Cáo Xuěqín

HÓNGLÓUMÈNG

Итак, тетка Лю, выслушав мальчика-слугу, сказала:

– Ах ты, моя обезьянка! Твоя тетя нашла себе старика! Разве теперь у тебя не стало на одного дядю больше? В чем же ты меня подозреваешь? Смотри, как бы я тебя не оттаскала за космы! Ну-ка, открывай скорей.

Все еще не открывая ворот, мальчик с улыбкой попросил:

– Тетенька, когда будешь возвращаться, принеси мне несколько абрикосов в награду! Я буду ждать здесь! Смотри не забудь, а то придешь ночью играть в кости и пить вино, я тебе ни за что не открою – можешь стучаться и звать кого хочешь.

– Сумасшедший! – выругалась тетка Лю. – Разве в нынешнем году у нас такие порядки, как раньше? Ведь сад отдан на откуп мамкам. Стоит на минуту остановиться под деревом, они так и впиваются в тебя глазами. А если тронуть фрукты!.. Твои родные тетки присматривают за садом, почему ж ты не просишь абрикосов у них, а вздумал обратиться ко мне? Это все равно, как если бы «крыса стала просить зерна у журавля»! Если зерна нет у крысы, живущей в амбаре, откуда ему быть у птицы, которая летает под небесами?!

– Ладно, – улыбнулся мальчик-слуга. – Зачем столько разговоров! Мне кажется, теперь я вам не нужен… Но хотя ваша дочка получила хорошее место, все равно ей не раз придется к нам обращаться! Без нас ей не обойтись!

– Ох и хитер ты! – улыбаясь, воскликнула тетка Лю. – Какое же это место получила моя дочка?

– Не притворяйся, я все знаю! – ответил мальчик. – Неужели ты думаешь, что только у тебя есть свой человек в доме?! Я прислуживаю у ворот, но в доме служат две моих сестры, занимающие положение. Так что не вздумай меня обманывать!

Разговор прервали женщины-служанки, которые кричали:

– Эй ты, мартышка, передай тетушке Лю, пусть идет скорее!

Услышав голоса женщин, тетка Лю мгновенно поспешила к ним.

– Успокойтесь, я здесь, – отозвалась она.

Она вошла в кухню, где находилось несколько служанок: они не осмеливались хозяйничать и дожидались ее прихода.

– Куда ушла У-эр? – осведомилась у них тетка Лю.

– В чайную, к подругам, – ответили ей.

Тетка Лю поспешно спрятала порошок фулин и принялась рассылать ужин по комнатам девушек-служанок. В этот момент прибежала Лянь-хуа, маленькая служанка из дома Ин-чунь, и сказала тетке Лю:

– Сестра Сы-ци просила, чтоб ты прислала ей на ужин яйца всмятку.

– Больно дорого, – проворчала тетка Лю. – Не знаю, почему в этом году яиц мало, даже за десять монет яйцо не достанешь. Вчера господа посылали своим родственникам продукты и едва набрали две тысячи яиц, хотя покупать их ходили несколько приказчиков. А где я возьму яйца? Скажи Сы-ци, когда будут яйца, тогда и отведает.

– Недавно она попросила соевого творога, а ты приготовила кислый, и мне за это попало, – вспомнила Лянь-хуа. – Сейчас она просит яиц, а ты отказываешь. Неужто яйца такая редкость? Я не верю, что у тебя их нет. Лучше не заставляй меня искать!

Тетка Лю не успела ответить, как девочка сняла крышку со стоявшего тут же ящика. В ящике лежало около десятка яиц.

– А это что такое? – ехидно улыбаясь, спросила она. – Вот ты какая! Почему жадничаешь? Не ты нас кормишь, а господа! Сама, что ли, снесла эти яйца? Почему не хочешь их отдавать?

– Не болтай! – прикрикнула на нее тетка Лю, прекратив работу. – Может быть, твоя мать несет яйца! Я оставила для барышень несколько штук на приправу. Если отдать их вам, а они вдруг потребуют – что я отвечу? Вы там живете безо всяких хлопот, «принесли воду – подставляй руки, принесли поесть – разевай рот». Для вас яйца вещь обычная, и вы не знаете, сколько они сто́ят на рынке!.. Но об этом я уж не говорю – погодите, пройдет немного времени, и настанут такие денечки, что даже корешка от травы не сыщете! Я уговаривала их быть поскромнее – и так ведь каждый день едят рис, кур да уток. А они с жиру бесятся и что ни день устраивают скандалы. То им яйца, то соевый творог, то лапшу, то соленую репу – требуют что кому вздумается! Но я не вам прислуживаю. Если каждая служанка станет требовать для себя отдельное блюдо, придется готовить целый десяток и мне для самих господ некогда будет готовить.

– Кто это каждый день заказывает отдельные блюда? – покраснев от возмущения, закричала Лянь-хуа. – Ты наговоришь с три короба! Разве тебя здесь поставили не для того, чтобы ты готовила и для нас? Почему, когда недавно Чунь-янь сказала тебе, что Цин-вэнь просит приготовить для нее стебли сухой полыни, ты сама стала упрашивать ее съесть курочку или мясо? А когда Чунь-янь ответила, что мясное ей не нравится и попросила приготовить нежирную лапшу, ты заторопилась, вымыла руки и сразу начала варить! Потом сама побежала туда и прислуживала ей, как собачонка! А теперь на мне решила отыграться и отчитываешь меня при всех!

– Амитофо! – всплеснула руками тетка Лю. – Вы только послушайте, что она болтает! С самого прошлого года так повелось, что если кому-нибудь из барышень или служанок хочется поесть отдельно, они заранее присылают денег на покупку продуктов. Барышень и служанок наберется человек сорок, а то и пятьдесят, и каждый день они требуют по две курицы, по две утки да по десять – двадцать цзиней мяса. Посчитайте сами, может ли на это хватить связки монет, выдаваемой на овощи! С трудом удается накормить всех два раза в день, а тут еще одна заказывает то, другая – это. Обычных блюд вы не едите, требуете чего-то особенного!.. Если хотите, попросите госпожу, чтобы вам прибавили жалованья и готовили так, как на главной кухне готовят для старой госпожи. Тогда можете переписать все блюда, которые есть в Поднебесной, и каждый день просить новые. Пройдет месяц, подсчитывайте и расплачивайтесь наличными! Позавчера третьей барышне Тань-чунь и барышне Бао-чай захотелось бобовых ростков, жаренных на масле, они прислали мне пятьсот медных монет. Но я только рассмеялась и сказала: «Если б у барышень были такие большие животы, как у Будды Матрейи, все равно им не съесть на пятьсот монет. На то, что они просят, требуется лишь двадцать – тридцать монет». И я понесла лишние деньги им обратно. Но они не приняли их и сказали, что это мне на угощение. И при этом добавили: «Нынче кухня у нас близко, поэтому, видимо, к вам ходят и клянчат то одно, то другое. Одному нужен уксус, другому соль – а все это стоит денег. Не дать – нехорошо, а дать – никто не заплатит. Если не хочешь принять от нас подарок, можешь этими деньгами возместить то, что ты раздала». Это значит, что они сочувствуют слугам, и мы готовы молиться на них. Но тут, как назло, наложница Чжао узнала об этом. Она решила, что на нас деньги сыплются как из мешка, и давай каждый день присылать к нам свою служанку. Прямо смешно! А вы с нее берете пример! Разве я могу на свои деньги делать все?!

Между тем Сы-ци, которой надоело ждать ужин, прислала другую служанку, чтобы поторопить Лянь-хуа.

– Ты что, подохла здесь? – закричала та, вбегая на кухню. – Почему до сих пор не принесла ужин?

Рассерженная Лянь-хуа покинула кухню и, возвратившись домой, рассказала Сы-ци о своем столкновении с теткой Лю, сильно сгустив краски. Девушка вся вспыхнула от возмущения.

Сы-ци только что вернулась от Ин-чунь, которой прислуживала за обедом. Остальные девочки-служанки уже ели. Увидев Сы-ци, они поспешно встали и предложили ей сесть. Однако Сы-ци, не обращая на них внимания, закричала:

– Все овощные блюда, которые принесли из кухни, выбросить собакам! Пусть на нас не наживаются!

Девочки переполошились, но не осмелились возражать и поспешили выполнить ее приказание, хотя некоторые пытались успокоить Сы-ци, уговаривая ее:

– Вы, барышня, неправильно поняли эту девочку! У тетушки Лю ведь не восемь голов, а только одна, неужели она осмелилась бы обижать вас?! А яйца сейчас действительно трудно достать! Но мы доказали тетушке, что она не права. Она поняла свою ошибку и готовит для вас то, что вы просили. Если не верите, барышня, пойдите сами и убедитесь!

Уговоры подействовали, и Сы-ци постепенно успокоилась. Девочки-служанки, не успевшие выбросить кушанья, снова принялись за еду. Правда, Сы-ци еще немного поворчала на них, но в конце концов все закончилось мирно.

Между тем тетка Лю тоже ворчала и гремела посудой, однако яйца сварила и велела отнести их Сы-ци. Сы-ци не хотела ничего принимать и все выбросила. Служанка, которая носила ей ужин, решила об этом умолчать, чтобы скандал не начался снова.

Оставшись одна, тетка Лю дала У-эр полчашки супа и полчашки рисового отвара, а затем рассказала ей о порошке гриба фулин. У-эр, услышав об этом, во что бы то ни стало захотела подарить часть порошка Фан-гуань. Она отсыпала примерно половину, завернула в пакетик и, воспользовавшись тем, что наступили сумерки и все сидели по домам, решила пробраться в сад, намереваясь разыскать Фан-гуань.

Никем не замеченная, она добралась до ворот «двора Наслаждения розами». Однако сразу войти она сочла неудобным и остановилась поодаль в тени куста розы мэйгуй, наблюдая издали за тем, что происходит во дворе. Не прошло и времени, достаточного для того, чтобы выпить чашку чая, как из ворот вышла Чунь-янь. У-эр окликнула ее.

Чунь-янь сначала не поняла, кто ее зовет, но, подойдя поближе, узнала У-эр.

– Ты зачем здесь? – поинтересовалась она.

– Позови Фан-гуань, – попросила У-эр, – мне нужно с ней поговорить.

– К чему такая поспешность, сестра? – вкрадчивым голоском спросила Чунь-янь. – Она сама придет к тебе дней через десять! Зачем она тебе? Ее только что куда-то послали, и тебе придется подождать. Если тебе нужно ей что либо сказать, я могу передать. Я боюсь, что ворота сада скоро запрут на замок, так что тебе нельзя здесь долго оставаться.

У-эр вынуждена была оставить ей пакетик.

– Это для Фан-гуань, – сказала она.

Затем она рассказала Чунь-янь, что находится в пакетике, как обращаться с порошком, сколько нужно принимать за один раз, и в заключение добавила:

– Я достала немного этого порошка и хочу подарить ей. Если тебя не затруднит, передай ей этот пакетик!

С этими словами У-эр повернулась и поспешила к выходу из сада. Когда она проходила мимо «отмели Осоки», ей повстречалась жена Линь Чжи-сяо в сопровождении нескольких женщин. У-эр не успела спрятаться – пришлось подойти и справиться о здоровье управительницы дворца.

– Ты здесь? – удивилась жена Линь Чжи-сяо. – Я слышала, ты больна.

– Сейчас я чувствую себя немного лучше, – ответила У-эр, – мы вместе с мамой ходили гулять, и она послала меня во «двор Наслаждения розами» кое-что отнести.

– Тут что-то не то, – усомнилась жена Линь Чжи-сяо. – Я только что видела, как твоя мать выходила из сада, и заперла за ней ворота. Если мать посылала тебя сюда, почему она меня не предупредила? Почему позволила запереть ворота? Не врешь ли ты?

У-эр не знала, что ответить, и только произнесла:

– Мама посылала меня утром кое-что взять, но я забыла о ее поручении и только сейчас вспомнила. Она, наверное, думала, что я уже все сделала, поэтому ничего вам не сказала.

Растерянность и сбивчивый рассказ У-эр насторожили жену Линь Чжи-сяо, тем более что недавно Юй-чуань сообщила ей о пропаже в доме госпожи и о том, что допрашиваемые служанки решительно заявляли, что им ничего не известно.

В этот момент подошли Сяо-чань, Лянь-хуа и еще несколько служанок. Догадавшись, что здесь происходит, они посоветовали жене Линь Чжи-сяо:

– Вы бы задержали ее, госпожа Линь, да велели хорошенько допросить. Последние дни она то и дело бегает в сад, и никто не знает зачем.

– Это правда! – подтвердила Сяо-чань. – Вчера сестра Юй-чуань говорила мне, что у госпожи во флигеле взломали шкаф и утащили много вещей. Кроме того, вторая госпожа Фын-цзе послала барышню Пин-эр попросить у сестры Юй-чуань немного розовой эссенции мэйгуй, но оказалось, что пропала целая бутылка. Никто бы не узнал об этой пропаже, если б эссенция не понадобилась второй госпоже!

– Я ничего об этом не слышала, – вмешалась в разговор Лянь-хуа, – но бутылку от этой эссенции я сегодня видела.

– Где? – поспешно спросила жена Линь Чжи-сяо, которую Фын-цзе каждый день торопила поскорее расследовать случай кражи вещей из комнат госпожи Ван.

– На кухне, – ответила Лянь-хуа.

Взволнованная управительница приказала немедленно зажечь фонарь и отправилась на кухню устраивать обыск.

– Госпожа, мне эту эссенцию подарила Фан-гуань, служанка второго господина Бао-юя! – пыталась оправдываться У-эр.

– Мне все равно, Фан-гуань или Юань-гуань, – холодно отвечала управительница. – Если у тебя найдут краденую вещь, я доложу, а потом можешь оправдываться перед господами!

С этими словами она вошла на кухню, и Лянь-хуа услужливо показала ей место, где стояла бутылка из-под розовой эссенции. Предполагая, что здесь могут оказаться и другие краденые вещи, жена Линь Чжи-сяо приказала обыскать всю кухню. Был найден пакетик с порошком гриба фулин. Бутылку и порошок забрали, а У-эр повели к Ли Вань.

Надо сказать, что вследствие болезни сына Ли Вань стала уделять мало внимания хозяйственным делам, поэтому она отослала всех к Тань-чунь. Однако Тань-чунь уже ушла домой. Когда все приблизились к дому Тань-чунь, девушка умывалась, а ее служанки сидели во дворе и наслаждались свежим воздухом. Ши-шу вошла в дом, чтобы доложить о приходе жены Линь Чжи-сяо, однако через некоторое время она вышла и сказала:

– Барышня Тань-чунь велела передать, чтобы вы шли к Пин-эр и попросили ее сообщить обо всем второй госпоже Фын-цзе.

Фын-цзе уже собиралась ложиться спать, но, когда узнала о происшедшем, распорядилась:

– Надо дать матери У-эр сорок палок, и пусть ее больше никогда не впускают в ворота! У-эр пусть тоже дадут сорок ударов и отправят в деревню, а затем продадут или выдадут замуж.

Пин-эр передала приказание Фын-цзе управительнице. Но тут У-эр бросилась перед Пин-эр на колени и подробно рассказала, как Фан-гуань подарила ей эссенцию.

– В таком случае расспросим завтра Фан-гуань и узнаем истину, – ответила Пин-эр. – А что касается порошка фулин, то его прислали лишь позавчера, и пока старая госпожа и госпожа Ван не видели его, ничего нельзя было трогать, тем более красть.

Тогда У-эр рассказала, что порошок подарил ей дядя, которому тоже преподнесли его в подарок.

– Выходит, ты совсем не виновата, – улыбнулась Пин-эр, – и страдаешь по вине кого-то другого! Но сейчас уже время позднее, госпожа Фын-цзе отдыхает, и неудобно ее тревожить по всяким мелочам. Посиди-ка ночь под присмотром, а утром я обо всем доложу госпоже и тогда выясним, кто прав, кто виноват.

Жена Линь Чжи-сяо не осмелилась возразить, увела У-эр и приказала женщинам строго присматривать за девочкой и не отпускать ее от себя ни на шаг.

Когда управительница ушла, женщины стали укорять У-эр:

– Ну зачем ты вздумала заниматься такими неблаговидными делами?

Другие же выражали недовольство и ворчали:

– И так по ночам нет покоя, а тут еще заставили сторожить эту воровку! Если мы недосмотрим, а она порешит с собой или убежит, опять будем виноваты мы!

Нашлись и такие, которые давно ненавидели семью Лю и, воспользовавшись моментом, стали злорадствовать и насмехаться над девочкой.

У-эр была возмущена несправедливостью, ее душил гнев, но жаловаться было некому. К тому же она была робкой девочкой. Ей хотелось чаю, но она боялась попросить, хотелось спать – а одеяла и подушки не было, просить же она не смела. Оставалось только плакать целую ночь.

А в это время служанки, не ладившие с теткой Лю и с У-эр, только зло посмеивались и не могли дождаться, пока их врагов накажут и выгонят из дворца Жунго. Их бросало в дрожь при мысли, что утром обстоятельства могут измениться, поэтому, встав пораньше, они побежали с подарками к Пин-эр, надеясь, что она за них замолвит словечко и поможет им избавиться от недругов. При этом они, не жалея красок, старались описывать пороки У-эр и ее матери.

Пин-эр терпеливо выслушала всех, а когда они ушли, отправилась к Си-жэнь и спросила ее, подарила ли Фан-гуань девочке розовую эссенцию мэйгуй.

– Бао-юй дал эссенцию Фан-гуань, – подтвердила Си-жэнь, – но кому отдала ее Фан-гуань, я не знаю.

Си-жэнь стала расспрашивать у Фан-гуань, и та, напуганная расспросами, призналась, что отдала эссенцию У-эр, а когда все ушли, она рассказала об этом Бао-юю.

– С эссенцией мэйгуй уже разобрались, и все обошлось, – ответил ей взволнованный Бао-юй. – Но если начнут допытываться о порошке фулин, У-эр, конечно, расскажет все как было на самом деле. А когда узнают, что его подарил дядя, который прислуживает у ворот, он окажется во всем виноватым. Таким образом, человек пострадает за свою же доброту.

Он тотчас позвал Пин-эр и сказал ей:

– Дело с эссенцией закончено, но как быть с порошком? Пусть лучше У-эр скажет, что порошок ей тоже дала Фан-гуань.

– Конечно, это было бы хорошо, но только она вчера вечером во всеуслышание заявила, что порошок ей дал дядя, – возразила Пин-эр. – Как же ей теперь признаться, что порошок от тебя? И тот порошок, что пропал у госпожи, еще не найден! Если вещественные доказательства кражи обнаружены, разве можно простить девочку и искать другого виновного? Кто сознается?.. Да и всем остальным вряд ли это понравится!

– Зачем вы говорите глупости? – приблизившись к ним, с улыбкой сказала Цин-вэнь. – Порошок у госпожи украла Цай-юнь и подарила его Цзя Хуаню.

– А кто об этом не знает! – воскликнула Пин-эр. – Юй-чуань так убивается! Надо потихоньку допросить Цай-юнь, и, если она сознается, ее оставят в покое, да и других служанок перестанут допрашивать. А через некоторое время никому не захочется впутываться в это дело! Жаль лишь, что Цай-юнь до сих пор не признается и всю вину взваливает на Юй-чуань, уверяя, будто порошок украла она! Эти девушки живут как кошка с собакой, все в доме знают, как они грызутся. Разве при таком положении мы можем оставаться в стороне?! По крайней мере мы должны все хорошенько проверить. Недаром говорят: «Кто обвиняет потерпевшего – сам вор». Но как мы можем обвинять Цай-юнь, если у нас нет доказательств?!

– Ладно, – решил Бао-юй, – всю вину я возьму на себя. Скажу, что просто пошутил, желая напугать Цай-юнь и Юй-чуань, поэтому стащил у матушки порошок. Таким образом, оба дела прекратятся.

– Конечно, уберечь человека от репутации вора – дело доброе, – согласилась Си-жэнь. – Но если твоя матушка об этом узнает, опять скажет, что ты ведешь себя как мальчишка.

– Ерунда, – возразила Пин-эр. – Послать людей найти краденое в комнате наложницы Чжао очень просто, только при этом можно повредить кое-чьей репутации. О других можно было бы не заботиться, но этого человека задевать не стоит. Не хочется, «бросая камень в крысу, разбить вазу».

Она подмигнула и подняла кверху три пальца. Си-жэнь поняла, что речь идет о третьей барышне Тань-чунь.

– В таком случае разумнее всего, чтобы Бао-юй принял вину на себя, – поспешно заявили все, кто здесь присутствовал.

– А по-моему, нужно позвать Цай-юнь и Юй-чуань и хорошенько их допросить, – предложила Пин-эр, – иначе они подумают, будто я глупа и ничего не могла выяснить, – они ведь не знают, из-за кого мы так делаем. Если мы это дело так оставим, они еще больше пристрастятся к воровству и мы с ними ничего не сможем поделать.

– Верно, – одобрительно заметила Си-жэнь, – нужно и о себе подумать!

Пин-эр распорядилась позвать двух служанок.

– Можете не волноваться, воровку уже нашли, – сообщила она девушкам.

– Кто же это? – вырвалось у Юй-чуань.

– Сейчас ее допрашивают в комнате второй госпожи Фын-цзе, и она во всем призналась, – ответила Пин-эр. – Но я сразу поняла, что она не виновата, и мне очень жаль, что она от страха сознается в том, чего не делала. Второй господин тоже жалеет ее и хотел взять часть вины на себя. Я могла бы раскрыть это дело, но вся беда в том, что настоящая воровка со мной в дружеских отношениях. С хозяйкой дома, где лежит украденное, можно было бы особенно не считаться, и пропажа легко бы нашлась, но я не хочу повредить репутации одного хорошего человека. Вот я и попала в затруднительное положение. Приходится просить второго господина Бао-юя принять на себя всю вину. Что вы об этом думаете, я вас спрашиваю? Если вы обещаете впредь соблюдать осторожность и заботиться о собственной репутации, второй господин на этот раз примет вину на себя; иначе я сейчас же доложу обо всем госпоже Фын-цзе и попрошу ее, чтобы она зря не обижала невиновную.

Цай-юнь невольно покраснела и от стыда готова была провалиться сквозь землю.

– Не волнуйтесь, сестра! – сказала она. – Незачем обвинять честного человека! Раз уж дело приняло такой оборот, я все скажу! Наложница Чжао много раз просила меня достать этого порошка для Цзя Хуаня, и я взяла его у госпожи. Я виновата! Когда госпожа бывала дома, мы часто брали порошок и дарили другим. Я думала, что и на этот раз все сойдет благополучно. Но я не могу допустить, чтобы обвиняли невинного! Отведите меня ко второй госпоже Фын-цзе, сестра, я во всем признаюсь.

Все были поражены откровенным признанием Цай-юнь.

– Ты всегда была честной, сестра Цай-юнь! – воскликнул Бао-юй. – Не нужно ни в чем признаваться, я скажу, что сам утащил порошок, чтобы вас припугнуть, но, поскольку поднялся скандал, решил открыться. Только прошу вас, сестрицы, впредь будьте благоразумнее, это для всех будет лучше!

– Зачем вам брать вину на себя, если все это сделала я? – настаивала на своем Цай-юнь. – Пусть будет что угодно, отвечать должна я!

– Не говори так! – поспешно остановили ее Пин-эр и Си-жэнь. – Если ты признаешься, в это дело окажется замешанной и наложница Чжао, а если об этом узнает третья барышня Тань-чунь, она будет сердиться! Если же всю вину примет на себя Бао-юй, никто не пострадает! Ведь об этом, кроме нас, никому не известно!.. Только впредь будьте осторожнее!.. Захотите что-нибудь взять, лучше подождите приезда госпожи Ван! Тогда, если вы даже весь дом раздадите, мы будем в стороне.

Цай-юнь опустила голову, немного подумала и согласилась.

Уговорившись обо всем, Пин-эр отвела в сторону обеих служанок и Фан-гуань, затем позвала У-эр и велела ей в случае расспросов говорить, что порошок гриба фулин она получила от Фан-гуань. У-эр бесконечно благодарила ее за милость.

Затем Пин-эр повела девушек к себе. Здесь уже находилась жена Линь Чжи-сяо с несколькими женщинами, охранявшими тетку Лю. При появлении Пин-эр она доложила:

– Сегодня утром я приказала привести сюда под охраной тетку Лю, и так как на кухне некому хозяйничать, я велела жене Цинь Сяня готовить на барышень.

– Кто это такая жена Цинь Сяня? – удивилась Пин-эр. – Я ее что-то не помню!

– Она обычно дежурит по ночам в южном углу сада, – объяснила жена Линь Чжи-сяо, – а днем отдыхает, поэтому вы, барышня, не видели ее и не знаете. У нее скуластое лицо, большие глаза; она очень аккуратная и проворная женщина.

– Да, да, – подтвердила Юй-чуань. – Как это вы, сестра забыли ее? Ведь она приходится тетей Сы-ци, служанке второй барышни Ин-чунь. Отец Сы-ци – слуга старшего господина Цзя Шэ, а дядя ее служит здесь у нас.

– А-а-а! – протянула Пин-эр. – Так бы сразу и сказала. Но только ты слишком поторопилась с назначением. Сейчас, как говорится, вода ушла и все камни обнажились. Все, что пропало из комнаты госпожи, мы нашли. Оказывается, однажды Бао-юй зачем-то заходил к этим двум негодницам, а те стали над ним подшучивать: «Ничего не берите отсюда, пока вашей матушки нет дома!» Однако Бао-юй, улучив момент, когда они отвлеклись, вошел и стащил что-то. Девчонки об этом не знали и с перепугу подняли переполох. Когда Бао-юй узнал, что девушек обвиняют в воровстве, он во всем признался и показал мне вещи, которые утащил. А что касается порошка фулин, то его тоже где-то достал Бао-юй и раздарил многим слугам и служанкам – не только тем, кто живет в саду, но и тем, кто живет вне сада. Даже сыновья мамок выпросили у него порошок для своих родственников и для подарков знакомым. Си-жэнь получила свою долю, но часть отдала Фан-гуань, а та поделилась со своими подругами – это дело обычное. Две корзиночки с порошком, которые недавно прислали, в целости и сохранности стоят в зале, где обсуждаются хозяйственные дела. Никто их не тронул! Зачем же обвинять людей в воровстве? Я сейчас доложу обо всем моей госпоже!

С этими словами она круто повернулась и направилась в спальню Фын-цзе. Здесь она точь-в-точь повторила то, что уже говорила.

– Пусть это и так, – ответила ей Фын-цзе, – но все же Бао-юй любит вмешиваться не в свои дела. О чем бы его ни просили, он соглашается. Когда его похвалят, разве он найдет в себе силу отказать в какой бы то ни было просьбе?! Если мы сделаем вид, что верим ему, он и впредь будет выгораживать других. Как мы тогда сможем справиться с нашими людьми?! Все это надо еще раз хорошенько расследовать! Мне думается, нужно созвать служанок из комнат госпожи, но так как бить их неудобно, следует поставить их на колени на черепки от битой посуды, на самом солнцепеке. Продержать их так, не давая ни пить, ни есть, до тех пор, пока они во всем не признаются, признаются они непременно, будь они даже выкованы из железа!

Фын-цзе замолчала, немного подумала, а затем добавила:

– «Муха садится только на треснутое яйцо»! Если старуха Лю не воровала, почему люди указывают на нее?! Правда, наказывать ее за воровство нет оснований, но следует отказаться от ее услуг! Ведь если даже из императорского дворца кого-нибудь изгоняют за оплошность, это не значит, что его обижают.

– Не волнуйтесь! – улыбнулась Пин-эр. – Говорится же: «Где можно простить, следует простить». Ну что особенного случилось у нас сейчас? Нужно только радоваться, что представился случай проявить милосердие! Если вы будете придираться к мелочам, это станет известно за пределами дома и вызовет ненависть к вам. А вам и о себе следует подумать! Ведь вы находитесь в тяжелом положении. Вы ожидали ребенка, но на шестом-седьмом месяце произошел выкидыш! Разве это случилось не потому, что вы переутомились и подорвали здоровье излишними заботами?! Лучше сделайте вид, будто вы обо всем знали и просто решили покончить дело миром.

Они поговорили еще немного, и наконец Фын-цзе, улыбаясь, сказала:

– Пусть будет по-твоему. Действительно не стоит раздражаться из-за пустяков!

– Вот видите, я права, – улыбнулась Пин-эр.

Она встала, вышла за дверь и отпустила всех, кто с ней пришел.

Если вы хотите знать, что было дальше, прочтите следующую главу!

Когда Пин-эр вышла из комнаты, она сказала жене Линь Чжи-сяо:

– «Крупные неприятности умей сводить к мелочам, а на мелочи вовсе не обращай внимания». Только те процветают, кто придерживается этого правила. Если по всякому поводу звонить в колокола и бить в барабаны – лишь суматоха подымется. Сегодня же надо вернуть на кухню тетку Лю и ее дочь, а жену Цинь Сяня отправить на прежнее место. Служанок же необходимо каждый день тщательно проверять!

Пин-эр повернулась и ушла в дом. Мать и дочь Лю поклонились ей вслед. Жена Линь Чжи-сяо повела их обратно в сад и доложила обо всем Ли Вань и Тань-чунь.

– Хорошо, что все окончилось тихо, – обрадовались те.

Но, увы, Сы-ци и другие служанки радовались преждевременно. Жена Цинь Сяня, очень довольная тем, что получила выгодное место, приняла кухонные дела и начала распоряжаться, однако сразу обнаружила нехватку многих предметов утвари и продуктов.

– Первосортного неклейкого риса не хватает два даня, – говорила она, – простой рис тоже перерасходован, угля недостает…

Между тем она потихоньку приготовила корзину угля и один дань неклейкого риса в подарок жене Линь Чжи-сяо да отослала еще подарки в контору. Потом она приготовила угощение, позвала служанок, работавших на кухне, и заявила им:

– Я попала на это место исключительно благодаря вашей помощи, так что отныне будем жить одной семьей, и если я чего-нибудь не сумею досмотреть, вы мне помогайте!

Но веселье в самом разгаре было прервано появлением служанки, которая объявила жене Цинь Сяня:

– Приготовишь завтрак и можешь уходить! Все дела передашь снова тетушке Лю; оказывается, она ни в чем не виновата.

Это известие как громом поразило жену Цинь Сяня – она притихла, опустила голову, собрала все свои пожитки и ушла. Выходит, она напрасно расходовалась на подарки. Теперь еще ей пришлось за свой счет покрывать недостачу. Даже Сы-ци от злости вытаращила глаза, когда узнала эту новость, но, так как изменить что-либо было не в ее силах, ей пришлось смириться.

Наложница Чжао, которой Цай-юнь украдкой подарила много всяких вещей, о чем было известно Юй-чуань, трепетала от страха, и ее прошибал холодный пот при мысли, что ее будут допрашивать и могут обвинить в краже. Поэтому она каждый день окольными путями старалась разузнать, что говорят в доме.

Но вот однажды к ней пришла Цай-юнь и радостно сообщила:

– Всю вину принял на себя Бао-юй, так что отныне можно не беспокоиться!

Только после этого у наложницы отлегло от сердца. Зато на Цзя Хуаня, который слышал весь этот разговор, слова Цай-юнь произвели самое неожиданное впечатление. Он схватил все, что ему подарила Цай-юнь, швырнул ей в лицо и выругался:

– Лицемерная девчонка, не нужны мне твои подарки! Теперь я все понимаю! Неужели Бао-юй согласился бы принять вину на себя, если б ты с ним не якшалась?! Если уж ты мне делала подарки, нужно было молчать и никому об этом не рассказывать! Ты же все рассказала ему, и держать мне эти подарки у себя просто неудобно.

Задыхаясь от волнения, Цай-юнь стала клясться, что ничего подобного не было, и, не выдержав, разрыдалась. Однако Цзя Хуань не верил ни одному ее слову и только твердил:

– Я не посчитаюсь с нашими отношениями и расскажу откровенно второй госпоже Фын-цзе, что ты сама все крала и давала мне, хотя я тебя об этом не просил! Иди и хорошенько обо всем подумай!

Жестикулируя, он бросился к двери. Наложница Чжао обрушилась на него с бранью:

– Выродок несчастный! Что ты болтаешь?!

Цай-юнь судорожно рыдала. Наложница Чжао всячески ее утешала:

– Милое дитя, он несправедливо тебя обидел! Но я-то вижу, в чем дело. Я соберу все твои подарки, а дня через два он одумается и изменит свое отношение к тебе!

С этими словами она принялась собирать вещи, которые Цай-юнь подарила Цзя Хуаню. Но разгневанная Цай-юнь забрала у нее подарки, завернула в узел и, незаметно пробравшись в сад, швырнула все в речку. Кое-что из вещей утонуло, кое-что уплыло. А сама Цай-юнь, возмущенная и обиженная, вернулась домой и, укрывшись с головой одеялом, проплакала всю ночь.

Вскоре наступил день рождения Бао-юя. Оказалось, что в этот же день родилась Бао-цинь.

Госпожи Ван не было дома, поэтому день рождения праздновался не столь шумно, как в предыдущие годы. Один лишь даос Чжан прислал подарки и новый амулет с именем взамен старого, да еще несколько монахов и монахинь из буддийских и даосских монастырей прислали письменные пожелания счастья, статуэтку бога долголетия, бумажных коней, изображения духов-покровителей дворца Жунго и еще кое-что. Друзья и знакомые семьи Цзя накануне дня рождения принесли поздравления. Ван Цзы-тэн прислал в подарок целый набор одежды, пару обуви и чулок, сотню персиков как символ долголетия и сто пучков тонкой, как серебряные нити, лапши. Половина всего этого была отослана тетушке Сюэ.

Что касается других членов семьи, то они прислали кто что мог: госпожа Ю подарила пару туфель и пару чулок, Фын-цзе прислала расшитый узорами шелковый кошелек для благовоний с четырьмя застежками, в который вложила золотую статуэтку бога долголетия и персидскую безделушку. В храмы были посланы люди для раздачи милостыни бедным.

Бао-цинь тоже получила подарки, однако перечислять их здесь мы не будем.

Сестры делали подарки соответственно своим возможностям: одна прислала веер, другая – надпись на шелке, третья – картину, четвертая – стихи, – лишь бы только оказать знаки внимания.

Бао-юй в этот день встал рано. Умывшись и причесавшись, он вышел во двор и остановился перед главным залом, где Ли Гуй и другие слуги уже расставили курительные свечи и приготовили все необходимое для жертвоприношений Небу и Земле. Бао-юй зажег свечи, совершил жертвоприношения и после возлияния чая и сожжения жертвенных бумажных денег отправился в кумирню предков дворца Нинго, где тоже совершил положенные церемонии. Затем он поднялся на возвышение, устроенное для любования луной, и поклонился в ту сторону, где находились матушка Цзя, Цзя Чжэн и госпожа Ван. После этого он зашел к госпоже Ю, поклонился ей, посидел у нее немного и возвратился во дворец Жунго. Он навестил тетушку Сюэ, которая задержала его на некоторое время, затем повидался с Сюэ Кэ и наконец вернулся к себе в сад.

Здесь, в сопровождении Цин-вэнь и Шэ-юэ, а также девочки-служанки, которая несла за ним коврик для совершения поклонов, Бао-юй обошел комнаты старших по возрасту, начиная с Ли Вань. Повидавшись со всеми, Бао-юй отправился навестить своих нянек, побыл у них и опять вернулся к себе. Теперь слуги хотели поклониться ему и поздравить, но Бао-юй никого не принимал. Си-жэнь говорила всем, что по приказу госпожи Ван ее сын не должен принимать поздравлений, так как по молодости не имеет права пользоваться подобной привилегией. Поэтому никто не совершал перед ним поклонов.

Пришли Цзя Хуань и Цзя Лань, но Си-жэнь и их не впустила, и, посидев немного в прихожей, они ушли.

– Как я устал сегодня от ходьбы! – пожаловался ей Бао-юй.

Он прилег на кровать, выпил полчашки чаю и хотел отдохнуть, но в этот момент в дверь с шумом ввалилась ватага девочек-служанок. Среди них были Цуй-мо, Сяо-ло, Цуй-люй, Жу-хуа, Чжуань-эр, кормилица с Цяо-цзе на руках, Цай-луань, Сю-луань и другие. В руках они держали красные коврики.

– Нас так много, что мы чуть не сломали дверь! – кричали они. – Угощайте нас лапшой!

Вслед за ними появились Тань-чунь, Ши Сян-юнь, Бао-цинь, Син Сю-янь и Си-чунь.

Бао-юй с улыбкой поднялся им навстречу.

– Спасибо за внимание… Скорее подавай чай! – крикнул он Си-жэнь.

Он пригласил всех сесть. Си-жэнь подала чай. Не успели девушки выпить по глотку, как появилась нарядно одетая Пин-эр.

Бао-юй бросился к ней навстречу:

– Сестра, я только что был у второй госпожи Фын-цзе. Она сказала, что не может принять меня, поэтому я послал служанку пригласить тебя…

– А я как раз помогала Фын-цзе одеваться и не могла выйти, – перебила Пин-эр. – Уже потом я узнала, что вы меня приглашаете. Разве я заслуживаю такой чести? Вот я и прибежала поклониться вам!

– Спасибо, что ты удостоила меня своим посещением! – улыбнулся Бао-юй.

Си-жэнь поставила возле дверей табуретку и предложила Пин-эр сесть. Пин-эр поклонилась Бао-юю, а тот в ответ поклонился ей. Тогда она опустилась перед ним на колени, и Бао-юй тоже опустился на колени. Си-жэнь поспешно подняла его, но на каждый поклон Пин-эр он продолжал отвечать поклоном.

– Ну что ж, кланяйся еще! – подтолкнула его Си-жэнь, когда поклоны окончились.

– Зачем? – спросил Бао-юй. – Уже все!

– Сейчас она кланялась и поздравляла тебя с днем рождения, – сказала ему Си-жэнь, – а теперь ты должен кланяться ей, потому что и у нее сегодня день рождения.

– Так, значит, и у тебя день рождения? – воскликнул Бао-юй, торопливо кланяясь.

Пин-эр в ответ снова поклонилась ему, как было положено по этикету.

Незаметно подтолкнув в бок Бао-цинь и Сю-янь, Ши Сян-юнь сказала:

– Если б вы все четверо стали поздравлять друг друга, то, наверное, потратили бы на это целый день!

– Значит, и у сестрицы Сю-янь сегодня день рождения? – воскликнула удивленная Тань-чунь. – Как это я забыла? Немедленно сообщите второй госпоже Фын-цзе, чтобы она прислала барышне Син Сю-янь такие же подарки, как барышне Бао-цинь.

Служанка поддакнула и побежала выполнять ее приказание. А что касается Сю-янь, то она вынуждена была пригласить гостей на угощение, так как Сян-юнь выдала ее.

– Интересно все же получается! – заметила Тань-чунь. – На протяжении года нам каждый месяц приходится праздновать чей-либо день рождения, потому что у нас живет очень много людей. Случается, что у двоих или у троих день рождения совпадает! Даже первый день Нового года не пропадает даром – его заняла старшая сестра Юань-чунь!.. Поэтому не приходится удивляться, что на ее долю выпало счастья больше, чем другим. Да еще наш прадед родился в этот же день! Только он празднует день своего рождения в потустороннем мире! Потом минует праздник фонарей, и тут же подходит день рождения тетушки Сюэ и сестры Бао-чай. И как удивительно, мать и дочь родились в один и тот же день! Затем в первый день третьего месяца – день рождения госпожи Ван, в девятый день – день рождения второго господина Цзя Ляня. Вот только во втором месяце никто не родился.

– Как никто? – воскликнула Си-жэнь. – В двенадцатый день второго месяца родилась барышня Линь Дай-юй… Правда, она не из нашей семьи.

– Ну и память у меня стала! – засмеялась Тань-чунь.

Бао-юй улыбнулся и, указывая пальцем на Си-жэнь, громко произнес:

– Она сама родилась в один день с барышней Линь Дай-юй, поэтому и запомнила!..

– Так вы, значит, родились в один день? – всплеснула руками Тань-чунь. – Сколько лет живем вместе, а не знали об этом и ни разу тебя не поздравили! День рождения Пин-эр тоже был нам неизвестен – только сейчас узнали!

– Нам не выпало счастья принимать поздравления и получать подарки, – заметила Пин-эр. – Зачем же говорить об этом дне?! Не лучше ли, чтобы он проходил для вас незаметно? Зря Си-жэнь сболтнула! Лучше я поздравлю барышню, когда она вернется домой!

– Прости, если тебе доставили лишние хлопоты, – промолвила Тань-чунь. – Но все же я не успокоюсь, пока не отпраздную день твоего рождения.

– Совершенно верно, – поддержали ее Бао-юй и Сян-юнь.

– Пойдите ко второй госпоже Фын-цзе и передайте ей, что сегодня мы не отпустим Пин-эр, – приказала Тань-чунь служанкам. – Мы все сложимся и отпразднуем этот торжественный день.

Девочки-служанки убежали, а через некоторое время возвратились и доложили:

– Вторая госпожа благодарит барышень за то, что вы оказали Пин-эр такую честь. Она, правда, не знает, чем вы собираетесь угощать Пин-эр, но просит, чтобы и ее не забыли, не то она потребует Пин-эр к себе.

При этих словах все рассмеялись.

– Сегодня на нашей кухне ничего не готовили, – сказала между тем Тань-чунь. – Всё прислали с общей. Так что давайте соберем деньги, велим тетке Лю купить лапши и овощей и устроить для нас пир здесь.

– Это будет чудесно! – поддержали ее остальные.

Затем Тань-чунь приказала служанкам пригласить Ли Вань, Бао-чай и Дай-юй и послала за теткой Лю.

Тетка Лю не могла взять в толк, что от нее требуется, и в недоумении сказала:

– Ведь на общей кухне уже все приготовлено!..

– Ничего ты не понимаешь! – ответила ей Тань-чунь. – Сегодня день рождения барышни Пин-эр. На общей кухне приготовлено для господ, а мы собрали деньги на угощение для именинницы, так что приготовь для нас отдельно! Только выбери блюда повкуснее и скажи, сколько они будут стоить, а потом уж я отдам тебе деньги.

– Так, значит, сегодня можно пожелать барышне Пин-эр жить тысячу лет? – воскликнула обрадованная тетка Лю. – А я и не знала.

С этими словами она поклонилась Пин-эр. Взволнованная Пин-эр бросилась ее поднимать. Тетка Лю побежала готовить угощение.

Между тем Тань-чунь пригласила Бао-юя отведать лапши. А когда пришли Ли Вань и Бао-чай, она послала служанок пригласить тетушку Сюэ и Дай-юй.

Погода стояла теплая, и Дай-юй, которая уже оправилась от болезни, не замедлила явиться. Зал заполнился нарядно одетыми людьми.

Сюэ Кэ прислал в подарок Бао-юю платок, веер, благовония и кусок шелка. Бао-юй должен был пройти к нему и отведать лапши. Таким образом, в обоих домах было приготовлено угощение по случаю дня рождения двух молодых людей. В полдень Бао-юй выпил с Сюэ Кэ два кубка вина, потом Бао-чай подвела Бао-цинь к Сюэ Кэ, чтобы она поднесла ему кубок, а сама сказала:

– Наше домашнее вино незачем отправлять к Бао-юю, пригласи приказчиков и выпей с ними! Только мы с братом Бао-юем не сможем составить тебе компанию, потому что нам нужно принимать гостей.

– Пожалуйста, пожалуйста! – тотчас согласился Сюэ Кэ. – Они вот-вот должны прийти.

Бао-юй извинился перед Сюэ Кэ, встал и вышел вместе с Бао-чай. Но едва они миновали боковые ворота, Бао-чай приказала запереть их на замок и взяла себе ключ.

– Зачем ты велела закрыть эти ворота? – спросил удивленный Бао-юй. – Ведь через них и так почти никто не ходит. А что, если твоей матушке или младшей сестре вздумается пойти за чем-нибудь домой?!

– Предосторожность никогда не излишня, – возразила Бао-чай. – У вас здесь за несколько дней случилось семь или восемь происшествий. Правда, никто из наших служанок в них не замешан, но я думаю, это потому, что ворота, ведущие к нам, всегда закрыты. А если б они были открыты да наши люди стали бы проходить через них, так как дорога здесь короче, кто мог бы поручиться, что они не оказались бы замешанными в эти дела?! Так что лучше запереть ворота, не то, если опять что-нибудь случится, могут всю вину свалить на наших людей!..

– Значит, и тебе известно, сестра, что у нас произошла кража? – изумился Бао-юй.

– Ты знаешь о пропаже эссенций мэйгуй и порошка фулин только потому, что нашли нужным тебе сообщить об этом. Если бы тебе не сказали, ты бы ничего не узнал, – проговорила Бао-чай. – А ведь произошло еще кое-что поважнее. Счастье, если никто не проболтается! А если об этом узнают, еще много людей пострадает! Я говорю тебе об этом только потому, что ты ни в какие дела не вмешиваешься. Пин-эр я давно уже об этом сказала – она умница и понимает, что к чему. Я хотела, чтобы ей все было ясно, так как Фын-цзе сейчас болеет. Если никто не попадется, все кончится благополучно, но если дело раскроется, Пин-эр будет знать, что предпринять, и невинные не пострадают напрасно. Послушайся меня, будь осторожнее… И никому не рассказывай о том, что я тебе сказала…

Они подошли к «беседке Струящихся ароматов» и здесь увидели Си-жэнь, Сян-лин, Ши-шу, Цин-вэнь, Шэ-юэ, Фан-гуань, Жуй-гуань и Оу-гуань, которые стояли у пруда и, склонившись над водой, наблюдали за рыбками.

Заметив Бао-юя и Бао-чай, они закричали:

– Идите скорее за стол! Уже все приготовлено!

Бао-чай подбежала к девушкам и вместе с ними отправилась в беседку в «саду Благоуханных роз», окруженную насаждениями из гортензий.

Все были в сборе, пришла даже госпожа Ю; только Пин-эр отсутствовала.

Следует сказать, что, когда Пин-эр вышла, ей принесли подарки из семей Лай Да и Линь Чжи-сяо, а за ними одна за другой приходили с поздравлениями служанки. Пин-эр пришлось посылать ответные подарки с выражениями благодарности. Затем она доложила обо всем Фын-цзе. Пин-эр принимала не все, иногда она отказывалась от подарков, а из того, что принимала, часть тут же раздаривала.

Наконец, Пин-эр пришлось подождать, пока Фын-цзе поест и переоденется, после чего она и смогла направиться в сад. Дорогой она повстречала несколько девочек-служанок, которые искали ее. Они вместе отправились в «сад Благоуханных роз», где были разостланы циновки и расставлены столы, приготовленные для пиршества.

– Вот теперь все именинники в сборе! – радостно воскликнули присутствующие при ее появлении.

На почетном месте было специально поставлено четыре стула, и все настаивали, чтобы их заняли виновники торжества, однако те не соглашались.

– Я уже стара, вам не компания, – говорила тетушка Сюэ. – Есть мне не хочется, вина я не пью, так что разрешите мне уйти в зал отдыхать, чтобы не мешать вам веселиться, а на почетном месте, конечно, следует сидеть именинникам.

Но госпожа Ю и слушать ее не хотела.

– Пусть лучше мама приляжет в зале, если она уж так хочет, – вступилась за мать Бао-чай. – Если она чего-нибудь попросит, мы ей отнесем. Так будет удобнее. К тому же она сможет присмотреть там за служанками.

– В таком случае придется отпустить тетушку Сюэ, – согласилась Тань-чунь, – чувство уважения к старшим более всего проявляется в повиновении их желаниям.

Тетушку Сюэ проводили в зал, велели девочкам-служанкам расстелить для нее матрац и положить подушки.

– Хорошенько разотрите госпоже ноги! – приказала Тань-чунь. – Если госпожа захочет чаю или воды, не кивайте одна на другую, а первая из вас, кто услышит, пусть бежит исполнять ее желание! Мы пришлем госпоже всякие яства. Она отведает их и вам даст. Смотрите, никуда не отлучайтесь!

Девочки поддакнули, и Тань-чунь вместе с остальными удалилась.

Наконец, уговорили Бао-цинь и Сю-янь занять почетные места, а возле них по обе стороны сели Пин-эр и Бао-юй, первая обратившись лицом к западу, второй – лицом к востоку. Тань-чунь и Юань-ян сели напротив них. За столом, который стоял возле западной стены, заняли в порядке старшинства места Бао-чай, Дай-юй, Сян-юнь, Ин-чунь и Си-чунь и усадили возле себя Сян-лин и Юй-чуань. За третьим столом уселись госпожа Ю и Ли Вань, которые взяли к себе Си-жэнь и Цай-юнь. Четвертый стол был предоставлен в распоряжение Цзы-цзюань, Ин-эр, Цин-вэнь, Сяо-ло и Сы-ци.

Тань-чунь предложила выпить за каждого именинника отдельно, но Бао-цинь и другие виновники торжества запротестовали:

– Так мы очень быстро опьянеем!

Тань-чунь отказалась от своего предложения. Тогда приглашенные женщины-рассказчицы решили спеть песни с пожеланием долголетия.

– Нет, нет, нам простонародные песни не нужны! – закричали им. – Лучше пойдите в зал и развлекайте песнями тетушку Сюэ!

Вместе с тем было приказано служанкам выбрать самые лучшие яства и отнести тетушке Сюэ.

– Что-то скучно, – сказал Бао-юй, – давайте играть в застольный приказ.

Разгорелся спор, как играть: одни доказывали, что нужно играть так, как они предлагают, другие утверждали, что интереснее их игры выдумать нельзя.

– Послушайте меня! – воскликнула Дай-юй, чтобы положить конец спорам. – Пусть каждый напишет свое предложение, а потом будем тянуть жребий: чья игра окажется первой, в ту и будем играть.

– Замечательно! – раздались одобрительные восклицания.

Тотчас же служанки принесли тушечницу, кисть и цветную бумагу.

Сян-лин, которая лишь недавно стала учиться сочинять стихи и каждый день старалась писать иероглифы, не утерпела.

– Разрешите, я запишу, – заявила она, вскакивая с места.

Все согласились. Каждый высказал свое предложение, и Сян-лин старательно записала их на отдельных бумажках. Затем бумажки были свернуты в трубочки и положены в вазу. Тянуть жребий Тань-чунь приказала Пин-эр.

Перемешав бумажки в вазе, Пин-эр опустила туда палочки для еды, вытащила одну бумажку и развернула.

– «Угадывание вещи, спрятанной под чашку», – прочла она.

– Надо же было тебе вытянуть эту игру! – воскликнула Бао-чай. – Она существовала еще в допотопные времена! Ее правила теперь заменены другими. Проигравшему довольно трудно выполнять приказ по этим правилам. Я уверена, что половина из нас не справится с этой игрой. Давайте вытащим что-нибудь попроще, чтобы в игре могли принимать участие все.

– Зачем же отменять игру, если выпал жребий? – возразила Тань-чунь. – Впрочем, пусть тащат еще, и если кто-нибудь не сможет выполнить приказ по правилам этой игры, пусть выполняет по правилам другой, более легкой.

Теперь она приказала тянуть жребий Си-жэнь. Си-жэнь вытащила «бой на пальцах».

– Вот эта игра простая и легкая, и мне по вкусу! – засмеялась Сян-юнь. – В «угадывание спрятанной вещи» я играть не буду – только скуку нагоняет.

– Она нарушает приказ, – запротестовала Тань-чунь. – Оштрафуй ее на один кубок, сестра Бао-чай!

Бао-чай улыбнулась и наполнила вином кубок Сян-юнь.

– Сейчас я пью, – заявила Тань-чунь, – и буду распоряжаться за столом. Чтобы все выполняли мои приказания беспрекословно! Подайте сюда игральные кости! Бросать будет сначала сестрица Бао-цинь, а затем остальные по порядку. У кого количество очков совпадет, тот начинает игру.

Бао-цинь бросила кости – оказалось три очка. Следом за ней бросали Сю-янь и Бао-юй, но они набрали разное количество очков, только у Сян-лин, бросавшей кости после них, оказалось тоже три очка.

– Лучше всего начинать с предметов, находящихся в комнате, – предложила Бао-цинь. – Отгадывать вещи, которых здесь нет, довольно трудно.

– Разумеется, – согласилась Тань-чунь. – Кто три раза ответит невпопад, пьет штрафной кубок. Ну, начинай!

Бао-цинь немного подумала и произнесла слово «старый». Сян-лин не могла вспомнить известное выражение с этим словом применительно к чему-нибудь из имеющегося в комнате.

Сян-юнь стала оглядываться по сторонам и, увидев над дверьми надпись «сад Благоуханных роз», поняла, что Бао-цинь имеет в виду выражение «Я хуже старого садовода, ухаживающего за этим садом». Сян-лин ничего не могла ответить, и все ее торопили, поэтому Сян-юнь потихоньку подсказала ей слово «фрукты». Но это заметила Дай-юй и закричала:

– Скорее штрафуйте! Она подсказывает!

Все зашумели, и Сян-юнь была оштрафована на кубок вина. Раздосадованная Ши Сян-юнь стукнула палочками для еды по руке Дай-юй. После этого была оштрафована и Сян-лин.

В следующую пару попали Бао-чай и Тань-чунь. Тань-чунь назвала слово «человек».

– Это слово имеет широкое значение, – с улыбкой заметила Бао-чай.

– В таком случае для ясности я добавлю к нему еще одно слово, а ты угадывай по двум словам, – проговорила Тань-чунь и произнесла слово «клетка».

Бао-чай немного подумала и, заметив на столе курицу, поняла, что Тань-чунь имеет в виду древние выражения «курица в клетке» и «человек, присматривающий за курами», и ответила на это словом «насест».

Тань-чунь отпарировала ей выражением «курица сидит на насесте». Они обе засмеялись и осушили по кубку вина.

Сян-юнь и Бао-юй, не принимавшие участия в этой игре, затеяли свою. Время от времени слышались их выкрики «три», «пять» – это они угадывали количество разогнутых пальцев в кулаке. Госпожа Ю и Юань-ян, сидевшие за другим столом друг против друга, тоже восклицали «семь», «восемь» и показывали друг другу пальцы. Пин-эр играла в паре с Си-жэнь. За столом стоял шум, и то и дело раздавался звон браслетов.

Вскоре Сян-юнь выиграла у Бао-юя, а Си-жэнь – у Пин-эр. Проигравшим нужно было выпить по кубку вина.

– Перед тем как пить, проигравший должен привести какое-нибудь древнее выражение, – сказала Сян-юнь, – процитировать строку из древних стихов, дать название кости домино, привести название какого-нибудь мотива и, кроме того, добавить изречение из календаря, причем все вместе должно составить целую фразу. Выпив вино, следует привести название фруктов или блюда, которое звучит точно так же, как какая-нибудь вещь, употребляемая в обиходе.

– Она всегда дает трудные приказы! – засмеялись сидевшие за столом. – Но игру затеяла интересную!

Затем все стали торопить Бао-юя с выполнением приказа.

– Кто же может сразу выполнить столь трудный приказ? – улыбнулся смущенный Бао-юй. – Тут надо подумать!

– Лучше пей, а я вместо тебя скажу все, что требуется, – предложила Дай-юй.

Бао-юй охотно исполнил ее просьбу, а Дай-юй произнесла:

– «Потухающая заря летит вместе с одинокой уткой».

Ветер сердитый над бурной рекой,     гусь перелетный рыдает[1];

«гусь со сломанной ногой»[2], от его крика «печалится моя душа»[3], «гусь – вестник приезда гостя»[4].

Все рассмеялись и одобрительно закричали:

– В этом наборе фраз кроется какой-то смысл!..

Потом Дай-юй повертела в руках орех и произнесла:

Орехи «чжэнь» совсем не то,     что «чжэнь» – для стирки камень; Так почему ж во всех дворах     по ним стучат вальками?

Таким образом, весь приказ был выполнен. Юань-ян, Си-жэнь и другие выполнили свое задание не так оригинально, в каждой произнесенной ими фразе имелось слово «долголетие», и все оказалось столь избитым, что не вызвало ни у кого одобрительных замечаний.

Между тем игра продолжалась. Пары обменялись; теперь Сян-юнь играла с Бао-цинь, а Ли Вань выступала против Сю-янь.

Ли Вань загадала своей противнице слова «тыква-горлянка», на что Сю-янь ответила словом «зеленая». Обе сразу догадались, что имеется в виду, и выпили по глотку вина. Сян-юнь играла с Бао-цинь в отгадывание количества выставленных пальцев и, проиграв, попросила свою соперницу сказать, что она должна выполнить перед тем, как пить вино, и что после.

Бао-цинь со смехом изрекла:

– «Прошу вас влезть в кувшин» – ты же сама придумала этот приказ!

– Вот здорово! – закричали все. – Как кстати она вспомнила это выражение!

Однако Сян-юнь тоже не растерялась и произнесла в ответ:

«Высоко вздымаются волны прибоя»; Вздулись волнами просторы реки,     пена летит к небесам.

Нужно «челн одинокий замкнуть на железо замка»; когда «бушует ветер на реке, не следует пускаться в путь».

Все захлопали в ладоши и закричали:

– Можно со смеху умереть! Она нарочно затеяла такую игру, чтоб нас потешить!

Все стали торопить Сян-юнь, чтобы она скорее пила вино, с нетерпением ожидая, что она скажет дальше.

Сян-юнь не спеша выпила вино, ухватила палочками кусочек утиного мяса, съела его, затем, увидев в чашке половину утиной головы, подхватила и ее, собираясь есть.

– Говори! – закричали ей. – Что ты увлеклась едой!

Сян-юнь подняла кверху палочки и произнесла:

«Ятоу» – утиная голова     с «ятоу» – служанкой – не схожа, Должна ли приправлена быть она     коричным маслом тоже?

Все так и покатились со смеху. Тогда Цин-вэнь, Сяо-ло и другие служанки подошли к Сян-юнь.

– Барышня Сян-юнь умеет шутить! – признали они. – Но за то, что она над нами насмехается, надо ее оштрафовать на кубок вина! Когда это мы мазали голову коричным маслом? Пусть даст нам по бутылочке, тогда намажемся!

– Она собиралась вам дать бутылочку этого масла, – засмеялась Дай-юй, – да побоялась, что вас обвинят в воровстве!

Никто не обратил внимания на ее слова, только Бао-юй, поняв намек, низко опустил голову, да еще Цай-юнь, которая чувствовала себя виноватой, смутилась и покраснела. Бао-чай это заметила и бросила выразительный взгляд на Дай-юй. Та спохватилась, что сказала лишнее, и стала раскаиваться. Собственно говоря, она хотела подшутить над Бао-юем и совершенно позабыла, что может обидеть Цай-юнь. Желая скрыть неловкость, Дай-юй поспешно включилась в игру.

В это время Бао-юй играл в паре с Бао-чай, и та назвала слово «бао» – «драгоценный». Бао-юй сразу понял, что она иронизирует, имея в виду его «драгоценную яшму, в которую вселилась душа».

– Ты вздумала посмеяться надо мной, сестра, – сказал он. – Но я догадался, на что ты намекаешь! Только не сердись! Итак, «чай» – «шпилька»!

– Что ты хочешь этим сказать? – с недоумением спросили его.

– Ничего особенного. Просто сестра Бао-чай назвала слово «бао» – «драгоценность», предполагая, что я отвечу словом «юй» – «яшма», и никак не ожидала, что я смогу отпарировать словом «чай»! А ведь в одном из древних стихотворений есть строки: «Сломалась яшмовая шпилька, угасла красная свеча…»

– Эти строки не подходят, они касаются определенного события, и их нельзя применять ни к одной вещи в этой комнате, – запротестовала Сян-юнь. – Оштрафовать обоих!

– Я не согласна! – возразила Сян-лин. – Пусть эти строки касаются определенного события, но их можно найти в литературе.

– Ну нет! – заметила Сян-юнь. – Слов «бао-юй» – «драгоценная яшма» – нигде не найти! По крайней мере такого сочетания нет ни в древних книгах, ни в стихах, ни в летописях, ни в хрониках… Разве только они взяты из каких-нибудь новогодних надписей… Но это не в счет…

– Вы не правы, барышня, – вновь возразила Сян-лин. – Недавно мне пришлось читать пятисловные уставные стихи Чэнь Цаня, в которых я встретила фразу: «Много в том крае яшмы найдешь драгоценной…» Разве вы не помните этой строки? Кроме того, у Ли И-шаня я обратила внимание на фразу: «Драгоценная шпилька не будет валяться в грязи…» Я засмеялась и подумала: «Их имена встречаются даже в Танских стихах!»

– Ловко она заставила Сян-юнь замолчать! – закричали все. – Штраф, штраф!

Сян-юнь ничего не могла возразить, и ей пришлось выпить вина. После этого все снова заняли свои места, и игра продолжалась.

Зная, что матушки Цзя и госпожи Ван дома нет, все чувствовали себя свободно и веселились вовсю. Участники игры в цайцюань громко кричали, называя цифры, отовсюду слышался смех, сверкали жемчуга и яшма, мелькали яркие одежды.

Наигравшись, все наконец встали и собрались расходиться, но тут неожиданно обнаружилось, что исчезла Сян-юнь. Сначала решили, что ей просто понадобилось на минутку выйти, и стали ждать. Потом послали людей на розыски. Но разве ее могли найти?! Поднялся переполох. Тут прибежала жена Линь Чжи-сяо в сопровождении нескольких женщин. Она беспокоилась, что молодые служанки, пользуясь отсутствием госпожи Ван, не будут повиноваться Тань-чунь, напьются и перестанут соблюдать правила приличия. Поэтому она и решила прийти осведомиться, не нужна ли ее помощь.

Тань-чунь поняла, что привело сюда жену Линь Чжи-сяо, и, встав с места, сказала ей:

– Значит, вы пришли проверить, что мы здесь делаем? Мы немного выпили для поднятия настроения. Можете не беспокоиться!

– Идите отдыхать, – добавили госпожа Ю и Ли Вань. – Мы сами позаботимся, чтобы они не пили лишнего.

– Мы это знаем, – сказала жена Линь Чжи-сяо. – Если барышни не пьют даже тогда, когда их угощает старая госпожа, разве они станут пить в отсутствие старой госпожи?! Разумеется, они могут позволить себе это только для веселья. Я просто подумала, не нужна ли я, и зашла узнать. Да и веселитесь вы уже долго; неплохо бы добавить закусок. Обычно барышни едят мало, но сейчас, после вина, нужно непременно поесть побольше, иначе можно повредить здоровью.

– Вы правы, тетушка! Мы это как раз собирались сделать, – сказала Тань-чунь и приказала подать пирожные. Две девочки-служанки поспешили выполнить ее приказание.

– Идите к себе, – предложила Тань-чунь. – Или же побеседуйте с тетушкой Сюэ, мы пошлем вам в зал вина.

– Что вы, что вы, барышни! – закричали жена Линь Чжи-сяо и женщины, с которыми она пришла. – Не нужно!

Они постояли немного у дверей и вышли. Пин-эр провела рукой по лбу.

– Все лицо горит, даже неудобно было подойти к ним. Давайте кончать пиршество, а то они опять могут прийти! Неудобно!

– Ничего, – успокоила ее Тань-чунь, – ведь мы пьем вино ради веселья.

Вошла девочка-служанка и, хихикая, сказала:

– Барышни! Поглядите-ка! Барышня Ши Сян-юнь опьянела и уснула на каменной скамейке за горкой.

– Ладно, тише! – зашикали на нее.

Все гурьбой направились в сад и действительно увидели Сян-юнь, которая лежала на скамейке в укромном местечке и спала сладким сном. Опавшие лепестки цветов гортензии засыпали ей все лицо и одежду. Веер выпал из ее руки и наполовину был покрыт лепестками цветов. Вокруг вились пчелы и бабочки. Под головой у девушки лежало немного лепестков гортензии, завернутых в платочек, которые служили ей подушкой.

Девушкой можно было залюбоваться, до того она была красива; но всех душил смех. Стали будить Сян-юнь, пытались поднять ее.

Сян-юнь продолжала спать и лишь во сне что-то бормотала, объявляла застольные приказы и читала стихи:

Ароматы струятся, вино охладилось… Опьяневших под руки уводят… Встретиться нужно с друзьями…

– Проснись! – со смехом тормошили ее сестры. – Идем кушать! Нельзя спать на камне, еще заболеешь!

Сян-юнь медленно открыла глаза, чистые, как воды Хуанхэ осенью, обвела стоявших перед нею девушек невидящим взглядом и наконец поняла, что совершенно пьяна.

А случилось все так: выпив две лишних чарки вина, Сян-юнь захотела выйти освежиться и забрела в этот укромный уголок. Почувствовав истому, она прилегла, решив немного отдохнуть, и незаметно уснула.

Как только Сян-юнь пришла в себя, девочка-служанка подала ей таз с водой, а другие служанки поднесли зеркало и туалетный ящик. Поспешно умывшись, Сян-юнь намазала себе кремом лицо, припудрилась, причесалась и вместе с сестрами отправилась в «сад Благоуханных роз». Здесь она выпила две чашки крепкого чая, затем Тань-чунь приказала дать ей камешек, отрезвляющий от вина. Потом Сян-юнь по настоянию Тань-чунь выпила две чашки кислого отвара и наконец почувствовала себя лучше.

Между тем девушки собрали немного фруктов и закусок и приказали отнести все это Фын-цзе. Фын-цзе приняла подарки и, не желая остаться в долгу, прислала подарки в ответ.

Бао-чай и другие, съев пирожные, занимались кто чем: одни любовались цветами, другие, облокотившись на перила у берега пруда, наблюдали за резвящимися в воде рыбками. Одним словом, развлекались кто как мог.

Тань-чунь и Бао-цинь сели играть в шахматы, а Бао-чай и Сю-янь стояли рядом и наблюдали за их игрой. Бао-юй и Дай-юй присели в тени цветов и украдкой о чем-то болтали.

Через некоторое время вновь появилась жена Линь Чжи-сяо со служанками. На этот раз среди них была женщина с печально сдвинутыми бровями; из глаз ее лились слезы. Она не решалась войти в беседку и, опустившись у входа на колени, только отбивала поклоны.

В это время Тань-чунь, почувствовав в Бао-цинь опасную соперницу и обдумывая ход, чтобы спасти фигуру, попавшую под угрозу, устремила все свое внимание на шахматную доску. Жена Линь Чжи-сяо стояла рядом и терпеливо выжидала. Когда наконец Тань-чунь повернула голову, чтобы попросить чаю, и, заметив, ее, спросила, в чем дело, жена Линь Чжи-сяо указала на пришедшую с ней женщину:

– Это мать служанки Цай-пин, той самой, что прислуживает в комнатах у четвертой барышни Си-чунь. Сейчас она работает в саду. У нее больно длинный язык, и я хотела предостеречь ее, чтобы она не болтала лишнего, а она мне такого наговорила, что даже рассказать стыдно! Ее непременно надо выгнать!

– А почему вы не доложили об этом старшей госпоже Ли Вань? – спросила Тань-чунь.

– Я повстречала ее, когда она шла в зал к тетушке Сюэ, и она велела мне обратиться к вам, – проговорила жена Линь Чжи-сяо.

– Почему вы не доложили второй госпоже Фын-цзе? – снова спросила Тань-чунь.

– Не доложили и ладно, – вмешалась Пин-эр, – я сама скажу госпоже, когда вернусь домой. Если эта женщина плохо себя ведет, можно выгнать ее, а когда вернется госпожа Ван, мы ей доложим. А пока, барышня, решайте сами, что с ней делать!

Тань-чунь кивнула головой и снова углубилась в шахматы. Жена Линь Чжи-сяо увела женщину, но об этом мы рассказывать не будем.

Между тем Дай-юй и Бао-юй стояли возле цветов и смотрели вдаль.

– Третья сестрица Тань-чунь очень хитра, – промолвила Дай-юй. – Ей поручили ведать хозяйственными делами, но она так осторожна, что и шагу не решается сделать самостоятельно! Способности у нее заурядные, а добилась власти!

– Ничего ты не знаешь! – возразил Бао-юй. – Когда ты болела, она кое-что сделала! Ведь она отдала сад на откуп служанкам, и сейчас в саду не сорвешь и травинки. Она отменила некоторые расходы и, чтобы отвести от себя недовольство, сумела все свалить на нас с Фын-цзе. Нет, она не только хитра, но и расчетлива!

– Если так, то это совсем неплохо, – ответила Дай-юй. – Расходов у нас слишком много. Я не ведаю хозяйственными делами, но иногда на досуге подсчитываю, сколько у нас доходов и расходов, и выходит, что расходов у нас много, а доходов мало. Если мы не начнем жить экономнее, пожалуй, скоро не сможем свести концы с концами.

– Пусть будет что угодно! – воскликнул Бао-юй. – Во всяком случае, мы с тобой недостатка ни в чем испытывать не будем.

Дай-юй повернулась и направилась в зал искать Бао-чай, намереваясь поболтать с нею.

Бао-юй тоже собрался уходить, но тут к нему подошла Си-жэнь. В руках у нее был небольшой овальный чайный поднос, на котором стояли две чашки со свежезаваренным чаем.

– Ты куда? – спросила она Бао-юя. – Вы долго беседовали, я подумала, что вам захочется выпить чаю, и принесла его. А сестрица Дай-юй убежала!

– Вон она! – Бао-юй указал пальцем вслед удалявшейся Дай-юй. – Отнеси ей!

С этими словами он взял с подноса одну чашку, а Си-жэнь побежала с другой чашкой за Дай-юй. Она догнала девушку уже в зале, где Дай-юй разговаривала с Бао-чай. Поднеся чай, Си-жэнь, как бы извиняясь, сказала:

– У меня здесь только одна чашка: пусть ее возьмет та из вас, которая больше хочет пить, а я сейчас налью еще.

– Я пить не хочу, – поспешно сказала Бао-чай, – мне нужен только один глоток прополоскать рот.

Она взяла с подноса чашку, набрала в рот чаю, а остальное отдала Дай-юй.

– Я налью еще, – с улыбкой сказала Си-жэнь.

– Ты же знаешь, что доктор не разрешает мне много пить, – заметила Дай-юй. – Полчашки вполне достаточно, и я очень благодарна тебе за заботу!

Она допила оставшийся чай и поставила чашку на поднос. Си-жэнь вышла из зала и направилась к Бао-юю, чтобы забрать у него чашку.

– Почему не видно Фан-гуань? – поинтересовался Бао-юй. – Куда она запропастилась?

– Не знаю, – ответила Си-жэнь. – Она только что была здесь, играла в бой на травинках, а затем куда-то исчезла.

Бао-юй побежал к себе и здесь увидел Фан-гуань, преспокойно спавшую на кровати. Он тут же разбудил девочку.

– Ну-ну, вставай, идем играть! Скоро будем есть!

– Вы пьете вино и не обращаете на меня внимания, – обиженно проговорила Фан-гуань. – Целых полдня я скучала! Что же мне оставалось делать, как не лечь спать?!

– Ладно, мы вечером выпьем! – пообещал Бао-юй. – Когда вернемся, я прикажу Си-жэнь позвать тебя к столу! Ну как, согласна?

– Неудобно мне пить с вами без Оу-гуань и Жуй-гуань, – заметила Фан-гуань. – Да и лапша ваша мне не нравится. Утром я поела неплотно, поэтому только что просила тетушку Лю принести мне сюда чашку супа и полчашки риса – этого мне достаточно! А вечером я буду пить вовсю, только пусть никто мне не мешает. Когда я жила дома, я могла зараз выпить два-три цзиня лучшего хуэйцюаньского вина, но, когда я стала актрисой, мне запретили пить из опасения, как бы я не испортила голос. Вот уже несколько лет я не пробовала ни капли вина. Но сегодня я вознагражу себя за долгое воздержание!

– Это легко устроить! – сказал ей Бао-юй.

Пока они разговаривали, тетка Лю принесла Фан-гуань поесть. Чунь-янь приняла короб с едой и открыла его. В коробе оказалась чашка куриного супа с фрикадельками из крабов, жареная утка с винной подливкой, тарелочка соленых гусиных лапок, четыре пирожка с начинкой из мягкой тыквы на сливочном масле и большая чашка горячего ароматного риса.

Чунь-янь поставила все на стол, положила палочки для еды и наполнила чашку рисом.

– Сплошной жир! – проворчала Фан-гуань. – Кто его станет есть!

Она съела чашку горячего отвара с рисом, два кусочка соленой гусятины, а от остального отказалась.

Бао-юй наклонился над столом, вдохнул в себя аромат, исходивший от блюд, показавшийся ему приятнее обычного. Тогда он съел пирожок, приказал Чунь-янь налить полчашки супа и положить туда рис; эта еда показалась ему необычайно вкусной и ароматной.

Чунь-янь и Фан-гуань, глядя на него, смеялись.

Когда обед окончился, Чунь-янь хотела отослать оставшееся на кухню, но Бао-юй сказал ей:

– Ешь сама, а если недостаточно, я прикажу принести еще!

– Не надо! – ответила Чунь-янь. – Только недавно сестра Шэ-юэ прислала нам два подноса с пирожными, так что, если я съем еще это, буду вполне сыта.

Она подошла к столу и съела все, что ей предлагали, оставив только два пирожка.

– Это я отдам маме, – решила она. – Если вечером, когда будете пить вино, дадите и мне чашечки две, будет совсем хорошо.

– Ты тоже любишь вино? – улыбаясь спросил Бао-юй. – Ладно, будешь пить, сколько тебе захочется. Си-жэнь и Цин-вэнь тоже не прочь выпить, только им неудобно пить каждый день. Воспользуемся случаем и все разговеемся. Кстати, я хотел поручить тебе одно дело, но потом забыл. Хорошо, что сейчас вспомнил! Отныне ты во всем будешь заботиться о Фан-гуань. Если она сделает что-нибудь не так, как нужно, или забудет что-нибудь, подскажи ей! Одна Си-жэнь со всеми не управится.

– Я все знаю, можете не волноваться, – успокоила его Чунь-янь. – Я только хотела спросить у вас, как быть с У-эр!

– Передай тетушке Лю, чтобы она завтра прислала ее прямо сюда, – приказал Бао-юй. – А здесь уж я распоряжусь!

– Вот это верно, – засмеялась Фан-гуань.

Затем Чунь-янь позвала двух девочек-служанок и велела им подать воды для мытья рук и налить чаю. Сама она собрала со стола посуду, передала ее женщине, потом тоже вымыла руки и отправилась к тетке Лю. Но это уже не столь важно.

Между тем Бао-юй отправился в «сад Благоуханных роз» искать сестер. Фан-гуань с полотенцем и веером в руках последовала за ним.

Как только Бао-юй вышел со двора, навстречу ему попались Си-жэнь и Цин-вэнь. Они шли, держась за руки.

– Вы куда? – спросил Бао-юй.

– За тобой. Стол уже накрыт, – ответили девушки.

Бао-юй рассказал им, что только сейчас поел.

– Я всегда говорила, что ты ешь часто, словно котенок, – засмеялась Си-жэнь. – Но хоть ты и сыт, все равно должен составить компанию сестрам.

– И ты тоже, изменница! – произнесла Цин-вэнь, ткнув Фан-гуань пальцем в лоб. – Чуть что, бежишь подкрепляться. Когда вы успели сговориться с ним? И нам ни слова!

– Они встретились случайно, – возразила Си-жэнь. – Когда им было уговариваться!

– Если так, значит мы ему не нужны, – заключила Цин-вэнь. – Завтра все уйдем, пусть Фан-гуань ему прислуживает.

– Мы можем уйти, – заметила Си-жэнь, – а вот тебе уходить нельзя.

– Как раз я и должна уйти первой! – бросила Цин-вэнь. – Ведь я ленива, неповоротлива, и характер у меня скверный. И вообще я ни на что не гожусь.

– А кто будет штопать плащ из павлиньего пуха, если Бао-юй снова прожжет его? – засмеялась Си-жэнь. – Ты уж со мной не спорь! Когда я поручала тебе какое-нибудь дело, ты, как говорится, «ленилась взять в руки иголку и продеть в нее нитку». Я тревожила тебя не ради себя, а ради него, и то ты ничего не хотела делать. Как же случилось, что стоило мне на несколько дней уехать, как ты, находясь чуть ли не при смерти, не щадя себя, целую ночь трудилась ради него?! В чем здесь причина?.. Сказала бы прямо! Зачем притворяться глупой и насмехаться над другими?

Цин-вэнь фыркнула. Разговаривая между собой, они вошли в зал, где находилась тетушка Сюэ. Все уселись за стол и принялись есть. Бао-юй положил в чашку немного рису и делал вид, что ест.

Покончив с едой, все принялись за чай. За столом было весело и оживленно, все шутили, смеялись и развлекались.

Сяо-ло и Сян-лин, Фан-гуань, Жуй-гуань, Оу-гуань, Доу-гуань и другие служанки обегали весь сад, нарвали цветов и трав, уселись в кружок на лужайке и затеяли игру «бой на травинках».

– У меня ива Гуань-инь! – воскликнула одна.

– А у меня сосна архата[5], – ответила другая.

– У меня бамбук царевны! – крикнула третья.

– А у меня банан красавицы…

– А у меня пятнистая бирюза…

– А у меня лунная роза…

– A у меня пион, какой описан в пьесе «Пионовая беседка».

– А у меня мушмула, о которой говорится в пьесе «Лютня».

– Зато у меня есть трава сестер! – неожиданно заявила Доу-гуань.

Все умолкли, никто не знал, какое растение можно противопоставить «траве сестер».

– В таком случае у меня орхидея супругов! – первая нашлась Сян-лин.

– Орхидея супругов! – воскликнула Доу-гуань. – Никогда не слышала ничего подобного.

– Если на одном стебле один цветок, то это простая орхидея, – пояснила Сян-лин, – а если несколько цветов – это душистая орхидея. Когда цветки расположены один ниже другого, это «орхидея братьев», а если два цветка располагаются на одном уровне – говорят, что это «орхидея супругов». Вот, глядите – на моей ветке два цветка на одном уровне, – разве это не «орхидея супругов»?!

Доу-гуань не могла ничего возразить, встала и улыбнулась:

– По-твоему, если от одного стебля отходят две веточки с цветами разной длины, такой цветок можно назвать «орхидеей отца и сына»? А если на двух веточках, отходящих от одного стебля, два цветка обращены в разные стороны, значит это «орхидея врагов»? Со времени отъезда твоего милого прошло больше полугода, и ты, помня о нем, придумала «орхидею супругов»! Как тебе не стыдно?!

Лицо Сян-лин залилось румянцем, ей хотелось ущипнуть Доу-гуань, но она лишь шутливо выругалась:

– Ох и язык у тебя, дрянь! Только и знаешь, что болтаешь всякий вздор!

Доу-гуань, заметив, что Сян-лин намеревается встать, бросилась к ней, навалилась на нее всем телом и, прижав девочку к земле, крикнула Жуй-гуань:

– Иди сюда, помоги мне вырвать ее гадкий язык!

Девушки стали кататься по земле, а остальные хлопали в ладоши и смеялись:

– Тише, тише! Здесь лужа, как бы не замочить новую одежду Сян-лин.

Доу-гуань повернула голову и увидела лужу, оставшуюся после недавнего дождя, но, увы, слишком поздно – край юбки Сян-лин уже попал в воду. Доу-гуань, чувствуя себя виноватой, выпустила Сян-лин, вскочила и убежала. Все рассмеялись, но, боясь, как бы Сян-лин не перенесла свой гнев на них, тоже разбежались.

Сян-лин поднялась с земли. Грязная зеленоватая вода стекала с подола ее юбки. Возмущенная девушка принялась бранить всех на свете.

В это время к ней подбежал Бао-юй. Он давно заметил, что девушки играют в бой на травинках, и решил присоединиться к ним. Он отошел, чтобы нарвать цветов, но вдруг увидел, что девушки со смехом разбегаются, оставив Сян-лин, которая выкручивает подол юбки и ругается.

– Почему они убежали? – в недоумении спросил он.

– У меня была ветка «орхидеи супругов», а они такого названия не знали и заявили, что я придумала его, чтобы над ними посмеяться, – объяснила Сян-лин. – Доу-гуань повалила меня, и я замочила юбку.

Бао-юй улыбнулся:

– Если у тебя была «орхидея супругов», то у меня есть веточка «водяного ореха близнецов»!

С этими словами он вытащил веточку водяного ореха с двумя сросшимися стеблями, а сам взял у девушки «орхидею супругов».

– Супруги! Близнецы! Не все ли равно! – воскликнула Сян-лин. – Лучше поглядите, как мне испортили юбку!

– Тебя толкнули в грязь? – воскликнул изумленный Бао-юй, глядя на юбку Сян-лин. – Жаль! Этот гранатовый шелк нельзя пачкать, он не терпит грязи!

– Этот шелк недавно привезла барышня Бао-цинь, – сказала Сян-лин. – Она подарила по куску мне и барышне Бао-чай, и мы сшили из него юбки. Я сегодня надела ее в первый раз.

– Для вас ничего не стоит портить в день по такой юбке, – произнес Бао-юй и с досадой топнул ногой. – Но ведь это подарок барышни Бао-цинь, и такие юбки есть только у тебя и у Бао-чай, а ты свою юбку испортила. Конечно, Бао-цинь обидится!.. Да и тетушка Сюэ ворчлива. Говорят, она часто упрекает вас, будто вы не умеете беречь вещи. Увидит твою юбку, опять будет ругаться!

Сочувствие Бао-юя растрогало Сян-лин, и печаль ее как рукой сняло.

– Вы правы! У меня есть еще несколько юбок, но ни одна не похожа на эту! Если бы было хоть что-нибудь похожее, я бы переоделась, а потом можно было бы подумать, что дальше делать.

– Стой спокойно, иначе запачкаешь нижнюю рубашку, штаны и туфли, – предостерегающе сказал Бао-юй. – Я вспомнил! В прошлом месяце Си-жэнь сшила себе точно такую юбку, но ни разу не надевала ее, поскольку ей нужно соблюдать траур. Хочешь, я прикажу ей, чтобы она дала юбку тебе?

Сян-лин покачала головой и улыбнулась:

– Не нужно! Если об этом узнают, неудобно.

– Что здесь неудобного? – возразил Бао-юй. – Как только у Си-жэнь окончится период траура, можешь вернуть ей взамен то, что ей понравится! Я не узнаю тебя, обычно ты не упрямишься! Да и скрывать здесь нечего, можешь рассказать обо всем сестре Бао-чай. Самое главное, чтобы тетушка не сердилась.

Сян-лин немного подумала – слова Бао-юя показались ей разумными. Кивнув головой, она решительно произнесла:

– Пусть будет так, не стану обижать вас отказом! Я подожду здесь. Только попросите Си-жэнь, чтобы она сама принесла юбку!..

Обрадованный Бао-юй побежал выполнять ее просьбу. Когда он свернул за угол, в голове его мелькнула мысль:

«Как жаль, что у такой хорошей девушки нет родителей! Ведь она даже фамилии своей не помнит, ее похитили в детстве и продали такому деспоту!»

Потом мысли его обратились к Пин-эр:

«Когда-то с Пин-эр произошла неприятность, а сейчас с этой случилась еще более странная история!»

Охваченный подобными мыслями, он добрался до дому, позвал Си-жэнь и рассказал ей обо всем.

Надо сказать, что все в доме жалели Сян-лин, а Си-жэнь была щедра и вдобавок дружила с девушкой, поэтому, выслушав рассказ Бао-юя, она моментально открыла сундук, вытащила юбку и вместе с Бао-юем отправилась к Сян-лин. Та стояла на прежнем месте и терпеливо ждала.

– Какая же ты озорная! – упрекнула ее Си-жэнь. – Видишь, до чего доигралась!

– Спасибо тебе, сестра! – ответила Сян-лин, смущенно улыбаясь. – Я даже не предполагала, что эта паршивка так зло подшутит надо мной.

Она взяла у Си-жэнь юбку, развернула ее, тщательно осмотрела – юбка была в точности такая, как ее собственная. Затем она приказала Бао-юю отвернуться, и переоделась.

– Дай мне пока свою юбку, – попросила Си-жэнь. – Я ее потом тебе пришлю. Если ты понесешь ее домой, могут заметить и станут допытываться, что случилось.

– Возьми, дорогая сестра, отдай ее кому хочешь! – сказала Сян-лин. – У меня теперь есть твоя, и та мне больше не нужна!

– Какая ты щедрая! – иронически воскликнула Си-жэнь.

Сян-лин дважды поклонилась ей и поблагодарила. Си-жэнь взяла у нее грязную юбку и ушла.

В это время Бао-юй, сидя на корточках, выкопал палочкой в земле ямку, собрал опавшие лепестки цветов и усыпал ими дно ямки. Потом он положил в ямку «орхидею супругов» и «водяной орех близнецов», прикрыл их лепестками, засыпал ямку землей и притоптал ногами.

– Ну как это называется? – воскликнула Сян-лин, дотронувшись до руки Бао-юя. – Недаром говорят, что вы иногда делаете удивительные вещи. Поглядите на себя! Ведь у вас руки в грязи и в зелени, а вы и не думаете их вымыть!..

Бао-юй рассмеялся и отправился мыть руки. Сян-лин тоже ушла.

Отойдя на несколько шагов, Сян-лин вдруг обернулась и позвала Бао-юя. Бао-юй не знал, что она хочет ему сказать, и, потирая руки, откликнулся:

– Что?

Сян-лин глядела на него и смеялась. Бао-юй чувствовал, что она хочет что-то сказать, но уста ее не могут произнести ни слова. Тут вдруг к ней подошла служанка Чжэнь-эр и сказала:

– Скорее идем, вторая барышня Ин-чунь тебя ждет!

Сян-лин покраснела и попросила Бао-юя:

– Не рассказывайте ни о чем старшему брату Сюэ Паню!

Бао-юй бросил ей вслед:

– Неужели ты думаешь, что я сошел с ума и захочу лезть в пасть тигра?!

С этими словами он тоже удалился.

Если вам хочется узнать, что последовало затем, загляните в следующую главу.

Бао-юй, возвратившись домой, вымыл руки и сказал Си-жэнь:

– Вечером будем пить вино! Нужно устроить так, чтобы все веселились без стеснения! Распорядись приготовить угощение!

– Об этом не беспокойся! – ответила Си-жэнь. – На угощение мы с Цин-вэнь, Шэ-юэ и Цю-вэнь внесли по пять цяней серебра, то есть два ляна. Фан-гуань, Би-хэнь, Чунь-янь и Сы-эр дали по три цяня серебра. Если все сложить, то даже без тех, кто ушел в отпуск, это составит три ляна и два цяня. Все эти деньги мы передали тетушке Лю и просили ее приготовить сорок блюд. Потом я поговорила с Пин-эр, и она дала мне кувшин лучшего шаосинского вина. Таким образом, угощение по случаю дня твоего рождения устраиваем мы, восемь человек.

– Откуда у младших служанок могут быть деньги? – воскликнул Бао-юй, хотя в душе обрадовался. – Не следовало бы вводить их в расход!

– У них нет денег, а у нас есть? – возразила Цин-вэнь. – Каждый вносит деньги по собственному желанию. Чего нам беспокоиться, откуда их берут! Не думай ни о чем и принимай оказываемые тебе знаки внимания!

– Может быть, ты и права, – улыбнулся Бао-юй.

– Что ты за человек, Цин-вэнь! – засмеялась Си-жэнь. – Дня не можешь прожить, чтобы на кого-либо не поворчать!

– Ты тоже хороша! – улыбнулась в ответ Цин-вэнь. – Вечно ко всему придираешься и только сеешь раздоры!

Все трое засмеялись.

– Закройте дворовые ворота! – распорядился Бао-юй.

– Недаром тебя называют «занятым бездельником»! – воскликнула Си-жэнь. – Если запереть так рано ворота, люди подумают, что мы затеяли что-нибудь дурное. Лучше немного подождать.

– Ладно, я пока погуляю, – согласился Бао-юй, кивнув головой. – Пусть Сы-эр натаскает воды. Чунь-янь пойдет со мной!

Он вышел со двора и, убедившись, что поблизости никого нет, спросил Чунь-янь об У-эр.

– Я только что передала все тетушке Лю, – сообщила ему Чунь-янь, – и она очень довольна! Но только У-эр сейчас не может прийти, потому что после той ночи, когда ее обидели, она снова заболела. Придется подождать, пока она поправится!

Расстроенный, Бао-юй сокрушенно вздохнул.

– Си-жэнь знает об этом? – спросил он.

– Я ей ничего не рассказывала, – ответила Чунь-янь. – Не знаю, может быть, Фан-гуань сказала.

– Я тоже не говорил, – заметил Бао-юй. – Но ничего, еще расскажу!

Он повернулся и направился домой. Там он приказал, чтобы ему подали воду, и принялся мыть руки.

Когда настало время зажигать лампы, во двор с шумом ввалилась толпа людей. Служанки выглянули в окно и увидели жену Линь Чжи-сяо. Впереди нее шла женщина с зажженным фонарем, а позади следовали экономки.

– Они проверяют ночных сторожей, – шепотом сказала Цин-вэнь. – Сейчас уйдут, и мы сможем запереть ворота.

Люди, которые оставались на ночь дежурить во «дворе Наслаждения розами», вышли навстречу жене Линь Чжи-сяо. Убедившись, что все в полном порядке, она предупредила:

– Не спите до самого рассвета и не смейте пить и играть на деньги! Если узнаю, что мой приказ нарушен, – берегитесь!

– Да неужели кто-нибудь осмелится нарушить ваше приказание! – с улыбкой отвечали ей люди.

– Второй господин Бао-юй лег спать? – осведомилась жена Линь Чжи-сяо.

– Не знаем, – последовал ответ.

Си-жэнь поспешно подтолкнула Бао-юя, тот сунул ноги в башмаки и вышел.

– Я еще не сплю, – громко сказал он. – Зайдите к нам, посидите немного, тетушка… Си-жэнь, налей чаю!

– Вы еще не спите! – удивилась жена Линь Чжи-сяо. – Нынче ночи короткие, а дни длинные, так что нужно ложиться пораньше, чтобы пораньше просыпаться. Если вы будете вставать поздно, люди скажут, что вы барич, а ведете себя как последний кули.

Она улыбнулась Бао-юю. Тот тоже улыбнулся ей:

– Вы совершенно правы, тетушка! Я всегда ложусь так рано, что даже не слышу, когда вы приходите. Но сегодня я ел лапшу и решил немного прогуляться, чтобы не получилось засорения желудка.

– Надо было заварить чай «пуэр», – заметила жена Линь Чжи-сяо, обращаясь к Си-жэнь.

– Мы заварили целый чайник, – тотчас ответила Си-жэнь, – он уже выпил две чашки. Сейчас и вам нальем чашечку, попробуйте!

Цин-вэнь принесла чай. Жена Линь Чжи-сяо, продолжая стоять, взяла у нее чашку:

– Я слышала, второй господин, что вы стали называть барышень прямо по имени. Хотя в доме посторонних нет, все же следует с бо́льшим уважением относиться к людям, которые прислуживают вашим бабушке и матушке. Если это произошло случайно, еще куда ни шло. Но если это войдет в обычай, вашему примеру последуют братья и племянники, и люди станут говорить, будто у нас в доме младшие не уважают старших.

– И здесь вы правы, тетушка! – снова согласился Бао-юй. – Действительно, я иногда называю барышень по имени.

– Не упрекайте его, – улыбнулись Си-жэнь и Цин-вэнь. – У него по нынешний день слово «сестра» не сходит с языка, а если он и назвал кого-нибудь по имени, то это в шутку. В присутствии посторонних он себе этого не позволяет и ведет себя, как и раньше.

– Хорошо, – одобрительно заметила жена Линь Чжи-сяо. – Это доказывает, что он читает книги и знает этикет. Чем скромнее и уступчивее он будет, тем больше его будут уважать. Я уж не говорю о старых служанках, переведенных сюда из комнат старой госпожи, но даже собачек и кошек, принадлежащих старой госпоже, обижать без нужды не следует. Только такое поведение достойно знатного, воспитанного юноши!

Она выпила чай и собралась уходить.

– Ну, отдыхайте, – а мы уходим!

– Желаю и вам спокойной ночи, – сказал ей на прощание Бао-юй.

Жена Линь Чжи-сяо и сопровождавшие ее женщины отправились продолжать осмотр.

Цин-вэнь заперла ворота и, вернувшись в дом, со смехом воскликнула:

– Эта тетушка где-то подвыпила и вздумала читать нам нравоучения!

– Неужели она делала это из дурных побуждений? – с упреком возразила Шэ-юэ. – Она боится, как бы чего-нибудь не случилось, поэтому ходит повсюду, всех предостерегает, всем напоминает.

Она стала накрывать на стол и расставлять вино, фрукты, закуски.

– Не нужно высоких столов, – заявила Си-жэнь. – Поставим на кан низенький круглый столик и все усядемся за него – так будет и свободно и удобно.

По предложению Си-жэнь стол был принесен. Шэ-юэ и Сы-эр в несколько приемов перенесли все фрукты и закуски на кан. В прихожей возле жаровни на корточках сидели две старухи и подогревали вино.

– Жарко, снимем халаты, – предложил Бао-юй.

– Хочешь снять – снимай, – ответили ему. – А нам надо ухаживать за гостями.

– Ухаживать вам придется до пятой стражи, – проговорил Бао-юй. – Я не люблю все эти условности и никому не нужные правила приличия. Правда, при посторонних приходится соблюдать их, но если вы собираетесь меня раздражать, – достанется вам!

– Ладно, пусть будет по-твоему, – согласились все.

Девушки поспешно стали снимать с себя халаты. Вскоре головные украшения тоже были сняты, волосы кое-как собраны в пучок на макушке, и все остались лишь в легких кофтах, плотно облегающих тело.

На Бао-юе была только красная шелковая куртка да зеленые в черный горошек сатиновые штаны, завязки которых у щиколоток он ослабил, чтобы было свободнее. Повязавшись вокруг талии полотенцем для вытирания пота, Бао-юй сидел, подложив под руку новую шелковую подушку с узорами из разноцветных роз и лепестков гортензии, и играл с Фан-гуань в цайцюань[6].

Фан-гуань все время ворчала, что ей жарко. Она сбросила с себя все, кроме кофточки цвета яшмы да узких светло-розовых штанов, подпоясанных зеленоватым полотенцем. Волосы ее, заплетенные в косички, были собраны на затылке и ниспадали на спину толстой косой, в мочку правого уха был вставлен кусочек яшмы величиной с рисовое зернышко, а в левом красовалась подвеска из красной яшмы, похожая на вишню, вделанную в золото. На фоне этих скромных украшений особенно выделялись белизна ее круглого, как луна, лица и светлые, точно воды Хуанхэ осенью, глаза.

Глядя на нее и на Бао-юя, все говорили:

– Они словно близнецы!

Си-жэнь наполнила кубки вином:

– Погодите играть! Хотя за гостями никто не ухаживает, я хочу, чтобы все выпили глоток вина!

Она первая подняла кубок и осушила его. Ее примеру последовали остальные. После этого все уселись друг возле друга.

Чунь-янь и Сы-эр, которым неудобно было сидеть на самом краю кана, принесли для себя расписные табуретки.

Приготовленные сорок закусок были разложены на тарелках из белого динчжоуского фарфора; это были сушеные и свежие фрукты с севера и юга, а также самые разнообразнейшие яства.

– А теперь давайте сыграем в застольный приказ! – предложил Бао-юй.

– Только без шума, а то могут услышать! – предупредила его Си-жэнь. – И потом мы люди неграмотные, так что без древних текстов.

– А по-моему, лучше играть в кости, – предложила Шэ-юэ.

– Нет, – махнул рукой Бао-юй. – Лучше угадывать названия цветов.

– Верно! Я давно думала об этом! – поддержала его Цин-вэнь.

– Эта игра, конечно, интересная, – согласилась Си-жэнь, – но людей мало.

– Послушайте меня! – вмешалась Чунь-янь. – Давайте пригласим барышню Бао-чай, барышню Линь Дай-юй да барышню Сян-юнь. А когда настанет время второй стражи, отпустим их спать!

– Это вызовет шум, придется открывать ворота, – возразила Си-жэнь. – А вдруг нагрянет ночной дозор…

– Ничего! – возразил Бао-юй. – Третья сестра Тань-чунь тоже любительница вина, и если мы ее пригласим, нам ничего не страшно! Да и барышня Бао-цинь…

– Барышню Бао-цинь пригласить можно, но она ведь живет у старшей госпожи Ли Вань, и если пойти за нею, подымется переполох, – ответили ему.

– Пустяки! – заявил Бао-юй. – Сейчас же пригласите ее!

Чунь-янь и Сы-эр не решились возражать и, отперев ворота, в сопровождении других служанок побежали исполнять его приказание.

– Эти девчонки ничего не добьются, – заметили Цин-вэнь и Си-жэнь, когда служанки вышли. – Придется пойти нам самим, мы доставим всех сюда живыми или мертвыми!

Цин-вэнь и Си-жэнь приказали женщинам зажечь фонари и тоже отправились. И действительно, когда они пришли к Бао-чай, та отказалась пойти, ссылаясь на позднее время. Что касается Дай-юй, то она заявила:

– Я себя плохо чувствую!

Однако Си-жэнь и Цин-вэнь не отступали и продолжали их упрашивать:

– Ну окажите нам хоть немного уважения, посидите чуть-чуть, а потом уйдете…

Дай-юй и Бао-чай наконец уступили, чему Си-жень и Цин-вэнь обрадовались. Потом они подумали, что, если Ли Вань узнает о пиршестве, получится неудобно. Поэтому они позвали Цуй-мо и велели ей вместе с Чунь-янь пойти к Ли-Вань и Бао-цинь и привести их во «двор Наслаждения розами», что те и сделали.

Затем Си-жэнь чуть не силой притащила Сян-лин. На кане поставили еще один столик, и все наконец расселись.

– Сестрица Линь Дай-юй боится холода, пусть она сядет у стены! – воскликнул вдруг Бао-юй, подсовывая девушке под спину подушку.

Что касается Си-жэнь и других служанок, то они поставили для себя стулья перед каном.

Дай-юй сидела поодаль от стола, прислонившись спиной к подушке, и оживленно разговаривала с Бао-чай, Ли Вань и Тань-чунь.

– Вы всегда осуждаете тех, кто по ночам пьет и играет в кости, – говорила она. – Как же мы будем делать им замечания, если сами занимаемся тем же?

– А что здесь плохого? – с улыбкой возразила ей Ли Вань. – Мы ведь веселимся не каждый день, а только по праздникам.

Между тем Цин-вэнь принесла бамбуковый стакан с гадательными пластинками из слоновой кости, на которых были изображены цветы, потрясла его и поставила на середину стола. После этого она вынула игральные кости, положила их в коробочку, потрясла ее, затем открыла и объявила, что получилось шесть очков. Шестой с края оказалась Бао-чай.

– Хорошо, я буду первой, – улыбнулась Бао-чай, – но только не знаю, что вытащу!

Она потрясла стакан и вытащила из него одну пластинку. На пластинке был изображен пион и следовала надпись: «Красотой превосходит все цветы», за которой шла строка из стихотворения, написанного в Танскую эпоху: «Пускай бесчувственны цветы, но трогают людей». К этой строке имелось пояснение: «Все сидящие за столом должны выпить по кубку вина! Это самый красивый цветок – он приказывает любому прочесть стихотворение или станс либо спеть песенку».

– Как удачно! – засмеялись все. – Ведь ты сама достойная пара цветку пиона!

Все подняли кубки. Бао-чай тоже выпила, а затем сказала:

– Теперь пусть Фан-гуань споет!

– Если хотите, чтоб я пела, пусть все снова выпьют, тогда мое пение покажется более красивым, – поставила условие Фан-гуань.

Никто не возражал, все выпили, и Фан-гуань запела:

– Не надо! – закричали ей. – От тебя не требуют никаких поздравлений. Спой то, что умеешь!

Фан-гуань ничего не оставалось, как спеть арию «Когда любуюсь я цветами», начинающуюся со слов:

Пока она пела, Бао-юй взял со стола пластинку и несколько раз прочел на ней строку: «Пускай бесчувственны цветы, но трогают людей». Когда же Фан-гуань умолкла, он задумчиво посмотрел на нее. Сян-юнь тотчас отняла у него пластинку и отдала ее Бао-чай.

Бао-чай бросила кости – оказалось шестнадцать очков, а шестнадцатой по счету была Тань-чунь.

– Что мне выпало? – смущенно улыбаясь, спросила она.

Протянув руку, она взяла из стакана первую попавшуюся пластинку, прочла надпись на ней, потом бросила ее на стол и вся зарделась.

– Здесь много неприличных слов! В такую игру можно играть мужчинам, и то не дома!

Никто ничего не понял, и Си-жэнь с любопытством поглядела на пластинку. На ней был изображен цветок абрикоса и следовала подпись: «Божественный цветок Яшмового пруда». Затем шли стихи:

«Вот возле солнца абрикос у самых облаков…»

Потом следовало пояснение: «Девушка, которая вытащит эту пластинку, обретет благородного мужа; все должны поздравить ее и выпить по кубку вина, а после этого выпить вместе с ней».

– Оказывается, вот что! – засмеялись все. – В этой пластинке заключена насмешка над женщинами! Ну и что такого? Подобные надписи имеются лишь на одной-двух пластинках. Одна из наших родственниц стала женой государя, неужели ты не можешь уподобиться ей?

Все стали поздравлять Тань-чунь. Но она не соглашалась пить вино. Однако Сян-юнь, Ли-Вань и Сян-лин успокоились только тогда, когда насильно заставили Тань-чунь выпить. Тань-чунь просила прекратить эту игру, но никто и слышать не хотел.

Наконец, Сян-юнь вложила в руку Тань-чунь кости, потрясла ее руку и выбросила кости на стол. Получилось девятнадцать очков; таким образом, пластинку из стакана должна была тащить Ли Вань.

Вытащив пластинку, Ли Вань прочла надпись на ней и воскликнула:

– Замечательно! Вы только поглядите, как интересно!

Все посмотрели на пластинку. На ней был нарисован цветок сливы, за которым следовали иероглифы: «Холодная красота в морозное утро», и дальше шли стихи:

За надписью следовало пояснение: «Выпей кубок, и пусть следующий бросает кости».

– Действительно, интересно! – воскликнула Ли Вань. – Пусть бросает кости следующий! Я осушу кубок, хотя это вызовет ваше разочарование.

Она выпила вино и передала кости Дай-юй. Дай-юй бросила кости – оказалось восемнадцать очков. Тянуть пластинку из стакана должна была Сян-юнь.

Сян-юнь засучила рукава и, играя пальцами, вытащила из стакана пластинку. На ней была изображена ветка яблони-китайки и возле нее надпись: «Приятен и сладок глубокой ночью сон», а далее строки из стихотворения, гласившие:

– Лучше бы вместо «в ночи непроглядной» было «на камне холодном», – засмеялась Дай-юй.

Грянул общий смех – все поняли, что она намекает на тот случай, когда Сян-юнь пьяная спала на каменной скамье. Однако Сян-юнь не растерялась и, показав пальцем на лодку, стоявшую на шкафу, вскричала:

– А ты не болтай, а садись в лодку да поезжай домой!

Все так и покатились со смеху.

Наконец, немного успокоившись, решили прочесть пояснение к приказу: «Приятен и сладок глубокой ночью сон». Оно гласило: «Вытащивший эту пластинку велит выпить по кубку тем, кто сидит по обе стороны от него».

– Амитофо! – захлопала в ладоши Сян-юнь и засмеялась. – Вот замечательная пластинка!

Так как с одной стороны от нее сидела Дай-юй, а с другой – Бао-юй, им обоим наполнили кубки и заставили выпить.

Бао-юй выпил полкубка и, убедившись, что за ним никто не наблюдает, передал кубок Фан-гуань, которая мгновенно допила оставшееся вино. Что же касается Дай-юй, то она, продолжая беседовать, сделала вид, что пьет, а сама незаметно вылила вино в полоскательницу.

Между тем Сян-юнь снова бросила кости. Выпало девять очков. Девятой по счету оказалась Шэ-юэ. Шэ-юэ вытащила пластинку. На одной стороне ее был изображен цветок чайной розы, сопровождаемый надписью: «Как изящен прекрасный цветок», а на другой стороне – строка из древнего стихотворения: «Цветами чайной розы настала пора, готовы раскрыться они».

И за нею пояснение: «Каждый из сидящих за столом пьет по три кубка вина в честь уходящей весны».

– Как это понимать? – с недоумением спросила Шэ-юэ.

Бао-юй нахмурил брови, поспешно спрятал пластинку и сказал:

– Давай лучше выпьем!

Все сделали по три глотка, вместо того чтобы пить по три кубка, что было бы слишком много. После этого кости бросала Шэ-юэ. Выпало десять очков. Десятой оказалась Сян-лин. Она вытащила из стакана пластинку, на которой был изображен цветок лотоса на двух сросшихся стеблях и следовала надпись: «Два стебля сплелись вместе, предвещая счастье», а на другой стороне пластинки была начертана строка из старинного стихотворения: «На ветвях, сплетенных тесно, расцвели цветы». Пояснение гласило: «Тот, кто вытащил эту пластинку, должен осушить три кубка, остальные – по одному».

Затем кости бросила Сян-лин. Получилось шесть очков; теперь должна была тащить пластинку Дай-юй.

– Что бы мне такое вытащить! – задумчиво промолвила она.

Поколебавшись немного, она вытащила из стакана пластинку, на которой был изображен цветок мальвы и следовала надпись: «Одиноко грустишь под ветром и росой». Перевернув пластинку, она увидела строку из древнего стихотворения: «Не ветер восточный приносит печаль, сама ты тоскою полна», и пояснение к приказу: «Один кубок выпей сам, один кубок пусть выпьет тот, кто вытащил пластинку с пионом».

– Вот это замечательно! – засмеялись все. – Кроме Дай-юй, никого нельзя сравнить с мальвой!

Дай-юй тоже рассмеялась. Она выпила вино и бросила кости. Получилось двадцать очков, и теперь должна была тащить пластинку Си-жэнь… Си-жэнь вытащила веточку с цветами персика, за которой следовала надпись: «Чудесные виды Улина» и стихи: «Краснеет персик; снова здесь весь год стоит весна…» После этого шло пояснение: «Вместе с тем, кто вытащил эту пластинку, пьют по одному кубку все однолетки и однофамильцы, а также тот, кто вытащил пластинку с цветком абрикоса».

– Это еще интереснее! – засмеялись все.

Затем стали считать, сколько кому лет. Оказалось, что Сян-лин, Цин-вэнь и Бао-чай родились в один и тот же год, а Дай-юй родилась в один час с Си-жэнь, но не нашлось ни одного, кто носил бы одинаковую фамилию с Си-жэнь.

– Моя фамилия тоже Хуа, и я выпью вместе с Си-жэнь! – воскликнула тогда Фан-гуань.

Снова осушили по кубку.

– О ты, которой судьба предназначила благородного мужа, – проговорила Дай-юй, обращаясь к Тань-чунь. – Ведь ты вытащила цветок абрикоса, так пей же скорее и не задерживай нас!

– Замолчи! – вспыхнула Тань-чунь. – Сестра Ли Вань, дай ей пощечину, тебе это с руки!

– Ну что ты, мне жалко ее! – возразила со смехом Ли Вань. – И так судьба оказалась безжалостной к ней, не дав благородного мужа, а тут еще бить ее.

Раздался взрыв смеха. Когда все успокоились, Си-жэнь снова собралась бросить кости, но в этот момент кто-то постучал в дверь. Одна из старух вышла осведомиться, в чем дело, – оказалось, тетушка Сюэ прислала своих служанок за Дай-юй.

– Который час? – удивленно спросили их.

– Третья стража, – послышался ответ, – уже пробило одиннадцать.

Бао-юй не поверил и потребовал, чтобы ему подали часы. Оказалось, время действительно близится к полночи.

– Я больше не могу задерживаться, – заявила Дай-юй, вставая. – Мне нужно принимать лекарство.

– Нам тоже пора, – поддержали ее другие.

Однако Си-жэнь и Бао-юй запротестовали, не желая никого отпускать, кроме Дай-юй.

– Так нельзя, – возразили Ли Вань и Тань-чунь. – Время позднее. Засидеться – значит нарушить правила.

– Тогда выпьем еще по кубку и разойдемся, – решила Си-жэнь.

Цин-вэнь и другие разлили вино. Все выпили и приказали зажечь фонари. Си-жэнь проводила уходящих до «беседки Струящихся ароматов», которая была расположена на берегу речки. Когда она вернулась домой, ворота заперли и игра продолжалась.

Си-жэнь наполнила вином несколько больших кубков, поставила их на поднос вместе с фруктами и закусками и поднесла старым нянькам, находившимся тут же.

Все были навеселе, с увлечением играли в цайцюань, а проигравшие пели песни.

Уже наступило время четвертой стражи, а пир все продолжался. Старые няньки в открытую ели и пили, при всяком удобном случае стараясь стащить что-нибудь со стола. Когда наконец вино иссякло, служанки убрали со стола, подали чай для полоскания рта, и все разошлись.

Фан-гуань так напилась, что щеки ее раскраснелись, словно их густо покрыли румянами, брови были сдвинуты, глаза сузились. Она выглядела еще более очаровательной, чем обычно. Не в силах двигаться, Фан-гуань спала, бессильно повиснув на плече Си-жэнь.

– Сестра, – бормотала она сквозь сон, – послушай, как сильно бьется мое сердце!

– А кто тебе велел столько пить? – спросила ее Си-жэнь.

Чунь-янь и Сы-эр опьянели больше всех и давно уже спали. Цин-вэнь хотела разбудить их, но Бао-юй остановил ее:

– Не надо! Давайте и мы соснем!

Он опустил голову на подушку и моментально погрузился в глубокий сон…

Си-жэнь не хотела тревожить Фан-гуань, так как девочка была сильно пьяна и ее могло стошнить, поэтому она потихоньку приподняла ее и положила рядом с Бао-юем, а сама улеглась на тахту напротив. Все спали так крепко, что не слышали, что творится кругом.

Как только забрезжил рассвет, Си-жэнь открыла глаза и, увидев в окно ясное голубое небо, воскликнула:

– Ах, как поздно!

Она осмотрелась и увидела Фан-гуань, которая спала, положив голову на край кана. Си-жэнь встала и начала будить ее. Потревоженный Бао-юй повернулся на бок и проснулся.

– Уже утро? – с улыбкой произнес он и стал помогать Си-жэнь будить Фан-гуань.

Наконец Фан-гуань немного пришла в себя, села и, ничего не понимая, принялась протирать глаза.

– Как тебе не стыдно! – упрекнула ее Си-жэнь. – Ты вчера напилась до потери сознания и повалилась прямо здесь!

Оглядевшись, Фан-гуань поняла, что спала рядом с Бао-юем. Она соскочила на пол и смущенно улыбнулась:

– Как же я…

Больше она ничего не смогла произнести и умолкла.

– А мне и не снилось, что ты рядом! – с улыбкой воскликнул Бао-юй. – Если бы я знал, непременно раскрасил бы тебе лицо тушью!

Между тем в комнату вошла девочка-служанка и подала таз для умывания.

– Вчера я доставил беспокойство другим, – с улыбкой говорил Бао-юй. – Сегодня вечером придется отплатить за угощение угощением.

– Ладно тебе! – запротестовала Си-жэнь. – Если снова будем шуметь, пойдут толки и пересуды.

– Ничего! – воскликнул Бао-юй. – Мы повеселимся всего два раза… А пить мы умеем! И как это умудрились так быстро прикончить целый кувшин? Как назло, вино кончилось в самый разгар веселья.

– Вот и хорошо! Если б мы в один день закончили праздник, потом было бы скучно, – заметила Си-жэнь. – Вчера все были хороши. Цин-вэнь, позабыв всякий стыд, даже песни пела.

– Неужели, сестра, ты не помнишь, что и сама пела? – улыбнулась Сы-эр. – Да и не только ты, все пели!

Услышав это, все покраснели от стыда, закрыв лицо руками, потом рассмеялись. В этот момент вошла Пин-эр.

– Я приглашаю к себе всех, кто вчера присутствовал на угощении, – сказала она. – Сегодня я устраиваю ответное угощение. Кто не придет – не прощу!

Ее пригласили сесть, подали чаю.

– Как жаль, что ее вчера не было с нами! – с улыбкой воскликнула Цин-вэнь.

– А что вы делали? – удивленно спросила Пин-эр.

– Об этом рассказывать нельзя, – ответила Си-жэнь. – Мы всю ночь веселились. У нас было веселее, чем на праздниках, которые устраивает сама старая госпожа. Представь себе, мы распили целый кувшин вина! Напились до того, что всякий стыд потеряли, даже песни пели. Только после четвертой стражи легли спать!

– Здо́рово! – засмеялась Пин-эр. – Взяли у меня вино, меня не пригласили, а теперь еще дразните своими рассказами!

– Сегодня он устраивает угощение и непременно придет лично приглашать тебя, – сказала Цин-вэнь, – так что жди!

– Кто это «он»? – улыбнулась Пин-эр. – Кого ты подразумеваешь под словом «он»?

Цин-вэнь смущенно покраснела и замахнулась на Пин-эр:

– Ну и характер! Ко всему придирается!

– Тьфу, бесстыжая! – шутливо выругалась Пин-эр. – Счастье твое, что я сейчас занята. Скоро я пришлю кого-нибудь пригласить вас. Кто не придет – берегитесь!

Бао-юй просил ее немного посидеть, но она отказалась, встала и вышла.

Между тем Бао-юй умылся, причесался и сел пить чай. Случайно заметив на столе листок бумаги, край которого был прижат тушечницей, он недовольно сказал:

– Вечно суют всё куда попало!

– Что такое? – удивленно спросили его Си-жэнь и Цин-вэнь. – Кто опять провинился?

– Посмотрите, что там! – Бао-юй указал пальцем на тушечницу. – Наверное, забыли убрать.

Цин-вэнь вытащила бумажку и отдала ее Бао-юю. Это была записка. Бао-юй развернул ее и прочел: «Ничтожная Мяо-юй, стоящая вне порога, почтительно и смиренно кланяется и поздравляет вас с днем рождения».

– Кто принял эту записку? – недовольным тоном спросил Бао-юй. – Почему мне ничего не сказали?

Не понимая, в чем дело, Си-жэнь и Цин-вэнь решили, что это письмо от какого-нибудь важного лица, и бросились расспрашивать служанок:

– Кто вчера принимал письмо?

В комнату торопливо вбежала Сы-эр и с улыбкой сказала Бао-юю:

– Это вчера прислала Мяо-юй с какой-то старухой, а я засунула сюда. Потом пила вино и совершенно забыла вам сказать!

– А мы-то гадали, от кого письмо! – воскликнули другие служанки. – Из-за такого пустяка не стоит подымать шум.

– Дайте мне бумаги! – распорядился Бао-юй.

Он растер тушь, приготовил лист бумаги, собираясь писать, потом взял записку Мяо-юй, чтобы посмотреть, как она себя именует, и, увидев слова «Ничтожная… стоящая вне порога», поднял кисть и задумался: как же именовать себя. Думал он долго, но придумать ничего не мог. «Надо бы посоветоваться с сестрой Бао-чай, – решил он, – но как бы она не сказала, что все это вздор. Лучше пойти к сестрице Дай-юй».

Бао-юй спрятал письмо в рукав и отправился искать Дай-юй. Миновав «беседку Струящихся ароматов», он увидел Сю-янь, робкой и нерешительной походкой приближающуюся к нему.

– Куда ты, сестра? – спросил Бао-юй.

– К Мяо-юй, – ответила та, – хочу с ней поговорить!

Ее слова изумили Бао-юя.

– Ведь она такая странная и нелюдимая, никого из нас даже близко не подпускает! Видимо, ты пользуешься у нее особым уважением!

– Может быть, она и не очень уважает меня, – возразила Сю-янь, – но мы с нею давно знакомы, потому что почти десять лет были соседями, когда она жила в кумирне Пань-сянсы. Мы в то время были бедны, собственного дома не имели и арендовали дом, принадлежавший этой кумирне. Я часто ходила к Мяо-юй и иероглифы, которые я знаю, выучила только благодаря ей. Она была для меня подругой в нужде и в то же время учителем. Потом мы переехали к родственникам и вскоре узнали, что она тоже покинула кумирню и переехала сюда. Таким образом судьба вновь нас соединила. Чувство дружбы у нас осталось неизменным; более того, Мяо-юй относится ко мне ласковее, чем прежде.

Для Бао-юя ее слова прозвучали словно гром среди ясного неба.

– Теперь я не удивляюсь, почему твои речи и манеры непринужденны, как у дикого аиста, плывущего в облаках! – воскликнул он радостно. – Оказывается, вот где кроется причина! А Мяо-юй поставила меня в затруднительное положение, и я хотел с кем-нибудь посоветоваться! Нас свела сама судьба! Прошу тебя, сестра, научи, как лучше поступить!

Он вытащил из рукава поздравление, присланное Мяо-юй, и дал его Сю-янь прочесть.

– Характер ее не изменился, – сказала Сю-янь, прочитав письмо, – уж такая у нее привычка молоть всякий вздор. Никогда мне не приходилось видеть, чтобы на поздравительных письмах кто-нибудь именовал себя каким-либо прозвищем. Она, как говорит пословица: «Монах не монах, мирянин не мирянин, ни женщина, ни мужчина». Даже не пойму, что она собой представляет.

– Не только ты, сестра! – заметил Бао-юй. – Она принадлежит к числу необычных людей, и многие ее не понимают. Думая, что я смогу ее понять, она прислала мне это письмо. А я не знаю, какое слово употребить по отношению к себе в ответе, и отправился к сестрице Линь Дай-юй спросить совета. Я очень рад, что ты повстречалась мне!

Сю-янь внимательно оглядела юношу, немного подумала и с улыбкой сказала:

– Недаром пословица гласит: «Лучше увидеть человека в лицо, чем знать о нем понаслышке». Теперь меня не удивляет, почему она прислала тебе такое письмо и почему в прошлом году позволила тебе наломать цветов сливы. Но раз она к тебе так благосклонна, я могу рассказать тебе истинную причину этого. Мяо-юй часто говорит: «Наши предки, начиная с династий Хань, Цзинь, Тан и кончая периодом Пяти династий и династией Сун, не создали выдающихся стихов. Из всего, что ими написано, самыми удачными являются две фразы:

Вот почему она и сказала, что стоит вне этого порога. Из прозаических произведений ей больше всего нравится Чжуан-цзы, поэтому она иногда называет себя «неземным человеком». Если бы она назвала себя так в письме, ты мог бы именовать себя «мирским человеком». Она не считает себя «мирским человеком» потому, что отказалась от мира, и ей доставило бы удовольствие, если б ты скромно назвал себя мирским человеком, то есть человеком, пользующимся мирскими благами. Говоря о себе как о «стоящей вне порога», она хочет подчеркнуть, что не переступала порога мирской суеты. Поэтому, чтобы сделать ей приятное, ты должен назвать себя «огражденный порогом».

Объяснения Сю-янь сразу же раскрыли глаза Бао-юю, и он воскликнул:

– Так вот почему наша кумирня называется «кумирней Железного порога»! Извини меня, сестра, я сейчас же бегу домой и пишу письмо Мяо-юй!

Сю-янь отправилась в «кумирню Бирюзовой решетки», а Бао-юй направился домой.

Вернувшись к себе, Бао-юй написал письмо, начав его со слов «Человек, огражденный порогом, вымыв руки, прежде чем взяться за кисть, почтительно приветствует вас». Закончив писать, он побежал к «кумирне Бирюзовой решетки» и бросил письмо в дверную щель.

После обеда все должны были прийти к Пин-эр. Так как в «саду Благоуханных роз» было слишком жарко, она решила устроить празднество в «зале Тенистого вяза», где накрыли несколько столов, на которых расставили вино и самые изысканные закуски.

Все были рады повеселиться. Госпожа Ю пришла вместе с наложницами Пэй-фын и Се-луань.

Эти наложницы, как и остальные девушки, были юны и шаловливы. Им не часто приходилось попадать в сад и, повстречавшись с Сян-юнь, Сян-лин, Фан-гуань, Жуй-гуань и другими, они почувствовали себя словно птицы, вырвавшиеся из клетки. Известно, что «родственные натуры сближаются», и вскоре, позабыв о присутствии госпожи Ю, всецело оставленной на попечение служанок, наложницы весело шутили и смеялись с девушками.

Но не будем увлекаться посторонними описаниями, а расскажем о том, что происходило в «зале Тенистого вяза».

Здесь шел пир горой, и все веселились под звуки музыки. Пин-эр сорвала цветок гортензии, и за столом началась игра в передачу цветка. Поднялся шум, смех.

– Из семьи Чжэнь прислали подарки! – неожиданно доложила появившаяся на пороге служанка.

Тань-чунь и Ли Вань вместе с госпожой Ю вышли в гостиную, чтобы принять подарки. Пэй-фын и Се-луань воспользовались этим и убежали, решив покачаться на качелях.

Бао-юй вышел следом за ними и, когда они сели на качели, предложил:

– Давайте я вас покачаю!..

– Нет, нет, не надо! – воскликнула Пэй-фын. – Еще скандал будет!

В это время из восточного дворца Нинго прибежали служанки и взволнованно сообщили:

– Старый господин Цзя Цзин скончался!..

Все онемели от страха.

– Отчего он мог умереть? Ведь он не болел!

– Старый господин все время совершенствовался и познавал истину, – ответила служанка, – и когда его добродетели достигли предела, он вознесся к бессмертным!

Цзя Чжэня и Цзя Жуна не было дома, Цзя Лянь тоже уехал. Госпожа Ю растерялась, так как помощи ждать было не от кого. Сняв с себя украшения, она приказала людям отправиться в «монастырь Первоначальной истины» и посадить под замок всех находившихся там даосских монахов до приезда Цзя Чжэня, чтобы он мог допросить их. Сама она села в коляску и в сопровождении жены Лай Шэна и нескольких других служанок отправилась за город в монастырь, где умер Цзя Цзин.

По ее распоряжению пригласили врачей, чтобы определить причину смерти. Но как они могли узнать причину смерти, если до этого ни разу не исследовали пульс?! Да и все знали, что Цзя Цзин поклонялся звездам, принимал пилюли из ртути с серой и делал другие глупости, чтобы обрести долголетие. Это и привело к преждевременной смерти. Живот его был тверд, как железо, а губы, сожженные пилюлями бессмертия, потрескались.

Объясняя причину смерти, врачи говорили:

– Он принадлежал к даосской секте, поэтому глотал золото и принимал киноварь, в результате чего сжег себе внутренности.

– Он проглотил тайком изготовленные пилюли бессмертия, – оправдывались взволнованные даосы. – Мы его уговаривали: «Время ваше еще не наступило, пока принимать нельзя». Но сегодня ночью он потихоньку от нас принял пилюлю и вознесся к бессмертным. Он в совершенстве постиг истину и ушел из моря страданий, освободившись от телесной оболочки.

Госпожа Ю не стала слушать монахов, а распорядилась не выпускать их до приезда Цзя Чжэня и тщательно стеречь, а сама послала нарочного с письмом к Цзя Чжэню.

В монастыре было тесно, оставлять здесь гроб с телом было нельзя, нести в город тоже не имело смысла. Тогда решили временно перенести гроб с телом умершего в «кумирню Железного порога».

Предварительно подсчитали, что Цзя Чжэнь сможет приехать не раньше, как через полмесяца. Но погода стояла жаркая, и ждать так долго было невозможно, поэтому госпожа Ю распорядилась гаданием избрать день для погребения.

Гроб для умершего приготовили еще несколько лет назад, и он давно стоял в монастыре, так что хлопот с устройством похорон было немного. Похороны должны были состояться через три дня. Одновременно назначили место для молебствий.

Фын-цзе еще болела и не выходила из дому, Ли Вань присматривала за сестрами, а Бао-юй был неопытен, поэтому все дела дворца Жунго за пределами дома пришлось возложить на нескольких младших управляющих. Все остальные обязанности были распределены между Цзя Пянем, Цзя Гуаном, Цзя Хэном, Цзя Ином, Цзя Чаном и Цзя Лином. Госпожа Ю пока оставалась в монастыре и для присмотра за дворцом Нинго пригласила свою мачеху. Та привезла с собой двух незамужних дочерей, ибо не могла чувствовать себя спокойно, живя отдельно от них.

Как только Цзя Чжэнь получил известие о смерти отца, он подал прошение об отпуске для себя и для Цзя Жуна. В ведомстве церемоний не осмелились дать ему отпуск и обратились за указаниями к государю. Надо сказать, что государь был в высшей степени гуманен и отличался почтением к старшим. Кроме того, он уважал потомков своих заслуженных сановников, и как только донесение из ведомства церемоний было ему представлено, он немедленно запросил, какую должность занимал Цзя Цзин.

Из ведомства церемоний пришел ответ:

«Цзя Цзин принадлежал к выходцам из цзиньши, свою наследственную должность он передал сыну Цзя Чжэню. Вследствие преклонного возраста Цзя Цзин часто болел, все время лечился и жил на покое за городом в „монастыре Первоначальной истины“, где и умер. Его сын Цзя Чжэнь и внук Цзя Жун в настоящее время сопровождают вашу царственную особу к месту похорон государыни и почтительно просят отпуск, дабы отправиться на похороны Цзя Цзина».

Услышав об этом, Сын Неба проявил необыкновенную милость и издал указ, который гласил:

«Хотя Цзя Цзин не имеет особых заслуг перед государством, но мы, помня о преданности его деда, посмертно жалуем ему титул пятой степени. Повелеваем его сыновьям и внукам принести гроб с телом покойного в столицу через северные городские ворота и жалуем право подготовить тело к погребению в своем дворце. После окончания похоронных церемоний сыновьям и внукам покойного доставить гроб с телом умершего к месту упокоения его предков. Кроме того, повелеваем приказу, ведающему церемониями, устроить жертвоприношения, полагающиеся высшим сановникам; всем придворным сановникам, носящим титулы ниже ванов и гунов, разрешается принять участие в жертвоприношениях и похоронах. В чем и составлен настоящий указ».

За этот указ не только все члены рода Цзя, но и придворные сановники восхваляли государя и благодарили за великую милость.

Получив указ, Цзя Чжэнь и Цзя Жун тотчас вскочили на коней и помчались домой. На половине пути им повстречались Цзя Пянь и Цзя Гуан. Завидев Цзя Чжэня, они кубарем скатились с коней, низко поклонились ему и справились о здоровье.

– Куда вы? – поспешно спросил их Цзя Чжэнь.

– Ваша супруга, опасаясь, что в ваше отсутствие некому будет прислуживать старой госпоже, велела нам вместо вас сопровождать ее и охранять в пути, – объяснил Цзя Пянь.

Похвалив госпожу Ю за распорядительность, Цзя Чжэнь спросил:

– Как там дома управляются?

Тогда Цзя Пянь подробно рассказал, как взяли под стражу даосов, как перенесли покойного в родовой храм и как приехала мачеха госпожи Ю вместе с дочерьми присматривать за домом и вести хозяйство.

Цзя Жун между тем тоже спешился и слушал рассказ Цзя Пяня. Когда он узнал о приезде своих молоденьких тетушек, лицо его засияло радостной улыбкой.

Цзя Чжэнь несколько раз прерывал рассказ Цзя Пяня одобрительными замечаниями, и как только тот кончил, он подхлестнул коня и помчался дальше. Он так спешил, что не останавливался ни в одной гостинице, только менял там коней и ехал дальше даже ночью.

Добравшись наконец до ворот столицы, он не заехал домой, а помчался прямо в «кумирню Железного порога». Это было глубокой ночью, во время четвертой стражи. При появлении Цзя Чжэня в кумирне начался переполох; сторожа бросились будить и созывать людей.

Цзя Чжэнь и Цзя Жун соскочили с коней и, громко рыдая, на коленях доползли от самых ворот до гроба покойника. Здесь Цзя Чжэнь, схватившись руками за голову, продолжал причитать до самого рассвета и утих только тогда, когда совершенно охрип и потерял голос.

Утром госпожа Ю и другие родственники представились ему. После этого Цзя Чжэнь и его сын, как полагалось по этикету, облачились в траурные одежды и вновь склонили головы перед гробом. Однако хоронить умершего полагалось Цзя Чжэню, поэтому он не мог оставаться безучастным ко всему окружающему и, сдержав свою скорбь, занялся неотложными делами. Прежде всего он довел до сведения всех родственников высочайший указ, а после этого Цзя Жун получил приказание отправиться домой и сделать необходимые распоряжения насчет похорон.

Цзя Жун молча вскочил на коня и поскакал домой. Добравшись до дому, он первым долгом распорядился убрать из главного зала все столы и стулья, закрыть ставни, повесить траурные занавесы, а у ворот поставить навес для музыкантов, траурную арку и т. д. После этого он поспешно отправился повидать бабушку и двух тетушек.

Мачеха госпожи Ю была уже стара и любила поспать. Сейчас она как раз дремала, а ее дочери вместе со служанками занимались вышиванием. При появлении Цзя Жуна они переполошились.

Заметив смятение девушек, Цзя Жун засмеялся и сказал, обращаясь ко второй тетушке Ю Эр-цзе:

– Так, значит, приехали? А мой батюшка тоскует по вас!

– Ох и бесстыдник ты, Жун-эр! – выругалась Ю Эр-цзе, смущенно покраснев. – Если не ругать тебя дня два, ты забываешь всякое приличие! Ты из знатной семьи, читаешь книги, учишься правилам этикета, а ведешь себя хуже деревенского парня!

С этими словами она схватила попавшийся под руку утюг и запустила им в Цзя Жуна. Цзя Жун отскочил в сторону, но затем бросился к ней и стал умолять о прощении.

– Вот погоди! – пригрозила ему третья тетушка Ю Сань-цзе, – вернется домой госпожа Ю, расскажу ей о всех твоих проделках!

Цзя Жун засмеялся, опустился коленями на край кана и стал упрашивать Ю Эр-цзе простить его. Затем он стал отбирать у нее орехи. Ю Эр-цзе, нажевав полный рот, плюнула ему в лицо, но Цзя Жун слизал все языком и съел.

Девочки-служанки не выдержали и сказали:

– Вы только что надели траур, да и бабушка спит! А вам все нипочем! Эти девушки хоть и молоды, но приходятся вам тетями, родственницами вашей матушки! Если вы с ними так вольно обращаетесь, значит свою матушку не уважаете! Как только вернется ваш батюшка, мы ему расскажем, что вы здесь вытворяли! И достанется же вам!

Цзя Жун оставил девушек и обнял служанку и поцеловал ее.

– Милая моя! Ты права, простим их обеих!

– Бессовестный! – выругалась девочка, отталкивая его. – У вас есть жена, чего к нам лезете? Если узнают знакомые, они посмеются, понимая, что это шутка! А если узнают сплетники, которые любят распускать всякие слухи?! Тогда пойдут разговоры, нас назовут распутницами.

– В каждом доме свой хозяин, и никого не касается, что он делает, – с улыбкой сказал Цзя Жун. – Баб всем хватит! Недаром даже о династиях Хань и Тан говорят «Грязная Тан и вонючая Хань». Что уж говорить о нас! В какой семье нет распутства?! Лучше помолчи! Ведь как ни строг старший господин Цзя Шэ, а его сын Цзя Лянь завел шашни с одной из его наложниц! Как ни тверда моя младшая тетушка Фын-цзе, а старший мой дядя Цзя Жуй на нее покушался!.. Я все знаю!

Цзя Жун продолжал говорить, и слова рекою лились с его уст.

Сань-цзе не выдержала и, спрыгнув с кана, убежала во внутренние покои будить мать.

Заметив, что бабушка проснулась, Цзя Жун бросился к ней и стал почтительно справляться о здоровье.

– Бабушка! – воскликнул он. – Мы затруднили вас и еще заставили тетушек утруждаться! Мы с батюшкой так благодарны вам! Как только наши хлопоты окончатся, мы всей семьей придем вам поклониться!

– Мальчик мой, – сказала старуха Ю, кивая головой, – что ты говоришь! Родственники должны помогать друг другу!.. Как себя чувствует твой отец? Когда он прибыл?

– Только что, – ответил Цзя Жун. – Приехав, он первым долгом послал меня повидаться с вами и попросить вас не уезжать отсюда, пока не закончите всех дел.

С этими словами он незаметно подмигнул Ю Эр-цзе.

– Паршивый болтун! – сквозь зубы процедила Ю Эр-цзе. – Может быть, ты думаешь, что мы останемся няньками у твоего отца?

Цзя Жун, не слушая ее, говорил бабушке Ю:

– Не беспокойтесь! Мой батюшка все время думает о ваших дочерях и хочет подыскать для них состоятельных и благородных женихов. В течение нескольких лет он не мог найти подходящих, но недавно один жених попался.

Старуха решила, что он говорит всерьез, и поспешно спросила:

– А из какой он семьи?

– Мама, не верь этому беспутнику! – воскликнула Эр-цзе, отбрасывая в сторону вышивание.

– Жун-эр! – вскричала Сань-цзе. – Можешь болтать все, что угодно, но не говори гадости.

В этот момент на пороге появилась служанка и, обращаясь к Цзя Жуну, сказала:

– Господин, все ваши приказания выполнены, можете сообщить об этом батюшке!

Цзя Жуну ничего не оставалось, как удалиться.

Если вы не знаете о том, что случилось после этого, прочтите следующую главу.

После того как Цзя Жун убедился, что дома все устроено, он поспешил в кумирню и доложил отцу о выполнении его поручения. Цзя Чжэнь распределил обязанности между родственниками, велел изготовить траурные знамена и флаги и в соответствии с гаданием назначил утро четвертого дня для переноса гроба с телом покойного в город, о чем были оповещены все родные и друзья.

Похоронные регалии были пышными, гостей собралось множество. По пути следования гроба с телом покойника от самой «кумирни Железного порога» до дворца Нинго по обе стороны дороги стояли сотни зевак. Были среди них такие, кто искренне вздыхал и жалел покойного, другие завидовали его богатству, третьи осуждали родственников за то, что те устроили слишком роскошные похороны. Одним словом, можно было услышать самые разнообразные и противоречивые толки.

Лишь после полудня гроб с телом был доставлен во дворец и установлен в главном зале. Покойному оказали все почести и совершили жертвоприношения. После этого родственники разошлись, и возле гроба остались лишь самые близкие, которым было поручено встречать и провожать гостей. Из родственников по женской линии здесь остался только дядюшка Син.

Цзя Чжэнь и Цзя Жун, как полагалось по этикету, сидели перед гробом на подстилке из травы и, когда ложились спать, вместо подушки подкладывали себе под голову камень. Хотя они ревностно соблюдали траур, но в душе досадовали на связанные с ним лишения.

Когда же люди расходились, они, пользуясь свободной минутой, вознаграждали себя, развлекаясь с наложницами.

Бао-юй, тоже облаченный в траур, ежедневно приходил во дворец Нинго и лишь вечером, когда все расходились, возвращался к себе в сад. Фын-цзе из-за болезни не могла каждый день являться во дворец Нинго, но в те дни, когда собирались родные и друзья для совершения жертвоприношений или когда устраивались моления, она, напрягая все силы, приходила и помогала госпоже Ю распоряжаться церемониями.

Дни становились все длиннее. Однажды Цзя Чжэнь после завтрака почувствовал себя утомленным и уснул возле гроба.

Заметив это и воспользовавшись отсутствием гостей, Бао-юй захотел повидаться с Дай-юй и незаметно ушел. Подойдя к воротам «двора Наслаждения розами», он заметил нескольких женщин и девочек-служанок, которые, укрывшись от зноя, дремали на террасе. Бао-юй не захотел их тревожить. Одна только Сы-эр заметила его и подбежала, чтобы откинуть для него занавеску на дверях. Но в это время из комнаты со смехом выбежала Фан-гуань.

Как только Фан-гуань заметила Бао-юя, она отступила назад и, сдерживая улыбку, спросила:

– Зачем вы вернулись? Придержите Цин-вэнь, она хочет меня побить!

В комнате послышался шум, словно что-то рассыпали по полу, и вслед за тем с бранью выскочила Цин-вэнь.

– Ах ты дрянь! Куда бежишь? Проиграла, а не хочешь отдавать. Бао-юя дома нет! Хотела бы я посмотреть, кто за тебя заступится!

Бао-юй быстро выступил вперед и, загородив ей дорогу, сказал:

– Сестрица Цин-вэнь, я не знаю, чем она тебя обидела, но все же прости ее, хотя бы ради меня!

Цин-вэнь не ожидала, что Бао-юй может вернуться в такое время, и, неожиданно столкнувшись с ним, засмеялась:

– Эта Фан-гуань настоящий оборотень! Даже те, кто знает заклинания, не сумели бы так быстро вызвать духа. – Продолжая смеяться, она обратилась к Фан-гуань: – Но даже если ты вызовешь настоящего духа, я тебя не испугаюсь!

Она вырвалась от Бао-юя и хотела схватить Фан-гуань за руку, но та успела спрятаться за спину Бао-юя и крепко вцепилась в него. Бао-юй взял под руку Фан-гуань, другой рукой привлек к себе Цин-вэнь и вошел с ними в комнату. Цю-вэнь, Шэ-юэ, Би-хэнь и Чунь-янь сидели и играли в камешки. Игра шла на тыквенные семечки.

Оказалось, что Фан-гуань проиграла Цин-вэнь, но свой проигрыш не хотела отдавать и выбежала из комнаты. Цин-вэнь погналась за ней, и семечки, которые у нее были за пазухой, рассыпались по полу.

– А я-то боялся, что вам скучно в мое отсутствие и вы после обеда сразу уляжетесь спать! – воскликнул Бао-юй. – Вот и хорошо, что вы нашли себе развлечение!

Не видя среди играющих Си-жэнь, он удивленно спросил:

– Где же ваша сестра Си-жэнь?

– Си-жэнь? – переспросила Цин-вэнь. – Она решила стать святой и сидит во внутренней комнате, обратившись лицом к стене. Мы давно не входили к ней и не знаем, что она делает, но по крайней мере оттуда не слышно ни звука. Поглядите – может, она уже прозрела!

Бао-юй громко рассмеялся и направился во внутреннюю комнату. Си-жэнь действительно сидела на кровати около окна и, держа в руках пепельного цвета шнур, завязывала на нем узелки. При появлении Бао-юя она торопливо встала и сказала:

– Что там на меня клевещет негодница Цин-вэнь? Мне уже давно нужно было закончить этот чехол, и поэтому я решила их обмануть. «Идите играйте, – сказала я им. – Пока второго господина нет, я хочу немного отдохнуть». А она наплела на меня, будто я занялась созерцанием, хочу «прозреть» и тому подобное. Ох, вырву я ей язык!

Бао-юй, улыбаясь, присел возле Си-жэнь и стал следить за тем, как она завязывает узелки.

– Дни сейчас длинные, еще успеешь закончить. Поиграла бы немного с ними или прилегла отдохнуть, – сказал он. – А если хочешь, можешь пойти к сестрице Линь Дай-юй. Зачем ты трудишься в такую жару?

– Этот черный чехол предназначался для того, чтобы ты его летом иногда брал с собой, если бы пришлось пойти на похороны к знакомым или дальним родственникам, поэтому другого тебе и не нужно было делать, – ответила Си-жэнь. – Сейчас же, поскольку печальное событие произошло во дворце Нинго, тебе чехол нужен каждый день, и я решила поскорее сделать новый. Как только я закончу вязать узелки, ты его возьмешь! Может быть, ты не обращаешь внимания на такие мелочи, но если твоя бабушка заметит, опять она скажет, что мы отлыниваем от работы и не следим за твоими вещами.

– Спасибо, что ты об этом вспомнила, – поблагодарил ее Бао-юй. – Но только не нужно слишком торопиться, при такой жаре ты можешь переутомиться, и с тобой случится удар.

В это время Фан-гуань принесла чашку охлажденного чая. Бао-юй, обладавший слабым здоровьем, даже в самые жаркие дни не пользовался льдом. Для него набирали воду из колодца, наливали ее в таз, а туда ставили чайник. Воду часто меняли, чтобы чай поскорее остывал. Бао-юй выпил полчашки чая из рук Фан-гуань и, улыбаясь, сказал Си-жэнь:

– Идя сюда, я предупредил Бэй-мина, чтобы он немедленно сообщил мне, если к старшему брату Цзя Чжэню приедут какие-нибудь знатные гости. Если же ничего особенного во дворце Нинго не случится, я сегодня больше туда не пойду!

С этими словами он встал и направился к выходу, бросив на ходу Би-хэнь:

– Если я понадоблюсь, ищите меня у барышни Линь Дай-юй.

Затем он зашагал прямо в направлении «павильона реки Сяосян». Достигнув «моста Струящихся ароматов», он встретил Сюэ-янь в сопровождении нескольких пожилых женщин, которые несли корзинки, наполненные фруктами, тыквами, водяными орехами и корнями лотоса.

– Зачем все это вам? – спросил у Сюэ-янь удивленный Бао-юй. – Ведь твоя барышня никогда такого не ела! Может быть, вы собираетесь пригласить к себе сестер и тетушек?

– Я вам сейчас объясню, – сказала Сюэ-янь, – только не говорите моей барышне!

Бао-юй кивнул. Тогда Сюэ-янь приказала женщинам:

– Отнесите эти тыквы сестре Цзы-цзюань! Если она станет спрашивать обо мне, скажите, что я занята, но скоро приду.

Старухи поддакнули и удалились. Тогда Сюэ-янь рассказала:

– В последние дни наша барышня чувствует себя несколько лучше. Сегодня после завтрака к ней приходила третья барышня Тань-чунь и пригласила ее вместе пойти навестить вторую госпожу Фын-цзе, но наша барышня не захотела. Потом, не знаю, что она вдруг вспомнила, но только громко заплакала, схватила кисть и стала что-то писать – может быть, стихи. Окончив писать, она приказала мне пойти за тыквами. Когда я выходила, я слышала, как она приказывала Цзы-цзюань собрать все безделушки со столика для циня, который стоит в ее комнате, и вынести столик в переднюю. После этого она велела поставить на тот столик треножник с изображениями дракона и ждать, пока я принесу тыкву. Если она собралась приглашать гостей, то незачем было ставить треножник. Воскуривать благовония не в ее вкусе, в ее комнате никогда не было ничего благовонного, кроме свежих фруктов и цветов, да и платья она никогда не обрызгивает благовониями. Если она изредка и пользуется курильницей, то лишь в своей спальне. Я подумала – неужели старухи так провоняли комнату, что она решилась нарушить обычай и воскуривать благовония здесь? Так и не поняла, что она затевает. Напрасно вы, второй господин, идете к ней в такой момент.

Выслушав ее, Бао-юй опустил голову и подумал:

«Если Сюэ-янь говорит правду, здесь кроется какая-то тайна. Если бы Дай-юй вздумала просто посидеть с сестрами, незачем было расставлять всю эту утварь. Может быть, она собирается устроить жертвоприношения отцу или матери? Но для этого время уже прошло! В такие дни бабушка сама приказывает готовить мясные и рыбные блюда и отсылать их сестрице Линь Дай-юй для устройства жертвоприношений родителям. Скорее всего, сестрица Линь Дай-юй расстроилась потому, что сейчас седьмой месяц, сезон овощей и фруктов, и в каждой семье совершают обряд осеннего посещения могил. Видимо поэтому, она, прочитав „Записки об этикете“, решила устроить жертвоприношения у себя дома. Ведь там сказано: „Должно весной и осенью подносить им пищу в соответствии с сезоном…“ Если я приду в такой момент утешать ее, она, пожалуй, рассердится и еще сильнее затоскует! Но если я не приду, ей будет больно, что некому утешить ее в минуты горя… И то и другое может обострить болезнь!.. Лучше сначала навестить Фын-цзе и посидеть у нее немного, а потом уже зайти к сестрице Линь Дай-юй. Если она и тогда будет убиваться, я придумаю, как ее успокоить; может быть, удастся отвлечь ее от печальных мыслей, и ее состояние улучшится».

Бао-юй попрощался с Сюэ-янь, вышел из ворот сада и отправился к Фын-цзе. В это время экономки и служанки окончили докладывать ей о хозяйственных делах и расходились. Фын-цзе стояла, опершись о дверной косяк, и разговаривала с Пин-эр. Увидев Бао-юя, она улыбнулась.

– Это ты? А я только что сказала жене Линь Чжи-сяо, чтобы она послала за тобой. Не мешало бы тебе отдохнуть. Ведь сегодня во дворце Нинго больше нечего делать. Ведь народу там много и без тебя, как ты можешь терпеть такую духоту? Я и не ожидала, что ты придешь так кстати!

– Спасибо тебе, сестра, что ты беспокоишься обо мне, – поблагодарил ее Бао-юй. – Сегодня во дворце Нинго нет ничего важного; я вспомнил, что в последнее время ты туда не приходишь, и, не зная, как ты себя чувствуешь, решил тебя навестить.

– Чувствую я себя так же, как и прежде, – отвечала Фын-цзе, – три дня здорова, два дня больна. Старой госпожи и госпожи нет дома, а все эти тетки недовольны своей участью! Каждый день они дерутся или ругаются, а несколько раз были даже случаи воровства, пьянства и игры на деньги! Третья барышня Тань-чунь хотя и помогает мне в делах, но очень молода и кое о чем ей не следует рассказывать вовсе! Вот мне и приходится через силу заниматься делами. И вообще нет ни минуты покоя! О том, чтобы выздороветь, и речи быть не может – тут бы хоть не заболеть сильнее!

– Ты должна беречь свое здоровье, сестра, – возразил Бао-юй. – Меньше беспокойся – и все будет в порядке.

Он поболтал с Фын-цзе о пустяках, затем попрощался и снова отправился в сад. Когда он входил в ворота «павильона реки Сяосян», то заметил остатки дыма от курильницы и почувствовал слабый запах сладкого жертвенного вина. Цзы-цзюань стояла возле дверей и наблюдала, как девочки-служанки убирают жертвенную утварь и переносят ее в комнату.

Бао-юй сразу догадался, что Дай-юй уже окончила жертвоприношение, и смело вошел в комнату. Дай-юй лежала на кровати, обратившись лицом к стене, и вся ее поза показывала, что она совершенно обессилела.

– Пришел второй господин Бао-юй, – сказала ей Цзы-цзюань.

Дай-юй медленно приподнялась и, сдерживая улыбку, пригласила Бао-юя сесть.

– Как ты себя чувствуешь, сестрица? – спросил ее Бао-юй. – Вид у тебя как будто лучше. Чем ты так расстроена?

– Не говори глупости! – оборвала его Дай-юй. – Чем я могу быть расстроена!

– Я вижу на твоем лице следы слез, – проговорил Бао-юй, – зачем ты меня обманываешь? Ведь ты, сестрица, много болеешь, и тебе ко всему надо относиться спокойнее, не грустить и не печалиться! Если ты и дальше будешь так убиваться, я…

Он поперхнулся и умолк. Бао-юй вырос вместе с Дай-юй, они без слов понимали друг друга, и он мысленно клялся, что умрет с нею вместе. Однако эти мысли он таил в глубине души, не осмеливаясь высказывать их открыто. Кроме того, Дай-юй была обидчива и болезненно реагировала на каждое опрометчиво сказанное на ее счет слово. Бао-юй, пришедший утешить ее, опасался, как бы она не обиделась на него, и поэтому сразу умолк. Он пришел сюда, от чистого сердца желая утешить Дай-юй, а сейчас не мог выразить своих чувств. Ему стало тяжело, и он заплакал.

Дай-юй сначала рассердилась, но, заметив, что он так расстроен, была тронута; она любила плакать по всякому поводу, и сейчас, сидя против него, молча проливала слезы.

Итак, речь сейчас пойдет о том, как Цзя Лянь, Цзя Чжэнь и Цзя Жун, сговорившись между собой, тайно уладили все необходимые дела и во второй день месяца перевезли старуху Ю и Сань-цзе в новый дом. Хотя не все оказалось таким, как расписывал Цзя Жун, однако старуха была довольна. То же чувство испытывала и ее дочь.

Что же касается Бао Эра и его жены, то при появлении новых хозяев они из кожи вон лезли, стараясь услужить, величали старуху Ю «матушкой», «почтенной госпожой», а Сань-цзе называли не иначе, как «третьей тетушкой» или «госпожой тетушкой».

На следующее утро сюда же в паланкине доставили Эр-цзе. Были устроены жертвоприношения, во время которых воскуривались благовония и сжигались бумажные фигурки лошадей. Вино, угощения, постель – все было приготовлено заранее.

Вскоре прибыл Цзя Лянь – тоже в паланкине. На нем была простая одежда. Цзя Лянь совершил поклоны Небу и Земле и сжег бумажные фигурки животных.

За это время Эр-цзе успела переодеться во все новое. Таких одежд она дома никогда не видела, и мать не могла наглядеться на нее. Она взяла дочь под руку и сама повела ее в брачные покои. О том, как Цзя Лянь нежился со своей избранницей в эту ночь, мы, конечно, умолчим.

Чем больше глядел Цзя Лянь на Эр-цзе, тем сильнее он любил ее, чем чаще приезжал к ней, тем большую и большую испытывал радость. Он не знал, как угодить Эр-цзе и доставить ей удовольствие. Он велел Бао Эру и его жене называть Эр-цзе только «госпожой» – «найнай» и сам называл ее так, желая подчеркнуть, что по положению она не ниже его законной жены Фын-цзе.

Всякий раз, возвращаясь домой после длительного отсутствия, Цзя Лянь говорил Фын-цзе, что задержался во дворце Нинго по делам, а та, зная, что Цзя Лянь дружит с Цзя Чжэнем и тот часто советуется с ним, ничего не подозревала. Ни один из многочисленных домочадцев дворца не обращал внимания на частые отлучки Цзя Ляня. Даже те, кто не прочь был посплетничать, молчали, желая выслужиться перед Цзя Лянем.

Сам Цзя Лянь был бесконечно тронут добротой Цзя Чжэня.

На расходы старухе Ю и ее дочерям он давал ежемесячно по пятнадцати лян. В его отсутствие мать с дочерьми ели вместе, а когда он приезжал, старуха Ю и Сань-цзе ели отдельно, предоставляя Цзя Ляню полную возможность оставаться наедине с Эр-цзе. Все свои сбережения, накопленные за несколько лет, Цзя Лянь отдал на сохранение Эр-цзе, и, кроме того, рассказал ей, что собой представляет Фын-цзе, поведал ей о своих самых интимных отношениях с Фын-цзе и обещал, что, как только Фын-цзе умрет, Эр-цзе станет хозяйкой в доме. Разумеется, Эр-цзе охотно соглашалась на все предложения Цзя Ляня. Таким образом, все обитатели домика жили в довольстве и достатке.

Незаметно пролетело два месяца. Цзя Чжэнь, совершив моления в «кумирне Железного порога», возвратился домой и прежде всего захотел навестить сестер своей жены, с которыми долго не видался. Для этого он предварительно послал мальчика-слугу разузнать, дома ли Цзя Лянь. Мальчик вернулся и доложил:

– Его дома нет!

Цзя Чжэнь сильно обрадовался, под разными предлогами отпустил всех слуг, оставив при себе только двух мальчиков-конюхов, которым вполне доверял.

Когда настало время зажигать лампы, он отправился в дом, где жила Эр-цзе, оставил слуг с конями ожидать его снаружи, а сам потихоньку вошел.

Он увидел старуху Ю и Сань-цзе, а потом вышла Эр-цзе и поздоровалась. При виде Эр-цзе лицо Цзя Чжэня озарилось улыбкой. Прихлебывая из чашки чай, он спросил ее:

– Ну, как тебе нравится мое сватовство? Такого, как Цзя Лянь, днем с огнем не найти. Послезавтра твоя старшая сестра приготовит подарки и приедет тебя навестить.

Пока шел этот разговор, Эр-цзе успела распорядиться, чтобы принесли закуски, вино и заперли дверь. Здесь находились только свои, никто не стеснялся и не таился друг от друга.

Зашел Бао Эр справиться о здоровье Цзя Чжэня, и тот ему сказал:

– Ты человек честный, да и совесть у тебя есть, вот почему второй господин Цзя Лянь поручил тебе прислуживать здесь. Ты получишь еще более важную работу, только смотри, не пей лишнего, чтобы не было скандала. Выполнишь все мои приказания – награжу! Если у вас здесь будет чего-нибудь недоставать, а второй господин будет в это время занят, приходи прямо ко мне! Мы с братом Цзя Лянем живем дружно, не так, как другие.

– Да, да, я знаю, – поддакнул Бао Эр. – Если я не приложу всех усилий, пусть мне отрубят голову.

– Вот и хорошо, если все понимаешь, – кивнув головой, улыбнулся Цзя Чжэнь.

Все сели за стол. Эр-цзе опасалась, как бы не пришел Цзя Лянь, поэтому, выпив две рюмки вина, под каким-то предлогом удалилась в свою комнату.

Цзя Чжэнь не знал, как быть, он поглядел вслед Эр-цзе, но выйти из-за стола побоялся, и ему пришлось остаться в компании старухи Ю и Сань-цзе.

Надо сказать, что Сань-цзе прежде изредка перебрасывалась шутками с Цзя Чжэнем, но не была так уступчива, как ее младшая сестра, поэтому Цзя Чжэнь хоть и подумывал о ней, однако не решался поступать опрометчиво, чтобы не нарваться на неприятность. Да и сейчас рядом сидела старуха Ю, а Цзя Чжэню больше всего не хотелось прослыть легкомысленным в глазах тещи.

В то время, когда Цзя Чжэнь находился в доме, два мальчика-слуги вместе с Бао Эром сидели на кухне и пили вино. «Барышня для многих» возилась возле очага.

Вдруг на кухне появились две девочки-служанки и, хихикая, заявили, что тоже хотят выпить.

– Почему вы не прислуживаете там? – спросил их Бао Эр. – А вдруг вы кому-нибудь потребуетесь!

– Дурень ты, дурень, лакай себе вино! – выругалась жена, – а налакаешься, лежи и помалкивай! Какое тебе дело – потребуются или не потребуются? В случае чего я все возьму на себя! На твою голову дождь не капает!

Бао Эр пользовался симпатией Цзя Ляня только благодаря жене. В последнее время она прислуживала Эр-цзе, а он все время пил да играл на деньги, ничего не делал и во всем повиновался жене. Вот и сейчас, допив вино, он отправился спать.

«Барышня для многих», распивая вино со слугами, точила лясы, шутила и смеялась, стараясь задобрить слуг, чтобы при случае они замолвили за нее словечко перед Цзя Чжэнем.

В это время неожиданно раздался громкий стук в ворота. Жена Бао Эра бросилась отворять и увидела Цзя Ляня, сходившего с коня. Заметив жену Бао Эра, он осведомился, не произошло ли чего. Та потихоньку сообщила ему:

– На западном дворе находится господин Цзя Чжэнь.

Цзя Лянь прошел в спальню и увидел Ю Эр-цзе и рядом с нею двух девочек-служанок. При появлении Цзя Ляня на лице Эр-цзе отразилось беспокойство.

Цзя Лянь сделал вид, что ничего не замечает, и сказал:

– Скорее подайте мне вина! Выпьем по два кубка, чтобы лучше спать – я очень устал.

Эр-цзе с улыбкой приняла халат, который он снял, поднесла ему чаю, стала расспрашивать его о том о сем. Цзя Лянь весь дрожал от желания и едва владел собой.

Вскоре «Барышня для многих» принесла вино. Цзя Лянь и Эр-цзе, сидя друг против друга, принялись пить. Девочки-служанки стояли на полу перед каном и прислуживали им.

Итак, мы остановились на том, как Син-эр выразил опасение, что барышня Линь может упасть, а барышня Сюэ может растаять, если на них сильно дохнуть, и все безудержно расхохотались.

Жена Бао Эра в шутку шлепнула Син-эра и прикрикнула на него:

– Может быть, здесь и есть доля правды, но, когда она попадает тебе на язык, ты превращаешь ее в небылицу! Ты ничем не похож на слугу второго господина Цзя Ляня, по твоей болтовне тебя можно скорее принять за слугу второго господина Бао-юя.

Эр-цзе хотела задать Син-эру еще один вопрос, но Сань-цзе опередила ее:

– Чем занимается ваш Бао-юй, кроме того, что ходит в школу?

– Ох, и не спрашивайте, третья госпожа, – улыбнулся Син-эр, – если я начну рассказывать, вы не поверите! Он уже совсем взрослый, а учением по-серьезному не занимается. Разве у нас в доме найдется хоть один человек, начиная от дедов и кончая вторым господином Цзя Лянем, за учением которого учителя не следили бы со всей строгостью?! Однако Бао-юй как раз не любит учиться, а старая госпожа дорожит им как сокровищем. Прежде его батюшка присматривал за ним, иногда наказывал, а теперь не смеет вмешиваться. Бао-юй целыми днями балуется и безобразничает, а поступки его и рассуждения многим непонятны. Его красивая внешность вводит в заблуждение, люди думают, что он очень умен, никто и не подозревает, что таких глупцов, как он, трудно сыскать. При встрече с людьми он и слова не вымолвит. Единственное его достоинство в том, что, не посещая школу, он все же знает много иероглифов. Ни гражданские, ни военные дела его не интересуют, с людьми встречаться он боится, только и знает целыми днями баловаться с девчонками. И вообще какой-то странный. То на него найдет веселье – он начинает с нами играть, для него не существует ни высших, ни низших, ни господ, ни слуг – все одинаковы; но уж если у него плохое настроение, он никого и ничего не замечает. Сидим мы где-нибудь или лежим, а он вдруг появится, – мы не обращаем на него внимания, и он нам ни слова не скажет. Никто его не боится, каждый делает что хочет, и все сходит с рук.

– Да, вам угодить трудно!. – улыбнулась Сань-цзе. – Если хозяин добр, вы распускаетесь, если строг – начинаете роптать и выражать недовольство!

– Мы-то думали, что он хороший, а оказывается, вот какой! – воскликнула Эр-цзе. – Жалкое создание!

– И ты веришь этим глупостям, сестра? – удивилась Сань-цзе. – Ты же его видела! Его манера есть и пить, а также речь, разумеется, чем-то напоминают девичьи, потому что он привык жить среди девушек. Но заявлять, что он глуп!.. Разве могут такие люди быть глупыми? Помнишь, во время похорон, когда гроб окружили монахи, он встал впереди нас, и мы ничего из-за него не могли увидеть? О нем говорили, будто он не знает правил приличия, невнимателен. А ведь он сказал нам: «Сестры, не считайте меня невежливым! Эти монахи такие грязные и вонючие, и я опасался, что своей вонью они пропитают вас». Затем он стал пить чай; ты тоже попросила чаю, и старуха хотела налить в ту самую чашку, из которой пил он, но он поспешно ее остановил: «Сначала вымойте чашку, а потом уж наливайте»! Это свидетельствует о том, что в отношении девочек он не допускает ничего неприличного, но для посторонних его манеры кажутся странными, и поэтому они не могут оценить достоинств юноши.

– Слушая тебя, может показаться, что ваши взгляды полностью совпадают, – засмеялась Эр-цзе. – Почему бы тебя не просватать за него?

Сань-цзе, которую стесняло присутствие Син-эра, промолчала и, опустив голову, принялась щелкать тыквенные семечки.

– Если говорить о внешности и манерах, то вы для него достойная пара, но только у него уже есть суженая, – улыбнулся Син-эр. – В будущем его, вероятно, женят на барышне Линь. Однако это еще не решено окончательно, так как у барышни Линь слабое здоровье, да и она еще слишком молода. Года через два-три, как только старая госпожа все решит, его наверняка женят!

Разговор был прерван появлением Лун-эра.

– У старшего господина Цзя Шэ какое-то срочное дело в округе Пинъань, и он собирается послать туда второго господина Цзя Ляня, – сообщил он. – Второй господин уедет через несколько дней, а вернется дней через пятнадцать—шестнадцать. Сегодня он не сможет прийти, поэтому просит передать вам, почтенная госпожа, и второй госпоже Эр-цзе, чтобы вы по своему усмотрению решали то дело, о котором договаривались с ним. Завтра, может быть, второй господин заедет, так что постарайтесь все уладить и объявите ему свое решение.

Он поклонился и ушел. Вместе с ним ушел и Син-эр. Ю Эр-цзе приказала запереть за ними ворота, а сама легла в постель и почти всю ночь проговорила с сестрой.

Цзя Лянь приехал на следующий день лишь после полудня.

– Зачем вы приехали, если у вас такие важные дела? – упрекнула его Эр-цзе. – Как бы из-за меня у вас не было неприятностей!

– Никаких важных дел у меня нет, просто еду с обычным поручением, – сказал Цзя Лянь. – Уеду я в начале месяца, через полмесяца вернусь.

– В таком случае о нас не беспокойтесь, – заверила его Эр-цзе. – Моя сестра отличается большим постоянством, она уже избрала себе жениха, и нам ничего не остается, как сделать все, что она желает.

– Кого же она выбрала? – воскликнул удивленный Цзя Лянь.

– Этого человека сейчас здесь нет, – ответила Эр-цзе, – и даже неизвестно, когда он приедет. В этом и затруднение! Она сама мне сказала: если он не приедет год – она будет ждать год, не приедет десять лет – будет ждать десять лет. Если же он не приедет вообще или умрет, она обреет голову и станет монахиней, будет поститься, читать молитвы, но замуж ни за кого не выйдет.

– Но кто же это такой? – снова спросил Цзя Лянь. – Кто сумел так тронуть ее сердце?

– Об этом рассказывать долго, – ответила Эр-цзе. – Как-то пять лет назад мы поехали к бабушке поздравить ее с днем рождения и пожелать долголетия. По поводу такого праздника в дом пригласили актеров, молодых людей из приличных семей. Среди них оказался некий Лю Сян-лянь, исполнявший роли положительных героев. Вот за него моя младшая сестра и решила во что бы то ни стало выйти замуж. Я слышала, что в прошлом году он накликал на себя какие-то неприятности и вынужден был отсюда бежать, так что не знаю, где он сейчас.

– Странно! – воскликнул Цзя Лянь. – Я-то ломал себе голову, кто это может быть! Оказывается, он! Да, у твоей сестренки глаз острый! Но только ты не знаешь всего! Не отрицаю, Лю Сян-лянь очень красив, но человек он бессердечный, не считается ни с чувствами, ни с долгом. В прошлом году он избил этого дурака Сюэ Паня, с тех пор ему неудобно встречаться с нами, и он действительно куда-то уехал. Не знаю, правда ли, но здесь прошел слух, будто он уже приехал. Если хочешь, я расспрошу слуг Бао-юя… Но если он не приехал, разве узнаешь, где он? Ведь у него нет определенного местожительства. Не напрасно ли мы будем затягивать столь важное дело?

– Если моя сестра что-нибудь задумала, она непременно своего добьется, – возразила Эр-цзе. – Лучше сделать так, как она хочет.

В это время вошла Сань-цзе и сказала Цзя Ляню:

– Дорогой зять, твои слова доказывают, что ты нас плохо знаешь. Я тебе все сейчас объясню. Мы не такие люди, которые говорят одно, а делают другое; раз я что-нибудь сказала, так оно и будет. Если я избрала Сян-ляня, значит выйду замуж только за него. Начиная с нынешнего дня я буду соблюдать пост и молиться Будде да прислуживать матери, пока не приедет он и я не выйду за него замуж. Если же он сто лет не приедет, я стану монахиней и буду заниматься самоусовершенствованием.

Она вытащила из головы яшмовую шпильку:

– Если я хоть чуть кривлю душой и лгу, пусть со мной будет то же, что с этой шпилькой.

С этими словами она разломила шпильку надвое, круто повернулась и ушла к себе. И действительно, отныне она «не делала ни одного движения, не произносила ни одного слова, которое могло бы нарушить данный ею обет».

Цзя Ляню пришлось уступить ей. Он поговорил с Эр-цзе о хозяйственных делах, затем отправился домой, чтобы сообщить Фын-цзе о своем отъезде. По пути он разыскал Бэй-мина и справился у него, не приехал ли Лю Сян-лянь.

– Не знаю, – ответил Бэй-мин, – думаю, что не приехал. Если б он был здесь, мне было бы известно.

Затем Цзя Лянь навел справки у соседей Лю Сян-ляня, но те заявили, что он не приезжал. Цзя Ляню ничего не оставалось, как сообщить Эр-цзе, что его поиски не дали результатов.

Приближался день отъезда. Еще за два дня до назначенного срока Цзя Лянь объявил, что уезжает, а сам отправился к Эр-цзе. Прожив с ней эти два дня, он незаметно выбрался из города и отправился в путь.

За то время, которое Цзя Лянь провел с Эр-цзе, он заметил, что Сань-цзе словно подменили; Эр-цзе усердно занималась хозяйственными делами, поэтому он уехал, ни о чем не беспокоясь.

Выбравшись ранним утром из города, он направился в Пинъань. Но он не очень торопился, на ночь останавливался в гостиницах, делал остановки, когда хотел выпить или поесть.

На третий день пути ему повстречался целый караван вьючных лошадей, который запрудил всю дорогу, а за караваном верхами ехали хозяева и слуги, числом около десяти человек.

Когда они сблизились, Цзя Лянь внимательно присмотрелся и увидел перед собой не кого иного, как Сюэ Паня, а рядом с ним – Лю Сян-ляня. Цзя Лянь подхлестнул коня и подъехал к ним. Они поговорили о всяких пустяках, поделились новостями, а затем вместе отправились в харчевню.

Цзя Лянь с улыбкой говорил Сюэ Паню:

– После вашей прошлогодней ссоры мы хотели пригласить вас обоих и помирить, но брат Сян-лянь вдруг бесследно исчез. Как могло случиться, что вы снова вместе?

– Странные дела происходят в Поднебесной! – засмеялся Сюэ Пань. – Мы с моим приказчиком продали товары и весной отправились в обратный путь. Но вблизи города Пинъань на нас напала шайка грабителей. Тут неожиданно появился брат Сян-лянь, разогнал бандитов и спас нас. Я хотел вознаградить его, но он отказался принять награду; тогда мы поклялись быть братьями до самой смерти и сейчас вместе возвращаемся в столицу. Можешь считать, что мы с ним родные братья. Правда, вскоре мы должны расстаться, потому что в двухстах ли отсюда живет его тетка, которую он хочет навестить. Я же еду прямо в столицу, где во время его отсутствия постараюсь подыскать ему невесту и купить дом, чтобы к тому времени, когда он вернется, для него все было устроено.

– Вот оно что! – воскликнул обрадованный Цзя Лянь. – Это же замечательно! Напрасно мы беспокоились!

Он засмеялся, а затем, как бы между прочим, добавил:

– Ты говоришь, что хочешь женить брата Лю Сян-ляня, а у меня есть для него чудесная невеста!

Тут он рассказал, как взял Эр-цзе себе в наложницы и как он хочет выдать замуж ее сестру, но ни словом не обмолвился о том, что Сань-цзе сама избрала себе Лю Сян-ляня.

– Только дома не говори, что я взял наложницу, – предупредил он Сюэ Паня. – Когда у Эр-цзе родится сын, тогда все сами узнают об этом.

– Так и нужно поступать! – заметил Сюэ Пань. – Сестра Фын-цзе сама виновата!

– Опять забываешься! – прикрикнул Лю Сян-лянь. – Ну-ка замолчи!

Сюэ Пань тотчас же прикусил язык, но потом снова не выдержал и сказал:

– Все равно я тебя сосватаю!

– Ладно, но девушка должна быть красива, – выразил желание Лю Сян-лянь. – Поскольку за это дело взялись два моих брата, я не смею протестовать и только прошу, пусть они все решают сами, по своему усмотрению.

– Пока ничего говорить не буду, – сказал Цзя Лянь, – но надеюсь, когда брат Сян-лянь увидит девушку, он убедится, что таких красавиц еще не было в Поднебесной.

– Только подождите, пока я повидаюсь с тетушкой! – воскликнул обрадованный Лю Сян-лянь. – Не пройдет и месяца, как я приеду в столицу, и тогда обо всем уговоримся!

– На слово я не верю! – возразил Цзя Лянь. – Ведь Лю Сян-лянь не живет на одном месте – сегодня здесь, завтра там. Если он не исполнит то, что обещает, где его искать?! Пусть оставит подарок в залог сговора.

– Разве благородный человек нарушит свое слово? – возмутился Лю Сян-лянь. – Я беден, да еще нахожусь в пути, откуда у меня могут быть подарки?

– У меня с собой есть подходящие вещи, и кое-что я могу отдать тебе, – предложил Сюэ Пань.

– Для этого не нужно ни золота, ни серебра, ни жемчугов, ни драгоценных камней, – тотчас же сказал Цзя Лянь. – Пусть только он даст какую-нибудь вещь, которая принадлежит лично ему, чтобы я мог взять ее в качестве доказательства, что сватовство состоялось.

– У меня нет подходящих вещей, кроме «меча утки и селезня», который лежит в мешке, – проговорил Сян-лянь. – Этот меч является фамильной драгоценностью и передается у нас в семье из поколения в поколение. Я ни разу не смел им пользоваться, но постоянно вожу его с собой, так что, пожалуйста, второй старший брат, можете его взять. Пусть он служит доказательством нашего сговора. Хотя натура у меня непостоянная, как текущая вода или быстро отцветающий цветок, но с этим мечом я не в силах был расстаться!

Потом все выпили по нескольку кубков вина, сели на коней и разъехались каждый своим путем.

Между тем Цзя Лянь добрался до округа Пинъань, быстро покончил со служебными делами у генерал-губернатора, который велел еще раз приехать примерно в десятом месяце того же года, и на следующий день тронулся в обратный путь. Вернувшись домой, он первым долгом отправился к Эр-цзе.

Эр-цзе после отъезда Цзя Ляня усердно занималась хозяйственными делами: ворота все время были на запоре, и она не знала, что происходит вне дома. Сань-цзе по-прежнему держалась твердо и непреклонно. Она прислуживала матери за столом, а остальное время проводила с сестрой, занимаясь вышиванием.

Хотя Цзя Чжэнь, пользуясь отсутствием Цзя Ляня, приезжал несколько раз, Эр-цзе под разными предлогами избегала встречаться с ним. Что касается Сань-цзе, то она была оставлена в покое, так как Цзя Чжэнь, уже успевший достаточно хорошо изучить ее нрав, больше не осмеливался задирать ее.

И вот, вернувшись домой и убедившись, как живут Эр-цзе и Сань-цзе, Цзя Лянь не мог скрыть своей радости и восхищался добродетелями Эр-цзе.

Они побеседовали немного о том о сем, а затем Цзя Лянь рассказал, как он дорогой повстречал Лю Сян-ляня, и в подтверждение своих слов передал Сань-цзе «меч утки и селезня».

На ножнах меча, украшенных жемчугами и драгоценными каменьями, был изображен дракон с разинутой пастью и какое-то сказочное чудовище. Сань-цзе вытащила меч из ножен и внимательно его осмотрела. Это был обоюдоострый клинок, на одной стороне которого был выгравирован иероглиф «селезень», а на другой стороне – иероглиф «утка». Он блестел и переливался, как студеная вода осенью.

Радость Сань-цзе не имела предела; она схватила меч, повесила его в своей спальне над кроватью и, каждый день любуясь им, приходила в восторг от мысли, что наконец она обретет мужа, который будет ей надежной опорой на всю жизнь.

Цзя Лянь прожил у Эр-цзе два дня, а затем отправился доложить отцу о выполнении его поручения и повидаться с домашними.

Фын-цзе к этому времени почти совсем поправилась, уже выходила из дому и снова принялась за хозяйственные дела.

Потом Цзя Лянь рассказал Цзя Чжэню, как он сосватал Ю Сань-цзе за Лю Сян-ляня, но Цзя Чжэнь все еще сердился, что сестры Ю не жалуют его, к тому же он обзавелся новой любовницей и поэтому только отмахнулся, предоставив Цзя Ляню поступать по своему усмотрению. Но, зная, что Цзя Ляню понадобятся деньги, Цзя Чжэнь подарил ему несколько десятков лян серебра. Цзя Лянь отдал серебро Эр-цзе и велел ей приготовить приданое для сестры.

Лю Сян-лянь приехал в столицу лишь в восьмом месяце. Первым долгом он отправился поклониться тетушке Сюэ и повидаться с Сюэ Панем. Здесь он узнал, что Сюэ Пань, не привыкший к трудностям, какие обычно приходится испытывать в дороге, и к перемене климата, по прибытии в столицу заболел. Прослышав о приезде Лю Сян-ляня, Сюэ Пань немедленно распорядился пригласить его к себе в спальню.

Тетушка Сюэ, тронутая благородством Лю Сян-ляня, спасшего жизнь ее сыну, совершенно не вспоминала о неприятности, происшедшей в прошлом году, когда Лю Сян-лянь избил Сюэ Паня. Напротив, мать и сын бесконечно благодарили Лю Сян-ляня, приняли большое участие в его судьбе, договорились, как устроить свадьбу, и стали ждать счастливого дня.

Лю Сян-лянь тоже был растроган их заботами.

На следующий день он отправился проведать Бао-юя. Оба были так рады встрече, словно рыба, которую поймали, но затем вновь отпустили в воду. Лю Сян-лянь осторожно осведомился у него, как Цзя Лянь ухитрился взять себе вторую наложницу.

– Я ее не видел, а только слышал о ней из разговоров Бэй-мина, – сказал Бао-юй. – Я боюсь вмешиваться в это дело, чтобы меня не сочли слишком любопытным. Бэй-мин говорит, что Цзя Лянь расспрашивал о тебе, но не знаю зачем.

Тогда Лю Сян-лянь рассказал ему о своей встрече с Цзя Лянем в дороге.

– Какая радость, какое счастье! – воскликнул Бао-юй. – Тебе удалось добиться такой красавицы?! Да, это достойная тебе пара – таких красавиц не было в древности и не встретишь теперь!

– В таком случае почему она до сих пор не замужем? – удивился Лю Сян-лянь. – Неужели она могла в меня влюбиться? Ведь я никогда не был с нею близок и почти не знаю ее. Когда был устроен сговор, мне даже показалось странным, что невеста гоняется за женихом! Потом я стал раскаиваться, что согласился на это предложение и оставил Цзя Ляню свой меч в доказательство сговора. Но тут я вспомнил о тебе и решил расспросить, в чем дело.

– Ты всегда был осторожным! Как же ты мог отдать меч и выразить свое согласие на брак, а потом усомниться? – упрекнул его Бао-юй. – Сам говорил, что женишься только на красавице. Тебе и досталась красавица, к чему же здесь сомнения?!

– Ты ж не знаешь, кто она, – возразил Лю Сян-лянь, – откуда тебе может быть известно, что она красавица?

– Она одна из сестер, которых недавно привезла сюда мачеха супруги господина Цзя Чжэня, – объяснил Бао-юй. – Как же мне не знать ее, если в течение целого месяца почти каждый день я бывал во дворце Нинго и встречался с нею? Она поистине замечательна!.. Недаром она носит фамилию Ю![7]

– Вот это уж совсем плохо! – Сян-лянь даже топнул ногой с досады. – Нет, я не согласен! У вас, во дворце Нинго, непорочны только каменные львы у ворот!

Бао-юй покраснел. Сян-лянь сразу стал раскаиваться, что сказал лишнее; он поспешно поклонился и произнес:

– Прости меня, я погорячился! Но все же расскажи мне, что тебе известно о ее поведении!

– Зачем ты спрашиваешь, если все знаешь, – с улыбкой ответил Бао-юй. – Ведь даже я не совсем чист…

– Я тебя обидел, – смущенно улыбнулся Лю Сян-лянь, – но не сердись!

– Зачем об этом вспоминать? – улыбнулся Бао-юй. – Я ведь понимаю, что ты просто вспылил.

Лю Сян-лянь попрощался и вышел. Сначала он хотел пойти к Сюэ Паню, но, вспомнив, что тот болен, да и вспыльчив, счел наилучшим пойти расторгнуть договор, пока не поздно. Приняв такое решение, он первым долгом отправился к Цзя Ляню. Цзя Лянь как раз был у Эр-цзе и очень обрадовался приходу Лю Сян-ляня. Он вышел ему навстречу, пригласил пройти во внутренний зал и представил старухе Ю. Кланяясь старухе, Лю Сян-лянь именовал ее «почтенной тетушкой», а себя называл «младшим», чему Цзя Лянь крайне удивился.

Когда все пили чай, Лю Сян-лянь вдруг заговорил:

– Произошла некоторая неувязка! Мы с вами чересчур поспешно устроили сговор. Когда я приехал к своей тетушке, оказалось, что еще в четвертом месяце этого года она сосватала мне невесту, и отказаться я не могу. Если я обману тетушку и сделаю так, как предлагает старший брат Цзя Лянь, я нарушу свой долг по отношению к старшим родственникам. Если бы при сговоре вы получили от меня золото или деньги, я не посмел бы просить их обратно, но меч достался мне в наследство от деда, и я просил бы вернуть его – это было бы для меня величайшим счастьем.

Когда Цзя Лянь услышал это, ему стало неудобно, и он сказал:

– Второй младший брат, ты не прав! Сговор есть сговор! Я и устроил его только потому, что боялся, как бы ты, дав сначала обещание, потом не отказался от него. Разве все браки устраиваются по желанию? Нет! Так не годится!

– В таком случае я готов подвергнуться любому наказанию, – воскликнул Лю Сян-лянь, – но послушаться вас не могу!

Цзя Лянь хотел продолжить разговор, но Лю Сян-лянь встал и предложил ему:

– Если вам угодно, брат мой, поговорим наедине. Здесь разговаривать неудобно.

Сань-цзе слышала этот разговор слово в слово. Она насилу дождалась приезда Лю Сян-ляня. И сейчас, когда тот отказался от нее, она поняла, что кто-то в доме Цзя оклеветал ее, наговорил Сян-ляню, будто она развратна и недостойна стать его женой. Она не могла позволить Сян-ляню и Цзя Ляню выйти – это поставило бы Цзя Ляня в неудобное положение, да и могла возникнуть ссора. Поэтому, как только она услышала, что Лю Сян-лянь приглашает Цзя Ляня выйти, чтобы поговорить наедине, она бросилась в спальню, сняла со стены меч, спрятала его под мышкой и вышла к мужчинам.

– Можете остаться здесь! – сказала она. – Вот ваш меч!

Из глаз ее полились слезы. Она протянула меч Лю Сян-ляню, другой рукой ухватилась за лезвие и с силой вонзила его себе в горло. Поистине:

Персика цвет растоптали ногами,     вся покраснела земля; Яшмовый холм наклонился и рухнул,     как ты поднимешь его?

Все бросились к ней, но, увы, поздно. Старуха Ю обезумела от горя и принялась на чем свет стоит проклинать Лю Сян-ляня. Возмущенный Цзя Лянь кликнул слуг, приказал им связать Лю Сян-ляня и препроводить его в ямынь. Но в этот момент Эр-цзе вытерла слезы и сказала Цзя Ляню:

– Он не принуждал ее покончить с собой. Она сделала это по собственному желанию. Какая польза отправлять человека в ямынь? Вам же будут неприятности!

Цзя Лянь пребывал в нерешительности. Он отпустил руки Лю Сян-ляня и велел ему поскорее убираться. Но тот не спешил уходить, вытащил платок и, вытирая слезы, сказал:

– Я даже не представлял себе, сколь мужественна эта девушка! Она поистине достойна поклонения! Как я несчастен, что мне не суждено иметь такую жену!

Он зарыдал, позвал слуг и велел им купить самый дорогой гроб. Затем наблюдал, как покойную обрядили и положили в него, и лишь после этого попрощался и вышел.

Он миновал ворота и не знал, куда отправиться дальше – все мысли его были заняты Сань-цзе, и он думал:

«Какая красивая, незаурядная девушка! Сколько в ней было стойкости и решимости!»

Раскаиваясь в своем поступке, он машинально побрел куда глаза глядят. Неожиданно ему показалось, что он слышит звон женских украшений и к нему подходит Сань-цзе, держа в одной руке «меч утки и селезня», а в другой – свернутую в трубку бумагу.

– Уже пять лет как я, безумная, люблю вас, – проговорила она. – Я не могла предположить, что у вас такое бесчувственное сердце! И вот мне приходится расплачиваться жизнью за свою страсть! Сегодня я получила повеление бессмертной феи Цзин-хуань отправиться в «область Небесных грез» и предстать пред ее судом. Я не могла сразу с вами расстаться и решила явиться вам на мгновение! Но помните, отныне мы не сможем лицезреть друг друга!

Из глаз ее снова полились слезы, которые омочили одежду Лю Сян-ляня. Сань-цзе хотела уйти, но Лю Сян-лянь умоляюще протянул к ней руки, пытаясь ее удержать. Она оттолкнула его и не спеша удалилась.

Сян-лянь издал громкий крик и очнулся. Однако он никак не мог понять, сон ли это. Он протер глаза и вдруг увидел перед собой храм, на ступенях которого сидел грязный даос и ловил вшей на своей одежде.

– Куда я попал? – почтительно кланяясь ему, спросил Лю Сян-лянь. – Как вас зовут, учитель?

– Названия этого места я не знаю, – засмеялся даос, – я остановился здесь, чтобы немного отдохнуть.

Лю Сян-ляню показалось, что его пронизал ледяной холод; он извлек меч и, взмахнув им, словно обрубил десять тысяч нитей, связывающих его с суетным миром, а потом опустил голову и покорно последовал за даосом неизвестно куда.

Если вы хотите узнать, что было дальше, прочтите следующую главу.

Нечего и рассказывать о том, как скорбели и горевали старуха Ю, Эр-цзе, Цзя Чжэнь и Цзя Лянь, после того как Ю Сань-цзе покончила с собой. Девушку положили в гроб, отвезли за город и похоронили.

Смерть Сань-цзе потрясла Лю Сян-ляня: только теперь он почувствовал, как сильно полюбил ее, и ходил словно помешанный. Однако даос несколькими холодными словами рассеял его заблуждение. Лю Сян-лянь обрил голову и следом за безумным монахом отправился странствовать невесть куда. Но об этом мы рассказывать не будем.

Мы уже упоминали, что Цзя Лянь уехал в Пинъань. Когда он прибыл туда, генерал-губернатор был в отъезде. Около месяца Цзя Ляню пришлось в гостинице дожидаться его возвращения. Пока генерал-губернатор вернулся да пока Цзя Лянь выполнял данные поручения, прошло еще довольно много времени. Таким образом, вся поездка заняла почти два месяца.

Фын-цзе, не дожидаясь приезда мужа, приняла решение и начала действовать. Прежде всего она распорядилась убрать восточный флигель и обставить его точно так же, как господский дом. Четырнадцатого числа она сообщила матушке Цзя и госпоже Ван, что на следующее утро собирается поехать в «храм Монахинь» воскурить благовония. С собой она взяла только Пин-эр, Фын-эр, жену Чжоу Жуя и жену Ван-эра.

Она рассказала им, в чем дело, приказала слугам одеться попроще, и они отправились в путь в сопровождении Син-эра, который указывал дорогу. Добравшись до ворот дома, где жила Эр-цзе, постучались. Ворота открыла жена Бао Эра.

– Скорее доложи второй госпоже Эр-цзе, что приехала старшая госпожа! – с улыбкой сказал ей Син-эр.

Испуганная жена Бао Эра побежала докладывать. Ю Эр-цзе заволновалась, но пришлось принимать гостей со всеми положенными церемониями. Она быстро привела в порядок платье и поспешила навстречу. И только когда Эр-цзе подошла к воротам, Фын-цзе вышла из коляски.

Она была в черной кофточке, расшитой серебристыми нитками, поверх кофточки была надета белая атласная накидка, из-под которой виднелась белая шелковая юбка, а на голове красовался шитый серебром убор. Под изогнутыми, как ветви ивы, бровями застыли большие, как у феникса, глаза. Вся ее фигура дышала свежестью, словно цветок персика весною, а чистотой своей она напоминала хризантему осенью. Жена Чжоу Жуя и жена Ван-эра под руки ввели ее во двор.

Эр-цзе с улыбкой бросилась ей навстречу и, называя ее «старшей сестрой», сказала:

– Я никак не ожидала, старшая сестра, что вы удостоите меня своим посещением, поэтому не успела вовремя встретить вас! Прошу вас, простите меня!

Она низко поклонилась. Фын-цзе отвечала ей с вежливой улыбкой, как требовал этикет, затем взяла ее под руку, и они вместе вошли в дом.

Фын-цзе села на возвышении. Эр-цзе крикнула служанке, чтобы та принесла матрац для сидения.

– Я очень молода и лишь недавно сюда попала, – как бы извиняясь, говорила она Фын-цзе, – поэтому я во всем слушаюсь советов матушки и своей старшей сестры. Я счастлива, что познакомилась с вами! Если вы не гнушаетесь мною, я готова вам во всем повиноваться и не пожалею сил, чтобы угождать вам, старшая сестра!

С этими словами она отвесила почтительный поклон. Фын-цзе в ответ поклонилась ей, а затем сказала:

– Я тоже молода и неопытна. Я давно уговаривала второго господина заботиться о своем здоровье, не ночевать где-то со всякими потаскушками, чтобы не доставлять лишнего беспокойства батюшке и матушке. Ведь это наше общее желание! Но кто бы мог подумать, что второй господин превратно истолкует мои слова! Потешился бы с кем-нибудь на стороне, и ладно! А он взял тебя, сестрица, в дом как вторую жену, устроил великую церемонию, а мне не сказал ни слова! А ведь я говорила ему, что это нужно было сделать раньше – родился бы сын, и у меня под старость была бы опора. Я и не думала, что второй господин сочтет меня ревнивой и завистливой и предпочтет сделать все тайком, да так, что мне и жаловаться некому на несправедливо причиненную обиду. Лишь Небо и Земля могут понять, что я переживаю! Дней десять с лишним назад, еще перед отъездом второго господина, я узнала об этом, но не осмелилась сказать ему ни слова, ибо боялась, что он ложно истолкует мои слова. Только сейчас, когда второй господин уехал, я решила навестить тебя и принести свои поздравления. Прошу тебя, сестрица, переезжай к нам, будем жить вместе, удерживать второго господина от всяких опрометчивых поступков, заботиться о его здоровье, старательно заниматься хозяйственными делами и выполнять свой долг перед семьей. Если же ты, сестрица, останешься здесь, сама понимаешь, как я буду себя чувствовать, зная, что ты все время скучаешь по мне! Потом еще люди узнают, и это нанесет ущерб не только моему доброму имени, но и твоему. Впрочем, наша репутация – пустяки, самое главное – уберечь репутацию нашего господина! Что же касается слуг, которые болтают, будто я чересчур жестока, так это явление обычное – слуги всегда недовольны хозяевами. Вспомни, сестрица, ведь с древнейших времен говорят: «Хозяин дома – это кувшин с вонючей водой». Если б я действительно была жестока и не могла уживаться с людьми, как бы меня терпели старшие и младшие сестры, золовки и невестки?.. Пусть второй господин тайком женился на тебе, но, если бы я тебя ненавидела, разве я согласилась бы к тебе приехать?! Ведь это я уговорила второго господина взять в наложницы Пин-эр. Видно, Небо и Земля не захотели, чтобы подлые людишки погубили меня, и поэтому я узнала о тебе! Я хочу просить тебя переехать ко мне – будем с тобой жить, есть и одеваться наравне. Ты умна, и если искренне захочешь помочь мне, я обрету себе еще одну опору. Мы не только заткнем рты подлым людишкам, но и второй господин, вернувшись домой, станет раскаиваться в своей опрометчивости. Я человек независтливый и думаю, что втроем мы прекрасно поладим между собой и я стану считать тебя своей благодетельницей. Если ты не захочешь переехать ко мне, я останусь у тебя, но только прошу тебя замолвить словечко перед вторым господином, чтобы он не отвергал меня и предоставил мне приют. Я охотно буду исполнять все его приказания, даже если он заставит меня прислуживать тебе, помогать умываться и причесываться!

Фын-цзе зарыдала. Эр-цзе тоже расстроилась, и из глаз ее невольно покатились слезы.

Они сидели рядом, как полагалось по этикету. В это время вошла Пин-эр и отвесила поклон Эр-цзе. Эр-цзе не знала ее в лицо, но по одежде, которая отличалась от одеяний простых служанок, сразу поняла, что это и есть Пин-эр.

– Не нужно! – воскликнула она, вскакивая с места и поддерживая Пин-эр. – Ведь мы с тобой равны по положению!

– Пусть она соблюдает этикет, сестрица, – с улыбкой сказала Фын-цзе, вставая. – Ведь она наша служанка, нечего с ней церемониться!

Она сделала знак жене Чжоу Жуя. Та тут же вынула из свертка кусок дорогого шелка, четыре пары золотых шпилек и колец, украшенных жемчужинами, и все это с поклоном поднесла Эр-цзе. Эр-цзе приняла подарки и в свою очередь поклонилась ей. Потом они обе сели пить чай, рассказывая друг другу о том, что им пришлось пережить за последнее время.

Фын-цзе ругала себя, раскаивалась в своих ошибках и промахах и говорила:

– Я ни на кого не обижаюсь! Я лишь прошу тебя, сестрица, чтоб ты хоть немного меня любила!

Эр-цзе, добрая, неискушенная девушка, доверчиво отнеслась к словам Фын-цзе и только думала:

«Да, мелкие людишки ненавидят своих хозяев и клевещут на них».

Считая, что в лице Фын-цзе она обрела верную подругу, Эр-цзе, не таясь, рассказала ей все, что было у нее на душе. А жена Чжоу Жуя, находившаяся тут же, не жалея слов, восхваляла Фын-цзе за ее умение хозяйничать.

– Люди недовольны только тем, что вторая госпожа всегда старается вникнуть во все мелочи и не дает им покоя… Комнаты для вас, госпожа, уже приготовлены, как только приедете, сами убедитесь!

Ю Эр-цзе давно подумывала о том, что хорошо бы жить всем вместе, а сейчас, когда дело приняло такой оборот, она не могла отказаться.

– Собственно говоря, я охотно переехала бы к старшей сестре, – проговорила она, – только не знаю, что делать с этим домом.

– Это проще простого! – воскликнула Фын-цзе. – Сундуков и корзин у тебя, сестрица, не очень много, их легко перенесут к нам слуги. Остальные вещи тебе не понадобятся, за ними здесь пока присмотрят слуги. Ты можешь назвать слуг, которых тебе желательно оставить здесь.

– Поскольку я встретилась с вами, старшая сестра, я во всем полагаюсь на вас, – ответила Эр-цзе. – Ведь я приехала сюда недавно, никогда не занималась хозяйственными делами, как же я осмелюсь отдавать распоряжения? Пусть забирают всё, у меня ничего нет, эти вещи принадлежат второму господину.

Как только Фын-цзе это услышала, она приказала жене Чжоу Жуя все тщательно переписать и перенести в восточный флигель. Затем попросила Эр-цзе одеться, и они под руку вышли из дому и сели в коляску.

– У нас порядки строгие, – шепнула она Эр-цзе. – Ни старая госпожа, ни госпожа Ван об этом деле не знают, а если до них дойдет, что второй господин женился во время траура, его могут убить. Так что пока тебе придется избегать встреч со старой госпожой и госпожой Ван. У нас есть сад, где живут сестры, никто из посторонних туда не ходит. Поживешь в саду, а я тем временем все устрою, доложу старой госпоже, и тогда ты увидишься с ними.

– Как вам будет угодно, старшая сестра, – покорно ответила Эр-цзе.

Слугам, сопровождавшим Фын-цзе, заранее были даны все указания, поэтому они не поехали к главным воротам, а направились в объезд.

Когда коляска остановилась, Фын-цзе отпустила слуг и вывела Ю Эр-цзе, затем через задние ворота они отправились в «сад Роскошных зрелищ», где Фын-цзе представила ее Ли Вань.

Об истории Эр-цзе уже давно знали девять человек из каждых десяти живущих в саду. И сейчас, когда Фын-цзе привезла девушку, все бросились к ней, чтобы поглядеть на нее, поговорить, расспросить. Все без исключения восхищались красотой и скромностью Эр-цзе.

Между тем Фын-цзе наказывала слугам и служанкам:

– Никому ни слова! Если что-нибудь станет известно старой госпоже или госпоже Ван, я вас со света сживу!

Старухи и девочки-служанки, живущие в саду, побаивались Фын-цзе, да к тому же они знали, что Цзя Лянь нарушил закон, женившись во время траура, поэтому старались держаться от этого дела подальше и делали вид, что им ничего не известно.

Потом Фын-цзе попросила Ли Вань несколько дней позаботиться о Эр-цзе.

– Как только я переговорю со старой госпожой, сразу ее заберу к себе, – пообещала она.

Ли Вань уже знала, что Фын-цзе приготовила для Эр-цзе отдельный флигель, да и во время траура о таких делах говорить было неудобно, поэтому она не стала протестовать и приняла Эр-цзе на свое попечение.

Фын-цзе постаралась удалить всех служанок, которые приехали вместе с Эр-цзе, приставила к ней одну из своих девушек, а остальным женщинам, живущим в саду, украдкой от всех наказывала:

– Хорошенько присматривайте за ней! Если сбежит, отвечать будете вы!

После этого она ушла, чтобы втайне осуществить свои замыслы. Но об этом мы пока умолчим.

Сейчас речь пойдет об Эр-цзе, которая, выслушав Фын-цзе, принялась без конца благодарить ее и обещала в точности исполнить все, что от нее требовалось.

Госпоже Ю очень не хотелось идти докладывать о случившемся матушке Цзя, но отказаться она не могла.

– Когда придем, молчи, – предупреждала ее Фын-цзе, – я сама все расскажу!

– Разумеется, – согласилась госпожа Ю. – Но только тогда вся вина может пасть на вас.

Когда они предстали перед матушкой Цзя, она беседовала и шутила с внучками, пришедшими из сада. Вдруг она увидела Фын-цзе в сопровождении прелестной молоденькой девушки.

– Чье это дитя? – удивилась матушка Цзя, оглядывая девушку. – Какая миленькая!

– Посмотрите на нее внимательно, бабушка, – сказала Фын-цзе. – Хороша?

Она подвела Эр-цзе к матушке Цзя и шепнула ей:

– Это наша бабушка, кланяйся!

Эр-цзе поклонилась, как требовал этикет. Представляя ей девушек, Фын-цзе называла их по именам, а затем сказала:

– Теперь, когда ты с ними познакомилась и госпожа тебя видела, можешь совершить приветственную церемонию.

Смущенная Эр-цзе исполнила все, что полагалось, и, низко опустив голову, встала в сторонку. Матушка Цзя еще раз внимательно оглядела Эр-цзе и, подняв лицо кверху, словно что-то припоминая, проговорила:

– Как будто я где-то видела эту девочку! Она кажется мне знакомой!

– Не трудитесь вспоминать, бабушка, – прервала ее Фын-цзе, – только скажите, она красивее меня?

Матушка Цзя с важным видом надела очки и, обращаясь к Юань-ян и Ху-по, приказала:

– Подведите это дитя поближе, я хочу поглядеть, какая у нее кожа.

Едва сдерживаясь от смеха, служанки подтолкнули Эр-цзе к матушке Цзя. Матушка Цзя еще раз внимательно на нее посмотрела, затем приказала Ху-по:

– Ну-ка, обнажи ей руку!

Произведя осмотр, она сняла очки и с улыбкой заявила:

– Все в полном порядке. Мне кажется, она красивее тебя!

Тогда Фын-цзе улыбнулась, опустилась перед матушкой Цзя на колени и рассказала ей о том, что произошло во дворце Нинго.

– В таком случае, бабушка, вам придется проявить доброту и разрешить ей пожить у нас, а через год можно будет принять ее в нашу семью, – добавила Фын-цзе в заключение.

– А что тут плохого? – согласилась матушка Цзя. – Очень хорошо, что ты так добра! Но принять ее в дом раньше, чем через год, действительно нельзя.

Фын-цзе снова отвесила земной поклон матушке Цзя и попросила:

– Бабушка, прикажите двум женщинам, чтобы они проводили ее к госпожам и объявили ваше решение!

Матушка Цзя приказала женщинам проводить Эр-цзе к госпоже Син, а потом к госпоже Ван.

Госпожа Ван была обеспокоена всеми этими событиями, потому что слыхала, что об Эр-цзе ходит дурная молва. Но как только она увидела девушку и узнала суть дела, недовольство ее мгновенно исчезло.

Таким образом, все препятствия были устранены, и Эр-цзе открыто поселилась во флигеле.

Между тем Фын-цзе тайно подослала своего человека к Чжан Хуа; он убеждал Чжан Хуа настаивать на браке с Эр-цзе и обещал ему богатое приданое и деньги на обзаведение хозяйством.

Надо сказать, что у Чжан Хуа не было на это никакого желания и не хватало смелости подавать в суд на семью Цзя. Да и на первом же судебном разбирательстве человек, выступавший в качестве ответчика вместо Цзя Жуна, говорил:

– Чжан Хуа расторгнул брачный договор, а поскольку мы приходимся родственниками его будущей жене, мы взяли ее к себе, и ни о каком насилии не может быть и речи. Все дело в том, что Чжан Хуа просрочил нам уплату долга и, желая увильнуть от уплаты, возвел ложное обвинение на нашего младшего господина Цзя Жуна.

Судьи, разбиравшие дело, находились в родственных отношениях с семьями Ван и Цзя и, кроме того, получили взятку. Поэтому они обвинили Чжан Хуа в том, что он бродяга и занимается клеветой, и велели отколотить парня; Цин-эр дал стражникам за Чжан Хуа денег, и его поколотили не очень сильно. Затем Цин-эр снова стал подстрекать Чжан Хуа:

– Ведь этот брак заключили твои родители, вот и требуй, чтобы свадьба состоялась, и любой судья вынесет решение в твою пользу!

Чжан Хуа наконец решился и снова подал жалобу в суд. Ван Синь, разузнав об этом, объяснил судье, для чего это сделано, и тот вынес решение:

– Чжан Хуа, бравший в долг деньги у семьи Цзя, должен полностью их вернуть. Что же касается жены, то, если у Чжан Хуа есть средства, он может забрать ее!

Судья распорядился вызвать отца Чжан Хуа и объявить ему приговор. Отец Чжан Хуа, которому Цин-эр успел уже все рассказать, обрадовался, что наконец ему удастся женить сына и получить немало денег, поэтому прямо из суда отправился в дом Цзя с намерением забрать Эр-цзе.

Фын-цзе с перепуганным видом бросилась просить заступничества у матушки Цзя.

– Все это получилось потому, что супруга брата Цзя Чжэня не умеет устраивать подобные дела, – жаловалась она. – Оказывается, семья Чжан не расторгла брачный договор и решила подать на нас в суд. И вот теперь суд вынес такое решение.

Матушка Цзя приказала вызвать госпожу Ю и велела ей уладить дело по своему усмотрению.

– Поскольку твоя младшая сестра просватана с детства и договор о браке не был расторгнут, так поступать было нельзя, – заметила матушка Цзя. – Куда это годится, если люди подают на нас в суд?

– Как могло случиться, что брак оказался нерасторгнутым? – удивилась госпожа Ю. – Ведь этот Чжан Хуа даже деньги от нас получил…

– Если судить по словам Чжан Хуа, он денег и в глаза не видел, – вмешалась в разговор Фын-цзе, – он даже утверждает, что никто к нему не приходил. И отец его говорит: «Правда, был однажды об этом разговор, но мы так ничего и не решили». А сейчас, когда отец Эр-цзе умер, вы забрали девушку к себе, решив сделать наложницей. Если все это так, мы не можем привести никаких фактов в опровержение и нам приходится выслушивать всякие глупости. Правда, второй господин еще не женился на Эр-цзе и все могло бы сойти, однако Эр-цзе уже переехала к нам, как же можно отослать ее обратно? Разве это не причинит ущерб репутации нашей семьи?!

– Цзя Лянь еще не женился на ней, – возразила матушка Цзя, – и мы не можем оставлять у себя девушку, которая просватана за другого, – о нас пойдет дурная слава. Лучше отослать ее к Чжан Хуа. Неужели Цзя Лянь не найдет себе другую наложницу?!

– Моя матушка на самом деле когда-то дала Чжан Хуа двадцать лян серебра и расторгла брачный договор, – набравшись смелости, проговорила Ю Эр-цзе, обращаясь к матушке Цзя. – Только бедность заставила Чжан Хуа подать в суд и солгать. Моя старшая сестра все устроила как следует!

– Вот еще одно доказательство, что не следует задирать подлецов! – назидательно произнесла матушка Цзя. – Но раз уж так все случилось, пусть Фын-цзе подумает, как это дело уладить.

Фын-цзе не очень обрадовалась подобному поручению, но делать было нечего, и она приказала позвать Цзя Жуна.

Цзя Жун прекрасно понимал, что Фын-цзе в душе хочет, чтобы Чжан Хуа получил Эр-цзе. Но каково было бы ему самому, если б это случилось?! Он доложил обо всем Цзя Чжэню, а сам послал человека к Чжан Хуа.

– Зачем ты требуешь девушку, если получил достаточно серебра? – сказал тот. – Разве, проявляя подобное упорство, ты не боишься, что у наших господ лопнет терпение и они постараются сжить тебя со света? Если так случится, у тебя не найдется даже места для погребения! Лучше уходи! Неужели, имея деньги, ты не найдешь себе другую жену? Послушай меня, покинь эти края! Если согласишься, получишь еще деньги на дорожные расходы!

«Так, пожалуй, будет лучше всего!» – подумал Чжан Хуа.

Он переговорил со своим отцом, получил сто лян серебра и на рассвете следующего дня потихоньку вместе с отцом отправился к себе на родину.

Между тем Цзя Жун явился к Фын-цзе и доложил ей:

– Чжан Хуа и его отец подали прошение в суд, не имея на то оснований, и сейчас, опасаясь наказания, бежали из города. Суд не стал производить никаких расследований и прекратил дело. Таким образом, все улажено!

Выслушав его, Фын-цзе про себя подумала: «Если продолжать добиваться, чтобы Чжан Хуа забрал Эр-цзе, может вернуться Цзя Лянь, а он не остановится ни перед какими расходами, чтобы взять ее обратно. Лучше пусть Эр-цзе остается здесь, а я уж придумаю, как с ней разделаться. Вот только неизвестно, куда скрылся Чжан Хуа. Если он расскажет кому-нибудь правду о том, что произошло, и снова затеет дело, то, выходит, я сама причиню себе вред! Эх, не следовало отдавать рукоять кинжала в руки врага!..»

Она стала раскаиваться, что поступила столь необдуманно, но тут в ее голове созрел новый план. Она вызвала к себе Ван-эра, приказала ему разыскать Чжан Хуа и обвинить его, будто он занимается разбоем, чтобы через суд добиться для него смертной казни или разделаться с ним при помощи наемных убийц!

– Только так! – говорила она сама себе. – Его нужно убрать! Лишь когда его не будет в живых, можно быть уверенной, что трава вырвана с корнем и моя репутация не пострадает!

Получив приказание, Ван-эр вернулся домой и стал размышлять:

«Человек убежал, и делу конец – к чему затевать новую историю?! Ведь жизнь человека не игрушка! Надо обмануть госпожу, а там придумаю, что делать дальше».

Несколько дней он где-то пропадал, а потом явился к Фын-цзе и доложил:

– Как я узнал, Чжан Хуа бежал из столицы с большими деньгами. На третье утро, когда он находился на границе столичного округа, на него напали грабители, убили и забрали деньги. Старик Чжан умер на постоялом дворе, его труп опознан и похоронен.

Фын-цзе не поверила и пригрозила:

– Если окажется, что ты соврал, я тебе все зубы повыбиваю!..

Но с этого момента она совершенно перестала думать о случившемся.

Следует добавить, что Фын-цзе и Эр-цзе внешне жили очень дружно, даже дружнее, чем родные сестры.

Итак, Цзя Лянь семь дней и семь ночей провел во «дворе Душистой груши», где все это время буддийские и даосские монахи читали молитвы по усопшей.

Матушка Цзя предупредила Цзя Ляня, что не разрешает ставить гроб в родовом храме, и Цзя Ляню не оставалось ничего иного, как переговорить с Ши Цзяо и выбрать место для могилы там же, где была похоронена Ю Сань-цзе.

В день выноса гроба на церемонии присутствовали лишь родные, принадлежащие к семье Ван, да госпожа Ю с невестками. Фын-цзе ни во что не вмешивалась, предоставив Цзя Ляню делать все по своему усмотрению.

Год близился к концу, и ко всем делам прибавились еще новые хлопоты – Линь Чжи-сяо представил список восьми слуг, которые достигли двадцатипятилетнего возраста, но не были женаты и ожидали, пока отпустят девушек-служанок, отслуживших в доме положенный срок, чтобы жениться на них.

Фын-цзе просмотрела список, посоветовалась с матушкой Цзя и госпожой Ван. В доме имелось несколько служанок, которых уже следовало бы отпустить или выдать замуж, но у каждой были свои причины, которые мешали осуществлению этого намерения. Первой была Юань-ян, поклявшаяся никогда не покидать матушку Цзя. С того самого памятного дня она ни разу не разговаривала с Бао-юем, перестала пудриться и румяниться. Все видели, что решение ее твердо, и считали неудобным прибегать к принуждению. Вторая, Ху-по, болела, и выдавать ее сейчас замуж было невозможно. Цай-юнь вследствие недавно нанесенной ей Цзя Хуанем обиды, тоже тяжело заболела. Таким образом, замуж было выдано лишь несколько служанок, которые обычно использовались на черных работах в домах Фын-цзе и Ли Вань. Другие служанки еще не достигли нужного возраста, поэтому остальным слугам было приказано искать себе невест на стороне.

Итак, служанки матушки Цзя разыскали Бао-юя и сказали ему:

– Второй господин, скорее следуйте за нами – отец вернулся!

Выслушав такое известие, Бао-юй обрадовался и вместе с тем опечалился, но ему оставалось лишь поскорее переодеться и бежать справляться о здоровье отца.

Цзя Чжэн находился в это время в комнате матушки Цзя. Он явился туда сразу, как только приехал, даже не успев переодеться. При виде Бао-юя на его лице появилось радостное выражение, но вскоре оно сменилось беспокойством.

Поговорили немного о служебных делах Цзя Чжэна, затем матушка Цзя сказала:

– Ты устал, отдохни!

Цзя Чжэн поддакнул, встал и, произнеся еще несколько ничего не значащих фраз, вышел.

Бао-юй последовал за отцом. Когда они вышли, Цзя Чжэн осведомился, как идут у него занятия, и после этого они расстались.

Надо сказать, что, вернувшись в столицу, Цзя Чжэн не осмелился явиться прямо домой, пока не доложил о выполнении высочайшего повеления.

Цзя Чжэнь и Цзя Лянь выехали встречать Цзя Чжэна на ближайшую станцию. Однако Цзя Чжэн, первым долгом справившись, как себя чувствует матушка Цзя, велел им возвратиться домой и ждать его там. На следующий день, представ перед лицом государя и покончив со всеми делами, он наконец отправился домой. Государь милостиво разрешил ему месяц отдохнуть.

Цзя Чжэн был уже в преклонном возрасте, от усталости, чрезмерного напряжения и длительного пребывания на чужбине он чувствовал себя неважно, поэтому несказанно обрадовался, что снова встретился с родными. Он не вмешивался ни в какие домашние дела, все время читал, а когда ему становилось скучно, играл с друзьями в шахматы, пил вино или же беседовал с женой и с сыном, наслаждаясь пребыванием в семейном кругу.

В третий день восьмого месяца, когда матушке Цзя исполнилось восемьдесят лет, должны были собраться все родные и друзья. Цзя Шэ и Цзя Лянь, опасаясь, что не хватит мест для приема многочисленных гостей, решили, что лучше одновременно устроить празднество во дворцах Жунго и Нинго, начиная с двадцать восьмого числа седьмого месяца до пятого числа восьмого месяца.

Когда наступили празднества, во дворец Нинго пригласили мужчин, а во дворец Жунго – женщин. В «саду Роскошных зрелищ» для отдыха гостей убрали «покои Узорчатой парчи», «зал Счастливой тени» и несколько других наиболее просторных помещений.

Когда настал двадцать восьмой день седьмого месяца, пригласили в гости родных и близких императора, ванов и гунов из императорской фамилии, их жен и наложниц. Двадцать девятого числа на пиру побывали губернаторы провинций и другие высшие сановники с женами. Тридцатого числа в дом Цзя съехались со своими женами высокопоставленные чиновники, родственники и близкие друзья как по мужской, так и по женской линии. Первого числа состоялся семейный пир у Цзя Шэ, второго числа – у Цзя Чжэна, третьего числа – у Цзя Чжэня и Цзя Ляня, четвертого числа остальные члены семьи Цзя устроили общий пир. Пятого числа пир устроили Лай Да, Линь Чжи-сяо, а также другие управляющие и слуги.

Что же касается подношения подарков, то оно началось с первой декады седьмого месяца и тянулось непрерывно, до самого окончания праздников.

Из ведомства церемоний по повелению императора прислали жезл «жуи» из золота и яшмы, четыре куска цветного шелка, четыре золотых и яшмовых кубка и пятьсот лян серебра. Юань-чунь через евнуха прислала золотую статуэтку бога долголетия, посох из благовонного дерева, четки из келантанского жемчуга, коробочку благовоний, слиток золота, четыре пары слитков серебра, двенадцать кусков узорчатого шелка и четыре яшмовых кубка… Что же касается подарков от императорских родственников, а также гражданских и военных сановников различных рангов, то их и счесть невозможно.

На женской половине дворца расставили большие столы, застланные красным шерстяным войлоком. На столах были выставлены самые редкостные подарки. Матушку Цзя пригласили посмотреть их. В первые два дня она осматривала подарки с удовольствием, но затем устала и только говорила:

– Пусть все принимает Фын-цзе, а я посмотрю, когда будет время.

Двадцать восьмого числа во дворцах Нинго и Жунго развесили фонари, дома украсили полотнищами и флагами, расставили ширмы с изображением луаней и фениксов и расстелили матрацы, на которых были вышиты лотосы. Отовсюду слышались звуки флейт, свирелей, барабанов.

В этот день во дворце Нинго пировали только Бэйцзинский ван, Наньаньский цзюнь-ван, императорский зять Юань-чан, Юэшаньский цзюнь-ван и несколько других знатнейших наследственных гунов и хоу. Во дворце Жунго пир возглавляли супруга Наньаньского вана и супруга Бэйцзинского вана, а также жены отличившихся гунов и хоу, которые уже в течение нескольких поколений находились в дружеских отношениях с семьей Цзя.

Матушка Цзя и другие принимали гостей, одетые в одежды, соответствующие их званию. Сначала гостям предлагали пройти в «зал Счастливой тени». Там они переодевались, пили чай и лишь после этого следовали в «зал Процветания и счастья», чтобы пожелать долголетия матушке Цзя.

После всех церемоний гости сели за стол. Циновку, лежавшую на почетном месте, заняли жены Бэйцзинского и Наньаньского ванов. Ниже их поместились жены гунов и хоу. На циновке с левой стороны уселись жены Цзиньсянского хоу и Линьчанского бо, а с правой стороны восседала матушка Цзя.

Госпожа Син, госпожа Ван, госпожа Ю, Фын-цзе и остальные невестки рядами стояли по обе стороны от матушки Цзя. Жена Линь Чжи-сяо, жена Лай Да и другие служанки стояли за дверью, готовые в любую минуту внести закуски. Жена Чжоу Жуя с девочками-служанками стояла за ширмой в ожидании приказаний.

Слугам гостей тоже оказали радушный прием.

Двенадцать девочек, наряженных слугами, со сцены поздравили матушку Цзя и ожидали распоряжения начинать спектакль. Принесли программу спектакля. Ее перехватила служанка и передала жене Линь Чжи-сяо.

Жена Линь Чжи-сяо положила программу на небольшой чайный поднос, внесла ее в дом и передала Пэй-фын. Та вручила программу госпоже Ю, которая поднесла ее к циновке, где сидели жены Наньаньского и Бэйцзинского ванов. Те выбрали по одному акту, а затем передали программу остальным, чтобы и они выбрали по акту на свой вкус.

Вскоре в четвертый раз переменили блюда, затем последовал рисовый отвар. Потом слугам гостей были розданы подарки, и наконец все вышли из-за стола, переоделись и отправились в сад, куда был подан чай.

Жена Наньаньского вана поинтересовалась, где Бао-юй.

– Нынче в нескольких храмах читают «Канон о сохранении спокойствия и долголетия», – ответила ей матушка Цзя, – Бао-юй тоже молится.

Тогда гостья спросила о барышнях. Матушка Цзя объяснила:

– Одни из них болеют, другие застенчивы, боятся появляться на людях, поэтому я поручила им присматривать за комнатами. Так как актеров у нас много, я послала им другую труппу, и они вместе с тетушками смотрят спектакль.

– Если можно, пусть их пригласят сюда, – попросила жена Наньаньского вана.

Матушка Цзя приказала Фын-цзе привести Сян-юнь, Бао-чай, Бао-цинь и Дай-юй и добавила:

– Пусть с ними придет Тань-чунь!

Фын-цзе кивнула и направилась в комнаты матушки Цзя, где увидела сестер, которые ели фрукты и смотрели спектакль. Здесь находился и Бао-юй, только что возвратившийся из храма. Фын-цзе передала им приказание матушки Цзя. Бао-чай с младшей сестрой, Сян-юнь, Дай-юй и Тань-чунь вместе с нею отправились в сад, поклонились гостям и справились об их здоровье. Некоторые гости уже не раз видели девушек, иные встречались с ними впервые, но все в один голос хвалили их. Жене Наньаньского вана более всех была знакома Сян-юнь, поэтому, подозвав девушку, она ласково упрекнула ее:

– Ты знала, что я приехала, – почему не вышла ко мне? Или дожидалась особого приглашения? Вот я завтра поговорю с твоим дядей!

Затем она привлекла к себе Тань-чунь, другой рукой обняла Бао-чай и спросила их:

– Сколько вам лет?

Не дожидаясь ответа, она принялась восхищаться ими и рассыпаться в похвалах. Затем она отпустила девушек, подозвала Дай-юй и Бао-цинь, внимательно оглядела их и похвалила:

– Все как одна очень хорошенькие! Не знаю, кого предпочесть!

По ее приказанию для каждой девушки принесли подарки: по пять колец из золота и яшмы и пять связок с четками из ароматного дерева.

– Вы только не смейтесь над моими ничтожными подарками, – попросила девушек жена Наньаньского вана. – Пока оставьте их себе, а потом, если хотите, можете отдать служанкам!

Девушки почтительно поклонились и поблагодарили ее. Жена Бэйцзинского вана тоже одарила девушек, а за нею поднесли подарки им и другие гости. Но об этом рассказывать незачем.

После чаепития гости совершили прогулку по саду, и матушка Цзя снова пригласила всех к столу. Однако жена Наньаньского вана стала отказываться:

– Я чувствую себя не совсем здоровой и приехала только ради того, чтобы вас не обидеть. Простите, что я так рано покидаю вас.

Матушка Цзя сочла неприличным удерживать гостью и проводила ее до ворот, где та села в свой паланкин. Жена Бэйцзинского вана посидела еще немного и тоже стала прощаться. Потом еще кое-кто откланялся. Другие гости досидели за столом до окончания пиршества.

Матушка Цзя очень устала, поэтому на следующий день никого не принимала. Вместо нее гостей встречала и угощала госпожа Син. Если же с поздравлениями и пожеланиями счастья приезжали мужчины из наиболее знатных семей, их провожали в гостиную, где Цзя Шэ, Цзя Чжэн и Цзя Чжэнь принимали поздравления, а затем приглашали гостей к столу во дворец Нинго. Но это уже не столь важно.

Когда Юань-ян вышла из сада, все лицо ее горело, а сердце учащенно билось – неожиданное открытие произвело на нее потрясающее впечатление.

«Если кому-нибудь рассказать, – думала она, – припишут и разврат и грабеж, а это может стоить жизни не только самим виновным, но и людям к делу непричастным. В конце концов, это меня не касается, и рассказывать я никому не стану».

Вернувшись домой, она доложила матушке Цзя о выполнении ее поручения, а затем все улеглись спать.

Мы уже рассказывали, что во время разговора наложницы Чжао с Цзя Чжэном раздался грохот. Когда они спросили прислугу, в чем дело, оказалось, что в передней была плохо закреплена оконная щеколда, она выскользнула из гнезда, и рама упала. Наложница Чжао обругала служанок и вместе с ними стала прилаживать раму. Покончив с этим делом, она проводила Цзя Чжэна отдыхать и уже не возобновляла начатый разговор.

Бао-юй во «дворе Наслаждения розами» только что улегся спать и девочки-служанки собрались расходиться, как вдруг раздался стук в ворота. Старухи поспешили отпереть ворота и увидели перед собой Сяо-цяо, которая прислуживала в комнатах наложницы Чжао. Не отвечая на вопросы служанок, девочка направилась прямо к Бао-юю.

Бао-юй лежал в постели; Цин-вэнь и другие старшие служанки сидели возле него и шутили с ним.

– Что случилось? – удивленно спросили девушки, заметив Сяо-цяо.

– Я пришла сообщить вам одну новость, – зашептала торопливо Сяо-цяо, наклоняясь к Бао-юю. – Только что моя госпожа о чем-то разговаривала с вашим батюшкой, и речь шла о вас, потому что в их разговоре я слышала слово «Бао-юй». Я прибежала предупредить вас, чтобы вы были поосторожнее, если ваш батюшка захочет завтра с вами говорить.

Сообщив все, что ей было известно, Сяо-цяо собралась уходить. Си-жэнь хотела угостить ее чаем, но девочка отказалась, опасаясь, что, если она задержится, могут запереть ворота сада.

Бао-юй знал, что наложница Чжао необычайно коварна и относится к нему как к заклятому врагу. Но ему не было известно, о чем она разговаривала с его отцом, поэтому слова Сяо-цяо произвели на него такое же впечатление, как заклинание «обруч, сожмись» подействовало на Сунь Да-шэна. Бао-юй задрожал всем телом. Поразмыслив немного, он решил, что отец собирается устроить ему экзамен и выяснить, как он усвоил книги. «Самое главное – не засыпаться, – думал Бао-юй. – Если отец вызовет меня по другому делу, я сумею как-нибудь вывернуться!» Он быстро накинул на себя халат и уселся за книги. «Эти дни отец не вспоминал обо мне, и я опять забросил учение, – укорял он себя. – Если бы я знал, что так получится, я ежедневно повторял бы пройденное».

Он стал в уме перебирать все, что читал. Оказалось, что сейчас он может повторить наизусть только «Великое учение», «Учение о середине», «Великие и малые оды» и «Изречения». Что касается первой части «Мын-цзы», то она была усвоена лишь наполовину, и если бы Бао-юй услышал из текста какую-нибудь фразу, он вряд ли мог бы припомнить, что следует за нею. Вторая часть «Мын-цзы» не была усвоена совсем. В «Пятикнижие» Бао-юй частенько заглядывал, когда сочинял стихи, и хотя знал его не совсем хорошо, но все же достаточно, чтобы кое-как ответить. Из других книг он не помнил ничего, да и отец, к счастью, не заставлял его читать их, так что не беда, если он не будет знать их. Из неканонических литературных произведений он когда-то читал «Мемуары Цзо Цю-мина», «Книгу Борющихся царств», «Мемуары Гунъян Гао», «Мемуары Гулян Чи», а также произведения времен династий Хань и Тан. Однако за последнее время он эти книги почти не раскрывал. Иногда он брался за них, но тут же забывал прочитанное. Восьмичленные сочинения он терпеть не мог, уверяя, что стиль этих книг создан не древними мудрецами, а их потомками, которые лишь стремились снискать себе славу и добиться высоких чинов, поэтому с помощью такого стиля нельзя было в достаточной степени раскрыть глубочайшие мысли мудрых и мудрейших! Цзя Чжэн перед отъездом выбрал для Бао-юя сто десять таких сочинений и велел ознакомиться с ними. Это были более или менее новые сочинения, и лишь отдельные отрывки из них были написаны в совершенстве. Эти отрывки, повествовавшие о странствиях, забавах либо о тоске, пришлись по вкусу Бао-юю и тронули его душу. Бао-юй читал их, чтобы получить мимолетное удовольствие, но в конце концов ни одного сочинения полностью не прочел. Сейчас заниматься ими не стоило – отец мог спросить совсем другое; повторять же другое опять-таки было рискованно – вдруг отец придерется именно к этому. Даже занимаясь всю ночь напролет, он не смог бы повторить всего.

Беспокойство Бао-юя нарастало. То, что он занимался всю ночь, еще куда ни шло, но он не давал спать уставшим за день служанкам.

Си-жэнь сидела рядом с Бао-юем, снимала нагар со свечи, наливала ему чай. Младшие служанки, совершенно обессилев, клевали носом.

– Ну и дряни! – бранилась Цин-вэнь. – Целыми днями валяетесь в постели и все не можете выспаться! Один раз приходится лечь попозже, и вы уже раскисли! Смотрите, кто задремлет, буду колоть иголкой!

Не успела она произнести эти слова, как из передней послышался какой-то стук. Оказалось, одна девочка-служанка задремала сидя и ударилась головой о стену. Ничего не соображая и находясь в полудремотном состоянии, она услышала последние слова Цин-вэнь и решила, что та ее ударила.

– Милая сестрица! – громко заплакала она и принялась умолять Цин-вэнь пощадить ее. – Я больше не буду!..

Все покатились со смеху.

– Прости ее, – попросил Бао-юй. – Собственно говоря, нужно отпустить их спать. И вы можете спать по очереди!

– Занимайся-ка лучше своими делами, – прервала его Си-жэнь. – В твоем распоряжении одна ночь, ты должен думать только о книгах, а когда опасность минует, займешься чем захочешь.

Доводы Си-жэнь показались Бао-юю убедительными, и он опять углубился в книги.

Шэ-юэ налила ему чашку чаю, чтобы промочить горло, и Бао-юй выпил. Заметив, что на Шэ-юэ только одна тонкая кофточка, он сказал ей:

– Холодно, надела бы длинный халат!

– Не лучше ли будет, если ты на время о нас позабудешь? – возразила Шэ-юэ. – Думай только об этом! – и она ткнула пальцем в книгу.

В это время в комнату с криком вбежали Чунь-янь и Цю-вэнь:

– Беда! Кто-то перелез через ограду!

– Где? – раздались тревожные возгласы.

В доме поднялся переполох, стали созывать сторожей, бросились искать.

Цин-вэнь, крайне обеспокоенная тем, что Бао-юй всю ночь занимается и неизвестно, даст ли это результат, решила воспользоваться переполохом, чтобы выручить его из затруднительного положения.

– Притворись больным, – посоветовала она Бао-юю. – Говори, что перепугался!

Слова Цин-вэнь пришлись Бао-юю по душе.

Вскоре собрались ночные сторожа, они с фонарями обыскали весь сад, но никого не обнаружили.

– Может быть, маленькие барышни спросонья приняли раскачивающуюся по ветру ветку дерева за человека? – говорили они.

– Глупости! – прервала их Цин-вэнь. – Вы плохо искали, а теперь оправдываетесь, чтобы увильнуть от ответа! Не только я, все наши девушки видели человека. Бао-юй тоже видел его, когда выбежал из дому вместе с нами. Бао-юй лежит бледный от испуга, у него появился жар, и мне придется бежать к госпоже за успокаивающим лекарством. Если госпожа спросит, что случилось, неужели мне докладывать, как вы сказали?

Сторожа онемели от страха и, не осмеливаясь возражать, вновь отправились на розыски. Цин-вэнь и Цю-вэнь действительно побежали за лекарством, рассказывая доро́гой всем встречным, что Бао-юй от испуга заболел.

Когда это известие дошло до госпожи Ван, она тотчас приказала дать Бао-юю лекарство, а сторожам строго наказала еще раз самым тщательным образом обыскать весь сад и, кроме того, велела хорошенько проверить сторожей, дежуривших за вторыми воротами у стены, отделяющей дворец Жунго от соседнего дома.

Всю ночь в «саду Роскошных зрелищ» продолжалась суматоха, мелькали фонари и факелы. А когда наступило время пятой стражи, управляющие получили приказ расследовать это происшествие.

Узнав, что Бао-юй заболел от испуга, матушка Цзя захотела узнать о причине. От нее не посмели ничего скрывать и рассказали все, что было известно.

– Не ожидала я, что такое может случиться, – произнесла матушка Цзя. – Не важно, что ночные сторожа невнимательны, – как бы они сами не оказались грабителями!

В этот момент в комнату вошли госпожа Син и госпожа Ю, чтобы справиться о здоровье матушки Цзя. Здесь же находились Ли Вань, Фын-цзе и барышни. Все молчали, не зная, что отвечать. Одна Тань-чунь встала и сказала:

– Сестра Фын-цзе болеет, поэтому все слуги распустились. Раньше по ночам или в свободное время они лишь украдкой собирались по трое, по четверо и ради забавы играли в кости или в карты, а сейчас совсем распоясались и открыли чуть ли не игорный дом. У них даже свои главари есть, и играют они со ставками в тридцать—пятьдесят связок монет. Полмесяца назад они даже драку затеяли.

– Если тебе об этом было известно, почему раньше не доложила? – спросила ее матушка Цзя.

– Потому что я знала, что у госпожи много дел и ей нездоровится, – ответила Тань-чунь. – Я сообщила об этом старшей сестре Ли Вань и управительницам, они предупредили нарушителей, и сейчас стало тише.

– Ты молода и не представляешь себе, какое зло таится в этих играх! – проговорила матушка Цзя. – Ты считаешь игру на деньги безобидным занятием и боишься только, как бы не было раздоров, но ты не думаешь о том, что раз они играют ночью, то неизбежно пьют, а это значит, они отпирают ворота и ходят покупать вино. В саду ночью людей мало, и этим могут воспользоваться воры! Да и среди женщин, живущих в саду, не все порядочные! Они будут безобразничать и развратничать, а вы, чего доброго, еще у них научитесь! Разве можно прощать подобные дела?!

Тань-чунь молча опустилась на место. Услышав слова матушки Цзя, Фын-цзе с досадой воскликнула:

– И как назло, я болею!

Но она не пала духом, даже будучи больной. Она приказала вызвать жену Линь Чжи-сяо и трех других управительниц и в присутствии матушки Цзя сделала им строгое внушение. Матушка Цзя приказала немедленно выявить наиболее азартных игроков, наградить тех, кто назовет их имена, и наказать каждого, кто посмеет их скрывать.

Опасаясь гнева матушки Цзя, жена Линь Чжи-сяо и остальные управительницы не осмеливались выгораживать виновных. Они тотчас же отправились в сад, созвали всех и стали допрашивать в отдельности каждую служанку. Сначала ничего не удалось обнаружить, но, как неизбежно бывает, «когда уходит вода, обнажаются камни». Вскоре выявили трех главных игроков и восемь их партнеров. А таких, которые вообще играли по ночам, оказалось больше двадцати человек. Всех их привели к матушке Цзя и поставили на колени посреди двора. Провинившиеся отбивали земные поклоны и умоляли о пощаде.

Первым долгом матушка Цзя спросила имена и фамилии трех главарей и поинтересовалась суммой, на которую они играли. Выяснилось, что одна из игравших женщин приходилась теткой жене Линь Чжи-сяо, другая – младшей сестрой кухарке Лю из «сада Роскошных зрелищ», а третьей оказалась кормилица второй барышни Ин-чунь. Это были главные виновники. Об остальных не сто́ит говорить!

Прежде всего матушка Цзя распорядилась сжечь кости и карты, все деньги отобрать и распределить между слугами и служанками, каждому из главных игроков дать по сорок палочных ударов и выгнать из дворца; остальных – наказать двадцатью ударами, вычесть трехмесячное жалованье и поставить их на чистку отхожих мест. Жена Линь Чжи-сяо получила выговор.

Жене Линь Чжи-сяо было неудобно, что ее тетка понесла наказание. Ин-чунь было неприятно за свою кормилицу. Дай-юй, Бао-чай и Тань-чунь сочувствовали Ин-чунь и решили прийти ей на помощь. Они принялись просить матушку Цзя пощадить кормилицу Ин-чунь.

– Эта женщина обычно никогда не играла. Мы даже не представляем себе, зачем ей вздумалось впутываться в эту историю.

– Ничего вы не понимаете! – оборвала их матушка Цзя. – Эти кормилицы больше других заслуживают порицания, потому что они пользуются в доме бо́льшим влиянием, чем простые слуги и служанки, и устраивают скандалы и беспорядки! Они только и подстрекают своих воспитанниц, чтобы те покрывали их проделки. Я это все сама пережила, поэтому знаю. Вот и хорошо, что она попалась, ее надо непременно наказать в назидание другим! Не мешайте мне, я знаю, что с ней делать!

Никто больше не возражал.

Итак, выслушав рассуждения Ин-чунь, Пин-эр хотела рассмеяться, но в этот момент в передней послышались шаги и на пороге появился Бао-юй.

Здесь придется снова напомнить о недавно происшедших событиях. Дело в том, что младшая сестра старухи Лю, кухарки из «сада Роскошных зрелищ», тоже оказалась в числе зачинщиц азартных игр. Многие служанки, жившие в саду, давно недолюбливали старуху Лю и, воспользовавшись моментом, пожаловались на нее, будто она и ее сестра утаивали их деньги и делили между собой. Узнав об этом, Фын-цзе решила заодно наказать и старуху Лю. Старуха встревожилась, но тут же вспомнила, что служанки со «двора Наслаждения розами» хорошо к ней относятся, поэтому она потихоньку упросила Цин-вэнь и Фан-гуань замолвить за нее словечко перед Бао-юем. Тот, в свою очередь, подумал, что, поскольку среди провинившихся находится и кормилица Ин-чунь, надо действовать заодно с сестрой, так как считал неудобным просить снисхождения только для одной старухи Лю. В этом и заключалась причина его неожиданного появления в комнате Ин-чунь.

– Ты уже выздоровел? – наперебой стали спрашивать его удивленные девушки. – Зачем ты пришел?

– Навестить вторую сестру, – ответил Бао-юй, не желая открывать им истинную цель своего прихода.

Никто не придал особого значения его словам, все продолжали болтать о пустяках. Вскоре Пин-эр ушла, чтобы уладить дело с выкупом заложенного золотого феникса. Жена Юй Гуя поплелась следом за нею, по пути продолжая умолять:

– Барышня, заступитесь за нас! Я сама выкуплю этого феникса!

– Тебе все равно пришлось бы выкупить его, – ответила Пин-эр. – Если ты это знала, зачем затеяла всю историю? Коль ты сама признаешь, что виновата, значит виновата. Мне тоже неудобно рассказывать об этом, так что, если ты принесешь мне феникса, я никому не скажу ни слова.

Лишь теперь жена Юй Гуя немного успокоилась, стала без конца кланяться и благодарить Пин-эр.

– Не беспокойтесь, барышня! К вечеру я выкуплю феникса, – пообещала она, – прежде всего сообщу вам, а затем отнесу его барышне Ин-чунь.

– Смотри, если к вечеру не принесешь, не обижайся! – предупредила Пин-эр.

Порешив на этом, они разошлись каждая своей дорогой.

Когда Пин-эр возвратилась домой, Фын-цзе с любопытством спросила ее:

– Зачем тебя звала третья барышня?

– Она очень боится, что вы сердитесь на нее, и велела мне вас успокоить, – отвечала Пин-эр. – Кроме того, она интересовалась, что вы ели в последние дни.

– Все-таки она заботится обо мне, – улыбнулась Фын-цзе. – Кстати, только что случилась еще одна неприятность. Мне сообщили, что старуха Лю и ее младшая сестра возглавляли сборище игроков, причем младшая Лю делала все по приказанию старухи. Я вспомнила, как ты говорила, что не стоит вмешиваться не в свои дела, а лучше заботиться о своем здоровье! Я тогда тебя не послушалась, и вот твои предсказания сбылись. Я же оказалась виноватой перед госпожой, и здоровье мое еще больше расстроилось. Но теперь я решила: пусть скандалят сколько угодно, без меня есть кому в этом разбираться. К чему зря стараться и вызывать только брань и проклятия?! Мне действительно надо полечиться, чтобы поскорее выздороветь, а когда я поправлюсь, то буду умнее: представится случай повеселиться – повеселюсь, будет возможность посмеяться – посмеюсь, а они пусть поступают как хотят. Я на все соглашусь.

– Если вы на самом деле начнете поступать так, госпожа, это будет для нас великим счастьем! – радостно воскликнула Пин-эр.

В это время в комнату вошел Цзя Лянь.

– Опять неприятности! – со вздохом произнес он. – Не понимаю, каким образом моя матушка узнала, что я хотел взять у Юань-ян вещи и заложить их? Только что она вызвала меня и говорит: «Где угодно достань двести лян серебра на устройство праздника середины осени». Я отвечаю ей, что достать негде. Она твердит свое: «Раз достать негде, возьми из тех, что предназначены на другие нужды! Когда бы я тебя ни просила – ты всегда стараешься увильнуть от моих поручений. Говоришь, денег взять негде? А где тысяча лян серебра, которые ты получил под залог вещей? Даже вещи старой госпожи умудрился обменять на серебро, а теперь уверяешь, что не можешь достать двести лян! Благодари еще, что я об этом никому не рассказала»! Мне кажется, у нее ни в чем нет недостатка, и зачем только она ищет повода для скандала и донимает меня?!

– Ведь в тот день, когда происходил разговор об этих вещах, никого из посторонних как будто не было, – заметила Фын-цзе. – Кто ж это проболтался?

Пин-эр тоже стала старательно припоминать, не было ли у них кого-нибудь в тот день, и вдруг воскликнула:

– Да! В тот день у нас действительно никого не было, и только вечером, когда принесли вещи к нам, зашла мать «сестрицы Дурочки», чтобы отдать накрахмаленное белье. Сидя в передней, она, вероятно, заметила большой короб с вещами и полюбопытствовала, что это такое, а девочки-служанки по неведению проболтались.

Она созвала девочек-служанок и строго спросила у них:

– Кто рассказал матери «сестрицы Дурочки», что находится в коробе?

Девочки задрожали, бросились на колени и принялись клясться:

– Мы никогда не говорим лишнего! Если нас спрашивают о чем-нибудь, мы отвечаем, что нам ничего не известно! Неужели мы осмелились бы рассказать ей о вещах?!

– Ладно, не трогай их! – после некоторого раздумья произнесла Фын-цзе. – Конечно, это не они. Сейчас самое главное – послать госпоже деньги! Пусть нам придется себя кое в чем урезать, только бы не было неприятностей. Пин-эр! – приказала она. – Заложи на двести лян мои золотые украшения, и покончим с этим делом!

– Не мешало бы заложить вещи еще на двести лян, – предложил Цзя Лянь. – Ведь и нам самим понадобятся деньги на расходы!

– Ни к чему, – возразила Фын-цзе. – У меня никаких расходов не предвидится. Я и без того ломаю голову, за счет чего выкупить то, что уже заложено!

Пин-эр взяла все, что ей было приказано, и послала жену Ван-эра за деньгами. Вскоре та вернулась с серебром, которое Цзя Лянь отнес матери. Но об этом мы рассказывать не будем.

Итак, рассерженная госпожа Ю вышла от Си-чунь и хотела отправиться к госпоже Ван.

– Сейчас ходить туда не следовало бы, – посоветовали госпоже Ю сопровождавшие ее старые мамки. – Туда приехали люди из семьи Чжэнь и привезли какие-то вещи. Они с госпожой Ван совещаются по секретному делу. Ваш приход был бы некстати.

– Кто же от них мог приехать? – удивилась госпожа Ю. – Вчера господин Цзя Чжэн рассказывал, что в правительственном вестнике он прочел сообщение о преступлении, совершенном семьей Чжэнь, и о том, что их вызвали в столицу для определения меры наказания. Все имущество у них конфисковано.

– Совершенно верно, – подтвердила одна из мамок. – Но я только что видела нескольких женщин, которые от них приехали. Они так взволнованы, что на них лица нет. Тут, несомненно, есть какое-то дело, которое они не хотят предавать огласке.

Выслушав мамку, госпожа Ю изменила свое первоначальное намерение и снова отправилась к Ли Вань. В это время оттуда вышел врач.

Надо сказать, что Ли Вань немного поправилась и сейчас чувствовала себя бодрее. Она сидела на кровати, подложив под спину подушку. Ей очень хотелось с кем-нибудь поболтать. В этот момент к ней вошла госпожа Ю, хмурая и недовольная. Она молча опустилась на стул, и Ли Вань спросила ее:

– Не хочешь ли чего-нибудь поесть? Ты, наверное, проголодалась?.. Су-юнь! – позвала она. – Посмотри, что у нас есть вкусного!

– Что ты? Не нужно! – удержала ее госпожа Ю. – Что у тебя может быть вкусного, если ты все время болеешь? К тому же я не голодна!

– Вчера мне прислали душистого чаю, – проговорила Ли Вань. – Тебе нальют чашечку, попробуй!

Она приказала заварить чай. Госпожа Ю молчала, погруженная в раздумье.

– Вы в полдень не умывались, госпожа, – напомнили ей служанки. – Может быть, хотите привести себя в порядок?

Госпожа Ю кивнула. Ли Вань приказала Су-юнь подать туалетный ящик. Су-юнь принесла также свою пудру и помаду и с улыбкой сказала:

– У нашей госпожи таких вещей не водится. Воспользуйтесь моими! Они чистые!

– Если у меня нет пудры, ты могла одолжить у барышень, – заметила Ли Вань. – Зачем принесла свою? Хорошо, что это госпожа Ю, а если бы на ее месте была другая госпожа, разве она не рассердилась бы?

– Да что тут особенного! – улыбнулась госпожа Ю.

Она стала умываться. Девочка-служанка, согнувшись, держала перед нею таз.

– Ты что, порядка не знаешь? – прикрикнула на девочку Ли Вань. Служанка торопливо опустилась на колени.

– Наши служанки болтают об этикете и правилах приличия, – заметила госпожа Ю, – а сами безобразничают.

Ли Вань поняла, что она имеет в виду вчерашнее происшествие.

– Ты говоришь справедливо, – с улыбкой сказала она. – Но на кого ты намекаешь?

– И ты еще спрашиваешь! – воскликнула госпожа Ю. – Неужто ты настолько больна, что твоя душа улетела на тот свет и ты ничего не знаешь?

Разговор был прерван появлением служанки, которая доложила:

– Пришла барышня Бао-чай.

Ли Вань и госпожа Ю в один голос приказали просить ее. Но в этот момент сама Бао-чай появилась на пороге.

– Почему ты одна? – спросила госпожа Ю, предлагая ей сесть. – Где сестры?

– Я их не видела, – ответила Бао-чай. – Моя матушка болеет, двум ее служанкам тоже нездоровится, и они не встают с кана, а на других служанок положиться нельзя, поэтому мне нужно несколько дней побыть дома. Сначала я хотела попросить разрешения у старой госпожи и у госпожи Ван, но потом подумала, что дело это не столь уж важное, чтобы их беспокоить. Тем более, что, когда матушка поправится, я тотчас же вернусь. Об этом я и хотела вам сказать.

Ли Вань бросила взгляд на госпожу Ю и улыбнулась. Госпожа Ю в свою очередь взглянула на Ли Вань и тоже улыбнулась.

Вскоре госпожа Ю покончила с туалетом, и все стали пить чай. Обращаясь к Бао-чай, Ли Вань с улыбкой сказала:

– Я сейчас пошлю служанок справиться о здоровье твоей матушки, так как не могу лично навестить ее. Милая сестрица, можешь быть спокойна, я прикажу служанкам присматривать за твоими комнатами. Поживи дома, если хочешь, денька два, а потом приходи обратно, иначе я буду чувствовать себя неудобно.

– Почему? – удивилась Бао-чай. – Ухаживать за больной матерью – долг дочери. Ведь вы же не разбойника выпускаете на волю. По-моему, не стоит посылать в мои комнаты служанок, лучше поселить там Сян-юнь. Разве вам не станет веселее, если она день-два поживет неподалеку от вас?

– Кстати, куда девалась барышня Сян-юнь? – спросила госпожа Ю.

– Я просила ее привести сюда Тань-чунь, – ответила Бао-чай. – Я сама ей скажу, что на несколько дней уйду домой.

Вскоре служанка доложила:

– Пришли барышня Тань-чунь и барышня Сян-юнь.

Девушкам предложили сесть, и Бао-чай сообщила им, что собирается на время уйти из сада.

– Хорошо, – проговорила Тань-чунь. – Но как только тетушка поправится, сразу возвращайся! Впрочем, не беда, если и задержишься!

– Ну и гостеприимство, – заметила госпожа Ю. – Как можно выгонять родственников?

– А что здесь такого! – усмехнулась Тань-чунь. – Лучше мне ее выгнать, чем ждать, пока ее выгонят другие! Как бы ни были хороши родственники, незачем им жить здесь до смерти! Хотя все мы из одной семьи, но, как слепые куры, не прочь поклевать друг друга!

– Не везет мне сегодня! – смущенно улыбаясь, заметила госпожа Ю. – Все словно сговорились срывать на мне свою злость!..

– А ты не лезь в раскаленную печь! – посоветовала Тань-чунь. – Кто опять тебя обидел? – И, словно рассуждая сама с собой, она продолжала: – Фын-цзе на тебя сердиться не за что! Кто бы это мог быть?!

Госпожа Ю в ответ пробормотала что-то невнятное. Тань-чунь сразу догадалась, что госпожа Ю опасается, как бы не случилось новых неприятностей, и не желает говорить лишнего.

– Не прикидывайся скромницей! – сказала она госпоже Ю. – Ни за какое иное преступление, кроме государственного, голову не рубят, и бояться тебе нечего! Я вчера дала пощечину жене Ван Шань-бао, значит и я провинилась. А кончится это тем, что у меня за спиной поболтают немного, но никто не осмелится меня побить.

– За что же ты ее ударила? – поинтересовалась Бао-чай.

Тань-чунь поведала ей о том, что произошло накануне вечером. Тогда госпожа Ю рассказала, что наговорила ей Си-чунь.

– Такой уж у нее характер, – произнесла Тань-чунь. – Она слишком упряма, и даже мы ничего с ней не можем поделать… А сегодня утром в доме было спокойно, и, узнав, что Фын-цзе опять заболела, я послала служанок разузнать о Ван Шань-бао. Служанки сообщили мне, что жена Ван Шань-бао проклинает себя на чем свет стоит за то, что полезла не в свое дело.

– Так ей и надо! – проговорили госпожа Ю и Ли Вань.

– Надо же уметь втирать очки! – с усмешкой заметила Тань-чунь. – Посмотрим, что будет дальше.

Госпожа Ю и Ли Вань молчали, не зная, что ей отвечать.

Вскоре пришли служанки звать барышень к обеду. Сян-юнь и Бао-чай поспешили домой, чтобы переодеться, но это уже не столь существенно.

Между тем госпожа Ю попрощалась с Ли Вань и отправилась к матушке Цзя. Когда она вошла, матушка Цзя полулежала на тахте, госпожа Ван рассказывала ей, в чем провинились Чжэни, как было конфисковано их имущество и как они приехали в столицу ожидать решения суда.

Матушка Цзя слушала и тяжело вздыхала. Увидев госпожу Ю, она спросила:

– Ты откуда? Как себя чувствуют Ли Вань и Фын-цзе?

– Им лучше, – отозвалась госпожа Ю.

Матушка Цзя кивнула головой и вздохнула:

– Не будем больше разговаривать о постороннем. Лучше подумаем, как пятнадцатого числа восьмого месяца будем любоваться луной.

– Все уже готово к празднику, – сказала госпожа Ван, – только не знаю, в каком месте вы предпочитаете устроить угощение. Мне кажется, по ночам в саду уже прохладно.

– Разве нельзя надеть два халата?! – возразила матушка Цзя. – Где же лучше любоваться луной, как не в саду?!

В это время служанки принесли обеденный стол. Госпожа Ван и госпожа Ю подбежали, чтобы расставить на нем блюда и разложить палочки для еды. Когда матушка Цзя увидела, что кушанья для нее расставлены, а у служанок еще два короба с яствами, присланными ей от родственников в знак уважения, она недовольно сказала:

– Я ведь просила их не присылать больше!..

– Это обычные блюда, которые у нас едят за обедом, – проговорила госпожа Ван. – Вот, например, мне нечем выразить вам свое уважение, потому что я соблюдаю пост. Пресные клецки и соевый сыр вы не любите, поэтому я прислала только подливу из мелкокрошеной водяной мальвы, приправленную перцем и маслом.

– Вот как раз такого я и хотела бы отведать! – обрадовалась матушка Цзя.

Юань-ян поставила перед матушкой Цзя чашку. Бао-цинь спросила, чего матушка Цзя хотела бы поесть, а затем вернулась на свое место. Матушка Цзя хотела посадить рядом с собой Тань-чунь, которая пришла с сестрами. Однако Тань-чунь скромно отказалась, отошла и села рядом с Бао-цинь. Ши-шу поспешно подала чашку и палочки.

Указывая на блюда, расставленные на столе, Юань-ян говорила матушке Цзя:

– Не знаю, как называются эти два блюда, но мне известно, что вам прислал их старший господин Цзя Шэ. А ростки бамбука, что в этой чашке, прислал господин Цзя Чжэнь из восточного дворца.

С этими словами она поставила на стол перед матушкой Цзя чашку, в которой горкой лежали ростки бамбука.

Матушка Цзя попробовала понемногу каждого блюда, а остальное приказала унести:

– Скажите тем, кто прислал мне угощение, что я отведала всего и прошу больше не посылать. Если мне чего-нибудь захочется, я сама попрошу!

Служанки поддакнули ей и убрали блюда со стола. Но об этом мы больше рассказывать не будем.

Между тем матушка Цзя, все еще сидевшая за столом, сказала:

– Дайте мне жидкой рисовой каши!

Госпожа Ю тотчас же поднесла ей чашку и пояснила, что это отвар из красного риса. Матушка Цзя съела половину чашки, остальное приказала отнести Фын-цзе, а блюдо с фруктами передать Пин-эр.

– Ну вот, я поела, – сказала она госпоже Ю. – Теперь и ты можешь поесть.

Госпожа Ю кивнула, подала чай для полоскания рта, а затем воду для мытья рук. Матушка Цзя сошла с кана и принялась болтать с госпожой Ван. Госпожа Ю села обедать. Вместе с нею остались обедать Юань-ян и другие.

Внезапно матушка Цзя обернулась и, заметив, что госпожа Ю ест простой белый рис, спросила:

– Почему госпоже не подали рису, который приготовили для меня?

– Ваш рис съеден, – ответили ей служанки, – сегодня ведь у нас обедала одна из барышень, поэтому риса не хватило.

– У нас такое положение, – добавила Юань-ян, – когда «приходится делать шапку по голове»! Готовить лишнее нет никакой возможности.

– Последние два года то выпадают обильные дожди, то стоит сильная засуха, и из деревни присылают недостаточно риса, – поспешно заметила госпожа Ван. – А рис высшего сорта еще труднее достать, поэтому приходится готовить в обрез.

– И в самом деле! – воскликнула матушка Цзя. – Даже самая искусная хозяйка не приготовит кашу, если у нее нет риса!

Все рассмеялись.

Юань-янь обернулась к дверям и приказала служанкам:

– Принесите рис, который был приготовлен для третьей барышни Тань-чунь!

– Не нужно, я уже сыта! – отозвалась госпожа Ю.

– Если вы не хотите, я съем! – улыбнулась Юань-ян.

Служанки побежали за рисом.

Вскоре госпожа Ван тоже удалилась обедать. А матушка Цзя осталась поболтать с госпожой Ю.

Когда же наступило время первой стражи, матушка Цзя сказала госпоже Ю:

– Тебе пора!

Госпожа Ю попрощалась с ней и вышла. Миновав вторые ворота, она села в коляску, и на окнах ее женщины опустили занавески; слуги подхватили коляску, вывезли ее за ворота и стали запрягать лошадь. Служанки, сопровождавшие госпожу Ю, побежали вперед, чтобы встречать ее у ворот дворца Нинго. Что же касается служанок из дворца Жунго, то они, проводив госпожу Ю, вернулись домой.

Подъехав к воротам дворца Нинго, где стояли каменные львы, госпожа Ю заметила несколько колясок и поняла, что приехали приятели Цзя Чжэня играть в азартные игры.

– Я вижу, сколько человек приехало в колясках, но меня интересует, сколько еще могло приехать верхом! – сказала она своей служанке Инь-дэ.

Затем она въехала во дворец и направилась прямо в гостиную. Встречать ее вышла жена Цзя Жуна и служанки с фонарями в руках.

– Мне давно хотелось посмотреть, как они играют на деньги, – заметила госпожа Ю. – Сейчас представляется такой случай, так что давайте пройдемся и заглянем в окна!

Служанки не стали возражать и, подняв фонари, направились вперед, указывая дорогу, а одна из служанок поспешила предупредить слуг, чтобы они ничего не говорили господам. Госпожа Ю добралась до окна и стала прислушиваться. До ее ушей доносился непонятный гомон; слышались восхищенные возгласы, смех, шутки, ругань, ропот недовольства.

Дело в том, что Цзя Чжэнь, соблюдая траур по отцу, не мог гулять и развлекаться, поэтому, изнемогая от скуки, он решил созвать своих родственников и знатных друзей под видом того, что он будто бы хочет заняться стрельбой из лука. Он считал, что для поощрения стреляющих нужно ввести призы. И вот на дорожке возле «терема Небесного благоухания» были выставлены изображения журавлей, по которым каждое утро после завтрака стреляли. Цзя Чжэнь понимал, что устраивать подобные игры ему неудобно, поэтому он поручил Цзя Жуну распоряжаться стрельбищами.

Надо сказать, что на эти игры собирались знатные молодые люди, увлекавшиеся петушиными боями да собачьими бегами. Они условились каждый вечер по очереди устраивать угощения. Ежедневно кололи баранов и свиней, резали гусей и уток, стараясь превзойти друг друга в щедрости. Каждый хотел похвастаться искусством своих поваров и самыми редкостными яствами, словно на «состязании в Линьтуне».

Через недели две Цзя Чжэн, прослышав об этих стрельбах, но не ведая, что творится у Цзя Чжэня, начал говорить:

– Цзя Чжэнь поступил правильно. Если не удается отличиться в гражданских делах, нужно обратиться к военному делу. Ведь Цзя Чжэнь живет лишь за счет военной славы своих предков.

И он приказал Бао-юю, Цзя Хуаню, Цзя Цуну и Цзя Ланю каждое утро после завтрака ходить к Цзя Чжэню учиться стрелять из лука.

Однако Цзя Чжэнь, устраивая эти стрельбы, преследовал свои цели. Через несколько дней после начала стрельбищ он стал по вечерам устраивать игру в кости под предлогом того, что надо дать отдых плечам. Сначала играли на угощение, которое должен был устраивать проигравший, а потом пошли в ход деньги.

Так прошло три или четыре месяца. Постепенно игры вытеснили стрельбу. Все открыто сражались в карты, играли в кости, и игра велась на крупные ставки, как в игорном доме. Слугам, извлекавшим из игры некоторую выгоду, это было на руку, поэтому они молчали о том, что творится в доме. И посторонним ничего не было известно, несмотря на то что игры приняли столь широкий размах. К компании присоединился и Син Дэ-цюань – брат госпожи Син, а также Сюэ Пань, который давно привык сорить деньгами и проводить время в развлечениях. Зная о сборищах у Цзя Чжэня, он, разумеется, не мог отказать себе в удовольствии принять в них участие.

Син Дэ-цюань приходился родным братом госпоже Син, но он был не похож на свою сестру. Он только и знал, что пить да играть в азартные игры, любил проводить время с гетерами; если в его руки попадали деньги, они утекали как вода, к людям он относился бессердечно. Все звали его «дядюшкой Дураком».

Что же касается Сюэ Паня, то его давно считали глупцом.

Встретившись в тот вечер, Син Дэ-цюань и Сюэ Пань пригласили еще двух игроков и, усевшись на кане в прихожей, затеяли свою излюбленную игру в цайцюань. Другие за столом «гоняли барана». Более образованная компания находилась во внутренних комнатах, ведя оживленную игру в кости и домино. Гостям прислуживали слуги не старше пятнадцати лет, но это уже не столь важно.

Итак, госпожа Ю, украдкой пробравшись к окну, заглянула в комнату. Первое, что ей бросилось в глаза, – это два мальчика-слуги, разукрашенные и наряженные, которые сидели у стола и вместе с играющими пили вино.

Сюэ Пань сначала проиграл и был не в духе, однако вскоре ему повезло: он не только отыгрался, но еще изрядно выиграл, и настроение его поднялось.

– Закусим, – предложил Цзя Чжэнь. – Как дела у других?

Оказалось, что те, кто сражались в домино и «гоняли барана», еще не кончили игру, поэтому пока накрыли только один стол для Цзя Чжэня и его партнеров.

Сюэ Пань, пребывая в веселом настроении и обняв одного из мальчиков-слуг, пил вино. Вдруг ему вздумалось попотчевать вином «дядюшку Дурака».

«Дядюшка Дурак» проигрался и был не в духе; хлебнув две чашечки вина и немного опьянев, он стал ругаться и бранить мальчиков-слуг, что они лебезят перед теми, кто выигрывает, и пренебрегают теми, кто проигрывает.

– Ублюдки вы! – кричал он. – Пользуетесь постоянно моими милостями, а стоило мне проиграть несколько лян серебра, так вы нос от меня воротите! Неужто думаете, что больше не придется ко мне обращаться?

Проигравшие посмеивались, прикрывая рот рукой, а выигравшие говорили:

– Вы совершенно правы, ругая их, дядюшка! Эти сукины дети взяли себе за правило сторониться проигравших, – затем начинали кричать на слуг: – Чего стоите? Почему не нальете дядюшке вина?

Слуги, ловкие до разных проделок, желая подурачиться, тотчас же наполнили кубок и, ползая на коленях перед «дядюшкой Дураком», говорили:

– Не сердитесь, уважаемый господин, посочувствуйте нам! Учитель когда-то учил нас не делить людей на дальних и близких, скупых и щедрых, а оказывать уважение лишь тем, у кого есть деньги! Не верите, можете сделать ставку покрупнее, и если выиграете, сами убедитесь, как мы будем к вам относиться.

Гости рассмеялись. Даже «дядюшка Дурак» не выдержал. Улыбаясь, он принял кубок с вином и сказал:

– Если б я не жалел вас за ваше убожество, я одним пинком вышиб бы из вас весь дух!

И как бы подкрепляя свою мысль, он поднял кверху ногу. Мальчики моментально вскочили с колен. Продолжая дурачиться, они стянули платком руки «дядюшки Дурака» и силой влили ему в рот вино.

Вытянув шею и задыхаясь от смеха, «дядюшка Дурак» осушил кубок и ущипнул одного из мальчишек за щеку:

– Гляжу я на тебя, а сердце так и играет!..

Вдруг он стукнул рукой по столу и сказал Цзя Чжэню:

– Знаешь, вчера я поскандалил с твоей теткой!

– Не слышал, – ответил Цзя Чжэнь.

– И все из-за денег! – вздохнул «дядюшка Дурак». – Мудрый племянник, ты не представляешь себе, что творится у нас в семье. Когда умерла наша бабушка, я был еще мал и ни в чем не разбирался. Из трех сестер бабушки твоя тетка была самой старшей. Выйдя замуж, она забрала с собой все имущество. Сейчас твоя вторая тетка тоже вышла замуж, но семья ее находится в бедственном положении. Третья тетка до сих пор живет дома. Всеми расходами моей старшей сестры ведает ее доверенная служанка – жена Ван Шань-бао. Я пошел к ней просить денег, ничего не требуя из имущества семьи Цзя. Для меня было бы достаточно, если б мне дали часть имущества, привезенного сюда моей старшей сестрой. А мне ничего не дали. Поэтому у меня нет денег!

Цзя Чжэнь опасался, как бы кто-нибудь не услышал эту пьяную речь, поэтому постарался переменить тему разговора. Госпожа Ю все слышала и потихоньку сказала Инь-дэ и другим служанкам:

– Слыхали? Брат госпожи Син затаил на нее злобу! Если родной брат так относится к ней, что уж говорить о других!

Она снова прильнула к окну, но в это время игроки окончили «гонять барана» и потребовали вина.

– Кто обидел почтенного дядюшку? – спросил один из них. – Мы так и не поняли. Расскажите, мы рассудим!

Тогда Син Дэ-цюань рассказал, как пренебрегают им мальчики-слуги.

– Безобразие! – воскликнул один из игроков. – Неудивительно, что дядюшка рассердился! – И обратился к мальчикам-слугам: – Почему вы не уделяете ему внимания? Ведь он проиграл всего несколько лян серебра! Не проиграл же он свою мужскую «силу»!

Грянул хохот. Син Дэ-цюань тоже прыснул со смеху и воскликнул:

– Ах ты дрянь! И как только у тебя язык поворачивается говорить такие вещи!

Госпожа Ю при этих словах плюнула и тихо выругалась:

– Вы только послушайте этих негодников! Представляю себе, как они будут сквернословить, если еще немного выпьют!

Возмущенная, она удалилась в свои комнаты, сняла с себя украшения и легла отдыхать.

А компания продолжала пировать и разошлась лишь во время четвертой стражи. Цзя Чжэнь прошел в комнату Пэй-фын.

На следующее утро, едва Цзя Чжэнь проснулся, слуга доложил ему:

– «Лунные лепешки»[9] и арбузы готовы, нужно только их разослать.

Цзя Чжэнь обратился к Пэй-фын:

– Пойди к госпоже и скажи ей, чтобы она разослала лепешки по своему усмотрению. Я занят!

Пэй-фын передала госпоже Ю приказание Цзя Чжэня, и та послала своих служанок разнести лепешки.

Вскоре Пэй-фын вновь предстала перед госпожой Ю:

– Господин спрашивает, собираетесь ли вы сегодня куда-нибудь ехать, госпожа! Он говорит, что поскольку не окончился траур, праздник пятнадцатого числа праздновать нельзя, однако сегодня прекрасный вечер и мы можем собраться дома.

– Мне никуда не хотелось бы ехать, – ответила госпожа Ю. – Но во дворце Жунго болеет Ли Вань, супруга второго господина Цзя Ляня тоже лежит. Придется мне поехать туда, иначе у них во время праздника почти никого не будет.

– Господин просит, – продолжала Пэй-фын, – если вы поедете, возвращайтесь пораньше! Он велел вам взять меня с собой.

– В таком случае я сейчас позавтракаю и поеду, – проговорила госпожа Ю.

– Господин сказал, что не будет завтракать дома, и просил вас завтракать без него.

– С кем же он будет завтракать? – поинтересовалась госпожа Ю.

– Я слышала, будто с какими-то двумя приезжими из Нанкина.

Госпожа Ю позавтракала, переоделась и вместе с Пэй-фын отправилась во дворец Жунго. Возвратились они оттуда только к вечеру.

Цзя Чжэнь распорядился зажарить свинью и барана, приготовить закусок и фруктов и накрыть стол в «зале Зеленых зарослей» в «саду Слияния ароматов». Здесь он поужинал с женой и наложницами, затем приказал подать вино и собрался любоваться луной.

Наступило время первой стражи, воздух был чист, ярко светила луна, Серебряная река[10] была еле заметна на небе.

Цзя Чжэнь приказал Пэй-фын и трем другим женщинам сесть в ряд на циновке, и они затеяли игру в цайцюань.

Все выпили вина. Цзя Чжэнь, развеселившись, приказал Пэй-фын принести флейту и играть, а Вэнь-хуа велел петь. У молодой женщины был чистый голос, и все присутствующие, растроганные ее пением, пришли в восхищение. Наконец пение кончилось, и все сели играть в «застольный приказ».

Когда наступило время третьей стражи и Цзя Чжэнь был уже почти пьян, а сидевшие за столом, одевшись потеплее, пили чай и наполняли кубки вином, неожиданно из-за стены послышался тяжелый вздох. Он раздался так явственно, что все встревожились.

– Кто там? – резким голосом окликнул Цзя Чжэнь.

Молчание было ответом. Он окликнул еще несколько раз, но по-прежнему никто не отвечал.

– Может быть, за стеной кто-нибудь из наших слуг, – высказала предположение госпожа Ю.

– Глупости! – ответил Цзя Чжэнь. – Тут поблизости нет никаких домов для прислуги. Да и вздох слышался из нашего храма предков. Откуда там быть людям?

Не успел он окончить фразу, как за стеной послышался шум ветра, и всем показалось, будто в храме захлопали ставни; мрак сгустился, и все ощутили на душе гнетущую тоску. Все взоры обратились к луне, но она потускнела и не казалась такой яркой, как прежде. У всех от ужаса волосы зашевелились на голове.

Перепуганный Цзя Чжэнь наполовину протрезвился. Он держался смелее остальных, но испытывал необъяснимый страх, и интерес к развлечениям у него сразу пропал. Он заставил себя посидеть немного со своими домашними, а затем отправился спать.

На следующее утро, пятнадцатого числа, Цзя Чжэнь с сыновьями и племянниками отправился в кумирню, чтобы совершить обряд, как полагалось в день полнолуния. Все внимательно осмотрели кумирню, но обнаружить следы чего-либо необычного не удалось. Цзя Чжэнь решил, что вздохи и шорохи почудились ему спьяна, поэтому он быстро позабыл о случившемся. Совершив положенную церемонию, он снова прикрыл дверь храма и проследил, как ее заперли на замок.

После ужина Цзя Чжэнь и его жена отправились во дворец Жунго. Цзя Шэ и Цзя Чжэн находились в это время в комнате у матушки Цзя, болтали с нею о разных пустяках, шутили и смеялись. Цзя Лянь, Бао-юй, Цзя Хуань и Цзя Лань стоя прислуживали им.

Цзя Чжэнь по очереди со всеми поздоровался, произнес несколько ничего не значащих фраз и занял место на маленьком табурете у дверей.

– Ну как твой брат Бао-юй стреляет из лука? – спросила его матушка Цзя.

– Он сделал большие успехи, – ответил Цзя Чжэнь, вставая. – Он не только освоил приемы стрельбы, но и лук стал натягивать с большей силой.

– Этого достаточно, – заметила матушка Цзя, – не стоит делать упор на силу, а то как бы не причинить вреда здоровью.

– Совершенно верно, – согласился с ней Цзя Чжэнь.

– Лунные лепешки, которые ты мне вчера прислал, замечательны, – продолжала матушка Цзя. – Арбузы с виду тоже хороши, но внутри неспелые.

– Лунные лепешки испек наш новый пирожник, – улыбнулся Цзя Чжэнь. – Я их пробовал и, убедившись, что они хороши, осмелился прислать вам в знак уважения. Что касается арбузов, то в прошлом году они у нас были неплохие. Не понимаю, почему в нынешнем они не удались!

– Вероятно, потому, что было слишком много дождей, – заметил Цзя Чжэн.

– Ну, луна уже взошла, – сказала матушка Цзя, – давайте выйдем и воскурим благовония!

С этими словами она встала и, опираясь на плечо Бао-юя, направилась в сад. Все последовали за нею.

Главные ворота сада были распахнуты настежь, на них висели фонари «бараний рог». На возвышении перед «залом Счастливой тени» курились благовония, горели свечи, были разложены арбузы, фрукты, лунные лепешки. Госпожа Син и другие женщины давно поджидали матушку Цзя.

Поистине невозможно передать словами, как ярко в тот вечер светила луна, как сияли фонари, сверкали драгоценности и как люди вдыхали волны благоуханий.

На полу в зале были разостланы коврики и подушки для совершения поклонов. Матушка Цзя вымыла руки, зажгла курения и совершила положенные поклоны; ее примеру последовали остальные.

– Лучше всего любоваться луной с горы, – проговорила матушка Цзя.

Она выразила желание подняться на горку в расписной зал. Тогда все наперебой бросились туда, чтобы разостлать матрацы и коврики. А матушка Цзя в «зале Счастливой тени» выпила чаю, немного отдохнула и поболтала. Вскоре одна из служанок доложила ей:

– Все приготовлено, госпожа!

Матушка Цзя встала и, поддерживаемая под руки служанками, поднялась на горку.

Дорогой госпожа Ван предупредила ее:

– Камни поросли мхом, госпожа! Можно поскользнуться! Лучше вы сели бы в носилки!

– Здесь каждый день подметают, да и дорога ровная и широкая, – возразила матушка Цзя. – Почему бы мне немного не размяться?

Цзя Шэ и Цзя Чжэн двинулись вперед, за ними шли две женщины с фонарями. Юань-ян, Ху-по и госпожа Ю поддерживали матушку Цзя, а госпожа Син замыкала шествие.

Пройдя сотню шагов по извилистой тропинке, все поднялись на гору, где высился просторный зал. Поскольку он находился на самой вершине, его называли «залом Лазоревого бугра».

Перед залом на небольшой площадке были расставлены столы и стулья, и вся площадка была разделена большой ширмой. Столы и стулья имели круглую форму, символизируя полную луну. Во главе стола заняла место матушка Цзя, слева от нее сели Цзя Шэ, Цзя Чжэнь, Цзя Лянь и Цзя Жун, справа – Цзя Чжэн, Бао-юй, Цзя Хуань и Цзя Лань. Половина мест за столом пустовала.

– Раньше я не замечала, что у нас так мало людей, – произнесла матушка Цзя, – но сейчас я в этом убедилась. Помнится мне, в прошлые годы в этот день у нас собиралось человек по тридцать—сорок. Как было весело! А разве сейчас столько наберется? Пусть позовут сюда хотя бы девочек.

Затем она приказала служанке пойти к стоявшему за ширмой столу, возглавляемому госпожой Син, и привести Ин-чунь, Тань-чунь и Си-чунь. Цзя Лянь и Бао-юй встали, усадили сестер, а затем сели сами.

После этого матушка Цзя велела сломать коричную ветку с цветами, приказала одной из женщин за ширмой бить в барабан и затеяла игру в передачу цветка. Тот, у кого в руках оказывался цветок, когда барабан умолкал, должен был в наказание выпить кубок вина и произнести какую-нибудь шутку.

Игра начиналась с матушки Цзя. Под барабанный бой она передала цветок сидевшему рядом с нею Цзя Шэ, а тот по порядку передал дальше. Барабан умолк в тот момент, когда цветок оказался в руках у Цзя Чжэна, и ему пришлось выпить кубок вина. Сестры начали толкать друг друга в бок. Сдерживая улыбки, они с нетерпением ожидали, какую же шутку он расскажет.

Цзя Чжэн чувствовал, что матушка Цзя в хорошем настроении, и изо всех сил старался угодить ей. Он уже раскрыл было рот, как матушка Цзя пригрозила ему:

– Смотри, говори смешное, а то оштрафуем!

– Постараюсь, – обещал Цзя Чжэн. – Если будет не смешно, штрафуйте!

– Что же, говори, – кивнула матушка Цзя.

– В одной семье муж больше всего боялся своей жены, – начал Цзя Чжэн.

Не успел он произнести эти слова, как все рассмеялись. И рассмеялись не потому, что было смешно, а потому, что никогда еще не слышали от Цзя Чжэна никаких шуток.

– Видимо, история будет интересной, – одобрительно заметила матушка Цзя.

– Тогда, матушка, наперед выпейте кубок, – нашелся Цзя Чжэн.

– Не возражаю, – ответила матушка Цзя.

Цзя Шэ тотчас же поднес Цзя Чжэну кубок, и тот наполнил его вином из чайника. Затем Цзя Шэ отдал кубок Цзя Чжэну, а сам стал в сторонке. Приняв от него кубок, Цзя Чжэн почтительно поставил его перед матушкой Цзя. Матушка Цзя отпила глоток вина, и после этого Цзя Шэ и Цзя Чжэн вернулись на свои места.

– И этот человек, боявшийся своей жены, – продолжал Цзя Чжэн, – не решался сделать лишнего шага. Но вот в пятнадцатый день восьмого месяца он пошел кое-что купить и вдруг повстречал друзей. Те затащили его к себе и угостили вином. Сам того не желая, этот человек напился допьяна и уснул в доме друга. Проснувшись на следующее утро, он стал раскаиваться в своем легкомыслии. Но ничего иного ему не оставалось, как идти домой и просить прощения у жены. Когда он явился, жена его мыла ноги. «Я прощу тебя только в том случае, – сказала она, – если ты вылижешь мою ногу». Пришлось лизать ей ногу, но от этого ему стало дурно, и его едва не стошнило. Жена рассердилась: «Какой же ты болван!» – и хотела его побить. Испуганный муж бросился перед нею на колени и стал оправдываться: «Мне дурно не потому, что у тебя нога грязная, а потому, что я вчера выпил слишком много вина и объелся лунными лепешками».

Матушка Цзя и все остальные рассмеялись. Цзя Чжэн снова поспешил наполнить кубок вином и поднес его матушке Цзя.

– А для вас пусть принесут водки, – приказала матушка Цзя, – не то как бы вам, людям женатым, тоже не попало от жен!

Все снова рассмеялись. Только Бао-юй и Цзя Лянь не осмеливались дать волю смеху.

Затем снова ударили в барабан, и игра началась с Цзя Чжэна. На этот раз барабан умолк в тот момент, когда цветок оказался в руках у Бао-юя. Юноша, и без того чувствовавший себя стесненным в присутствии отца, смутился и подумал:

«Если моя шутка окажется неостроумной, все скажут, что я не обладаю красноречием; если моя шутка выйдет удачной, скажут, что я ни на что серьезное не способен и болтаю лишь глупости. Лучше всего ничего не говорить».

Он встал и попросил:

– Дайте мне другое задание! Из меня рассказчик плохой.

– В таком случае сочини стихотворение на рифму «осень» и на тему – пейзаж, который ты видишь вокруг, – приказал Цзя Чжэн. – Если стихотворение получится удачным, я награжу тебя, если неудачным – берегись!

– Лучше выполни то, что требуется, – забеспокоилась матушка Цзя. – К чему сочинять стихи?

– Ничего, он умеет! – возразил Цзя Чжэн.

– Ладно, пусть сочиняет, – согласилась матушка Цзя. – Подайте ему бумагу и кисть!

– Но предупреждаю – такими словами, как «вода», «прозрачный», «лед», «яшма», «серебро», «узор», «свет», ясный», «чистый», не перегружай стихотворение, – добавил Цзя Чжэн. – Выражай собственные мысли и чувства! Мне хочется узнать, о чем ты думал и чем жил в последние годы.

Такое условие пришлось по душе Бао-юю, он быстро сочинил четверостишие, записал его на бумаге и преподнес отцу.

Цзя Чжэн прочитал стихотворение, несколько раз кивнул головой, но ничего не сказал. По выражению его лица матушка Цзя поняла, что придраться не к чему, и спросила:

– Ну как?

– Спасибо ему! – ответил Цзя Чжэн, желая угодить матушке Цзя. – Жаль только, что он не желает учиться, – стихи неплохие!

– Вот и хорошо, – обрадовалась матушка Цзя. – Надо его наградить, чтобы он еще больше старался!

– Вы правы! – согласился Цзя Чжэн и, обращаясь к старой мамке, сказал: – Прикажи слугам, чтобы они принесли сюда два веера, которые я привез с острова Хайнань, и отдали их Бао-юю.

Получив подарок, Бао-юй низко поклонился отцу и возвратился на место, чтобы продолжать игру.

Цзя Лань, увидев, что Цзя Чжэн наградил Бао-юя, тоже встал с циновки, сочинил стихотворение и преподнес его Цзя Чжэну. Тот прочел стихотворение и был настолько обрадован, что повторил его вслух специально для матушки Цзя. Матушка Цзя выслушала с огромным удовольствием и приказала Цзя Чжэну наградить и Цзя Ланя.

Все снова заняли свои места, и игра возобновилась. На этот раз, когда умолк барабан, ветка оказалась в руках Цзя Шэ. Теперь ему пришлось пить вино и выдумывать шутку.

– В одной семье был сын, весьма почитавший своих родителей, – начал он. – Однажды заболела его мать, и он нигде не мог найти врача. Тогда он пригласил старуху знахарку, которая лечила уколами и прижиганиями. Исследовать пульс старуха не умела, поэтому она просто заявила, что у больной в сердце огонь, что надо сделать укол в сердце, и она поправится. Юноша разволновался: «Ведь если игла коснется сердца, мать мгновенно умрет! Как можно делать такой укол?» На это старуха возразила: «Зачем колоть сердце, можно уколоть ребро». – «Но ведь ребро далеко от сердца, – удивился сын, – как же мать может поправиться?» – «Это не важно, – ответила старуха. – В Поднебесной у многих родителей сердце отклонено в сторону!»

Все рассмеялись. Матушке Цзя снова пришлось выпить полкубка вина. Помолчав немного, она сказала:

– Где бы мне найти эту старуху, чтобы она сделала и мне укол!

Цзя Шэ понял, что его шутка была неуместной и матушке Цзя показалось, будто он хотел упрекнуть ее в пристрастии к другим детям. Он вскочил с места, наполнил кубок вином и преподнес ей. Матушка Цзя сочла, что продолжать подобные разговоры неудобно, и игра продолжалась.

На сей раз цветок оказался в руках Цзя Хуаня.

Надо сказать, что в последнее время Цзя Хуань сделал кое-какие успехи в учебе, хотя и любил развлекаться. Увидев, что Бао-юй получил награду за стихи, он тоже загорелся желанием показать свое искусство, но стеснялся присутствия Цзя Чжэна. Когда же цветок оказался в его руках, он потребовал бумагу, сочинил четверостишие и преподнес его Цзя Чжэну.

Прочитав его стихотворение, Цзя Чжэн очень удивился. Ему показалось, что стихотворение Цзя Хуаня носит оттенок легкомыслия и нежелания серьезно учиться. Поэтому он сказал:

– Вы с братом Бао-юем высказываете в своих стихотворениях порочные мысли! Помните выражение древних: «Трудно сказать, кто из обоих». Оно как раз подходит к вам. Но только здесь оно имеет смысл: «Трудно сказать, кто из обоих» отличается большим нежеланием учиться! Я склонен думать, что Бао-юй похож на Вэнь Фэй-цина, а ты напоминаешь Цао Тана!

Все рассмеялись.

– Дайте мне стихи, – попросил Цзя Шэ.

Прочитав их, он сделал несколько одобрительных замечаний и в заключение сказал:

– С моей точки зрения, эти стихи великолепны как по содержанию, так и по форме. Я думаю, что таким людям, как мы, не пристало слишком утруждать себя учением. Поучился немного – и хватит, а придет время поступать на службу, должность никуда не убежит. К чему все время тратить на учение и превращаться в книжного червя? Мне эти стихи нравятся прежде всего потому, что они не роняют достоинства нашей семьи!

Он обернулся к слугам, приказал им принести разных безделушек и отдать Цзя Хуаню. Погладив Цзя Хуаня по голове, он сказал:

– Продолжай в таком же духе, и ты унаследуешь высокое положение, которое всегда занимали наши предки!

Цзя Чжэн махнул рукой:

– Это все пустые слова! Как можно говорить о будущем на основании стихов?

Он наполнил кубок вином, и игра продолжалась.

Матушка Цзя наконец не выдержала и сказала мужчинам:

– Ну ладно, можете идти! Вас, разумеется, ждут друзья, а ими нельзя пренебрегать. Да и время уже позднее, так что уходите и дайте возможность барышням повеселиться, – ведь им тоже скоро нужно идти отдыхать.

Цзя Чжэн первый прекратил игру и встал. Ему на прощание поднесли кубок вина, а затем, в сопровождении своих детей и племянников, он направился к выходу.

Если вы хотите узнать, чем окончился праздник, прочтите следующую главу.

О том как Цзя Шэ, Цзя Чжэн, Цзя Чжэнь и другие мужчины удалились, мы рассказывать не будем.

Тем временем праздник середины осени миновал, и состояние Фын-цзе понемногу стало улучшаться – она была еще не совсем здорова, но уже могла двигаться и даже выходить из дому. Госпожа Ван приказала ежедневно приглашать врача. Врач прописал больной укрепляющее лекарство.

В рецепте значилось два ляна женьшеня высшего сорта, и госпожа Ван приказала служанкам найти женьшень. Служанки долго искали, но нашли лишь несколько корешков толщиной со шпильку, завалявшихся в маленькой коробочке. Госпоже Ван женьшень этот показался плохим, и она велела искать еще, но был найден лишь пакет с измельченными, тоненькими, как волоски, усиками от корня.

– Когда что-нибудь понадобится – ни за что не сыщешь! – вспылила госпожа Ван. – Сколько раз твердила, чтоб вы проверили все лекарства, какие у нас есть, и сложили их в одно место, а вы пропускали мои слова мимо ушей и разбросали все куда попало.

– У нас больше нет женьшеня, – осмелилась возразить Цай-юнь. – Все, что было, недавно забрала госпожа из дворца Нинго.

– Глупости! – заявила госпожа Ван. – Надо поискать еще.

Цай-юнь долго искала и, обнаружив наконец еще несколько пакетиков с лекарствами, сказала госпоже Ван:

– Мы в лекарствах ничего не понимаем, посмотрите сами, госпожа! Кроме этого, ничего нет!

Госпожа Ван внимательно просмотрела пакетики. И как выяснилось, она сама забыла, какие в них лекарства, однако ни одного корешка женьшеня не обнаружила, поэтому послала спросить, нет ли женьшеня у самой Фын-цзе.

Фын-цзе пришла к ней и сказала:

– У меня тоже остались только обломки корешков женьшеня. Есть, правда, несколько целых корешков, но не очень хороших, и они нужны для приготовления лекарств, которые я принимаю ежедневно.

Госпоже Ван не оставалось ничего иного, как обратиться к госпоже Син. Та ответила, что ей самой недавно пришлось занимать женьшень у Фын-цзе, но и тот она израсходовала. Тогда госпожа Ван решила спросить о женьшене у матушки Цзя. Матушка Цзя приказала Юань-ян принести пакет с имевшимся у нее женьшенем, все корни которого были по крайней мере толщиною в палец, отвесить два ляна и дать госпоже Ван. Госпожа Ван передала женьшень жене Чжоу Жуя, чтобы та послала мальчика-слугу к врачу спросить, годится ли он, а заодно попросить его посмотреть, какие лекарства находятся в пакетиках, и на каждом пакетике написать название.

Через некоторое время жена Чжоу Жуя возвратилась с лекарствами и сообщила:

– На всех пакетиках названия лекарств написаны. Что же касается женьшеня, то врач сказал, что он несомненно высокосортный, но слишком залежавшийся; женьшень нельзя сравнивать с другими вещами – даже самый лучший корень, пролежав сто лет, сам собой обратится в золу. Ваш женьшень, хотя еще не обратился в золу, но подпортился и утратил свои ценные качества. Врач просил передать вам, что толщина корня не имеет никакого значения, так что можно употреблять любой женьшень, только бы он был свежим.

Госпожа Ван опустила голову, долго и сосредоточенно думала и наконец произнесла:

– Ничего не поделаешь, придется купить два ляна! Уберите все это, – распорядилась она, даже не желая смотреть, что написал врач, и, обращаясь к жене Чжоу Жуя, добавила: – Скажи слугам, чтобы они купили два ляна женьшеня взамен этого. Если старая госпожа начнет расспрашивать, ничего ей не говорите – пусть думает, что употребили тот женьшень, который дала она.

Жена Чжоу Жуя собралась уходить, но в этот момент Бао-чай, сидевшая здесь же, с улыбкой сказала:

– Тетушка, погодите! Хорошего женьшеня сейчас все равно не достанешь! Если у какого-нибудь торговца и есть целый корень, он непременно разрежет его на две-три части, незаметно подставит к нему усики и продаст по частям. Так что нельзя слишком гоняться за толстыми корнями. Мой брат имеет дело с торговцами женьшенем, и я попрошу маму, чтобы она велела ему через приказчика достать два ляна женьшеня в целых корешках. Если за него придется уплатить подороже – не беда, зато можно быть уверенным, что женьшень хороший.

– Какая ты умница! – проговорила растроганная госпожа Ван. – Что ж, придется тебе самой это устроить!

Бао-чай ушла. Вернувшись через довольно долгое время, она сообщила:

– Я уже послала человека, к вечеру все будет известно. Если он достанет, завтра утром можно будет отнести врачу.

Госпожа Ван, разумеется, была очень рада такому известию и только воскликнула:

– «Сапожник всегда ходит без сапог!» Когда у меня был женьшень, я раздавала его, а сейчас приходится выпрашивать.

Она вздохнула.

– Женьшень стоит дорого! Но ради больного нельзя жалеть денег, – заметила Бао-чай. – Мы ж не темные некультурные люди, которые, приобретя жалкий корешок женьшеня, прячут его, словно драгоценность, и трясутся над каждой его крошкой.

– Ты права, – согласилась госпожа Ван, кивая головой.

Затем Бао-чай удалилась. Тогда госпожа Ван поманила к себе жену Чжоу Жуя и потихоньку спросила ее:

– Обыск в саду дал результаты?

Жена Чжоу Жуя, предварительно договорившись с Фын-цзе, рассказала госпоже Ван все, что удалось обнаружить.

Госпожа Ван встревожилась. Но, вспомнив, что Сы-ци является служанкой Ин-чунь, не осмелилась ничего предпринимать и велела доложить обо всем госпоже Син.

– Госпожа Син возмущается, что жена Ван Шань-бао сует нос не в свои дела, – продолжала рассказывать жена Чжоу Жуя. – Жена Ван Шань-бао получила за это по щекам, сидит дома, притворяясь больной и не смея никуда высунуть носа. Она пострадала еще из-за внучки Сы-ци, и ей остается делать вид, будто ничего не случилось. Если доложить обо всем старшей госпоже Син, она может подумать, что мы тоже лезем не в свои дела, так что мне кажется, нужно взять с собой Сы-ци, захватить заодно вещественные доказательства и только тогда идти к старшей госпоже. Разве нам не будет меньше хлопот, если она прикажет поколотить Сы-ци и назначить на ее место другую служанку? Если же идти с пустыми руками, старшая госпожа может сказать: «Пусть ваша госпожа сама принимает меры! Зачем вы пришли ко мне?» Так мы только затянем дело! А если та девчонка покончит с собой, будет еще хуже! Но и медлить нельзя – другие слуги увидят, что никаких мер не принимают, и устроят новые безобразия.

– Пожалуй, это верно, – немного подумав, согласилась госпожа Ван. – Так и нужно сделать, а потом займемся и нашими чертовками!

Жена Чжоу Жуя решила действовать незамедлительно. Взяв с собой нескольких женщин, она отправилась к Ин-чунь и передала ей приказание госпожи Ван. Ин-чунь было тяжело расставаться с Сы-ци, так как их связывала многолетняя дружба, но, зная от других служанок, что речь идет о нравственности, Ин-чунь вынуждена была поступиться своими чувствами и решила распрощаться со служанкой.

Сы-ци надеялась, что Ин-чунь спасет ее, но та была слишком робкой и неспособной на решительные действия. Убедившись, что надеяться больше не на что, Сы-ци опустилась на колени перед Ин-чунь и со слезами на глазах проговорила:

– Какая вы жестокая, барышня! Вы обещали мне помочь! Неужели вы не замолвите слова за меня?

– Неужели ты надеешься, что барышня оставит тебя? – оборвала ее жена Чжоу Жуя. – Даже если б она тебя оставила, как ты будешь смотреть в глаза своим подругам, живущим в саду? Послушайся моего совета, поскорее уходи отсюда, чтобы никто ни о чем не знал. Так для всех будет лучше!

В это время Ин-чунь была погружена в чтение, но, услышав эти слова, перестала читать. Отвернувшись, она молча сидела, бессмысленно глядя перед собой.

Жена Чжоу Жуя наседала на Сы-ци:

– Такая большая и не понимаешь, что натворила! Поставила в неудобное положение свою барышню, а теперь осмеливаешься просить ее помочь!

Ин-чунь наконец не выдержала и решила вмешаться.

– Ты помнишь, сколько лет жила у нас Жу-хуа? – обратилась она к служанке. – А ведь она ушла, как только ей сказали, что ей здесь не место! Это касается не только вас двоих – все взрослые девушки рано или поздно должны будут уйти из сада. Все равно нам придется расстаться, поэтому лучше тебе уйти сейчас.

– Вы рассуждаете очень разумно, барышня, – поддержала ее жена Чжоу Жуя. – Пусть она не беспокоится, завтра выгонят кое-кого еще!

Сы-ци ничего не оставалось, как отвесить поклон Ин-чунь и распрощаться со служанками. После этого она наклонилась к уху Ин-чунь и прошептала:

– Если вы узнаете, что мне слишком тяжело, барышня, заступитесь за меня! Ведь это ваш долг в отношении служанки, которая так долго служила вам!

– Об этом не беспокойся, – едва сдерживая слезы, обещала Ин-чунь.

Затем Сы-ци вышла в сопровождении жены Чжоу Жуя. Другие женщины с вещами, принадлежащими Сы-ци, вышли следом.

Не успели они сделать и нескольких шагов, как их догнала Сю-цзюй. Она бросилась к Сы-ци, дала ей шелковый сверток и сказала:

– Это тебе дарит барышня! Она хочет, чтоб ты сохранила о ней память, потому что пути хозяйки и служанки разошлись.

Принимая подарок, Сы-ци невольно разрыдалась. Вместе с нею расплакалась и Сю-цзюй.

Жене Чжоу Жуя не терпелось поскорее уйти отсюда. Она стала торопить девушек, и те вынуждены были расстаться.

– Тетушка, хоть вы посочувствуйте мне! – взывала Сы-ци к жене Чжоу Жуя. – Отдохните немного и дайте мне попрощаться со своими подругами!

Но у жены Чжоу Жуя и сопровождающих ее служанок были свои дела, и они выполняли приказ лишь поневоле. К тому же они давно ненавидели служанок из сада за их заносчивость, поэтому они оставались глухи к мольбам девушки.

– Иди-иди, не оттягивай время! – с усмешкой сказала ей жена Чжоу Жуя. – Нам некогда! Да и какие у тебя тут могут быть подруги? Жила с ними рядом – и ладно, что тебе от них нужно? Еще раз говорю: иди быстрее!

Наконец они добрались до задней калитки сада. Сы-ци уже больше не осмеливалась просить их задержаться и молча вышла.

В это время в сад входил Бао-юй. Увидев Сы-ци и женщин, несших за нею вещи, он сразу понял, что Сы-ци уходит навсегда и ему больше никогда не придется с ней встретиться. Кроме того, он слышал о ночном происшествии и заметил, что с того дня болезнь Цин-вэнь усилилась; однако, когда он хотел узнать у нее, в чем дело, она не сказала ему правду. И вот сейчас, когда он увидел Сы-ци, у него похолодела душа, он поспешно бросился к девушке и спросил ее:

– Ты куда?

Жена Чжоу Жуя и сопровождавшие ее женщины прекрасно знали характер Бао-юя и стали опасаться, как бы он не помешал им. Поэтому жена Чжоу Жуя выступила вперед и сказала:

– Это вас не касается, занимайтесь своими книжками!

– Погодите, – улыбаясь, сказал им Бао-юй, – я найду способ все уладить!

– Что вы хотите делать? Ваша матушка приказала не оставлять ее здесь ни на минуту, – возразила жена Чжоу Жуя. – Я выполняю приказ вашей матушки, остальное меня не касается.

Сы-ци уцепилась за рукав Бао-юя и умоляла его:

– Барышня побоялась за меня заступиться, попросите хоть вы!

Ее слова расстроили Бао-юя, и, едва сдерживая слезы, он произнес:

– Я не знаю, в чем ты провинилась. Цин-вэнь от расстройства недавно заболела, теперь тебя уводят… Что же делать?

– Ты не барышня, и если не будешь слушаться, я тебя побью! – пригрозила девушке жена Чжоу Жуя. – Не думай, что твоя барышня тебя защитит и тебе можно делать что угодно! Идем, говорят тебе. Только увидела молодого человека, сразу и липнешь к нему!

Женщины подхватили Сы-ци и потащили из сада. Бао-юй, боясь, как бы не пошли всякие сплетни, ничего не сказал и лишь с ненавистью посмотрел женщинам вслед. Только когда они отошли на почтительное расстояние, он зло выкрикнул:

– Почему замужние женщины такие мерзкие! Они хуже мужчин! Убить их мало!

Женщины, дежурившие у ворот сада, слышали эти слова и рассмеялись:

– По-вашему, выходит, что хороши только девушки, а как только они выходят замуж, сразу портятся?

– А что, не так?! – вспыхнул Бао-юй.

В это время к женщинам подошли старухи и предупредили:

– Будьте настороже, в сад пришла госпожа Ван проверять служанок. Она приказала мне вызвать сюда жену старшего брата Цин-вэнь, чтобы она забрала эту девчонку со «двора Наслаждения розами»… Амитофо!.. Всем станет легче, когда выпроводят эту ведьму!

Едва Бао-юй услышал, что госпожа Ван пришла в сад проверять служанок, ему сразу стало понятно, что с Цин-вэнь придется расстаться, и он со всех ног бросился домой, не слушая, что говорят женщины.

Когда он достиг «двора Наслаждения розами», там уже была целая толпа народу. Госпожа Ван сидела в комнате; она была так разгневана, что даже не обратила внимания на Бао-юя.

Цин-вэнь, у которой уже несколько дней не было ни крошки во рту, грязную и растрепанную стащили с кана. Она была настолько слаба, что двум женщинам приходилось вести ее под руки.

– Вышвырните ее отсюда в чем она есть, – распоряжалась госпожа Ван. – Остальную ее одежду раздайте хорошим служанкам!

Затем она приказала вызвать всех служанок, которые прислуживали Бао-юю, и по отдельности каждую внимательно осмотрела.

Дело в том, что госпожа Ван больше всего боялась, как бы служанки не научили Бао-юя чему-нибудь дурному, поэтому она решила сама проверить всех, начиная от Си-жэнь и кончая девочками, которых использовали во дворе для черной работы.

– У кого день рождения совпадает с днем рождения Бао-юя? – спросила она.

Никто из служанок не отозвался. Тогда выступила вперед одна из старых мамок и доложила:

– У служанки Хуэй-сян, которую зовут еще Сы-эр.

Госпожа Ван подозвала девочку и внимательно оглядела ее. Хотя красотой Сы-эр не шла ни в какое сравнение с Цин-вэнь, но все же она не лишена была свежести и привлекательности, в ней чувствовался ум и утонченные манеры, да и одета она была не так, как другие служанки.

– Тоже бесстыжая тварь! – усмехнувшись, произнесла госпожа Ван. – Это ты говорила: «Тем, кто родился в один день, предназначено стать мужем и женой»? Думаешь, я ни о чем не ведаю? Так знай же, хотя я бываю тут редко, глаза и уши мои постоянно здесь! Неужто я позволю вам совращать моего единственного сына?!

Видя, что госпожа Ван повторяет слова, которые Сы-эр сама когда-то сказала Бао-юю, девочка невольно покраснела, опустила голову и заплакала.

– Позовите ее родственников, пусть заберут ее и выдадут замуж, – распорядилась госпожа Ван. – А где Фан-гуань?

Фан-гуань приблизилась к ней.

– Эти певички, разумеется, самые распутные! – крикнула госпожа Ван. – В прошлый раз вам всем предлагали разъехаться по домам, но вы не захотели! Так нужно было вести себя посдержаннее! А ты вместо этого стала подбивать Бао-юя на дурные поступки!

– Я ни на что его не подбивала! – набравшись смелости, возразила Фан-гуань.

– Ты еще пререкаешься! – усмехнулась госпожа Ван. – Да я уж не говорю о других – ты своей приемной матери житья не даешь! Позовите ее приемную мать, пусть заберет эту дрянь! Пусть для нее найдет жениха, какого ей захочется! Вещи тоже отдайте ей!

Затем она распорядилась, чтобы ни одна из девочек-актрис, которых когда-то роздали в услужение барышням, не оставалась в саду – всех велено было отдать обратно приемным матерям и приказать им по своему усмотрению просватать девочек и выдать замуж.

Как только госпожа Ван отдала это приказание, женщины, считавшиеся приемными матерями девочек-актрис, бросились благодарить ее и кланяться, забрали девочек и, очень довольные, увели их к себе.

После этого госпожа Ван осмотрела вещи Бао-юя. Все, что казалось ей хоть немного подозрительным, она приказывала отложить, чтобы забрать к себе.

– Теперь все в порядке, – решила наконец она, – по крайней мере не будет сплетен… Вы тоже будьте осторожнее! – приказала она Си-жэнь и Шэ-юэ. – Если еще что-нибудь случится, я не прощу! Поскольку вас обыскивали, я в этом году вас больше тревожить не буду, но на будущий год всех выгоню, чтоб здесь стало почище!

Она отказалась от чая, встала и в сопровождении толпы женщин отправилась проверять служанок в других местах.

Но не будем забегать вперед и обратимся к Бао-юю. Сначала он думал, что госпожа Ван просто пришла устроить обыск у служанок. Он даже не предполагал, что его мать может так разгневаться. Но когда она повторила в точности то, о чем он говорил в интимных беседах со служанками, он понял, что теперь ничем не сможет помочь. Хотя он был огорчен и проклинал себя, что не может умереть тут же на глазах у всех, но, видя, как разгневана мать, не осмелился возразить ей ни слова. Когда госпожа Ван вышла, он проводил ее до «беседки Струящихся ароматов». Только здесь госпожа Ван обратилась к нему и строго наказала:

– Хорошенько учись! Смотри, скоро я займусь тобой!

Бао-юй направился домой, дорогой размышляя:

«Кто же проболтался? Откуда она знает все разговоры? Ведь никому из посторонних не известно, что у нас тут делается…»

Он вошел в комнату и увидел Си-жэнь всю в слезах. Да и сам он разве мог не расстраиваться, если выгнали его лучшую служанку? Бао-юй не выдержал, упал на кровать и разразился рыданиями.

Си-жэнь понимала, что он расстроен из-за Цин-вэнь, и старалась его утешить:

– Плакать бесполезно! Вставай, послушай меня! Цин-вэнь уже поправилась, она поедет домой и несколько дней спокойно отдохнет. Если ты на самом деле сильно привязан к ней, подожди, пока гнев госпожи утихнет, и попроси старую госпожу, чтобы она приказала вернуть девочку. Госпожа поверила чьим-то сплетням и сгоряча обошлась с Цин-вэнь слишком круто.

– Я все же не понимаю, какое преступление совершила Цин-вэнь! – воскликнул Бао-юй.

– Госпожа просто думает, что поскольку девочка красива, стало быть, она легкомысленна! Госпожа убеждена, что красивые девушки никогда не бывают серьезными, и поэтому у нее были подозрения насчет Цин-вэнь. Если бы тебя окружали только такие грубые и неуклюжие, как я, госпоже было бы спокойнее.

– Выходит, красавицы не могут быть серьезными? – спросил Бао-юй. – А разве тебе не известно, что среди красавиц древности было много серьезных и скромных?.. Но не в этом дело! Меня интересует, каким образом матушке стало известно о всех наших разговорах? Это самое странное! Ведь никто из посторонних не мог рассказать ей!..

– А ты разве остерегаешься? Как только войдешь в азарт, – начинаешь болтать что попало, невзирая на окружающих. Я тебе подаю украдкой знаки, все это видят – только ты один ничего не замечаешь.

– Но почему, зная обо всех наших проделках, госпожа не выгнала ни тебя, ни Шэ-юэ, ни Цю-вэнь? – не унимался Бао-юй.

Си-жэнь такой вопрос застал врасплох, она долго молчала, опустив голову, а затем сказала:

– И в самом деле! Как это госпожа забыла о нас? Ведь мы тоже иногда допускали неосторожные шутки. Наверное, она сейчас занята другими делами, но, когда освободится, определенно постарается избавиться и от нас.

– Ведь ты добродетельная девушка, изгнанных служанок воспитывала ты, за что же тебя должны наказывать? – возразил Бао-юй. – О Фан-гуань я не говорю, она чересчур уж дерзкая, вечно задирает других и сама нажила себе неприятность. Что касается Сы-эр, то это я повредил ей. Все началось с того дня в прошлом году, когда мы с тобой поссорились и я позвал ее на разную мелкую работу в комнатах. Все видели, что я отношусь к ней хорошо, и, как часто бывает, стали опасаться, как бы она не отняла у кого-либо из вас места. Вот почему они постарались оклеветать ее, чтобы ее отсюда убрали. Однако Цин-вэнь!.. Ведь она занимала в доме такое же положение, как ты, она тоже с детства прислуживала старой госпоже, и хотя она красивее других служанок, но никогда никому не становилась поперек дороги. Она непосредственна и бойка на язык, однако я никогда не замечал, чтобы она кого-нибудь обидела. Видимо, ты права – она пострадала только из-за того, что слишком красива!

Бао-юй снова залился слезами.

Си-жэнь задумалась над словами Бао-юя. Ей показалось, что он подозревает, будто она донесла обо всем госпоже Ван, поэтому она сочла неудобным продолжать утешать его и со вздохом сказала:

– Небо все знает! Сейчас все равно не установишь, кто мог наговорить, так что плакать бесполезно!

– Она же с детства была избалованной, никогда ей не приходилось терпеть невзгоды, – горько улыбнулся Бао-юй. – А сейчас орхидея расцвела, а ее бросили свиньям! Она несправедливо обижена, тяжелобольна, вдобавок у нее нет ни родного отца, ни любящей матери, есть только старший брат, да и тот пьяница! Разве сможет она прожить у него месяц или хотя бы полмесяца? Нет, больше мне ее никогда не увидеть!

При этой мысли ему стало еще тяжелее.

– Ты словно тот человек, который «чиновникам позволяет разжигать целые костры, а простому человеку запрещает зажечь даже лампу»! – улыбнулась Си-жэнь. – Стоит нам произнести неосторожное слово, ты заявляешь, что это может принести несчастье, а сейчас, когда Цин-вэнь ушла, ты начинаешь сам говорить вещи, способные накликать беду. Что все это значит?

– Никакую беду я на нее не накликаю, – проговорил Бао-юй, – нынешней весной было предзнаменование…

– Какое предзнаменование?

– На райской яблоньке ни с того ни с сего засохла половина цветов, – рассказал Бао-юй. – Я сразу понял, что должно произойти несчастье, и теперь оказывается, что это предзнаменование касается Цин-вэнь.

– Мне не хотелось говорить, – засмеялась Си-жэнь, – но я не могу удержаться: ты стал суеверен, как старая бабка. Ну разве может культурный человек говорить такие глупости?!

– Что ты понимаешь! – вздохнул Бао-юй. – Не только травы и деревья, но и все живое в Поднебесной, обладающее чувствами и разумом, подобно человеку способно подавать вещие знаменья. Для примера можно привести можжевеловые деревья перед храмом Кун-цзы и траву тысячелистник на его могиле, кипарисы перед кумирней Чжугэ Ляна[17], сосны на могиле Юэ Фэя…[18] Все они обладают душой, и время не старит их. Когда в мире начинается смута, они засыхают, когда наступает спокойствие, они расцветают вновь. Так было неоднократно за многие века их существования. Поэтому к таким явлениям следует относиться как к вещим знамениям! Но можно привести и менее значительные события. Неужели гортензии у беседки Шэньсян, построенной в честь Ян Гуй-фэй, или вечнозеленые травы на могиле Ван Чжао-цзюнь не являли знамений?.. Почему же в таком случае наша яблонька не могла быть связана с судьбой человека?

Слова Бао-юя показались Си-жэнь бредом сумасшедшего, ей стало смешно и вместе с тем грустно, и она сказала:

– Поистине, твои речи могут вывести из себя любого! Ну что собой представляет Цин-вэнь? И как ты можешь сравнивать ее с великими людьми? Я тебе скажу: пусть она и хороша, но все же не лучше меня, и если яблонька засохла, это скорее может относиться ко мне, чем к ней. Может быть, это знамение указывает, что я должна умереть!

Бао-юй зажал ей рот рукой.

– Зачем ты так говоришь? Не успел я сказать слово, как ты невесть что понесла! Не упоминай больше об этом, и так уже трех служанок прогнали! Хочешь быть четвертой? Молчи лучше!

Слушая такие слова, Си-жэнь в душе обрадовалась и сказала:

– Вот и хорошо, а то наш разговор, наверное, никогда бы не кончился…

– Кстати, сестра, не согласишься ли ты выполнить мою просьбу? – спросил Бао-юй. – Ведь говорится: «Можно обманывать высших, но нельзя обижать низших»! Вещи Цин-вэнь пока здесь – не возьмешься ли ты отослать их ей? Кроме того, у нас есть несколько связок монет, которые мы сберегли… Отдай их Цин-вэнь на лечение. Ведь вы с нею были как сестры, и помочь ей – твой долг…

– Ты, видно, считаешь меня бессердечной! – заметила Си-жэнь. – Неужели я стала бы ждать, пока ты мне об этом скажешь?! Я уже все предусмотрела, собрала ее вещи и держу наготове в своей комнате. Но отослать их сейчас нельзя – вокруг много глаз, увидят, и снова получится неприятность. А как только настанет вечер, я велю няне Сун потихоньку все отнести Цин-вэнь. Деньги, которых я набрала за последнее время несколько связок, тоже отнесут ей!

Обрадованный Бао-юй одобрительно закивал головой.

– Ведь я «давно известна своей добродетелью»! – засмеялась Си-жэнь. – Так неужели я не должна поддерживать эту репутацию?!

Бао-юй принялся хвалить ее, боясь, как бы она не передумала. Вечером Си-жэнь действительно позвала няню Сун и приказала ей отнести Цин-вэнь все принадлежавшие ей вещи.

Кроме того, Бао-юй сам незаметно пробрался к воротам сада и стал упрашивать одну из старух отвести его к Цин-вэнь. Сначала старуха отказывалась:

– Ведь если расскажут об этом вашей матушке, меня выгонят и я лишусь куска хлеба!

Однако Бао-юй продолжал настаивать и обещал вознаградить ее. Тогда она согласилась.

Следует сказать, что Цин-вэнь когда-то купил Лай Да. У нее был старший брат, которого звали У Гуй, или просто Гуй-эр. Когда Цин-вэнь купили, ей было всего десять лет, и мамка Лай часто брала ее с собой во дворец Жунго. Здесь девочку однажды заметила матушка Цзя. Девочка матушке Цзя понравилась, и мамка Лай подарила ее старой госпоже. Через несколько лет Лай Да подыскал жену для старшего брата Цин-вэнь. Парень оказался робким, а жена его, красивая и ловкая, видя, что муж с ней ничего не может поделать, стала заигрывать с другими мужчинами и особенно с Лай Да, которого влекло к ней, как муху к нечистотам, и тот в конце концов не вытерпел и учинил с нею беспутство.

В то время когда это случилось, Цин-вэнь уже была служанкой в комнатах Бао-юя, поэтому старший брат обратился к ней с просьбой поговорить с Фын-цзе, чтобы та помогла ему отобрать свою жену у Лай Да. В настоящее время супруги жили в домике у задних ворот сада и зарабатывали тем, что выполняли различные поручения хозяев.

Но вот случилось так, что Цин-вэнь была изгнана из сада и вынуждена была поселиться в их доме. Конечно, такая распутница, как жена брата, была неспособна присматривать за девушкой. Позавтракав, она сразу отправлялась по гостям, оставляя Цин-вэнь лежать в прихожей.

Придя к Цин-вэнь, Бао-юй оставил женщину у входа, сам поднял дверную занавеску и вошел. Цин-вэнь спала на камышовой циновке, укрытая старым одеялом. Не зная, что ему делать, Бао-юй приблизился к спящей, осторожно тронул ее за руку и два раза негромко окликнул.

В тот день Цин-вэнь, наслушавшись оскорблений со стороны жены своего старшего брата, чувствовала себя хуже обычного, целый день кашляла и лишь недавно задремала. Услышав, что кто-то ее зовет, она с усилием открыла глаза. Увидев возле себя Бао-юя, она обрадовалась, но вместе с тем опечалилась и встревожилась. Она схватила Бао-юя за руку и, немного отдышавшись, произнесла:

– А я уж не надеялась тебя увидеть!..

Но тут у нее начался приступ кашля. Бао-юя душили слезы.

– Амитофо! Как хорошо, что ты пришел! Налей мне, пожалуйста, полчашки чаю! Меня мучит жажда, но тут никого не дозовешься!

– Где у вас чай? – спросил Бао-юй, поспешно вытирая слезы.

– Над очагом, – ответила Цин-вэнь.

Бао-юй присмотрелся. Действительно, над очагом висело что-то черное, как сажа, и ему в голову не пришло, что это может быть чайник. Он взял со стола чашку, но почувствовал неприятный запах, как только к ней прикоснулся. Он дважды сполоснул ее водой, вытер своим платком, однако запах остался. Затем он взял чайник и налил из него половину чашки какой-то красноватой жидкости, мало похожей на чай.

Цин-вэнь, приподнявшись на локте, торопила:

– Скорее! Не сомневайся, это чай. Конечно, его нельзя сравнить с тем, который мы пили у вас!

Бао-юй попробовал жидкость, она была какая-то солоновато-горькая и напоминала что угодно, но только не чай. Он подал чашку Цин-вэнь, и та принялась пить с жадностью, словно нектар. В одно мгновение чашка опустела. Глядя на девушку, Бао-юй беззвучно плакал.

– Может быть, у тебя есть какая-нибудь просьба ко мне? – не владея собой, произнес он. – Говори, пока никого нет.

– Какие у меня могут быть просьбы! – всхлипнула Цин-вэнь. – Если я еще проживу минуту – хорошо, проживу день – совсем хорошо! Я знаю, что скоро умру. И только одно не дает мне покоя! Я красивее многих девушек, но у меня и в мыслях не было совращать тебя! У кого только повернулся язык обвинить меня в распутстве! Меня оклеветали, и жить мне осталось недолго. Я говорю не потому, что в чем-то раскаиваюсь, но если бы я раньше это предвидела, я бы…

В этот момент у нее перехватило дыхание, она больше ничего не могла произнести, и руки ее похолодели.

Бао-юй был взволнован, ему было жаль девушку и вместе с тем страшно. Наклонившись над циновкой, он одной рукой крепко сжал руку девушки, другой – осторожно похлопывал ее по спине. Он не в силах был произнести ни слова, ему казалось, что десять тысяч стрел вонзились в его сердце.

Через некоторое время Цин-вэнь снова пришла в себя и заплакала. Держа ее за руку, Бао-юй чувствовал, как страшно исхудала девушка за время болезни, – рука ее сделалась тоненькой, как хворостинка, но серебряные браслеты по-прежнему были на ней.

– Ты бы пока сняла браслеты, – со слезами на глазах сказал он. – Когда поправишься, будешь опять носить.

Цин-вэнь вытерла слезы и отняла руку у Бао-юя. Поднеся ее к губам, она собрала все силы и стала откусывать себе ногти. Покончив с этим, она положила откусанные ногти на ладонь Бао-юя, а затем, развязав на себе пояс, сняла красную кофточку и тоже отдала ему. Все это стоило ей невероятных усилий, она стала задыхаться от усталости и вновь упала на подушку.

Бао-юй сразу понял, чего она хочет. Он поспешно скинул свой халат, снял с себя рубашку и отдал ей, а сам взял кофту, надел ее, но не успел застегнуть и накинуть халат, как Цин-вэнь попросила:

– Помоги мне сесть!

Бао-юй стал поднимать ее. Но разве у него могло хватить сил?! Он чуть-чуть приподнял девушку, однако та сама сделала усилие и прижала к груди его рубашку. Бао-юй помог ей надеть рубашку, а потом так же осторожно опустил девушку на подушку. Затем он собрал ее ногти и спрятал в свою сумочку.

– Иди! – со слезами на глазах сказала ему Цин-вэнь. – Здесь грязно, ты не привык к этому! Самое главное, чтоб ты был здоров. Я счастлива, что ты пришел! Теперь я умру с сознанием, что не напрасно носила репутацию распутницы!

Не успела она произнести последнее слово, как дверная занавеска откинулась в сторону и в комнату, хихикая, вошла жена ее старшего брата.

– Замечательно! Я все слышала… Ты ведь из наших хозяев? – сказала она, обращаясь к Бао-юю. – Зачем ты пришел в дом своей служанки? Или ты узнал, что я красива, и хочешь позабавиться со мной?

– Милая сестра, не говорите так громко, – смущенно улыбаясь, стал просить Бао-юй. – Она долгое время была моей служанкой, и я тайком пришел навестить ее.

– Неудивительно, что о тебе говорят, будто ты очень добрый и ласковый! – воскликнула женщина. – Тебе известно чувство долга!

С этими словами она схватила Бао-юя за руку, увлекая его во внутренние покои.

– Если не хочешь, чтоб я подняла шум, сделай то, что я потребую!

Она села на край кана, привлекла Бао-юя к своей груди и крепко обхватила его своими ногами.

Бао-юю никогда не приходилось видеть ничего подобного. Сердце его учащенно забилось, лицо от волнения покраснело, он задрожал, не зная, как себя вести. Он весь кипел от возмущения, но в то же время боялся, как бы женщина не подняла скандала.

– Добрая сестра, не надо!.. – упрашивал он.

– Тьфу! – засмеялась женщина. – Я слышала, что ты целыми днями развлекаешься с девчонками! Что же ты меня водишь за нос?

– Сестра, отпустите меня, – взмолился Бао-юй, – если хотите мне что-нибудь сказать, поговорим спокойно! Неудобно, если моя нянька за дверьми и что-нибудь услышит.

– Я пришла давно, – сказала она. – Старуху твою я отослала к воротам сада, она будет ждать тебя там. Как я мечтала встретиться с тобой, и наконец мое желание сбылось! Попробуй мне перечить, и я подниму шум! Посмотрим, что ты сделаешь, если твоя матушка узнает, что ты был здесь! Однако ты смел. Я под окном подслушала ваш разговор. Я подумала, что раз вы в комнате одни, значит вы любезничаете. Оказывается, вы и прикоснуться друг к другу не посмели! Но я не так глупа, как она!

Она снова привлекла к себе Бао-юя, требуя, чтобы он не медлил. Взволнованный до предела, Бао-юй старался вырваться из ее объятий.

– Сестра Цин-вэнь дома? – вдруг послышался под окном чей-то голос.

Женщина испуганно вздрогнула и тотчас отпустила Бао-юя. Однако Бао-юй был так потрясен, что ничего не соображал.

Цин-вэнь слышала, что жена ее старшего брата пристает к Бао-юю. Ей было очень стыдно, от волнения и негодования она лишилась сознания.

Как только раздался голос, женщина вышла. Оказалось, пришли Лю У-эр и ее мать, которые принесли вещи Цин-вэнь.

– В какой комнате лежит Цин-вэнь? – спросила старуха Лю, вынимая несколько связок медных монет. – Сестра Си-жэнь велела передать ей вот это.

– Цин-вэнь здесь, разве она может быть где-либо еще? – улыбнулась женщина. – Неужто ты думаешь, что у нас еще есть комнаты?

Старуха Лю и У-эр вошли в комнату и вдруг заметили фигуру, которая при их появлении метнулась к двери. Старухе Лю давно было известно, что жена старшего брата Цин-вэнь ведет себя непристойно, поэтому она не удивилась, думая, что это ее любовник, но У-эр, обладавшая острым зрением, сразу узнала Бао-юя.

Глядя на Цин-вэнь, лежащую без движения, старуха подумала, что девушка спит, и снова направилась к выходу, но У-эр спросила:

– Мама, ты не забыла, что сестра Си-жэнь разыскивает второго господина Бао-юя?

– Ах да! Я забыла! – сокрушенно воскликнула старуха. – Ведь няня Сун говорила мне: «Только что второй господин Бао-юй вышел из сада через боковые ворота. Женщина ждет его возвращения, чтобы запереть ворота».

Старуха Лю спросила жену старшего брата Цин-вэнь, не видела ли она юношу. Но та, и без того напуганная, не решилась сказать правду.

– Да разве второй господин осмелится сюда прийти?! – только и вымолвила она.

Старуха Лю поверила ей и собралась уходить. Однако Бао-юй опасался, что ворота сада могут запереть; кроме того, его страшило, что женщина снова привяжется к нему, поэтому он решительно отдернул дверную занавеску.

– Тетушка Лю! – позвал он. – Подождите, пойдем вместе!

– Второй господин! – воскликнула старуха Лю, подскочив от испуга. – Как вы сюда попали?

Бао-юй, ничего не отвечая ей, выскочил за дверь.

– Мама, скажи господину Бао-юю, чтобы он поостерегся! – крикнула У-эр. – Если кто-нибудь его увидит, будет неприятность. Сестра Си-жэнь велела не запирать ворота до нашего возвращения, так что ему опасаться нечего!..

Она вместе с матерью бросилась догонять Бао-юя. А в это время жена старшего брата Цин-вэнь стояла у ворот и с сожалением глядела вслед красавцу юноше.

Бао-юй успокоился лишь тогда, когда вошел в ворота сада. Но он все дрожал при мысли, что ворота могут запереть и старуха Лю с дочерью останутся снаружи, поэтому он с нетерпением ждал их. И действительно, едва они вошли, как послышались голоса людей, которые совершали обход и проверяли, все ли слуги на своих местах. Опоздай старуха Лю хоть на минуту, ворота были бы заперты. Бао-юй незаметно прошел к себе и, увидев Си-жэнь, сказал ей, что ходил к тетушке Сюэ. Та ничего не заподозрила и поверила.

Вскоре Бао-юю постелили, и Си-жэнь спросила его:

– Как ты будешь спать?

– Мне все равно, – ответил Бао-юй.

Надо сказать, что за последние два года Си-жэнь, зная, что госпожа Ван ценит и уважает ее, и стараясь снискать еще большее расположение госпожи Ван, стала держаться с достоинством и старалась не оставаться с Бао-юем наедине. Особых дел у нее не было, но она тщательно следила за рукоделием, за расходами на Бао-юя, на одежду и обувь служанкам и, таким образом, была целыми днями занята. Недавно у нее началось кровохарканье, и она избегала спать в одной комнате с Бао-юем. Бао-юй часто пугался по ночам, и Цин-вэнь поручили уход за ним, так как девушка спала очень чутко и сразу просыпалась, когда он требовал чай или что-либо еще или нужно было помочь ему встать или сесть. Но сейчас, когда Цин-вэнь была изгнана, Си-жэнь пришлось снова перенести свою постель в комнату Бао-юя.

В этот вечер Бао-юй вел себя как помешанный, и Си-жэнь торопила его поскорее лечь спать, после чего она легла сама. Она слышала, как Бао-юй все время ворочался, вздыхал. Так продолжалось до третьей стражи. Когда он затих, Си-жэнь успокоилась и уснула. Но не прошло и времени, достаточного для того, чтобы выпить полчашки чаю, как Бао-юй стал звать Цин-вэнь.

– Чего тебе? – отозвалась Си-жэнь.

Бао-юй попросил чаю. Си-жэнь налила.

– Я так привык к ней, что совершенно не подумал, что сегодня здесь ты, – вздохнул Бао-юй.

– Вначале, когда Цин-вэнь пришла сюда, – улыбнулась Си-жэнь, – ты все время сквозь сон звал меня, и прошло много времени, пока изменилась твоя привычка…

Они поговорили еще немного и снова легли. Бао-юй еще долго ворочался и уснул только во время пятой стражи. Ему приснилось, будто в комнату вошла Цин-вэнь, такая же, как в былые дни, и сказала:

– Больше мы с тобой никогда не увидимся! Будь счастлив!..

С этими словами она исчезла. Бао-юй стал громко звать ее и своим криком разбудил Си-жэнь.

Си-жэнь подумала, что он зовет Цин-вэнь по привычке, но когда открыла глаза, увидела, что Бао-юй безудержно рыдает, причитая:

– Цин-вэнь умерла!..

– Что ты говоришь? – попыталась улыбнуться Си-жэнь. – А если люди услышат?

Теперь Бао-юй совсем не мог уснуть. Он насилу дождался рассвета, чтобы послать служанок к Цин-вэнь.

Но как только наступило утро, в сад прибежала девочка-служанка госпожи Ван:

– «Пусть второй господин Бао-юй сейчас же встает и одевается. Сегодня его батюшку кто-то из друзей пригласил к себе полюбоваться хризантемами. А поскольку батюшке понравились сочиненные недавно Бао-юем и Цзя Хуанем стихи, он хочет взять мальчиков с собой». Это собственные слова госпожи. Скажите господину, что батюшка ждет его! Брат Цзя Хуань уже там. Пусть господин Бао-юй не медлит. Я сейчас иду за господином Цзя Ланем!

Служанки бросились во «двор Наслаждения розами» и начали стучаться в ворота. Услышав стук, Си-жэнь догадалась, что произошло нечто важное, приказала младшим служанкам узнать, в чем дело, а сама стала одеваться. Когда ей передали, что отец зовет Бао-юя, она поспешно приказала принести воду для умывания, бросилась собирать одежду и торопить Бао-юя. Она думала, что Бао-юй поедет вместе с Цзя Чжэном, поэтому не стала искать красивый костюм, а подобрала одежду попроще.

Бао-юю оставалось поспешить на зов отца. Когда он пришел, Цзя Чжэн пил чай. Он был в великолепном настроении. Бао-юй справился о его здоровье, а затем поздоровался с Цзя Хуанем и Цзя Ланем. Цзя Чжэн велел ему выпить чаю, а сам, обращаясь к Цзя Хуаню и Цзя Ланю, сказал:

– Бао-юй учится хуже вас, но что касается стихов, надписей и парных фраз, то вам далеко до него! Сегодня мы едем в гости, там вас заставят сочинять стихи, но не пугайтесь, Бао-юй вам поможет.

Госпожа Ван никогда не слыхала, чтобы Цзя Чжэн так лестно отзывался о способностях Бао-юя, и, услышав эти слова, не могла скрыть своей радости.

После ухода Цзя Чжэна и Бао-юя она хотела пойти к матушке Цзя, чтобы рассказать ей о случившемся, но тут пришли приемные матери Фан-гуань и двух других девочек-актрис и сообщили:

– После того как Фан-гуань удостоилась вашего милостивого разрешения уехать, она словно обезумела: не ест, не пьет, а только все время подбивает Оу-гуань и Жуй-гуань уйти в монахини. Сначала мы думали, что это просто детская забава, но потом убедились, что дело серьезнее, – они не боятся ни угроз, ни побоев и не хотят отказаться от своего намерения. Вот я пришла просить вас, госпожа, отдать их в монахини, как они того требуют, или же передать на чье-нибудь попечение. Видимо, у нас нет такого счастья, чтоб мы могли называться их матерями!

– Глупости! – воскликнула госпожа Ван. – Зачем вы им потакаете? Неужели вы думаете, что так легко попасть в буддийский монастырь? Отколотите их хорошенько, а потом посмотрим, посмеют ли они еще скандалить!..

Надо сказать, что в праздник пятнадцатого числа восьмого месяца знатные семьи в монастырях устраивали жертвоприношения, а из монастырей в богатые дома приходили монашки с освященными дарами. Вследствие этого во дворце Жунго на некоторое время оставили пожить монахиню Чжи-тун из «монастыря Шуйюэ» и монахиню Юань-синь из «монастыря Ди-цзан-вана».

Услышав такую новость, монахини решили взять девочек к себе и говорили госпоже Ван:

– Ваша семья отличается благотворительностью, и только благодаря вашей доброте, госпожа, сумели прозреть эти маленькие барышни. Хотя говорят, что «учение Будды просто, но постичь его трудно», нужно помнить, что «законы Будды равны для всех». Мы дали обет спасать все живое. У этих девочек нет родителей, они находятся далеко от родных мест; живя у вас в доме, они узнали, что такое богатство и почет; в детстве же судьба их обидела, они видели много непристойного, будучи актрисами, и задумались над вопросом, чем же окончится их жизнь! Вот почему, очутившись «перед морем страданий», они раскаялись и решили уйти из мира, чтобы заняться самоусовершенствованием. Это благородное желание! Не следует чинить им препятствий в осуществлении этого доброго намерения!

Госпожа Ван была доброй и вначале не поверила, что таково желание самих девочек, – ей казалось, что девочки, став монахинями, не смогут долго хранить нравственную чистоту и вступят на путь преступлений. У госпожи Ван было много дел и забот – сначала госпожа Син сообщила ей, что возьмет Ин-чунь на несколько дней домой, чтобы подготовить ее ко встрече с женихом, потом приходила сваха сватать Тань-чунь. Поэтому госпожа Ван не стала слишком задумываться, оставить девочек или отпустить, тем более что слова монахинь звучали очень убедительно.

– Если все так, как вы говорите, – сказала она монахиням, – можете забрать девочек, пусть они будут у вас послушницами!

– Прекрасно! – воскликнули монашки, несколько раз помянув Будду. – Вы, госпожа, совершаете великое и доброе дело!

Они низко поклонились госпоже Ван и поблагодарили ее за милость.

– Только прежде спросите у девочек, согласны ли они, – предупредила госпожа Ван. – Если это их искреннее желание, забирайте их с собой и заодно передайте от меня поклон своим настоятельницам!

Монахини вышли и через некоторое время возвратились с тремя девочками. Госпожа Ван спросила их, не передумали ли они идти в монастырь, но девочки твердо стояли на своем. Они поклонились монашкам, а затем стали прощаться с госпожой Ван. Понимая, что решение девочек окончательно и их не переубедить, госпожа Ван почувствовала к ним жалость и приказала принести для них и для монашек подарки.

Таким образом, Фан-гуань последовала за Чжи-тун в «монастырь Шуйюэ», а Жуй-гуань и Оу-гуань отправились с Юань-синь в «монастырь Ди-цзан-вана».

Кого интересуют дальнейшие события, пусть прочтет следующую главу.

После того как монашки ушли и увели с собой Фан-гуань, Жуй-гуань и Оу-гуань, госпожа Ван отправилась к матушке Цзя. Воспользовавшись тем, что матушка Цзя в прекрасном настроении, госпожа Ван доложила ей:

– В комнатах Бао-юя была служанка по имени Цин-вэнь, она уже стала совсем взрослой. Последний год она часто болеет, и потом я замечала, что она более избалованна, чем другие служанки, и чересчур ленива. Недавно она снова заболела и слегла в постель, а когда вызвали врача, тот заявил, что у нее чахотка, поэтому я решила отправить ее домой. Если она поправится, брать ее обратно, по-моему, не нужно, пусть родные выдадут ее замуж! Девочек-актрис я тоже решила отпустить. На что это похоже, если они, научившись кривляться на сцене, мелют всякую чепуху, а барышни их слушают? Лучше от них избавиться. Денег им давать не нужно, они сами себе заработают. И потом мне кажется, что слишком уж много у нас развелось девочек-служанок. Если ж кто-нибудь заявит, что не хватает служанок, можно будет взять новых.

– Совершенно верно, – кивнула матушка Цзя, выражая свое согласие. – Но все же Цин-вэнь была хорошей служанкой. Никто не умел говорить столь остроумно и так искусно вышивать. Я думала, что она будет самой подходящей служанкой для Бао-юя. Кто бы знал, что она так изменится!

– Вы всегда безошибочно подбираете служанок, почтенная госпожа! – с улыбкой произнесла госпожа Ван. – Но мне думается, что у Цин-вэнь несчастная судьба, и только поэтому она заболела такой ужасной болезнью. Ведь пословица гласит: «Пока девушка вырастет, с нею произойдет восемнадцать превращений». Кроме того, люди способные всегда впадают в какую-либо крайность. Разве вы сами этого не замечали? Три года назад я обратила внимание на эту девушку и начала присматриваться к ней. Не спорю, она во всех отношениях лучше других служанок, но только характер у нее не слишком серьезный. Если говорить о соблюдении правил приличия, то Си-жэнь вне сравнений. Говорят, что жена должна быть мудрой, а наложница – красивой, но все равно, и от наложницы требуется, чтобы у нее был покладистый характер и безупречное поведение. Хотя Си-жэнь внешностью уступает Цин-вэнь, ее можно было бы причислить к лучшим наложницам. Ведет она себя с достоинством, но очень скромно; за все время, которое она служит у Бао-юя, я не замечала, чтобы она с ним баловалась. Напротив, если Бао-юй хочет сделать какую-нибудь глупость, она всякий раз удерживает его. Я следила за ее поведением целых два года и не ошиблась в ней. Поэтому я потихоньку приказала ежемесячно выдавать ей по два ляна серебра из моих личных денег. Я сделала это для того, чтобы она еще больше старалась, но пока не заводила с нею разговор о своих намерениях. Ведь Бао-юй еще мал, и если его отец узнает, что я собираюсь дать ему наложницу, он скажет, что это может плохо отразиться на учении сына. Кроме того, если сам Бао-юй будет считать ее своей наложницей, он перестанет ее слушаться. Вот почему я только сейчас доложила вам об этом.

– Вон оно что! – воскликнула матушка Цзя. – Так, пожалуй, будет лучше! Си-жэнь с самого детства была неразговорчивой, и я даже называла ее безъязыкой тыквой. Если ты ее так хорошо знаешь, думаю, что все будет в порядке!

Затем госпожа Ван рассказала матушке Цзя, как Цзя Чжэн хвалил Бао-юя и как взял его с собой в гости. Матушка Цзя еще больше этому обрадовалась.

Вскоре разнаряженная и разодетая Ин-чунь пришла прощаться с матушкой Цзя. Потом появилась Фын-цзе, которая справилась о здоровье матушки Цзя и приготовилась прислуживать ей за завтраком. Матушка Цзя немного поболтала, а затем удалилась отдыхать. Тогда госпожа Ван спросила Фын-цзе, готовы ли для нее пилюли.

– Пока нет, – ответила Фын-цзе, – сегодня еще буду пить только настой! Не беспокойтесь обо мне, госпожа, я уже совсем здорова!

Госпожа Ван чувствовала, что к Фын-цзе вернулась энергия, и поэтому поверила ей, а затем рассказала, как она прогнала Цин-вэнь.

– Почему Бао-чай ушла домой тайком? – как бы невзначай спросила она. – Ты знаешь, что творится в доме? Я вчера все проверила. Оказывается, Цзя Ланю взяли новую няньку, а она легкомысленна и совсем не любит его. Я предупредила Ли Вань, чтобы она убрала эту женщину. А потом я спрашиваю у Ли Вань: «Неужели тебе не было известно, что Бао-чай ушла?» Тогда Ли Вань мне и сообщила, что Бао-чай ушла потому, что заболела ее мать, и вернется через два-три дня, как только та поправится. Ничего серьезного у тетушки Сюэ нет: просто болит поясница и она немного кашляет. Это у нее повторяется из года в год. Но все же мне кажется, что уход Бао-чай с чем-то связан. Может быть, ее здесь обидели. Ведь она девочка серьезная, и если ее родные узнают, что ее обидели, нам будет неудобно.

– Кто же ни с того ни с сего станет ее обижать? – с улыбкой спросила Фын-цзе.

– Может быть, Бао-юй! – высказала предположение госпожа Ван. – Язык у него длинный, ничего святого он не признает, – стоит ему увлечься, как он начинает молоть всякий вздор.

– Вы, госпожа, чересчур беспокоитесь, – заметила Фын-цзе. – Бао-юй говорит глупости лишь в тех случаях, когда речь заходит о чем-нибудь серьезном, а с сестрами и служанками он очень мягок и уступчив, и если даже скажет резкое слово, никто на него не сердится. Я думаю, что сестра Сюэ Бао-чай ушла только из-за всей этой истории с обыском служанок, так как восприняла его как недоверие ко всем, кто живет у нас в саду. Она боялась, что подозрение падет и на нее. Она наша родственница, у нее тоже есть служанки, однако мы не решились их обыскивать, поэтому Бао-чай почувствовала себя неудобно и поспешила уйти. Она права, если не желает быть на подозрении.

Госпожа Ван сочла ее рассуждения вполне резонными и, немного подумав, приказала пригласить Бао-чай, чтобы разъяснить ей, чем был вызван обыск. Госпожа Ван хотела рассеять подозрения девушки, а заодно попросить ее снова переселиться в сад.

Бао-чай внимательно выслушала госпожу Ван и сказала ей:

– Я, собственно, давно хотела уйти домой, но не успела вам сказать об этом, потому что у вас, тетушка, было много важных дел. Кроме того, моя мама заболела. Самые надежные наши две служанки тоже болеют – поэтому я и ушла. Поскольку вы теперь все знаете, я хочу вам сказать: я сегодня же уезжаю из сада совсем и прошу у вас разрешения забрать свои вещи.

– Как ты упряма! – мягко упрекнули ее Фын-цзе и госпожа Ван. – Было бы лучше, если б ты переселилась обратно, а не старалась отдалиться от своих родственников из-за каких-то пустяков!

– Вы напрасно так говорите, – возразила Бао-чай, – я хочу уйти вовсе не из-за этого. Просто в последнее время у мамы стало плохо с памятью, а по вечерам возле нее нет надежных людей. У нее осталась только одна я. Кроме того, брат не сегодня завтра женится, а многое из шитья, утвари и обстановки еще не готово, так что я должна помочь маме все подготовить. Тетушка, сестра Фын-цзе! Вы же знаете, что делается у нас дома, и понимаете, что я не лгу. Но мало того: с тех пор как я стала жить в саду, маленькая калитка в юго-восточном углу сада всегда остается открытой, причем исключительно ради того, чтобы я могла ходить домой. Нельзя быть уверенной, что другие не ходят через нее, чтобы сократить себе путь. За этой калиткой никто не следит, и если случится неприятность, от этого будут хлопоты и вам и нам! К тому же не столь уж важно, буду я ночевать в саду или дома. Несколько лет назад мы были еще малы, никаких забот по дому у меня не было, поэтому я переехала к вам в сад, чтобы играть с сестрами и заниматься вместе с ними рукоделием. Ведь это лучше, чем скучать одной! Сейчас все стали взрослыми, в доме у вас все время происходят неприятности, поэтому за садом вам присматривать трудно, а если начнутся всякие происшествия, это заденет и нас. Поэтому я и мои служанки уйдем из сада, людей станет меньше, а следовательно, вам меньше придется беспокоиться. Мне хотелось бы посоветовать вам, тетя: на чем вы сейчас сможете сэкономить – экономьте, это не уронит достоинства вашей семьи. По-моему, расходы на живущих в саду можно сократить, не нужно равняться на то, как вы жили раньше. Взгляните хотя бы на нас. Ведь вы хорошо знаете, какой была наша семья. Неужели она прежде находилась в состоянии такого упадка, как теперь?!

– По-моему, не нужно насильно оставлять ее здесь, – заметила Фын-цзе, обращаясь к госпоже Ван.

Госпожа Ван кивнула:

– Не могу ничего возразить, поступай как хочешь!

В это время вернулся домой Бао-юй и пришел к матери.

– Отец все еще в гостях, – сообщил юноша. – Он не захотел нас задерживать допоздна и, когда стало смеркаться, велел нам ехать домой.

– Ну как, ты не осрамился? – поспешно спросила сына госпожа Ван.

– Не только не осрамился, но и получил немало подарков! – отвечал Бао-юй, сияя радостной улыбкой.

Едва он произнес эти слова, как в комнату вошли служанки и слуги, дежурившие у ворот, и внесли подарки. В числе подарков госпожа Ван увидела три веера, три набора подвесков к ним, шесть коробок кистей и туши, три связки четок из благовонного дерева и три яшмовых кольца.

– Это подарил мне член императорской академии Ханьлинь господин Мэй, – начал объяснять Бао-юй, по очереди показывая матери подарки. – Это преподнес ши-лан[19] господин Ян, а это от внештатного лана Ли… Они предупредили, что подарки для нас троих.

После этого он вытащил из-за пазухи маленькую фигурку Будды, вырезанную из сандалового дерева и служившую амулетом, и сказал:

– А вот это лично мне подарил Цинго-гун.

Госпожа Ван поинтересовалась, кто был в гостях, какие стихи приходилось сочинять. Затем разделили подарки между Бао-юем, Цзя Хуанем и Цзя Ланем, и Бао-юй, взяв свою долю, отправился к матушке Цзя.

Увидев подарки, матушка Цзя тоже обрадовалась и не могла удержаться, чтобы не расспросить внука о том, о чем его только что расспрашивала госпожа Ван.

Бао-юй ответил ей кое-как, так как мысли его были всецело заняты Цин-вэнь, и затем сказал матушке Цзя:

– Пришлось ехать верхом; так растрясло, что все болит.

– Тогда иди скорее домой, – забеспокоилась матушка Цзя. – Переоденься, прогуляйся немного, и все пройдет, но только не ложись спать.

Бао-юй отправился в сад.

У дверей его поджидали Шэ-юэ, Цю-вэнь и две девочки-служанки. Как только Бао-юй попрощался с матушкой Цзя и вышел, они подбежали к нему, взяли у него из рук кисти и тушь, и все вместе поспешили во «двор Наслаждения розами».

– Ну и жарко! – то и дело дорогой повторял Бао-юй.

Он снял с себя верхний халат, шапку и отдал их Шэ-юэ, а сам остался в тонком шелковом халате цвета сосны, из-под которого виднелись ярко-красные штаны.

Заметив на Бао-юе эти штаны, Цю-вэнь мгновенно вспомнила, что их когда-то шила Цин-вэнь, и вздохнула:

– Поистине, «человек умирает, а созданное им живет»!

Шэ-юэ поспешно дернула ее за рукав:

– Мне кажется, эти штаны в сочетании с таким халатом и черными сапогами больше, чем когда-либо, выделяют его черные с синеватым отливом волосы и белоснежное лицо!

Бао-юй, шедший впереди, сделал вид, что не слышал слов служанки, и, пройдя еще несколько шагов, вдруг обернулся и произнес:

– Как же быть? Мне бы нужно было пройтись!

– Чего ты боишься? – отозвалась Шэ-юэ. – Ведь еще не поздно! Неужто ты можешь потеряться?

Она приказала двум девочкам-служанкам сопровождать Бао-юя, а сама сказала:

– Мы отнесем домой эти вещи, а потом придем.

– Милая сестра, не уходи, – попросил Бао-юй, – подожди меня здесь, пойдем домой вместе!

– Но мы сейчас же придем, – обещала Шэ-юэ. – Ведь у нас руки заняты: одна несет «четыре сокровища кабинета ученого», другая – шапку, халат, пояс… На что это похоже? Или ты хочешь, чтобы мы сопровождали тебя со всеми регалиями?

На самом же деле Бао-юй только и мечтал, как бы поскорее от них отвязаться. И когда они ушли, он в сопровождении девочек-служанок свернул за небольшую горку и тут потихоньку спросил у них:

– Си-жэнь посылала кого-нибудь навестить сестру Цин-вэнь после того, как я ушел?

– Да, посылала, – ответила одна из девочек. – Передали, что Цин-вэнь всю ночь что-то бормотала, а утром умолкла, закрыла глаза, потеряла сознание и еле дышит!

– Кого же она упоминала? – поспешно спросил Бао-юй.

– Свою мать.

– А еще кого? – спросил Бао-юй, вытирая навернувшиеся на глазах слезы.

– Не разобрали.

– Дура! – выругался Бао-юй. – Нужно было слушать внимательнее.

Другая девочка, шедшая рядом и слышавшая весь разговор, смекнула, в чем дело. Наклонившись к Бао-юю, она воскликнула:

– Ну конечно она дура!.. То, о чем вы спрашиваете, я не только слышала, но и видела собственными глазами!

– Как ты могла видеть? – удивился Бао-юй.

– Я давно знала, что сестра Цин-вэнь не такая, как другие служанки, да и относилась она ко мне хорошо, – рассказала девочка. – Но сейчас, когда ее незаслуженно выгнали и мы не могли ничем ей помочь, я решила ее навестить, чтобы она не подумала, будто мы неблагодарны! Если бы кто-нибудь узнал, что я собираюсь туда, меня бы отколотили. И все же, рискуя быть побитой, я потихоньку ускользнула из сада и отправилась к ней. И представьте себе, она до самой смерти была такой же умницей, как всегда! Когда я собралась уходить, она вдруг широко раскрыла глаза, вцепилась мне в руку и спросила: «Где Бао-юй?» Когда я рассказала ей, что вы уехали с отцом, она со вздохом промолвила: «Значит, больше мы с ним не увидимся!» Я ей говорю: «Сестра, ты бы подождала его возвращения». А она только улыбнулась: «Ты ничего не понимаешь. Я и не собираюсь умирать, но как раз ныне на небе не хватает духа цветов, и Яшмовый владыка велел мне занять его место. Сегодня после полудня я вступаю в эту должность. Бао-юй вернется домой через четверть часа после того, как уйду я, поэтому мы с ним не сможем больше увидеться. Правда, случается, что Янь-ван посылает своих бесов за душой человека, который должен умереть, но люди, желающие продлить жизнь умирающего, сжигают бумажные деньги, приносят жертвы, и бесы, отвлеченные этим, на время уходят, и умирающий может протянуть еще некоторое время. Однако меня приглашают не бесы Янь-вана, а небесные духи, и я не могу медлить ни мгновения!» Услышав ее слова, я сначала не очень им поверила. Но оказалось, что на самом деле за четверть часа до того, как пришли служанки и сообщили, что вы возвратились домой, Цин-вэнь умерла.

– Ты неграмотна, поэтому многого не понимаешь, – возразил Бао-юй. – Дух-покровитель бывает не только у всех цветов, но и у каждого цветка в отдельности. Ты не знаешь, каким духом она будет – духом всех цветов или одного сорта?

Девочка-служанка на мгновение замешкалась, не зная, что ответить. Но поскольку разговор происходил в восьмом месяце и она увидела в пруду распустившиеся лотосы, она нашлась и без смущения сказала:

– Я ее и об этом спросила. «За какими цветами ты будешь присматривать? – говорю я. – Скажи мне, и мы будем в первую очередь заботиться о них». Она мне в ответ: «Я скажу, но только чтобы никто об этом не знал, кроме Бао-юя». И она мне поведала, что будет духом-покровителем лотоса.

Услышав это, Бао-юй не только не удивился, но скорбь его мгновенно сменилась радостью, он повернулся в сторону пруда, посмотрел на лотосы и промолвил:

– Действительно, за лотосами может присматривать только такая девушка! Я был уверен, что даже на том свете она не останется без дела! И все-таки мне тяжело, что больше мы с ней не увидимся!

Бао-юй задумался: «Я не видел ее в последние минуты жизни, зато поклонюсь ее душе. Этим я изолью чувство, которое я к ней питал в течение нескольких лет».

С этой мыслью он направился домой и у ворот столкнулся с Шэ-юэ и Цю-вэнь, которые только что направились искать его.

Войдя в дом, Бао-юй поспешно переоделся и, сказав служанкам, что идет к Дай-юй, отправился к дому брата Цин-вэнь, надеясь, что гроб девушки еще стоит дома.

Между тем жена брата Цин-вэнь решила получить от хозяев несколько лян серебра на похороны. С этой целью она отправилась к госпоже Ван.

Госпожа Ван распорядилась выдать ей денег и приказала:

– Немедленно прикажи отнести ее гроб куда-нибудь подальше и сжечь! Девушку, которая умерла от чахотки, нельзя ни на минуту оставлять в доме!

Получив от госпожи Ван деньги, жена старшего брата Цин-вэнь приказала положить тело умершей в гроб, отвезти за город и сжечь. Оставшиеся после девушки шпильки и кольца стоимостью в триста – четыреста лян она припрятала. После этого она заперла дом на замок и вместе с мужем отправилась сопровождать гроб.

Подойдя к дому, где жила Цин-вэнь, Бао-юй убедился, что там никого нет. Он постоял немного в нерешительности и вернулся в сад. Когда он приблизился к «двору Наслаждения розами», его охватила тоска, и он решил зайти к Дай-юй. Но той не оказалось дома, и на его вопрос, куда ушла Дай-юй, служанки ответили:

– К барышне Бао-чай!

Бао-юй отправился во «двор Душистых трав», но там было безлюдно, вещи из комнат вынесены. Сначала Бао-юя это встревожило, однако он вспомнил, что Бао-чай несколько дней назад заявила, что собирается уехать домой, но так как он последние два дня усиленно занимался, то совершенно позабыл об этом. Сейчас он убедился, что Бао-чай действительно уехала.

Это раздосадовало Бао-юя, но потом направление его мыслей изменилось, и он подумал: «Лучше всего проводить время с Си-жэнь и дружить с Дай-юй. Только они готовы быть возле меня до самой моей смерти!»

Он повернулся и зашагал снова в направлении «павильона реки Сяосян». Дай-юй все еще не возвращалась. Бао-юй заколебался, не зная, ожидать ли ее, но в этот момент пришла девочка-служанка и сказала:

– Ваш батюшка приехал и зовет вас! Идемте скорее, он хочет вам что-то сказать…

Бао-юй последовал за служанкой, но, когда он пришел в комнаты госпожи Ван, отца там уже не было. Госпожа Ван приказала людям проводить Бао-юя в кабинет Цзя Чжэна.

Цзя Чжэн в это время вел оживленный спор со своими друзьями о прелестях осени.

– Перед тем как расходиться, мне хочется рассказать вам замечательнейшую историю, – говорил Цзя Чжэн. – К ней вполне применимо изречение: «Прекрасные и изящные достойны почитания, справедливые и преданные заслуживают восхищения». Вот замечательная тема, и каждый из вас должен сочинить на нее по одному стихотворению.

Гости попросили Цзя Чжэна рассказать им эту историю.

– Некогда жил князь, носивший титул Хэн-вана, – начал Цзя Чжэн. – Государь отправил его управлять округом Цин-чжоу. Этот Хэн-ван очень увлекался женщинами. В свободное от службы время он любил заниматься и военным делом. Он приблизил к себе множество красавиц и целыми днями обучал их искусству сражаться. Среди красавиц была одна по фамилии Линь. Поскольку она в своей семье была четвертой по старшинству, ее звали Линь Сы-нян. Восхищенный ее очаровательной внешностью и ловкостью, Хэн-ван сделал ее старшей над всеми своими женщинами и дал ей имя «полководец Вэй-хуа», то есть «Нежная».

– Неподражаемо! – раздались одобрительные восклицания друзей Цзя Чжэна. – Слово «нежный» в сочетании со словом «полководец» звучит оригинально! В таком сочетании слов сразу чувствуется свежесть мысли и утонченность! Видимо, сам Хэн-ван был изощренным человеком!

– Разумеется, – подтвердил Цзя Чжэн, – но после этого следуют события еще более удивительные и достойные сожаления.

– Что же случилось дальше? – изумленно спросили друзья.

– А то, что на следующий год разбойники, подобные «Желтым повязкам»[20] и «Краснобровым»[21], налетев, словно стаи ворон, захватили район Шаньцзо. Хэн-вану казалось, что разбойники не сильнее стаи собак или стада баранов, и чтобы расправиться с ними, большого войска не нужно. Поэтому он выступил в карательный поход только с легкой конницей. А разбойники оказались хитрыми. Дважды сражался с ними Хэн-ван, но разбить их не смог и в конце концов сам был убит… Это вызвало тревогу в городе Цинчжоу, и военные и гражданские чиновники говорили друг другу: «Если наш князь не добился победы над разбойниками, что же можем поделать мы?» Они решили сдать город. Узнав эту недобрую весть, Линь Сы-нян собрала женщин-военачальников и отдала им приказ: «Мы пользовались милостями нашего князя и не отблагодарили за них. Сейчас, когда князя больше нет в живых, а государство оказалось в беде, я тоже решила погибнуть. Те из вас, кто хочет идти за мной, пусть следуют сейчас же, те, кто не желает, могут уходить на все четыре стороны». «Мы все пойдем за тобой!» – услышав этот призыв, дружно закричали женщины. Тогда Линь Сы-нян во главе отряда ночью выступила из города и внезапно ворвалась в лагерь разбойников. Те были захвачены врасплох и потеряли нескольких главарей. Но потом они рассмотрели, что перед ними всего лишь женщины, и, повернув против них оружие, вступили в ожесточенный бой. Линь Сы-нян и ее помощницы погибли, показав свою преданность князю и до конца исполнив свой долг. Об этом был представлен доклад в столицу. Сам Сын Неба и все его сановники сожалели о гибели мужественных женщин. При дворе, конечно, нашлись умные и столь смелые люди, которые возглавили войско и развеяли как дым разбойничьи орды. Теперь вы знаете все, что касается Линь Сы-нян, а поэтому скажите: разве можно ею не восхищаться?!

– Да, она вызывает восхищение! – вздыхая, согласились гости. – Это действительно достойная тема, и все мы должны сочинить по одному стихотворению, посвященному славной героине.

Между тем слуги принесли кисти и тушечницу, и пока Цзя Чжэн рассказывал о Линь Сы-нян, один из гостей успел с его слов набросать вступление к стихам, которое он дал прочесть Цзя Чжэну.

– Вот так все и было, – заметил Цзя Чжэн. – Описание этой истории существует давно. Признаюсь вам, что вчера я удостоился высочайшего повеления проверить, нет ли людей, которые совершили подвиги и достойны награды, но о которых забыли доложить государю. При этом безразлично, к какому сословию они принадлежат и какое положение занимают: будь то монахи, монахини, нищие, девушки или замужние женщины, – если они совершили какой-либо подвиг, на них нужно немедленно составить жизнеописания по имеющимся документам и представить их в ведомство церемоний, которое должно доложить о них самому государю, дабы тот определил награды, полагающиеся за те или иные подвиги. Мне попалось на глаза описание подвига Линь Сы-нян, и я отправил его в ведомство церемоний. Ознакомившись с этой историей, чиновники из ведомства церемоний захотели сочинить «Песню в честь Вэй-хуа», чтобы прославить преданность и высокое сознание долга у этой женщины.

– Так и должно быть! – одобрили гости. – Достойно восхищения, что при ныне правящей династии в отличие от прежних издаются столь замечательные указы. Поистине, наш государь настолько внимателен, что не забывает даже о мелочах!

– Именно так! – согласился Цзя Чжэн, кивая головой.

Между тем Бао-юй, Цзя Хуань и Цзя Лань потихоньку встали и подошли к столу, чтобы прочесть вступление. Цзя Чжэн приказал каждому из них сочинить по одному стихотворению, и тому, кто сочинит первым, он обещал награду, а тому, кто сочинит лучше всех, – еще награду дополнительно.

Цзя Хуань и Цзя Лань, которым за последние дни не раз приходилось сочинять стихи в присутствии множества посторонних, вели себя смелее, чем раньше. Прочитав тему, они погрузились в раздумье.

Цзя Лань сочинил стихотворение первым. Цзя Хуань, глядя на него, испугался, что может опоздать, поэтому кое-как поспешил закончить свое. Они оба уже успели переписать стихотворения начисто, а Бао-юй все еще сидел задумавшись. Цзя Чжэн и его гости стали читать эти два стихотворения, написанные размером по семи слов в строке. Одно из них гласило:

Гости выразили свое одобрение:

– Мальчику всего тринадцать лет, и если он сумел сочинить подобное стихотворение, значит не зря говорят, что ваша семья высокообразованная!

– Он еще желторотый юнец, но спасибо ему и за это! – с улыбкой отозвался Цзя Чжэн.

Затем все стали читать стихотворение Цзя Хуаня. Это было стихотворение из пяти слов в строке:

– О, это стихотворение еще лучше! – заметили гости. – Третий господин Цзя Хуань всего лишь на несколько лет старше Цзя Ланя, но мысли у него значительно глубже!

– Крупных ошибок, конечно, нет, – согласился Цзя Чжэн, – но все же стихи неубедительные.

– Ничего, – возразили гости. – Ведь третий господин еще не достиг совершеннолетия. Он будет стараться, и через несколько лет из него определенно выйдет если не старший Юань, то младший Юань!

– Ну, это вы его перехвалили! Ошибки в его стихах доказывают, что учится он плоховато! – возразил Цзя Чжэн и спросил у Бао-юя, не закончил ли он свое стихотворение.

– Второй господин Бао-юй особенно старается, – заметили гости, – конечно, его стихотворение получится более трогательным, чем первые два.

– Такое стихотворение нельзя писать новым стилем, – услышав это, сказал Бао-юй. – Необходимо подобрать какую-то из древних стихотворных форм большего размера, ибо в маленьком стихотворении невозможно ярко и убедительно отразить подобную тему.

– Мы же говорили, что у него свои собственные взгляды и мысли! – закричали гости, хлопая в ладоши. – Всякий раз, когда ему дают тему, он задумывается над тем, какая форма для нее больше всего подходит, какой нужен стиль. Так всегда поступали мастера поэзии. Ведь тема называется «Песня в честь Вэй-хуа», и к ней есть прозаическое вступление, а это значит, что нужно создать большое произведение, иначе содержание не будет согласовываться с формой… Для образа можно взять песню Вэнь Ба-ча «Играю на чашках», «Песню о Хуэйцзи» поэта Ли Чан-цзи, или «Песнь о бесконечной тоске» Бо Цзюй-и, или же стансы, в которых воспевается старина; и писать нужно наполовину ритмической прозой, наполовину стихами, в плавном темпе. Только тогда стихотворение может получиться красивым.

Выслушав мнение друзей, Цзя Чжэн согласился с ними, сам взял кисть и собрался писать, сказав Бао-юю:

– Хорошо, начнем! Читай вслух все, что ты сочинил, а я запишу. Если получится плохо, не миновать тебе порки! Будешь знать, как хвалиться!

Бао-юй прочел первую строку:

Цзя Чжэн записал, прочел про себя и сказал:

– Грубовато!..

– Если он подражает старинным образцам, то это не грубо! – возразил один из друзей Цзя Чжэна. – Послушаем дальше!

– Ладно, – согласился Цзя Чжэн, – пока оставим это! Пусть читает дальше.

Бао-юй прочел:

Цзя Чжэн снова записал.

– Третья строка удачнее остальных! – заметили гости. – От нее веет мужеством и стариной! Но к общему стилю стихотворения больше подходит четвертая строка – ровная и гладкая!

– Хвалить еще рано! – вмешался Цзя Чжэн. – Лучше послушаем дальше.

Бао-юй прочел:

– Замечательно! – воскликнули гости, прервав Бао-юя. – Последняя фраза просто прелестна, каждое слово в ней полно вдохновения!

Бао-юй продолжал читать:

Гости захлопали в ладоши, восклицая:

– Это еще выразительнее! Наверное, Бао-юй вдыхал «пленительных уст аромат»! Иначе разве мог бы он так прекрасно изобразить эту сцену?

– Как бы ни была храбра женщина, разве может она в военном деле сравниться с мужчиной?! – возразил Бао-юй. – Само собой понятно, что женщина – существо слабое.

– Почему ты не продолжаешь?! – угрожающе спросил Цзя Чжэн. – Опять хвастаешься.

Бао-юй спохватился, немного подумал и произнес:

– Очень красиво! – заметили гости. – Только к этой строке нужна вторая, в которой было бы выразительнее сказано о женских нарядах, иначе нарушится плавность стиха!

– Ни к черту эта строка не годится! – рассердился Цзя Чжэн. – Выше уже говорилось об «уст аромате» и изяществе женщин. К чему еще убранство? Просто у него не хватает сил и способностей, и он ходит вокруг да около, лишь бы отделаться.

– Если сочиняешь длинную песню, приходится в нее вводить цветистые стилистические украшения, – ответил на это Бао-юй. – Иначе получится скучно и убого.

– Опять ты свое! – прикрикнул на него Цзя Чжэн. – Меня интересует, как после этой строки ты перейдешь к описанию военных подвигов! Прибавлять еще строки к тому, что уже сочинил, все равно что приклеить змее ноги.

– В таком случае перехожу к новому разделу, – сказал Бао-юй. – Можно?

– Эх ты, талант! – усмехнулся Цзя Чжэн. – Наговорил уже с три короба, и все никак не может дойти до главного! А еще хочешь с одной строки сделать переход! Желание-то у тебя есть, а силенки где?

Слыша слова отца, Бао-юй на минуту опустил голову, задумался, а затем прочитал:

– Такая фраза подходит? – спросил он.

– Очень! – закричали гости, хлопая по столу в знак одобрения.

– Пусть будет так! – согласился Цзя Чжэн. – Продолжай!

– Если фраза подходит, я продолжу, – сказал Бао-юй. – Но если не подходит, зачеркните ее и разрешите мне исправиться и изложить мысль другими словами.

– Опять болтаешь! – крикнул Цзя Чжэн. – Если плохо, переделывай десять, сто раз! Тебе что, жалко потрудиться?

Бао-юй немного подумал и произнес:

– Еще один раздел, – проговорил Цзя Чжэн. – Что скажешь дальше?

В ответ Бао-юй произнес:

– Хорошо! – воскликнули все. – Замечательные образы, и вторая строка оригинально поясняет первую.

Тогда Бао-юй прочитал:

– Великолепно! – закричали гости. – И композиция, и изложение, и слог – все замечательно! Интересно, как он станет описывать Линь Сы-нян. Наверное, у него уже готов оригинальный переход!

Бао-юй прочитал:

– Переход сделан плавно и очень искусно! – заметили гости.

– Слишком многословно, – недовольно проговорил Цзя Чжэн. – Дальше, я думаю, вообще пойдет всякая болтовня!

Тогда снова заговорил Бао-юй:

Когда чтение окончилось, все стали без конца выражать свое восхищение. После этого стихи прочли сначала.

– Все же не слишком убедительно! – сказал после всего этого Цзя Чжэн. – А впрочем, можете идти!

Бао-юй, Цзя Лань и Цзя Хуань, чувствуя себя так, словно они получили освобождение после великой амнистии, выскочили за дверь и отправились по домам.

О том, чем занимались остальные обитатели дома, мы рассказывать не будем: как только наступил вечер, все они улеглись спать. Один Бао-юй испытывал острую душевную боль. Возвратившись в сад, он увидел в пруду лотосы и вспомнил, как девочка-служанка рассказывала ему, что Цин-вэнь превратилась в духа-покровителя этих цветов. На душе его стало радостно, и, глядя на цветы, он вздохнул и подумал:

«Когда умерла Цин-вэнь я не принес ей жертвы перед гробом. Если я устрою жертвоприношение лотосам, разве этим самым я не выполню свой долг?!»

Ему захотелось тотчас же исполнить этот обряд, но неожиданно он остановился и сказал самому себе:

– Хотя я совершаю обряд перед цветами, нельзя делать это кое-как. Чтобы проявить искреннее уважение к умершей, надо приготовить ритуальную утварь и одеться в парадную одежду.

Затем он подумал: «Впрочем, древние говорили: „Водяная чечевица и белая артемизия, растущие в стоячих болотах, ценятся дешево, но являются изысканным блюдом для богатых, а также приносятся в жертву духам и демонам“. Значит, суть дела не в стоимости вещи, а в том, чтобы ее подносили от чистого сердца. Скорбь, накопившуюся в моем сердце, лучше всего излить в жертвенном поминании».

Он взял бело-водянистого цвета платок, который больше всего любила Цин-вэнь, и написал на нем тушью поминание «На смерть Покровительницы лотосов», состоящее из вступления и заключительной песни, а затем приготовил для жертвоприношений четыре любимых Цин-вэнь кушанья.

В сумерки, когда все улеглись отдыхать, он приказал отнести это на берег пруда, где росли лотосы, затем пришел туда сам, совершил положенные церемонии и, повесив платок на стебель лотоса, стал читать:

– В год наступления великого и неизменного спокойствия, в месяц, когда лотосы и корица соперничают в благоухании, в день, когда произошло непоправимое несчастье, ничтожный Бао-юй, живущий во «дворе Наслаждения розами», собрал бутоны всех цветов, взял воду из источника, струящего аромат, сорвал чайный листок и слил росу с листьев клена – все для того, чтобы передать весточку и принести жертву во дворец Белого владыки, дабы тем самым утешить деву-покровительницу лотосов. По моим скромным подсчетам, прошло шестнадцать лет с тех пор, как ты явилась в мир людской. Предки твои, место рождения, фамилия и род давно уже позабыты, и восстановить их невозможно. Но мне, Бао-юю, довелось прожить с тобой больше пяти лет в том месте, где взбивают подушки и укрывают одеялом, где вечерами отдыхают, пируют, моют, расчесывают волосы или ведут интимные разговоры.

Я припоминаю тебя в дни твоей жизни. Твои достоинства были ценнее золота и яшмы; чистота твоего тела могла сравниться со снегом и льдом; душа твоя была ярче солнца и звезд, а красота затмевала сиянье луны и свежесть цветов. Старшие и младшие сестры восхищались твоей прелестью и обаянием, пожилые и престарелые женщины восторгались твоей мудростью и добродетелями.

Кто мог подумать, что вороны, возненавидев сокола за высокий полет, завлекут его в тенета? Кто мог предположить, что чертополох, завидуя благоуханию орхидеи, добьется, чтобы ее выпололи с клумбы?!

Разве нежный цветок может перенести свирепую бурю?! Разве стройная ива может выдержать безумный ливень?!

Ядовитые скорпионы оклеветали тебя, тяжелый недуг проник в твое сердце. Вот почему с твоих вишневых губ исчез пурпур и с них срывались лишь стоны; вот почему поблек румянец на твоем лице и оно сморщилось и иссохло. Из-за ширм и пологов изливались на тебя потоки клеветы и сплетен, терновник и репей тянулись к тебе через окна и двери. Разве, вызвав ненависть, можно было уберечься от нее?! Поистине, ты ушла в иной мир, чтобы скрыться от стыда. Беспредельны были твои обиды, неистощимы твои страдания. Ведь возвышенных и безупречных в женских покоях ненавидят особенно сильно; честные и целомудренные, попавшие в немилость, особенно тяжело переживают. Но ты скрывала муки и горечь. Кто пожалеет о твоей безвременной кончине?! Ты растаяла, как облако, и не сыскать твоих благоуханных следов. Но если ты заблудилась и не нашла обители бессмертных, зачем ты ушла из мест, где жила? Если твоя душа вверглась в пучину страданий, то знай, что в этом бренном мире не найти чудодейственный эликсир, возвращающий к жизни! Твои брови, как уголь, черны, словно их подкрасили недавно, а сейчас кто лаской согреет охладевшие кольца из яшмы на пальцах твоих? В моей курильнице еле дымятся остатки благовоний, полы одежды еще влажны от слез. Брошено зеркало, улетел луань, с грустью открывает туалетную шкатулку Шэ-юэ. Расчесывая волосы, пышные, словно парящий дракон, ты скорбела о сломанных зубьях расчески – сандаловых облаках. Ты собирала золото и перламутр в густой траве, находила коробочки с бирюзой в пыли и в грязи. Опустела Чжицяо. Напрасным оказалось твое искусство вставлять нитку в ушко иголки в седьмую ночь!

Оборвались нити «утки и селезня», кто продолжит их? Однажды золотой осенью, когда Бай-ди властвует над временем, мне приснилось, что я остался в пустых безлюдных покоях. При тусклом свете луны я видел, как на тунговом крыльце растаяла твоя благоуханная душа и исчезла прелестная тень; но хотя нежное дыхание твое оборвалось, мой полог хранил еще твой аромат.

Если поникли высокие травы, разве могут в одиночестве стоять тростник и камыш?! Вокруг по земле разносятся скорбные стоны – они неумолчны, как пение сверчка. Покрылось росой крыльцо, остыли каменные ступени, сквозь занавеску проникает холод; осенний дождь омочил стену, с соседнего двора доносятся жалобы флейты.

Благоуханное имя твое еще не забыто, попугай, висящий в клетке под стрехой, по-прежнему зовет тебя; перед смертью твоей увяла райская яблонька, растущая у порога. Когда мы играем в жмурки за ширмами, нежные, как лепестки, губы твои безмолвствуют; когда играем в бой на травинках возле дома, напрасно изливается аромат орхидей.

Ты оставила узоры и нитки, кто же будет кроить нарядные одежды и вырезывать фигурки из серебряной бумаги? Ты размеряла и разрезала тонкий белый шелк так быстро, что даже не успевал нагреться утюг.

Вчера я, получив строжайший приказ, в колеснице вынужден был ехать в далекий благоуханный сад; но, вернувшись оттуда, я все же пришел к твоему гробу. И тут узнал я, что гроб с твоим телом сожгут и не исполнится мое желание быть погребенным с тобой в одной могиле! Бедствием будет теперь для меня каменный гроб, ибо не даст он нашему праху соединиться.

Ты была свежа, как западный ветер, священна, как древний храм, светла, как блуждающий огонек; ты была добра, как солнце, равно изливающее свое тепло на всех; благородна, как звездочка, сияющая в небе. Шумят-шумят орех и вязы, шелестят-шелестят камыш и осока у могилы, окутанной туманом; завывают обезьяны, рыдают демоны у кургана, скрытого дымкой.

Только теперь я понял, как глубоки чувства знатного юноши, пребывающего под красным шелковым пологом; только теперь я убедился, как несчастна судьба бедной девушки, скрытой под могильной насыпью!

Льются слезы в Жунани, их проливают ручьями, обратившись в сторону запада; слышны стоны в Цзыцзэ, ими сопровождаются безмолвные жалобы, обращенные к холодной луне.

Увы, увы!

Несчастья исходят от демонов. Но разве добрые духи могут быть завистливыми?! Разве можно ждать добра от коварных рабов? Если вскрыть сердца злых женщин, то убедишься, что злоба в них никогда не остынет!

Хоть и ничтожно мое положение в мире знатных, но разве имеют предел мои желания?! Чтобы дать выход искренним чувствам, волнующим меня, я хочу задать тебе вопрос.

Я знаю, что Верховный владыка повелел тебе при жизни быть ароматной орхидеей, а сейчас ты во дворце цветов ожидаешь священного указа стать покровительницей лотосов. Это мне рассказала служанка, и я глубоко поверил ей. А почему?

В древности Е Фа-шань заставил душу Ли Чан-цзи сочинить мемориальную надпись, и душа его написала, когда ему повелели. Это совершенно разные события, но в сущности своей они едины. Разве живые существа, достойные друг друга, сетуют на то, что они еще не возродились в человеческой оболочке?!

Вручая власть, Верховный владыка прежде все взвешивает, устанавливает гармонию, и простой народ никогда не отвергает дарованное им. Поэтому я надеюсь, что твоя немеркнущая душа снизойдет и благосклонно выслушает того, кто покрыт мирской грязью.

Я пою песнь, призывая тебя:

Окончив читать, Бао-юй сжег платок, совершил возлияние чая, однако по-прежнему оставался на месте. Лишь после того, как служанка несколько раз окликнула его, он решился уйти. Но едва он повернулся, как из-за горки послышался голос:

– Постойте! Не уходите!..

Бао-юй и служанка затрепетали. Девочка обернулась и, заметив среди лотосов человеческую фигуру, закричала:

– Дух явился! Цин-вэнь на самом деле пришла!..

Бао-юй, перепуганный не меньше девочки, обернулся, но…

Если вам любопытно узнать, кого увидел Бао-юй, прочтите следующую главу!

Итак, едва Бао-юй окончил жертвоприношение Цин-вэнь, как из густой чащи цветов послышался голос. Бао-юй испуганно обернулся и, к своему удивлению, увидел Дай-юй.

– Как оригинально твое жертвенное поминание, – с улыбкой сказала она. – По своим достоинствам оно может стоять в одном ряду с «Памятной плитой Цао Э».

Бао-юй смутился и невольно покраснел.

– Мне казалось, что от жертвенных поминаний, которые составляются сейчас, слишком уж отдает затхлостью, и я решил написать его на новый манер. Сделал я это просто ради забавы и никак не ожидал, что ты подслушаешь. А впрочем, почему бы тебе не подправить в нем неудачные места?

– Где черновик? – спросила Дай-юй. – Я хотела бы сначала повнимательнее прочесть его. Поминание очень длинное, и я не помню, о чем в нем говорилось. Мне припомнились в середине две фразы, что-то вроде «глубоки чувства знатного юноши, пребывающего под красным шелковым пологом… несчастна судьба бедной девушки, скрытой под могильной насыпью». В этих параллельных фразах заложен глубокий смысл, хотя «под красным шелковым пологом» – выражение слишком избитое. Почему бы тебе не говорить о том, что у тебя перед глазами?

– А что у меня перед глазами? – поспешно спросил Бао-юй.

– Ведь мы все живем за окнами, оклеенными цветным флером, – пояснила Дай-юй. – Почему бы тебе не сказать: «Безбрежны чувства знатного юноши, живущего за окном, оклеенным розовым флером»?

– Вот это замечательно! – воскликнул Бао-юй и даже ногой притопнул от удовольствия. – Одна ты могла так хорошо придумать. В Поднебесной много замечательного, только мы, глупцы, не замечаем этого, хотя оно находится у нас перед глазами. Однако я хочу возразить тебе: хотя поправка твоя великолепна, она применима для описания твоего жилища, и по отношению к себе я употребить такое выражение не решаюсь.

Он подумал и еще несколько раз произнес:

– Нет, не решаюсь!..

– А что здесь такого? – улыбнулась Дай-юй. – Зачем так резко проводить грань? Мое окно можно считать и твоим, не нужно нам отдаляться друг от друга. В древности даже чужие люди «без сожаления дарили друг другу упитанных коней и теплые шубы» – что же говорить о нас с тобой? Мы ведь родственники!

– Когда люди дружат, они должны не только не жалеть «упитанных коней и теплые шубы», но и «желтое золото и белую яшму» не «взвешивать крошечными долями», – возразил Бао-юй. – Однако в данном случае речь идет о женских покоях, поэтому твое предложение для меня неприемлемо. Лучше в тех фразах, которые ты исправила, я заменю слово «юноша» на «девушку», и будем считать, что поминание написано тобой. К тому же ты всегда очень хорошо относилась к Цин-вэнь, поэтому лучше отказаться от всего, что я написал, но только не выбрасывать фразу о «розовом флере». Давай переделаем так: «Безбрежны чувства барышни, живущей за окном, оклеенным розовым флером; несчастна судьба служанки, скрытой под желтой могильной насыпью». В таком виде эти фразы, правда, не будут иметь отношения ко мне, но все же я буду чувствовать себя вполне удовлетворенным.

– Она ведь не моя служанка, – с улыбкой возразила Дай-юй, – зачем же я буду исправлять? Да и слова «барышня» и «служанка» не совсем удачны. Вот если бы умерла Цзы-цзюань, я могла бы так сказать.

– Ты хочешь накликать на нее смерть? – засмеялся Бао-юй.

– Это ты накликаешь, настаивая на своем, я бы сама ничего подобного не сказала, – заметила Дай-юй.

– Нашел! – вдруг радостно воскликнул Бао-юй. – Если переделать так, как я сейчас придумал, все будет в порядке! Лучше всего сказать: «За окном, оклеенным розовым флером, я – лишенный счастливой доли; под желтым могильным холмом ты – гонимая злой судьбою!»

Дай-юй неожиданно изменилась в лице. В словах Бао-юя она уловила намек на свою судьбу, и на сердце ее стало тяжело, но, не желая выдать своего волнения, она улыбнулась Бао-юю и похвалила его за исправление.

– Неплохо, – промолвила она. – Но не стоит тратить время на всякие изменения. Лучше занимайся более важными делами! Только что матушка присылала за тобой служанку, и та говорила, что завтра утром ты должен пойти к своему дяде Цзя Шэ. Ин-чунь уже просватали и по этому поводу вас всех созывают.

– Зачем они так торопятся? – воскликнул Бао-юй. – Я себя чувствую не совсем здоровым и завтра, возможно, не смогу пойти!

– Опять ты за свое, – упрекнула его Дай-юй. – Я бы тебе советовала оставить капризы, ведь ты уже не маленький…

Кашель прервал ее слова.

– Какой холодный ветер, а мы ничего не замечаем! – заволновался Бао-юй. – Ведь можно простудиться, а это не шутка. Идем скорее отсюда!

– Я пойду домой отдыхать, – проговорила Дай-юй. – Завтра увидимся.

С этими словами она направилась к дорожке. Опечаленный Бао-юй зашагал было в противоположном направлении, но, вспомнив, что Дай-юй ушла совершенно одна, приказал девочке-служанке догнать ее и проводить до дому.

Придя во «двор Наслаждения розами», он увидел нескольких старых мамок, которых прислала госпожа Ван. Мамки передали ему, чтобы завтра утром он пришел к Цзя Шэ. Все было так, как только что рассказала Дай-юй.

Оказывается, Цзя Шэ просватал Ин-чунь в семью Сунь. Эта семья происходила из области Датун. Предки Суней занимали военные должности, когда-то были ярыми приверженцами Гунов Нинго и Жунго и, таким образом, могли считаться близкими друзьями рода Цзя. Нынче только один из членов семьи Сунь жил в столице, занимая командную должность, доставшуюся ему по наследству. Звали его Сунь Шао-цзу. Рослый и сильный, он прекрасно владел искусством верховой езды и стрельбы из лука, слыл хлебосольным хозяином, был ловок и умел прекрасно приспосабливаться к обстоятельствам. В описываемое время ему было около тридцати лет. К тому же он был богат и сейчас ожидал повышения в должности по линии военного ведомства.

Сунь Шао-цзу еще не был женат, и Цзя Шэ, который считал его племянником старых друзей рода Цзя, равных с ним по имущественному положению, решил выдать за него замуж свою дочь. Об этом Цзя Шэ уже сообщил матушке Цзя. Та осталась не очень довольна подобным выбором, но, подумав, что судьбу молодых людей предопределяет Небо, не стала вмешиваться, тем более что Цзя Шэ уже принял решение.

– Пусть будет по-твоему, – сказала она, не вникая в детали.

Цзя Чжэн недолюбливал Суня. Они считались старыми друзьями рода Цзя, так как дед их, попав однажды в затруднительное положение, вынужден был просить покровительства у могущественных и влиятельных гунов Нинго и Жунго, после чего объявил себя их приверженцем. Однако сам дед не принадлежал к знатному образованному роду.

Цзя Чжэн дважды уговаривал Цзя Шэ отказаться от своего намерения, но тот не хотел об этом слышать, и Цзя Чжэну пришлось смириться.

Что касается Бао-юя, то он прежде никогда не встречался с Сунь Шао-цзу, и пойти на встречу с ним его заставлял лишь долг вежливости.

Он слышал, что день свадьбы близок и что Ин-чунь уедет из дома в этом году. Потом, когда госпожа Син заявила матушке Цзя, что берет Ин-чунь из «сада Роскошных зрелищ», настроение его еще больше испортилось, он стал рассеянным и задумчивым. Кроме того, когда он услышал, что вместе с Ин-чунь уйдут из дома четыре служанки, он совсем опечалился и воскликнул:

– Сразу на пять непорочных девушек у нас станет меньше!..

Он стал каждый день навещать «остров Водяных каштанов» и его окрестности, наблюдая за домом, где жила Ин-чунь. Но там было пусто, окна, выходящие на террасу, были безмолвны, неподвижно висели занавесы на дверях, и лишь иногда появлялись служанки, которым было поручено присматривать за опустевшим домом. А когда он глядел на противоположный берег пруда, ему казалось, что камыш и осока лишились своей прежней красоты и печально поникли, словно вспоминая обитательницу здешних мест. Однажды, в порыве нахлынувших на него чувств, Бао-юй сочинил песню:

Едва он прочел свое сочинение вслух, как вдруг услышал за спиной чей-то смех:

– Вы опять сочиняете глупости?

Бао-юй быстро обернулся и увидел Сян-лин.

– Зачем ты здесь, сестра? – с улыбкой спросил он. – Ведь уже много дней ты не приходишь сюда гулять.

Сян-лин всплеснула руками и захихикала:

– Разве это от меня зависит? Недавно вернулся ваш брат Сюэ Пань, и теперь я не могу пользоваться такой свободой, как прежде! Наша госпожа только что посылала служанок за второй госпожой Фын-цзе, но им сказали, что она в саду. Услышав это, я сразу же попросила разрешения поискать ее. Девочка-служанка, повстречавшаяся мне дорогой, сказала, что Фын-цзе в «деревушке Благоухающего риса». Я направилась туда, но неожиданно увидела вас. Мне хочется вас спросить, как чувствует себя сестра Си-жэнь? И почему так неожиданно умерла сестра Цин-вэнь? Чем она болела? И вторая барышня Ин-чунь скоро уезжает! Как сразу опустел сад!

На каждое слово Сян-лин юноша только кивал головой, а когда девушка умолкла, он пригласил ее во «двор Наслаждения розами» выпить чаю.

– Сейчас не могу, – ответила Сян-лин, – вот найду вторую госпожу Фын-цзе, передам ей, что мне поручено, а потом приду.

– Неужели у тебя столь важное поручение, что ты должна так спешить? – удивился Бао-юй.

– Очень важное! Речь идет о женитьбе Сюэ Паня.

– Тогда действительно поручение очень важное, – согласился Бао-юй. – Кого же он себе сосватал? Уже целых полгода я слышу разговоры об этом. То говорят, что в семье Чжан хорошая девушка, то хотят ему сватать девушку из семьи Ли, то вдруг спорят и доказывают, что девушка в семье Ван еще лучше. Интересно, в чем провинились эти девушки, что чужие люди перемывают им косточки!

– Сейчас уже все решено, и девушек можно оставить в покое, – заметила Сян-лин.

– Какую же избрали? – поинтересовался Бао-юй.

– Недавно, когда ваш брат уезжал, он по пути навестил своих родственников, – начала рассказывать Сян-лин. – Их семья числится по ведомству финансов в ряду крупнейших торговых домов. В наших дворцах знают эту семью, а в столице все, начиная от ванов и кончая простыми торговцами, называют эту семью «Ся – коричные цветы».

– Что это значит? Почему их так называют? – спросил удивленный Бао-юй.

– Род Ся чрезвычайно богат, – продолжала Сян-лин. – О их землях и говорить нечего: одних только коричных рощ у них несколько десятков цинов[22]. Все лавки, торгующие корицей как в столице, так и вне ее, принадлежат семье Ся. Даже вазы с коричными деревцами, которые имеются в императорском дворце, присланы государю в подарок от этой семьи. Вот почему семья Ся получила такое прозвище. Глава семьи умер, и его вдова живет с единственной дочерью. Сыновей у нее нет. Как жаль, что такая семья не имеет потомков по мужской линии!

– Меня не интересуют их потомки, – прервал девушку Бао-юй. – Главное скажи, хороша ли сама барышня? Чем она так понравилась твоему господину?

– Прежде всего, их свела судьба, – ответила Сян-лин, – кроме того, каждому влюбленному обычно кажется, что его возлюбленная не уступает в красоте Си Ши. Дело в том, что связи между обеими семьями установились уже давно, и наш господин Сюэ Пань еще в детстве играл с барышней Ся. Если говорить о родстве, то Сюэ Пань приходится барышне Ся двоюродным братом, поэтому нет никаких препятствий для их брака. В последние годы они не встречались, и когда господин Сюэ Пань неожиданно приехал к ним, тетка, глядя на выросшего и возмужавшего юношу, обрадовалась ему как родному сыну. От избытка чувств она и плакала и смеялась, затем велела своей дочери выйти к гостю и приветствовать его. За то время, что Сюэ Пань ее не видел, девушка расцвела, словно цветок, она довольно образованна, и поэтому понравилась господину Сюэ Паню с первого взгляда. Господин Сюэ Пань даже остался на три-четыре дня в их доме и своих приказчиков оставил с собой. Затем хозяева упросили его побыть у них еще несколько дней. Лишь с большим трудом ему удалось вырваться от них. Едва переступив порог своего дома, он стал настойчиво просить свою матушку, чтобы она сосватала ему эту девушку. Наша госпожа, которая уже раньше видела барышню Ся и считала ее достойной парой для сына, охотно на это согласилась. Она переговорила со второй госпожой Фын-цзе, та послала в семью Ся сваху, и все быстро уладилось. Господин Сюэ Пань торопит со свадьбой, поэтому у нас много хлопот. Я тоже мечтаю, чтобы господин Сюэ Пань поскорее женился, потому что в нашей семье прибавится еще один человек, умеющий сочинять стихи.

– Хорошо, если все так, как ты говоришь, – усмехнулся Бао-юй, – но все же меня беспокоит твоя дальнейшая судьба!

– Что это значит? – удивилась Сян-лин. – Не понимаю!

– Что тут непонятного? Если в доме появится другая, старший брат Сюэ Пань охладеет к тебе.

Сян-лин невольно покраснела:

– О чем вы говорите? Я всегда относилась к вам с уважением, так же как вы ко мне. А вы заводите такие странные разговоры! Теперь мне понятно, почему все утверждают, что с вами нельзя дружить!

С этими словами она повернулась и направилась прочь.

Поведение Сян-лин огорчило Бао-юя, он долго стоял в растерянности, а затем, унылый и расстроенный, медленно побрел в направлении «двора Наслаждения розами».

Почти всю ночь он не мог уснуть и беспокойно метался на постели, а на следующий день лишился аппетита, и у него появился жар.

Вся эта история с обысками в «саду Роскошных зрелищ», изгнание Сы-ци, уход Ин-чунь из сада, воспоминания о Цин-вэнь и без того расстроили юношу, и небольшая простуда, схваченная им в саду, привела к болезни. Бао-юй слег.

Матушка Цзя сильно беспокоилась и каждый день приезжала навещать внука. Госпожа Ван тоже была расстроена, считая, что все произошло из-за Цин-вэнь, и раскаивалась, что поступила с девушкой так круто. Однако она ничем не проявляла обуревавших ее чувств и только приказала служанкам хорошенько заботиться о Бао-юе. Дважды в день она присылала врачей, которые осматривали больного и прописывали лекарства. Но, несмотря на все старания, Бао-юй лишь через месяц стал понемногу поправляться, и ему еще надо было сто дней лечиться, хотя ему разрешили есть мясные и мучные кушанья и на короткое время выходить на прогулки.

В течение ста дней ему было запрещено подходить к воротам сада и разрешено развлекаться только у себя в комнатах. Но не прошло сорока—пятидесяти дней, как в душе Бао-юя вновь проснулась прежняя живость, и, казалось, никто не мог удержать его на месте. Однако к каким бы уловкам Бао-юй ни прибегал, чтобы вырваться на волю, матушка Цзя и госпожа Ван ни о чем слышать не хотели. Бао-юй в конце концов убедился, что его старания бесполезны, и смирился. Тогда он стал шутить и забавляться со служанками.

Потом он узнал, что Сюэ Пань уже ввел к себе в дом жену и что на свадьбе у него было необычайно весело. Ему рассказали, что девушка из семьи Ся очень красива и образованна, и Бао-юй досадовал, что не может повидать ее.

Прошло еще некоторое время, и Бао-юй узнал, что Ин-чунь переехала в дом мужа. Тогда он стал вспоминать то время, когда они жили вблизи друг друга. «Теперь, – думал он, – если нам даже доведется встретиться, в отношениях между нами уже никогда не будет искренности и непосредственности». Сознание того, что он не может встречаться с сестрой, когда захочется, повергало его в смятение и уныние. Но он терпел, стараясь забыться в играх со служанками. Счастье еще, что Цзя Чжэн ничего не знал об этом, не то он заставил бы сына заниматься.

За дни вынужденного пребывания дома Бао-юй чуть не разнес «двор Наслаждения розами», развлекаясь, он переиграл все игры, которые только существуют на свете… Но об этом мы рассказывать не будем.

Услышав слова Сян-лин, Цзинь-гуй скривила губы, шмыгнула носом и с холодной усмешкой произнесла:

– Где это слыхано, чтобы цветы водяного ореха[24] издавали аромат? Если уж они обладают запахом, то как отличать настоящие ароматные цветы? Это ли не предел невежества?

– Не только цветы водяного ореха, но и листья лилий, и семенные коробочки лотосов обладают своеобразным тонким ароматом, – возразила Сян-лин. – Конечно, его нельзя сравнивать с запахом душистых цветов, но он тоже довольно приятен, особенно если его вдыхать тихой ночью или ясным утром. Даже водяной каштан, куриная головка, камыш и корень тростника, когда на них падает роса, издают приятный аромат.

– Судя по твоим словам, выходит, что орхидея и корица обладают неприятным запахом? – заметила Цзинь-гуй.

Увлеченная разговором, Сян-лин совершенно позабыла, что в доме запрещено произносить слово «корица», и спокойно сказала:

– Запах орхидеи и корицы нельзя сравнивать ни с какими другими ароматами…

Не успела она произнести эти слова, как служанка Цзинь-гуй, по имени Бао-чань, ткнула пальцем в лицо Сян-лин и закричала:

– Чтоб ты подохла! Как ты смела открыто произнести имя барышни?

Сян-лин сразу спохватилась. Она смущенно улыбнулась и ответила:

– Простите, госпожа, у меня сорвалось случайно.

– Пустяки, зачем ты придаешь значение таким мелочам, – улыбнулась Цзинь-гуй. – Но я все же думаю, что слово «сян» – «ароматный» – в твоем имени следовало бы чем-нибудь заменить. Ты не возражаешь?

– Конечно, госпожа! – воскликнула Сян-лин. – Отныне я целиком принадлежу вам, и если вы хотите изменить мое имя, воля ваша. Я согласна на любое, какое вы мне дадите.

– Пусть это и так, но я опасаюсь, что ваша барышня будет недовольна! – возразила Цзинь-гуй.

– Вы не знаете, при каких обстоятельствах я получила это имя, – сказала Сян-лин. – Когда меня купили, я прислуживала матушке Бао-чай, и барышня дала мне это имя. А потом я стала прислуживать господину Сюэ Паню и к барышне больше никакого отношения не имею. Сейчас, когда в дом пришли вы, барышни совершенно не касается, как вы измените мое имя. Барышня все понимает, разве она станет из-за этого сердиться?

– Ну если так, то я заменю слово «сян» на «цю» – «осенний», – заявила Цзинь-гуй. – Водяной орех пышно разрастается и цветет осенью, поэтому «цю» будет здесь более уместным, чем «сян».

– Как вам угодно, госпожа, – улыбаясь, произнесла Сян-лин.

Таким образом, с этих пор девушку стали звать Цю-лин. Бао-чай действительно не стала принимать такую перемену близко к сердцу.

Сюэ Пань был ненасытен: «Захватив Лун, он зарился на Шу». Женившись на Цзинь-гуй, он тут же стал заглядываться на ее служанку Бао-чань, исключительно красивую, грациозную девушку, казавшуюся ему милой и скромной. Он часто звал девушку, требуя то чаю, то воды. Делал он все это исключительно для того, чтобы иметь возможность лишний раз перекинуться с нею словечком.

Хотя Бао-чань была опытной девушкой и прекрасно понимала намерения Сюэ Паня, все же она побаивалась Цзинь-гуй и не осмеливалась поступать слишком опрометчиво, чтобы не навлечь на себя ее недовольство. Цзинь-гуй, со своей стороны, тоже понимала замысел своего мужа и думала:

«Прежде всего нужно прижать к стенке Сян-лин, но у меня до сих пор не было зацепки. Сейчас, когда мужу приглянулась Бао-чань, нужно сделать все, чтобы он взял ее себе. Это постепенно отдалит его от Сян-лин. Бао-чань можно не опасаться, она моя служанка, а что касается Сян-лин, то я приберу ее к рукам, как только муж перестанет обращать на нее внимание».

Составив такой план, она стала ждать удобного момента для его осуществления.

Однажды вечером, изрядно подвыпив, Сюэ Пань приказал Бао-чань подать ему чашку чаю. Принимая чай, он ущипнул девушку за руку. Бао-чань быстро отдернула руку, сделав вид, что очень обижена, а чашка упала на пол и разбилась. Чтобы как-нибудь оправдаться, Сюэ Пань заявил, что она плохо держала чашку.

– Это вы плохо брали ее, – возразила Бао-чань.

– Не считайте меня дурой! – вмешалась с усмешкой Цзинь-гуй. – Думаете, я не понимаю, что между вами происходит?

Сюэ Пань опустил голову и беззвучно засмеялся. Бао-чань покраснела и вышла. Вскоре наступило время ложиться спать. Цзинь-гуй нарочно прогнала Сюэ Паня в другую комнату.

– Иди, а то как бы тебе не заболеть от неудовлетворенной страсти! – сказала она.

Сюэ Пань в ответ только засмеялся.

– Если ты что-либо хочешь, говори прямо, но не пытайся делать украдкой! – предупредила она.

Находясь под хмельком, Сюэ Пань потерял всякий стыд; он опустился на колени на край кровати, привлек к себе Цзинь-гуй и сказал ей:

– Дорогая моя! Если ты подаришь мне Бао-чань, я готов сделать для тебя все, что захочешь! Я достану тебе даже мозг живого человека!

– О чем тут говорить, – засмеялась Цзинь-гуй. – Если тебе кто-нибудь нравится, можешь открыто брать себе в наложницы, тебя никто не осудит. А мне ничего не нужно!

Обрадованный Сюэ Пань стал без конца благодарить жену. В эту ночь он не жалел сил, стараясь угодить ей, но его поведение не было искренним. На следующий день он не выходил из дому, болтал и дурачился с Цзинь-гуй и Бао-чань, и так как его никто не сдерживал, он еще больше осмелел.

В полдень Цзинь-гуй вдруг заявила, что ей нужно куда-то пойти, и оставила Сюэ Паня наедине с Бао-чань. Сюэ Пань начал заигрывать с девушкой. Бао-чань, прекрасно понимавшая все происходящее, для приличия поломалась, но потом уступила. Этого только и дожидалась Цзинь-гуй! Как только Сюэ Пань собирался «войти в порт» и находился в предельно возбужденном состоянии, она позвала девочку-служанку Сяо-шэ.

Надо сказать, что эта девочка с раннего детства служила в семье Ся. Еще в детстве она лишилась родителей, и с тех пор ее звали Сяо-шэ – Покинутая малютка. До сих пор ей поручали только черную работу.

Сейчас, когда у Цзинь-гуй зародился коварный план, она позвала девочку и приказала ей:

– Скажи Цю-лин, чтобы она зашла в мою комнату и взяла там мой платок. Только не говори, что это я приказала.

Сяо-шэ поспешила выполнить ее приказание. Она нашла Цю-лин и сказала ей:

– Барышня Цю-лин, госпожа забыла у себя в комнате платок. Может быть, вы его принесете?

От глаз Цю-лин не укрылось, что в последнее время Цзинь-гуй при всяком удобном случае придиралась к ней. Цю-лин старалась изо всех сил, чтобы вернуть ее расположение. Услышав слова Сяо-шэ, она тут же поспешила за платком. Ей и в голову не могло прийти, что Сюэ Пань нежится с Бао-чань. Едва войдя в комнату, девушка густо покраснела и хотела скрыться, но была замечена. Сюэ Пань, считая, что он действует с разрешения Цзинь-гуй и что бояться ему некого, даже не запер дверь; и когда появилась Цю-лин, не обратил на нее внимания. Зато Бао-чань, которая была заносчивой и кичилась своей репутацией, при появлении девушки не знала, куда деваться от стыда. Она с силой оттолкнула от себя Сюэ Паня, вскочила и бросилась вон из комнаты, крича, что Сюэ Пань собирался ее изнасиловать.

Сюэ Пань и так еле уговорил Бао-чань исполнить его желание, и когда она убежала, он набросился на Цю-лин.

– Дохлая девка! – закричал он. – Чего тебя принесло в такой момент?

Понимая, что дело может плохо для нее кончиться, Цю-лин убежала. Сюэ Пань отправился искать Бао-чань, но той уже и след простыл. Тогда весь его гнев обрушился на Цю-лин.

Вечером после ужина он еще подвыпил и вздумал купаться. Но вода оказалась слишком горячей, и Сюэ Паню показалось, что Цю-лин нарочно хочет его ошпарить. За это он дал девушке два пинка ногой.

Цю-лин никогда не испытывала подобного обращения и растерялась. Затаив в себе обиду, она молчала.

Между тем Цзинь-гуй успела сообщить Бао-чань, что сегодня ночью она разрешает Сюэ Паню спать в ее комнате, а Цю-лин позвала на ночь к себе. Цю-лин не хотелось идти к ней. Тогда Цзинь-гуй разгневалась, стала обвинять девушку, будто она брезгует ею, ленится прислуживать по ночам, хочет жить в праздности и довольстве.

– Твой невежественный «господин» бросается на каждую девчонку, которую видит! – бранилась она. – Почему он отнял у меня служанку, а тебя не пускает ко мне? Видимо, он хочет довести меня до смерти!

Сюэ Пань, слыша ее слова, испугался, как бы она не помешала ему в его намерениях в отношении Бао-чань.

– Ты что, забыла, кто ты такая! – обрушился он на Цю-лин. – Если не пойдешь, куда тебе приказывают, изобью!

Цю-лин вынуждена была собрать свою постель и отправиться в комнату Цзинь-гуй. Та приказала ей постелить на полу, и Цю-лин не посмела возразить.

Но как только Цю-лин уснула, Цзинь-гуй разбудила ее и велела налить чаю, а затем потребовала растирать ей ноги. Так повторялось семь-восемь раз за ночь, и Цю-лин ни на мгновение не могла уснуть.

Что же касается Сюэ Паня, то, завладев Бао-чань, он словно обрел жемчужину и больше ничем не интересовался.

Выражая свое негодование, Цзинь-гуй ворчала:

– Погоди, понаслаждайся несколько дней, а потом я с тобой разделаюсь! Уж тогда не обижайся!

В то же время она строила планы, как бы извести Цю-лин…

Прошло около половины месяца. Цзинь-гуй неожиданно притворилась больной и заявила, что у нее болит сердце и она не может двигать ни руками, ни ногами. Лечение не давало никаких результатов. Все в доме поговаривали, что она заболела потому, что ее рассердила Цю-лин.

Как-то раз, когда перестилали постель, из подушки на пол вывалился бумажный человечек, на котором были написаны возраст и дата рождения Цзинь-гуй, а в то место, где полагалось находиться сердцу, было воткнуто пять иголок. Это очень удивило служанок, и они поспешили сообщить тетушке Сюэ. Но та была в это время занята. Сюэ Пань переполошился и велел строго допросить служанок, надеясь найти виновную.

– Зачем понапрасну обижать всех служанок? – сказала ему Цзинь-гуй. – Вероятно, это колдовство Бао-чань.

– Она сейчас не бывает у тебя в комнате, – возразил Сюэ Пань. – Зачем ты обвиняешь ни в чем не повинного человека?

– А кто же мог это сделать, кроме нее? – холодно усмехнулась Цзинь-гуй. – Неужто я сама стала бы себе вредить? Правда, в доме есть и другие служанки, но кто из них посмеет войти в мою комнату!

– Цю-лин последнее время живет с тобой, – заметил Сюэ Пань. – Она все знает. Первым долгом нужно допросить ее.

– Кого допросить?! – усмехнулась Цзинь-гуй. – Кто сознается? По-моему, тебе следует притвориться, будто ты не знаешь ничего, и не поднимать шум. Особой беды не будет, если я умру, – женишься на другой! Если уж говорить откровенно, ты, Бао-чань и Цю-лин одинаково ненавидите меня!

С этими словами она разрыдалась. Сюэ Пань пришел в ярость, схватил попавшийся под руку деревянный дверной засов и бросился искать Цю-лин. Не давая ей возможности произнести ни слова в свое оправдание, он набросился на девушку и стал колотить ее по чем попало: по лицу, по голове, по телу, твердя, что она колдунья и хотела погубить Цзинь-гуй.

Обиженная безвинно, Цю-лин громко зарыдала. На ее плач прибежала встревоженная тетушка Сюэ.

– Что ты делаешь! – закричала она сыну. – Ничего не выяснил – и сразу бить! Разве эта девочка, прислуживающая тебе уже несколько лет, сделала когда-нибудь что-либо дурное? Неужели она сейчас могла так поступить! Прежде выясни, кто виноват, а потом пускай в ход руки!

Услышав слова свекрови, Цзинь-гуй испугалась, как бы слабохарактерный, нерешительный Сюэ Пань не уступил ей.

– Он отнял у меня служанку Бао-чань и не позволяет ей входить в мою комнату! – зарыдала она. – Только одна Цю-лин это время спит со мной. Я требовала, чтобы ты допросил Бао-чань, а ты ее защищаешь и вместо нее бьешь Цю-лин! Что ж, убей и меня! Можешь жениться на другой, богатой и более красивой! Но зачем устраивать комедию?

Сюэ Пань от ее слов еще больше разгорячился.

Тетушка Сюэ понимала, что Цзинь-гуй пытается прибрать к рукам Сюэ Паня, и, считая такое поведение невестки недостойным, разгневалась. Но, увы, сын ее никогда не отличался твердостью характера, а сейчас, всецело попав в руки жены, стал еще более слабовольным. Сама же Цзинь-гуй, обвиняя мужа, будто бы он забрал у нее служанку, изображала из себя жену, которая во всем повинуется мужу и не мешает ему делать то, что он пожелает. Поистине, вряд ли кто-нибудь еще мог быть настолько коварен! Недаром пословица гласит: «Даже способному чиновнику трудно разобраться в семейных дрязгах»! Что уж говорить о тетушке Сюэ? Не понимая, что творится у нее в доме, не зная, что предпринять, она напустилась на Сюэ Паня:

– Выродок! Ты хуже собаки! Дошел до такой наглости, что по углам прижимаешь служанку и даешь жене повод обвинять тебя, будто ты силой отнял у нее девушку! И как тебе не стыдно! Ведь ты не знаешь, кто виноват, и сразу стал бить девочку! Я тебя хорошо знаю! Ты негодяй! Стоит тебе увидеть что-то новое, ты моментально забываешь и перестаешь любить людей, которые долго служили тебе. Если Цю-лин даже в чем-нибудь провинилась, все равно не следовало бить ее. Я сейчас же позову торговца, пусть ее заберет – по крайней мере ты перестанешь так кипятиться!.. Цю-лин, собирай свои вещи! – крикнула она. – Пойдешь со мной!

Позвав затем служанок, тетушка Сюэ приказала им:

– Сейчас же позовите торговца и отдайте ему Цю-лин! Путь он возьмет ее за какую угодно цену, но только избавит нас от бельма на глазу!

Видя, что мать так разгневана, Сюэ Пань в смущении опустил голову. Цзинь-гуй, слыша эти слова, зарыдала.

– Вы только и умеете продавать своих служанок! – доносилось из ее комнаты. – Стоило слово сказать, а вы и придрались! Неужели вы думаете, что я ревнива и завистлива и не могу ужиться со своими служанками? Кого вы хотите избавить от бельма на глазу? Если Цю-лин вам не нравится, так и я не хочу свою служанку отдавать в наложницы!

У тетушки Сюэ от гнева захватило дыхание.

– Где это виданы такие порядки? – выкрикнула она. – Невестка через окно огрызается со свекровью! Благодари небо, что ты дочь наших старых друзей, а то я бы тебе показала!..

– Ладно вам! – затопал ногами Сюэ Пань. – Люди услышат!

Однако Цзинь-гуй решила, что нельзя успокаиваться, не доведя дела до конца, поэтому закричала еще громче:

– Пусть слышат, мне не страшно! Чего мне бояться насмешек, когда твоя наложница не дает мне житья, только и смотрит, как бы меня извести? Если так и дальше будет продолжаться, лучше продай меня, а ее оставь! Всем известно, что ваша семья благодаря своему богатству и помощи влиятельных родственников притесняет людей! Что ж ты не пользуешься моментом, чтобы избавиться от меня? Если я нехороша, кто заставлял тебя так настойчиво сватать меня? Или тогда ты был слеп?

Она принялась бить себя по щекам. Взволнованный Сюэ Пань совсем растерялся и только охал.

– Как я несчастлив! – восклицал он.

В тот момент, когда тетушка Сюэ приказывала служанкам продать Сян-лин, подоспела Бао-чай и увела мать в комнату.

– Мама, все знают, что в нашей семье покупают служанок, но никогда еще никто не слышал, чтоб их продавали! – сказала она. – Неужели вы так разгневаны, что перестали понимать, что к чему? Люди прослышат, что у нас творится, и нас поднимут на смех! Если мой брат и его жена ненавидят Цю-лин, отдайте ее мне – у меня как раз не хватает служанки!

– Если оставить ее здесь, неприятности не прекратятся, – возразила тетушка Сюэ, – лучше от нее избавиться!

– А если я заберу ее к себе и не позволю ей больше приходить сюда? – настаивала на своем Бао-чай. – Это равносильно тому, как если б вы ее продали!

Цю-лин бросилась на колени перед тетушкой Сюэ и со слезами умоляла, чтобы ее не продавали, а отдали в услужение Бао-чай. Тетушка Сюэ наконец смягчилась и уступила.

Таким образом, Цю-лин сделалась служанкой Бао-чай и перестала бывать в доме Сюэ Паня. Однако на душе у нее было грустно: она прожила с Сюэ Панем несколько лет, но не имела детей, так как страдала болезнью крови, и была этим очень расстроена. От несправедливых обид и издевательств она заболела, у нее развилось малокровие, она лишилась аппетита и стала с каждым днем слабеть и чахнуть. Врачи ничем не могли ей помочь.

Цзинь-гуй еще несколько раз скандалила. Иногда Сюэ Пань после обильной выпивки схватывался с ней и хотел даже поколотить ее палкой. Тогда Цзинь-гуй начинала кричать, подставляла спину и требовала, чтобы Сюэ Пань бил ее. Когда Сюэ Пань хватался за нож, она подставляла шею. Однако Сюэ Пань не решался поднять на нее руку, а только шумел и злился. Постепенно такие скандалы вошли в обычай, в результате чего Цзинь-гуй еще больше обнаглела и решила приняться за Бао-чань.

Однако Бао-чань не шла ни в какое сравнение с Цю-лин и по каждому пустяку вспыхивала, как хворост от огня. Теперь же, когда она нашла общий язык с Сюэ Панем, она совершенно перестала считаться с Цзинь-гуй. И когда Цзинь-гуй вздумала подчинить ее своему влиянию, она дала ей отпор. Сначала они время от времени пререкались друг с другом, потом Цзинь-гуй начала сердиться по-настоящему, ругала Бао-чань и даже иногда пускала в ход руки. Бао-чань не осмеливалась дать ей сдачи, но тоже устраивала скандалы, грозила покончить с собой, хваталась то за нож, то за веревку, чтобы повеситься.

Сюэ Пань метался среди двух огней и, когда скандалы достигали предела, старался поскорее скрыться.

Что же касается Цзинь-гуй, то, пребывая в хорошем настроении, она ради развлечения собирала служанок, играла с ними в кости или домино. Кроме того, она любила обгладывать кости, а поэтому требовала, чтобы ежедневно резали уток и кур, угощала служанок мясом, а сама обгладывала поджаренные в масле кости и запивала их вином. А напившись допьяна и наевшись до отвала, она начинала бесчинствовать и кричать:

– Если всякие бесстыжие девки могут веселиться, почему не могу я?!

Тетушка Сюэ и Бао-чай старались не обращать на нее внимания и лишь украдкой роняли слезы. Сюэ Пань ничего не мог поделать и только раскаивался, что женился на «ведьме, которая внесла в дом хаос». О выходках Цзинь-гуй было известно всем во дворцах Нинго и Жунго, и все только сокрушенно вздыхали.

К этому времени минуло сто дней лечения Бао-юя. Он постепенно поправился и стал выходить за ворота. Как-то он пришел повидать Цзинь-гуй, и его очень удивило, что у такой свежей, как цветок, и нежной, как ива, девушки, которая манерами и внешностью ничем не отличалась от его сестер, может быть такой несносный характер. Ему стало от этого очень грустно.

Когда он пришел навестить госпожу Ван, он повстречал там кормилицу Ин-чунь, приехавшую от имени своей барышни справиться о здоровье родных. Старуха рассказала, что Сунь Шао-цзу ведет себя непристойно.

– Барышня все время украдкой проливает слезы и просит, чтобы ее взяли денька на два домой, так как она желает хоть немного рассеяться.

– Я и сама думала об этом, но у нас то и дело случаются всякие неприятности, и я позабыла, – призналась госпожа Ван. – Недавно Бао-юй тоже говорил мне об этом. Завтра счастливый день, вот я и возьму ее домой.

В это время служанки матушки Цзя сообщили Бао-юю, чтобы завтра он собирался в храм Тяньци[25].

Бао-юй, который уже давно мечтал поехать куда-нибудь прогуляться, так обрадовался и взволновался, что всю ночь не мог сомкнуть глаз. На следующее утро он торопливо оделся, умылся, причесался и в сопровождении трех старых мамок в коляске отправился в храм Тяньци, чтобы воскурить благовония духу и возблагодарить его за ниспосланное исцеление.

В храме еще накануне было приготовлено все необходимое. Робкий по характеру, Бао-юй не посмел приблизиться к статуям богов и духов, казавшихся ему страшными и свирепыми. Он торопливо сжег бумажные фигурки лошадей и денег, поднес жертвенные кушанья и после этого отправился в даосский монастырь отдыхать.

Здесь Бао-юй подкрепился едой, а затем в сопровождении мамок и своего слуги Ли Гуя отправился гулять по окрестностям. Вскоре он устал и вернулся в монастырь, чтобы еще немного отдохнуть. Мамки, боясь, как бы он не уснул, пригласили даоса Вана развлечь юношу беседой.

Этот старый даос когда-то был бродячим торговцем лекарствами, потом приобрел славу искусного врачевателя, благодаря чему разбогател и открыл рядом с монастырем лавку, в которой торговал пилюлями и разными лекарствами. Он не раз бывал во дворцах Нинго и Жунго, все его там знали и дали ему прозвище Ван И-те – «Один раз приклей», намекая на его чудотворные пластыри, которые стоило приклеить к больному месту, как человек выздоравливал.

Когда Ван И-те явился, Бао-юй полулежал на кане.

– Вот хорошо, что вы пришли, – сказал он с улыбкой даосу. – Я слышал, вы замечательно рассказываете разные прибаутки. Расскажите нам!

– В самом деле! – засмеялся даос Ван И-те. – Но только не спи, а то лапша, которую ты съел, начнет выделывать у тебя в животе всякие чудеса.

Все так и покатились со смеху. Бао-юй улыбнулся, встал и оправил на себе одежду. Ван И-те тотчас приказал послушникам заварить для юноши самого лучшего чаю.

– Наш господин не станет пить вашего чаю, – сказал ему Бэй-мин. – В этом помещении ему и сидеть трудно! Как у вас тут все пропахло лекарствами и пластырями.

– Не говори ерунды! – наставительно заметил даос. – В это помещение никогда не вносили никаких пластырей и лекарств. К тому же меня предупредили о приезде твоего господина, и я уже несколько дней окуриваю эту комнату благовониями.

– Кстати, – оживился Бао-юй, – я слышал, вы приготовляете удивительные пластыри. От каких болезней они излечивают?

– Это длинная история, – заметил Ван И-те, – за один раз не расскажешь. У меня имеется сто двадцать видов пластырей, которые одинаково помогают от любых болезней, как государям, так и подданным. Они повышают жизненные силы, укрепляют здоровье, улучшают аппетит, успокаивают нервы, понижают жар или, наоборот, согревают, способствуют перевариванию пищи и отделению слизи; приводят в согласие пульс и кровообращение, укрепляют и обновляют организм, избавляют от болей, вызванных простудой, и помогают при заражениях ядами. Мои пластыри чудодейственны, попробуй их, и ты сам убедишься в этом!

– Все же не верится, чтобы пластырями излечивали все болезни! – с сомнением в голосе проговорил Бао-юй. – Интересно, могут ли они излечить от одной болезни?

– Мои пластыри излечивают от ста болезней и тысячи недугов! – воскликнул Ван И-те. – Если они не помогут, можешь выдрать мою бороду, надавать мне по щекам и даже разрушить наш монастырь! Согласен? Только сначала объясни мне, какую болезнь ты имеешь в виду?

– Догадайтесь сами! – ответил Бао-юй. – Если догадаетесь, я поверю, что вы сможете от нее излечить.

– Догадаться, конечно, трудно, но все же мне кажется, что пластыри от этой болезни не помогут, – произнес после некоторого раздумья старик.

Бао-юй пригласил Ван И-те сесть рядом. Тот был очень этим тронут и, наклонившись к уху Бао-юя, прошептал:

– Я догадался! Наверное, у тебя завелось дельце и тебе понадобилось подкрепляющее средство!

– Ах, чтоб тебя! – неожиданно вскричал Бэй-мин, от слуха которого не ускользнули слова даоса. – Вот я тебя сейчас побью по губам.

Бао-юй, который плохо понял, что сказал даос, переспросил, в чем дело.

– Не слушайте его! – сказал Бэй-мин.

Опасаясь, как бы дело не приняло плохой для него оборот, Ван И-те попросил Бао-юя:

– Лучше скажи прямо, что нужно!

– Мне нужно средство, которое могло бы излечить женщину от ревности! – выпалил Бао-юй.

– Вон оно что! – всплеснул руками даос Ван. – Таких лекарств у меня нет, и я даже не слышал, чтобы нечто подобное существовало.

– Тогда ваши пластыри не чудодейственны, – пришел к заключению Бао-юй.

– Я выразился не совсем точно, – снова начал даос, стараясь выйти из затруднительного положения. – Пластырей от ревности я не встречал, но слышал, что есть один отвар, который иногда помогает, хотя и очень медленно. Только предупреждаю: результат его действия сразу увидеть нельзя.

– Какой это отвар? – поспешно спросил Бао-юй. – Как его принимать?

– Он так и называется – «отвар от ревности», – ответил Ван И-те. – Чтобы его составить, потребуется одна груша, два цяня сахара, один цянь сухой апельсиновой корки и три чашки воды. Все это нужно варить вместе, пока не сварится груша. Каждое утро нужно съедать по одной такой груше, и ревность как рукой снимет.

– Приготовить подобное лекарство не составит труда. Но поможет ли оно? – с сомнением произнес Бао-юй.

– Если не поможет с одного раза, нужно повторить десять раз, – ответил даос. – Не помогло сегодня, повтори завтра; не вылечился в этом году, продолжай в будущем году. Вреда не будет никакого – наоборот, этот отвар очищает внутренности и повышает аппетит. Он сладок, приятен на вкус и, кроме того, помогает от кашля. Его можно пить хоть сто лет. За сто лет любой человек умрет, а какая может быть ревность у мертвого?! Вот тогда результат и скажется.

– Ну и болтун! – расхохотались Бао-юй и Бэй-мин.

– А что? – спросил Ван. – Ведь я старался разогнать Бао-юю сон. В таких случаях шутки приносят пользу. Скажу вам по правде: все эти пластыри ни на что не годны. Если бы я обладал настоящим чудодейственным лекарством, я бы выпил его сам и сделался бессмертным! Разве я стал бы здесь с вами дурачиться?!

Пока они разговаривали, наступил счастливый час, и Бао-юя попросили совершить возлияние вина, сжечь бумажные деньги и раздать жертвенное мясо.

Таким образом, весь обряд был исполнен, и Бао-юй отправился в обратный путь.

Приехав домой, Бао-юй узнал, что Ин-чунь уже давно там. Служанок из семьи Сунь, сопровождавших ее, накормили и отправили обратно. Лишь после этого Ин-чунь, находившаяся в комнате госпожи Ван, стала плакать и жаловаться:

– Сунь Шао-цзу увлекается вином, женщинами и азартными играми, и все служанки в его доме занимаются распутством. Я несколько раз пыталась уговорить его изменить свое поведение, но он только меня обругал и заявил, что я родилась от ревнивой бабы. Он уверяет, что мой отец когда-то взял у него пять тысяч лян серебра, а сейчас он не может получить свой долг. «Какая ты мне жена! – кричит он, тыча мне в лицо пальцем. – Твой отец взял у меня деньги, а взамен подсунул тебя! Вот выгоню тебя спать в прихожую к служанкам! Когда был жив твой дед, он добивался дружбы с нами, потому что мы были богаты. Говоря по правде, я ничем не хуже твоего отца, а вы считаете меня ниже его. Не нужно мне было с ним родниться. А то все говорят, будто я погнался за богатством!»

Ин-чунь то и дело прерывала свой рассказ слезами, чем расстроила госпожу Ван и своих сестер. Госпоже Ван не оставалось ничего иного, как утешать ее:

– Что ж делать, если тебе достался такой непутевый муж? Твой дядя Цзя Чжэн уговаривал твоего отца, чтобы он не выдавал тебя замуж за этого человека, но тот заупрямился и не стал его слушать. Вот и произошло несчастье. Видно, такова твоя судьба, дитя мое!

– Неужели мне выпала столь горькая участь?! – причитала Ин-чунь. – С самого детства у меня не было родной матери, но мне посчастливилось переехать к вам, госпожа, и несколько лет я жила в покое и счастье. И за что мне сейчас такое наказание!

Госпожа Ван, желая доставить ей удовольствие, спросила, где бы она хотела сегодня ночевать.

– Я недавно рассталась с сестрами, но все время мечтала быть снова с ними, – отвечала Ин-чунь. – Кроме того, я вспоминала о своей комнате, и если мне еще несколько дней удастся прожить у вас в саду, я буду чувствовать себя счастливой и не стану роптать, если даже придется умереть. Ведь я не надеюсь, что мне еще когда-нибудь удастся побывать дома!

– Не говори глупостей! – стараясь утешить ее, поспешно сказала госпожа Ван. – Зачем ты об этом думаешь? Молодые супруги всегда бранятся!

Она тут же приказала служанкам прибрать дом на «острове Водяных каштанов» и велела сестрам составить Ин-чунь компанию, чтобы отвлечь ее от печальных мыслей.

– Только ни о чем не рассказывай бабушке! – предупредила она Бао-юя. – Если бабушка узнает, я сразу пойму, что рассказал ей ты.

Бао-юй почтительно поддакнул и обещал хранить тайну.

В этот вечер Ин-чунь спала в том же самом павильоне, где жила до сих пор. Сестры заботились о ней и наперебой старались сделать ей что-либо приятное.

Прожив дома три дня, Ин-чунь наконец отправилась к госпоже Син, предварительно попрощавшись с матушкой Цзя, госпожой Ван и со своими сестрами. Все были опечалены расставанием.

Госпожа Ван и тетушка Сюэ долго утешали Ин-чунь, и лишь после этого она немного успокоилась. Ин-чунь еще два дня прожила у госпожи Син, затем за ней приехали люди из семьи Сунь.

Ин-чунь не хотела уезжать, ибо боялась свирепого нрава Сунь Шао-цзу, но иного выхода у нее не было, и ей пришлось уехать.

Что касается госпожи Син, то она даже не поинтересовалась, каковы отношения между Ин-чунь и ее супругом, и, занятая домашними делами, ограничилась лишь выражением сочувствия девушке.

Если вы хотите узнать о последующих событиях, прочтите главу восемьдесят первую.

После отъезда Ин-чунь госпожа Син держала себя так, будто ничего особенного не случилось. А госпожа Ван, которая воспитывала девушку с самого детства, была расстроена и, уединившись у себя в комнате, долго вздыхала. В это время к ней пришел Бао-юй справиться о здоровье. Заметив слезы на глазах матери, он не осмелился сесть и молча стоял в стороне. Госпожа Ван сделала знак, чтобы он сел. Тогда Бао-юй взобрался на кан и занял место рядом с нею.

Чувствуя, что Бао-юй хочет что-то сказать, но не решается, госпожа Ван спросила:

– Ты о чем задумался?

– Просто так, – ответил Бао-юй. – Я узнал, что второй сестре Ин-чунь тяжело живется, и мне стало больно. Бабушке об этом я рассказывать не стал, но сам от беспокойства не сплю уже две ночи. Разве может терпеть подобные обиды такая барышня, как наша? К тому же Ин-чунь самая слабая и робкая из всех нас, никогда ни с кем не ссорилась и не ругалась. Как же ей терпеть издевательства негодяя, который не понимает страданий женщины?

На глаза Бао-юя навернулись слезы.

– Ничего не поделаешь, – проговорила госпожа Ван. – Недаром говорится в пословице: «Дочь, вышедшая замуж, все равно что вода, выплеснутая из ковша». Чем я могу помочь?

– Вчера ночью я придумал выход, – проговорил Бао-юй. – Мне кажется, обо всем следует рассказать бабушке, пусть она возьмет сестру Ин-чунь домой, поселит ее на «острове Водяных каштанов» и разрешит по-прежнему есть и играть вместе с сестрами, чтобы избавить ее от издевательств этого негодяя Сунь Шао-цзу. Если же тот вздумает вернуть ее, пусть присылает людей хоть сто раз – мы ее не отпустим. Если он станет настаивать, скажем, что так решила старая госпожа. Разве это плохо?

Слова Бао-юя рассердили и рассмешили госпожу Ван.

– Так нельзя! – сказала она. – Неужели ты не понимаешь, что каждая взрослая девушка должна выйти замуж? Когда она выходит замуж и переезжает в дом мужа, ее родная мать не может за нею присматривать! Девушке остается полагаться лишь на судьбу: если попадется хороший муж – она обретет счастье, если плохой – ничего не поделаешь. Недаром говорят: «Вышла замуж за петуха – угождай петуху, вышла за собаку – угождай собаке!» Разве могут все девушки стать государынями, как твоя старшая сестра Юань-чунь? К тому же Ин-чунь молода, да и господин Сунь Шао-цзу не стар. У каждого из них свой характер, и на первых порах между ними, естественно, возникают неполадки. Пройдет несколько лет, они узнают друг друга, у них появятся дети, и все пойдет хорошо. Смотри не смей заикаться ни о чем бабушке! Если я узнаю, что ты проболтался, берегись! А теперь иди по своим делам, хватит заниматься болтовней!

Бао-юй не сказал больше ни слова и, удрученный, вышел. Грудь его сжимала тоска, но он не знал, кому ее излить, поэтому, миновав ворота сада, машинально направился к «павильону реки Сяосян». Однако едва он переступил порог павильона, как не выдержал и громко заплакал.

Дай-юй только что окончила умываться и причесываться. Увидев Бао-юя таким расстроенным, она встревожилась и поспешно спросила:

– Что случилось? Чем ты опечален?

Она повторяла свой вопрос несколько раз, но Бао-юй не мог ничего ответить. Он склонился на стол и только судорожно всхлипывал.

Дай-юй долго в упор глядела на него и, не в силах сдержать накипевшее в ней раздражение, спросила:

– Кто тебя расстроил? Может быть, я?

– Нет, нет! – махнул рукой Бао-юй.

– Тогда почему ты так грустен?

– Просто мне в голову пришла мысль, что чем раньше мы умрем, тем лучше. Жизнь неинтересна!

– Что ты говоришь? – изумленно спросила Дай-юй. – Или ты на самом деле сошел с ума?

– Нет, – покачал головой Бао-юй. – Я тебе сейчас кое-что расскажу, и ты тоже расстроишься. Ты слышала, что рассказывала вторая сестра Ин-чунь? Видела, как она выглядит? Вот я и подумал: зачем девушки выходят замуж? Ведь как только у них появляются мужья, им приходится терпеть страдания! Мне вспомнилось, как мы создавали поэтическое общество «Бегония», как сочиняли стихи и были счастливы! А сейчас сестра Бао-чай ушла домой, даже Сян-лин не имеет возможности навещать нас, Ин-чунь вышла замуж. От нас ушло несколько близких людей, вот и стало пусто в доме!.. Я хотел просить бабушку, чтобы она взяла вторую сестру Ин-чунь обратно, но матушка, узнав об этом, сказала, что я болтаю вздор. Я не посмел ей возражать. За короткое время у нас в саду произошли такие большие перемены!.. А пройдет еще несколько лет, и я даже не представляю себе, что здесь будет! Чем больше я обо всем этом думаю, тем тяжелее становится у меня на душе…

Слушая его, Дай-юй постепенно опускала голову и отступала к кану. Не выдержав, она тяжело вздохнула и легла, отвернувшись от Бао-юя. В это время Цзы-цзюань внесла чай. Увидев обоих в таком расстроенном состоянии, она задумалась.

Тут вошла Си-жэнь.

– Вы здесь, второй господин? – воскликнула она. – Бабушка зовет вас… Я так и думала, что вас нужно искать здесь.

Услышав голос Си-жэнь, Дай-юй поднялась и пригласила ее сесть. Глаза ее были красными от слез. Бао-юй заметил это и попытался ее успокоить:

– Сестрица, я говорил глупости, не расстраивайся! Подумай над моими словами, и ты поймешь, что тебе нужно заботиться о здоровье – это прежде всего! Я пойду к бабушке, потом приду. А ты пока отдохни!

С этими словами он встал и вышел. Си-жэнь, оставшаяся в комнате, потихоньку спросила у Дай-юй:

– Что случилось?

– Бао-юй расстроился из-за второй сестры Ин-чунь, – ответила Дай-юй, – а у меня просто зачесались глаза, и я их растерла. Так что, видишь, ничего не случилось.

Си-жэнь промолчала и поспешила вслед за Бао-юем.

Когда Бао-юй пришел к матушке Цзя, она спала. Ему пришлось вернуться во «двор Наслаждения розами», и он тоже лег отдохнуть.

После полудня Бао-юй проснулся.

Почувствовав скуку, он взял первую попавшуюся под руку книгу и стал читать. Си-жэнь поспешила заварить для него чай.

Случилось так, что в руки Бао-юя попалась книга «Древние напевы». Он раскрыл ее наугад и увидел стихотворение, в котором были такие слова:

Стихотворение принадлежало Цао Мын-дэ[26]. Бао-юя словно что-то укололо в самое сердце. От отложил книгу и взял другую. Это оказались сочинения времен династии Цзинь.

Перевернув несколько страниц, Бао-юй отшвырнул от себя книгу, подпер голову руками и глубоко задумался.

– Ты почему больше не читаешь? – спросила его Си-жэнь.

Бао-юй ничего не ответил, взял у нее чашку с чаем и отпил глоток. Си-жэнь не догадывалась, что с ним происходит, и молча стояла рядом. Неожиданно Бао-юй приподнялся с места и пробормотал:

– Душа бродит за пределами тела!..

Си-жэнь хотелось смеяться, но спросить Бао-юя, что он имеет в виду, она не решилась и стала уговаривать:

– Если тебе эти книги не нравятся, пойди в сад погуляй. А то, гляди, заболеешь от скуки…

Бао-юй машинально кивнул ей и вышел.

Гуляя по саду, он подошел к «беседке Струящихся ароматов», но увидел там полное запустение. Тогда он направился во «двор Душистых трав». Оттуда по-прежнему доносилось благоухание цветов. Так как двери и окна были заперты, Бао-юй повернулся и зашагал в направлении «павильона Благоухающего лотоса». Еще издали он увидел у «отмели Осоки» нескольких девушек, которые стояли, опершись о перила. Их служанки, присев на корточки, что-то искали на земле.

Потихоньку пробравшись за склон искусственной горки, Бао-юй прислушался.

– Посмотрим, клюнет или нет! – проговорила одна из девушек, и Бао-юю показалось, что это голос Ли Вэнь.

– Уплыла! – послышался в ответ другой голос. – Я знала, что не клюнет!

Это уже был голос Тань-чунь.

– Подожди, сестра, не двигайся, – послышался третий голос. – Она сейчас приплывет.

– Приплыла! – раздался возглас.

Это крикнули Ли Ци и Сю-янь.

Бао-юй не мог больше вытерпеть, поднял камешек и бросил в воду. Послышался всплеск. Девушки вздрогнули.

– Кто это? Так напугал нас!..

Бао-юй выбежал из-за склона и воскликнул:

– Здорово! Сами развлекаетесь, а мне ничего не сказали!

– Так я и знала! Это брат Бао-юй! – воскликнула Тань-чунь. – Ну, плати за вспугнутую рыбу! Только собралась клевать, а ты ее напугал!..

– Вы играете, а меня не позвали! – улыбнулся Бао-юй. – Это я должен вас наказать!

Все засмеялись.

– Давайте ловить рыбу по очереди, – предложил Бао-юй. – Загадаем: кто поймает, тот будет счастлив в этом году, кто не поймает – тому не повезет. Ну, кто первый?

Тань-чунь предложила Ли Вэнь, но та отказалась.

– В таком случае я буду первой, – заявила Тань-чунь и, обернувшись к Бао-юю, добавила: – Если ты вновь распугаешь рыбу, берегись!

– Я пугал не рыбу, а вас, – ответил Бао-юй. – Лови, сколько тебе хочется!

Тань-чунь закинула удочку. Вскоре поплавок задрожал и ушел под воду. Девушка дернула удилище, и на берегу оказалась трепещущая рыбка. Ши-шу подхватила ее и пустила в кувшин со свежей водой.

Тань-чунь передала удочку Ли Вэнь. Та забросила ее и, как только дрогнул поплавок, выдернула. Крючок был пуст. Девушка забросила вновь, но едва дрогнула леска, опять выдернула ее. На крючке ничего не оказалось. Ли Вэнь подобрала крючок и осмотрела его – он был согнут.

– Теперь я не удивляюсь, что ничего не ловится! – воскликнула она.

Она приказала Су-юнь выправить крючок, нанизать нового червяка и поправить тростниковый поплавок. Вслед за тем она вновь закинула удочку. Поплавок вскоре погрузился под воду, и девушка, дернув удилище кверху, вытащила двухвершкового карася.

– Теперь пусть удит брат Бао-юй, – предложила Ли Вэнь.

– Нет, сначала сестры Ли Ци и Син Сю-янь, – возразил Бао-юй. – Я после них.

Сю-янь ничего не ответила, но Ли Ци сказала:

– Все же пусть попробует брат Бао-юй!

Пока они разговаривали, на воде послышались всплески, и Тань-чунь воскликнула:

– Хватит препираться! Глядите, вся рыба ушла в сторону, где стоит сестрица Ли Ци! Пусть она и удит…

Ли Ци приняла удочку и действительно, как только закинула, поймала рыбешку. Затем удочку взяла Син Сю-янь и тоже поймала рыбу. Потом удочка попала снова в руки Тань-чунь, которая протянула ее Бао-юю.

– Что ж, придется мне быть Цзян Тай-гуном![27] – воскликнул Бао-юй и, встав на камень у самой воды, забросил удочку.

Он даже не подумал, что рыбы, заметив на воде тень, скроются. Он напрасно надеялся, что леска дрогнет. Только одна рыбка плеснулась поблизости, но Бао-юй спугнул ее, качнув удилище.

– Я нетерпелив, – сказал раздосадованный Бао-юй, – а она медлительна. Как же быть? Милая рыбка, ну приди поскорее! Выручи меня!

Это было произнесено с такой мольбой в голосе, что девушки невольно рассмеялись. В этот же момент поплавок дрогнул. Вне себя от радости, Бао-юй с силой дернул удилище. Оно ударилось о камень и сломалось, леска порвалась, а крючок отлетел. Девушки так и покатились со смеху.

– Никогда не видела таких неуклюжих людей, как ты! – заметила сквозь смех Тань-чунь.

В это время прибежала запыхавшаяся Шэ-юэ.

– Второй господин, старая госпожа проснулась и зовет вас к себе сейчас же! – крикнула она.

Бао-юй и девушки встревожились.

– Зачем старая госпожа зовет второго господина? – осведомилась у служанки Тань-чунь.

– Не знаю, – ответила Шэ-юэ. – Слышала только, что случилось что-то, поэтому мне велели позвать Бао-юя. Кроме того, послали служанку за второй госпожой Фын-цзе. Хотят о чем-то спросить их обоих.

Бао-юй остолбенел от страха.

– Наверное, опять с какой-нибудь служанкой несчастье!

– Раз не знаешь, в чем дело, иди скорее к бабушке, – проговорила Тань-чунь. – Услышишь что-нибудь, сообщи нам через Шэ-юэ!

Затем Тань-чунь, Ли Вэнь, Ли Ци и Сю-янь удалились.

Когда Бао-юй предстал перед матушкой Цзя, она играла в домино с госпожой Ван. Бао-юй понял, что ничего особенного не произошло, и почти успокоился.

Заметив Бао-юя, матушка Цзя спросила:

– Ты не помнишь, как ты чувствовал себя во время болезни в позапрошлом году, когда тебя исцелили монах и даос?

– В тот момент, когда началась болезнь, я почувствовал, словно меня кто-то ударил палкой по затылку, – немного подумав, ответил Бао-юй. – От боли у меня потемнело в глазах, и мне показалось, будто у всех, кто находился в комнате, лица черные, зубы оскалены, что все это злые демоны, которые избивают меня. Когда же я лег, я почувствовал, словно голову мне сдавило железными обручами, и от боли я перестал понимать, что творится кругом. Потом я пришел в себя, и мне почудилось, что в комнату полилось какое-то золотистое сияние, и когда оно достигло моей постели, демоны убежали. Головная боль прекратилась, на душе стало легко и свободно.

– А ведь и там было нечто подобное, – сказала матушка Цзя госпоже Ван.

В этот момент вошла Фын-цзе. Она приветствовала матушку Цзя и госпожу Ван, затем спросила:

– О чем вы хотели спросить меня, бабушка?

– Ты помнишь, как в позапрошлом году подвергалась наваждению? – обратилась к ней матушка Цзя.

– Не очень хорошо, – ответила Фын-цзе. – Помню только, что я перестала владеть собой, меня словно кто-то подталкивал и требовал, чтобы я убивала людей. Я хватала все, что мне попадалось под руки, и пыталась убить всех, кого видела перед собой. Я выбилась из сил, но остановиться никак не могла.

– А что ты чувствовала, когда начала поправляться? – снова спросила матушка Цзя.

– Когда начала поправляться, мне почудилось, что откуда-то из пространства чей-то голос обращается ко мне, – ответила Фын-цзе, – но что именно мне было сказано, я не запомнила.

– Судя по всему, это наделала она, – сказала матушка Цзя. – С ними произошло то же, что с женой хозяина ломбарда. Какая негодяйка та женщина! А наш Бао-юй считал ее своей приемной матерью! Слава богу, что монах и даос спасли мальчику жизнь. А мы так и не наградили их.

– Что это вы, бабушка, вспомнили о нашей болезни? – поинтересовалась Фын-цзе.

– Спроси мою невестку, – ответила матушка Цзя, – мне лень рассказывать.

– Только что приходил мой муж и рассказывал, что приемная мать Бао-юя оказалась негодяйкой и колдуньей, – рассказала госпожа Ван. – Сейчас ее разоблачили и забрали в «приказ парчовых одежд»[28], а оттуда передали в ведомство наказаний, где присудили к смертной казни. Несколько дней назад один человек донес на нее. Человека этого звали как-то вроде Пань Сань-бао. Он продал свой дом владельцу ломбарда. Тот и так заплатил за дом в несколько раз больше, чем он стоил, а Пань Сань-бао требовал еще денег. Хозяин ломбарда отказался дать их. Тогда Пань Сань-бао подкупил эту негодяйку. Надо сказать, что она часто бывала в ломбарде, и все женщины из семьи хозяина ломбарда были с ней в хороших отношениях. Она сотворила заклинание, напустила бесов на жену хозяина, и та перевернула вверх ногами весь дом. После этого старуха явилась к хозяину ломбарда и сказала, что может излечить его жену. Она сожгла немного бумажных денег, фигурки лошадей, и больная действительно поправилась. За это негодяйка взяла с родственников той женщины несколько лян серебра. Но она не подумала, что Будда всевидящ и все ее деяния раскроются. В тот день она очень торопилась и обронила платок, связанный узелком, а слуги хозяина ломбарда подобрали его. В этом узелке оказалось множество человеческих фигурок, вырезанных из бумаги, и четыре каких-то необычайно пахучих пилюли. Пока слуги с удивлением рассматривали находку, старуха пришла искать свой узелок. Ее задержали. При обыске у нее обнаружили коробочку, в которой оказались две фигурки голых демонов, вырезанные из слоновой кости, и семь покрытых киноварью иголок для вышиванья. Старуху отправили в «приказ парчовых одежд», где на допросе выяснилось, что к ее услугам прибегали многие женщины и барышни из знатных семей. Было вынесено решение конфисковать все имущество этой старухи. У нее было найдено несколько деревянных идолов, изображавших злых демонов, и несколько коробочек с благовониями, понюхав которые человек начинал тосковать. Кроме того, в потайной комнате за каном был найден фонарь с изображением семи звезд. Под фонарем стояло несколько человеческих фигурок, сделанных из травы. У одних были стянуты обручами головы, у других в груди торчали гвозди, у третьих на шее висели замки. В шкафу тоже было обнаружено множество бумажных фигурок, а под ними несколько счетов, в которых подробно было указано, какой семье старуха оказывала услуги и какую плату за это получала. Трудно даже сосчитать, сколько денег передавали ей люди на масло и благовония.

– Конечно, это она навлекла на нас болезнь! – воскликнула Фын-цзе. – После выздоровления я несколько раз видела, как эта колдунья приходила к наложнице Чжао за деньгами. Но стоило ей повстречаться со мной, как она сразу бледнела и глаза ее начинали бегать, будто она что-то украла. Сколько я ни думала, никак не могла догадаться, в чем дело. Сейчас, после вашего рассказа, я поняла, почему она себя так вела. Ведь я ведаю в доме хозяйственными делами, а это не может не вызвать кое у кого зависть и недовольство, и я не удивляюсь, что меня хотели извести. Но за что хотели погубить Бао-юя? И как только можно было дойти до такой жестокости!

– Как знать! – заметила матушка Цзя. – Может быть, все это устроено потому, что я люблю Бао-юя, а не Цзя Хуаня.

– Ту негодяйку уже осудили, – заметила госпожа Ван, – поэтому вызвать ее сюда невозможно. А раз доказательств нет, наложница Чжао не признается. Дело это очень серьезное, и если подымется скандал, нам же будет неудобно перед людьми. Когда-нибудь наложница Чжао пострадает за то, что натворила, и тогда сама все расскажет.

– Ты права, – согласилась матушка Цзя. – В таком деле без доказательств никаких решений выносить нельзя. Но милосердный Будда все видит, разве не он помог Фын-цзе и Бао-юю и даровал им счастье?! Ладно, дело прошлое, пусть Фын-цзе о нем не упоминает. Поужинайте сегодня у меня, а потом вместе идите домой!

Матушка Цзя приказала Юань-ян и Ху-по распорядиться, чтобы накрывали на стол.

– Зачем вы, бабушка, о нас беспокоитесь? – улыбнулась Фын-цзе.

Госпожа Ван тоже улыбнулась. Тут все заметили, что у дверей наготове стоят служанки. Фын-цзе приказала девочке-служанке передать им, чтобы несли ужин.

– Я буду ужинать вместе с госпожой и со старой госпожой, – предупредила она.

В это время вошла Юй-чуань и доложила госпоже Ван:

– Господин Цзя Чжэн ищет какую-то вещь и просит вас, госпожа, сразу же после ужина прийти помочь ему в поисках.

– Иди, – сказала матушка Цзя госпоже Ван. – Может быть, у твоего мужа какое-нибудь важное дело.

Оставив Фын-цзе прислуживать матушке Цзя, госпожа Ван отправилась к себе и нашла нужную вещь. Цзя Чжэн завел с ней разговор о разных пустяках.

– Ин-чунь уже уехала? – между прочим осведомился он.

– Ин-чунь все время плачет, – ответила госпожа Ван. – Она говорит, что господин Сунь жесток и невыносим.

Затем она рассказала мужу все, что слышала от самой Ин-чунь.

– Я давно знал, что они друг другу не пара, – вздохнул Цзя Чжэн. – К сожалению, мой старший брат просватал Ин-чунь давно, и я ничего не мог поделать! Вот и приходится девушке терпеть обиды!

– Она замужем недавно. Надеюсь, со временем все уладится. – Госпожа Ван засмеялась.

– Ты чего? – спросил Цзя Чжэн.

– Мне вспомнилось, как Бао-юй рассуждал насчет Ин-чунь, – ответила госпожа Ван. – Он словно глупое дитя!

– Что же он тебе говорил? – заинтересовался Цзя Чжэн.

Госпожа Ван рассказала мужу о том, что предлагал Бао-юй. Цзя Чжэн тоже не мог удержаться от улыбки.

– Кстати, ты напомнила мне об одном деле, – произнес он. – Плохо, что мальчик целые дни проводит в саду. О дочери меньше приходится беспокоиться, так как все равно она уйдет в чужую семью, а вот если не заниматься воспитанием сына и не учить его, дело может окончиться плохо. Недавно мне рекомендовали учителя, уроженца юга, человека огромной учености и высокой нравственности. Но я подумал, что южане всегда отличаются слишком мягким характером, а наши городские дети – сорванцы, да и чересчур хитры, и если захотят кого-нибудь одурачить, наверняка одурачат. Учитель, чтобы не потерять репутации, не признается, что его обманули, и будет им все спускать. Поэтому старшие нашего рода решили не приглашать учителей, а выбрать пожилого и наиболее ученого человека из своей семьи и назначить его учителем в домашнюю школу. Нынешний наш учитель господин Цзя Дай-жу хотя и не отличается большой ученостью, зато умеет держать в руках учеников и не допускает баловства. Нехорошо, если Бао-юй будет проводить время в праздности – пусть лучше ходит заниматься в нашу домашнюю школу.

– Вы рассуждаете совершенно правильно, – согласилась госпожа Ван. – После того как вы уехали по служебным делам, мальчик все время болел и сильно запустил учение. Было бы очень полезно, если б он снова начал учиться.

Цзя Чжэн кивнул и перевел разговор на другую тему. Но об этом мы рассказывать не будем.

На следующее утро, когда Бао-юй встал, умылся и причесался, слуги сообщили ему:

– Старый господин вызывает второго господина Бао-юя.

Бао-юй торопливо привел в порядок одежду и побежал в кабинет Цзя Чжэна. Поинтересовавшись здоровьем отца, он молча остановился в сторонке.

– Ты занимаешься какими-нибудь уроками? – спросил его Цзя Чжэн. – То, что ты переписал несколько разделов, в счет не идет. Мне кажется, ты распустился еще больше, чем в предыдущие годы. Мне говорили, что ты все время ссылался на болезнь и не хотел заниматься. Сейчас ты здоров? Ты целыми днями шутишь с сестрами и даже устраиваешь возню со служанками, забросив свое основное дело. Пусть ты написал несколько стихотворений, но что в них особенного? Ведь во время государственного экзамена прежде всего требуется умение написать сочинение на заданную тему. А этим ты совершенно не занимаешься. Ты не должен увлекаться стихами, тебе надо заниматься исключительно восьмичленными сочинениями. Если за год ты не сделаешь никаких успехов, тебе учиться незачем, а мне сын-неуч не нужен.

Затем он позвал Ли Гуя и строго наказал ему:

– С завтрашнего дня пусть Бэй-мин сопровождает Бао-юя в школу. Приведите в порядок книги, которые понадобятся Бао-юю, и принесите предварительно мне на просмотр. В первый день я сам отведу Бао-юя в школу! Иди! – крикнул он Бао-юю. – Придешь ко мне утром!

Бао-юй стоял молча, не зная, что ответить, затем возвратился во «двор Наслаждения розами».

Здесь он застал Си-жэнь, которая с волнением ожидала от него вестей. Когда же он приказал ей собирать книги, Си-жэнь обрадовалась. Бао-юй послал служанку известить матушку Цзя о решении отца, надеясь, что она оставит его дома. Но матушка Цзя, узнав такую новость, приказала позвать Бао-юя и сказала ему:

– Ни о чем не беспокойся, иди в школу! Не нужно сердить отца. Если тебе будет тяжело, скажи мне!

Бао-юю не оставалось ничего иного, как вернуться к себе.

– Завтра разбудите меня пораньше, – приказал он служанкам, – отец будет ждать меня, чтобы отвести в школу.

Си-жэнь кивнула, и чтобы он не проспал, они с Шэ-юэ всю ночь попеременно бодрствовали у его постели.

На следующее утро Си-жэнь разбудила Бао-юя. Он умылся, причесался и послал девочку-служанку передать Бэй-мину, чтобы тот ожидал его у вторых ворот с книгами и со всем, что может понадобиться в школе.

Си-жэнь дважды поторапливала Бао-юя, пока он наконец полностью собрался и вышел из дому. Направляясь в кабинет Цзя Чжэна, он послал сначала разузнать, там ли отец.

– К нему только что приходил один из друзей, – ответил мальчик-слуга, – он хотел о чем-то поговорить с господином, но господин во внутренних покоях одевается и велел ему дожидаться.

Услышав это, Бао-юй немного успокоился и прошел в кабинет. Цзя Чжэн как раз собирался посылать за ним слугу. Когда Бао-юй вошел, отец сделал ему еще несколько наставлений, затем оба сели в коляску. За коляской следовал Бэй-мин с книгами в руках.

Слуги заранее сбегали в школу и предупредили Цзя Дай-жу:

– Сейчас приедет господин Цзя Чжэн!

Когда Цзя Чжэн появился в дверях, Дай-жу поднялся ему навстречу. Цзя Чжэн справился о здоровье старика. Дай-жу взял Цзя Чжэна за руку, тоже справился о его здоровье, а затем спросил:

– Как чувствует себя старая госпожа?

Бао-юй приблизился к Дай-жу и поклонился. Цзя Чжэн попросил Дай-жу сесть, и лишь после этого сам опустился на стул.

– Я решил сам привезти сына, так как хочу лично попросить вас кое о чем, – начал он. – Мальчик он уже не маленький, и ему необходимо готовиться к экзаменам, чтобы приобрести себе положение и добиться славы. Находясь все время дома, он только и знает целыми днями баловаться. Он немного разбирается в стихах, но все это чепуха. Даже в самых лучших его стихах говорится лишь о ветре, облаках, росе да луне, и серьезного практического значения в жизни они не имеют.

– Мальчик он красивый и умный, почему же он не учится, а увлекается детскими играми? – сокрушенно покачал головой Дай-жу. – Что касается стихов, то ими, конечно, заниматься можно, но только сначала необходимо получить общее образование!

– Именно так считаю и я, – согласился Цзя Чжэн. – Отныне попрошу вас заставлять его читать, учить наизусть книги и писать сочинения. Если он станет отлынивать от учебы, строго наказывайте его, – только тогда из него выйдет толк и он не напрасно проживет жизнь.

Цзя Чжэн встал, поклонился Дай-жу, потом поговорил с ним о разных мелочах и наконец попрощался, собираясь уходить. Дай-жу проводил его до ворот.

– Справьтесь от моего имени о здоровье старой госпожи, – попросил он.

Цзя Чжэн пообещал исполнить его просьбу, сел в коляску и уехал. Дай-жу вернулся и увидел, что Бао-юй уже сидит за столиком возле окна в юго-западном углу комнаты, а перед ним лежат две стопы книг и тоненькая тетрадь с сочинениями. Бумагу, тушь, кисти и тушечницу он велел Бэй-мину спрятать в выдвижной ящик стола.

– Бао-юй, – обратился к юноше Дай-жу, – я слышал, ты недавно болел. Как ты себя чувствуешь?

– Хорошо, – ответил Бао-юй, вставая.

– Тогда приступим к занятиям, – заявил Дай-жу. – Ты должен заниматься старательно! Твой отец искренне надеется, что ты станешь настоящим человеком. Пока повторяй пройденное. Каждое утро до завтрака будешь читать книги, после завтрака – писать сочинения, в полдень – заниматься толкованием канонических текстов и по нескольку раз вслух прочитывать их.

– Слушаюсь, – отвечал Бао-юй и, опустившись на свое место, огляделся по сторонам. Цзинь Жун и некоторые его сверстники отсутствовали, зато прибавилось несколько малолетних учеников, грубых и неотесанных. Неожиданно Бао-юй вспомнил о Цинь Чжуне, и ему стало грустно, так как у него не было друга, с которым можно было бы поделиться сокровенными мыслями и думами. Опечаленный, он погрузился в чтение.

– Бао-юй, – сказал ему Дай-жу, – сегодня я отпущу тебя пораньше! Завтра займемся толкованием текстов. Ты мальчик способный, вот и подготовь две главы. Я хочу испытать твои знания и посмотреть, сделал ли ты успехи за последнее время.

От его слов у Бао-юя учащенно забилось сердце.

Если вас интересует, как на следующий день Бао-юй читал и объяснял прочитанное, загляните в следующую главу.

Возвратившись домой из школы, Бао-юй первым долгом навестил матушку Цзя.

– Вот и хорошо! – с улыбкой сказала матушка Цзя. – Наконец-то дикого коня обуздали! Иди повидайся с отцом, а потом можешь гулять!

Бао-юй поддакнул и отправился к Цзя Чжэну.

– Так рано окончились занятия? – удивленно спросил Цзя Чжэн, завидев сына. – Учитель дал тебе задание?

– Дал, – ответил Бао-юй. – Утром я должен читать книги, после завтрака – писать, а в полдень – заниматься толкованием текстов и читать вслух сочинения.

Цзя Чжэн кивнул головой:

– Иди посиди с бабушкой! Помни, что прежде всего нужно познать основы того, что приносит человеку успех в жизни, а не думать об одних забавах. Ложись спать пораньше, утром пораньше вставай и ежедневно ходи в школу! Понятно?

Бао-юй ответил «слушаюсь» и вышел. Сначала он повидался с госпожой Ван, потом забежал к матушке Цзя и от нее поспешил в сад, досадуя, что не может сразу перенестись в «павильон реки Сяосян».

Но едва добравшись до павильона и переступив порог прихожей, он захлопал в ладоши и засмеялся:

– А вот и я!..

Появление его было настолько неожиданным, что Дай-юй испуганно вздрогнула. Цзы-цзюань поспешила откинуть дверную занавеску, Бао-юй вошел во внутреннюю комнату и опустился на стул.

– Я случайно узнала, что ты сегодня ушел в школу, – сказала Дай-юй. – Почему ты так рано вернулся?

– Ах, и не говори! – воскликнул Бао-юй. – Отец действительно послал меня в школу! Мне даже показалось, что я с тобой уже никогда не увижусь. Насилу дождался, пока меня отпустят, и когда увидел тебя, словно воскрес из мертвых. Верно говорили древние: «Не виделись один день, а кажется, минуло три года»! Лучше и не скажешь.

– Ты видел родителей? – спросила Дай-юй.

– Да.

– А сестер?

– Еще нет.

– Пойди повидайся с ними!

– Мне не хочется двигаться с места, – заявил Бао-юй. – Я хочу поговорить с тобой, сестрица! Отец велел мне пораньше ложиться, а утром пораньше вставать, так что придется навестить их завтра.

– Ладно, посиди, – разрешила Дай-юй, – но только я думаю, что лучше тебе пойти отдохнуть.

– Я не устал, – возразил Бао-юй, – мне только очень грустно. Если я посижу с тобой, грусть моя пройдет. А ты меня гонишь!

Дай-юй тихо засмеялась и приказала Цзы-цзюань:

– Завари для второго господина чашку моего чая «колодец дракона». Второй господин сегодня занимался – не то что раньше.

Цзы-цзюань с улыбкой отсыпала чая и велела девочкам-служанкам заварить его.

– Зачем ты упоминаешь о занятиях? – спросил девушку Бао-юй. – Эти каноны мне так надоели, что я слышать о них не могу. Но еще ужаснее восьмичленные сочинения. Пусть бы с их помощью люди добивались для себя славы да куска хлеба, и ладно. Так нет же, они заявляют, что этими сочинениями развивают мысли, высказанные древними мудрецами! Лучшие из таких сочинений в крайнем случае представляют собой сваленные в кучу цитаты из древних канонических книг. В других сочинениях отсутствует мысль, их авторы несут всякую чушь, нагромождают одну нелепость на другую и выдают все это за ученые трактаты. Какое же в них может быть развитие мыслей, высказанных мудрецами?! И вот теперь отец строго-настрого приказал мне учить все это, и я не смею ослушаться. А ты еще заговорила о занятиях! О чтении книг!

– Нам, девушкам, разумеется, все это не нужно, – заметила Дай-юй, – но в детстве, когда моим учителем был Цзя Юй-цунь, мне приходилось читать подобные сочинения. Среди них встречались глубокие по содержанию, свежие по мыслям и чувствам, но были также весьма туманные. Хотя в то время я не очень разбиралась в сочинениях, все же они казались мне хорошими, и я не отвергала их все без исключения. А тебе тем более не следует пренебрегать ими, так как ты должен снискать себе славу и добиться высокого служебного положения.

Слова Дай-юй резали слух Бао-юя; он подумал, что прежде девушка никогда не говорила подобных вещей, и очень удивился: откуда у нее появились такие же честолюбивые устремления, как у других? Однако он не осмелился ей возражать и лишь усмехнулся.

Пока они разговаривали, снаружи послышались голоса служанок – это были Цю-вэнь и Цзы-цзюань.

– Сестра Си-жэнь послала меня за ним к старой госпоже, а он, оказывается, здесь! – услышал Бао-юй голос Цю-вэнь.

– Мы только что заварили чай, – сказала Цзы-цзюань, впуская Цю-вэнь в комнату. – Пусть он сначала выпьет чашечку, а потом идет домой.

– Сейчас иду! – откликнулся Бао-юй. – Прости, что заставил тебя искать меня!

Цю-вэнь не успела что-либо ответить, как Цзы-цзюань произнесла:

– Пей скорее, а потом пойдешь! Ведь по тебе там целый день скучали!

– Тьфу! Паршивка! – выругалась Цю-вэнь.

Все рассмеялись. Бао-юй встал и попрощался, Дай-юй проводила его до дверей. Цзы-цзюань сопровождала его до крыльца и, лишь после того, как Бао-юй ушел, вернулась в дом.

Войдя во «двор Наслаждения розами», Бао-юй увидел Си-жэнь, она шла ему навстречу из внутренней комнаты.

– Уже вернулся?

– Второй господин вернулся давно, – отвечала ей на это Цю-вэнь. – Он ходил навестить барышню Линь Дай-юй.

– Что-нибудь случилось сегодня? – спросил Бао-юй.

– Ничего, – отвечала Си-жэнь. – Только госпожа просила передать через Юань-ян, что отец велел тебе хорошенько учиться, а служанок, которые осмелятся с тобой шутить, гнать, как Цин-вэнь и Сы-ци. Я подумала, что давно прислуживаю тебе и такая награда за службу мне не нужна.

При этих словах она опечалилась.

– Дорогая сестра! – поспешно воскликнул Бао-юй. – Успокойся! Я буду учиться так, чтобы моя матушка не делала тебе никаких выговоров! Я сегодня же прочту все главы, толкование которых будет завтра спрашивать у меня учитель. Если же мне что-нибудь понадобится, не беспокойся – Шэ-юэ и Цю-вэнь сделают все необходимое! Можешь идти отдыхать.

– Если ты действительно собираешься серьезно заниматься, мы с радостью готовы прислуживать тебе, – прервала его Си-жэнь.

Наскоро поужинав, Бао-юй велел зажечь лампу и раскрыл «Четверокнижие», которое уже изучал раньше. «С какого же места начать?» – подумал он.

Он прочитал одну книгу. На первый взгляд ему показалось, что все ясно, но, когда он стал внимательно обдумывать главы, нашлось много непонятных мест. Пришлось читать примечания, а затем общие комментарии к главам. Так продолжалось до начала страж.

«В поэзии я легко разбираюсь, – подумал Бао-юй, – а здесь чувствую, что не понимаю сути!»

Заметив, что он сидит в раздумье, Си-жэнь предложила:

– Отдохни! За один раз все равно всего не выучишь!

Бао-юй машинально кивнул. Си-жэнь позвала Шэ-юэ, они вдвоем уложили Бао-юя спать, а затем легли сами.

Проснувшись среди ночи, Си-жэнь услышала, как Бао-юй ворочается на кане.

– Ты еще не спишь? – удивилась она. – Не думай ни о чем, отдыхай! Завтра будешь снова заниматься!

– Я тоже так думаю, но только сон не идет, – отвечал Бао-юй. – Сними с меня верхнее одеяло!

– Не нужно, – возразила Си-жэнь, – сейчас не так уж жарко.

– Мне что-то давит на сердце, – заявил Бао-юй и сбросил с себя толстое ватное одеяло.

Си-жэнь поспешно поднялась, чтобы помешать ему. Шаря в темноте, она случайно дотронулась до его головы и вдруг почувствовала, что голова горячая.

– Лежи спокойно, у тебя жар, – сказала она.

– Ну конечно! – отозвался юноша.

– В каком смысле ты это сказал? – спросила Си-жэнь.

– Не бойся, это у меня от беспокойства, и шум подымать незачем, – успокоил ее Бао-юй. – Не нужно, чтобы об этом узнал отец, не то он подумает, что я притворяюсь больным, стараюсь увильнуть от учебы. «Почему, – скажет он, – ты заболел именно сейчас?» Я думаю, к утру все пройдет, и я снова пойду в школу.

– Позволь мне спать возле тебя, – попросила Си-жэнь, почувствовав к Бао-юю жалость.

Она стала растирать ему спину, и оба незаметно уснули. Проснулись они лишь тогда, когда солнце стояло высоко над головой.

– Ай-яй-яй, как поздно! – воскликнул Бао-юй.

Он поспешно умылся и причесался, побежал справиться о здоровье родителей, а затем отправился в школу.

Рассерженный его опозданием, Цзя Дай-жу проворчал:

– Теперь меня не удивляет, что твой отец на тебя сердится и говорит, что из тебя толку не будет. На второй же день начал отлынивать от учебы! Почему опоздал?

Бао-юй рассказал ему, как вечером у него появился жар, но к утру ему стало лучше, и он пришел заниматься.

В полдень Дай-жу подозвал к себе юношу и сказал:

– Бао-юй, вот тебе раздел из книги! Дай на него толкование!

Бао-юй приблизился и заглянул в книгу. Раздел назывался «К молодым людям нужно относиться с почтением».

«Это еще ничего! – подумал юноша. – Хорошо, что это не из „Великого учения“ и не из „Учения о середине“!»

– Какие давать толкования? – поинтересовался Бао-юй.

– На каждое слово и подробнее!

Сначала Бао-юй ясно и выразительно прочитал весь раздел вслух, затем произнес:

– В этом разделе мудрец подбодряет молодых людей, учит их своевременно прилагать усилия, чтобы не допускать…

Бао-юй умолк и поднял глаза на Дай-жу.

– Продолжай, продолжай! – улыбнулся старик. – Когда толкуешь канонические книги, не может быть никаких слов, которые запрещалось бы произносить открыто. Ведь в «Записках об этикете» говорится: «Когда толкуешь текст, нет ничего запретного». Ну, чего следует не допускать?..

– Не допускать такого положения, когда человек, дожив до старости, не добивается успехов, – выпалил Бао-юй. – Словами «нужно относиться с почтением» мудрец побуждает молодых людей старательно учиться, а словами «не достойны почтения» предостерегает их на будущее.

– Допустим, – кивнул Дай-жу. – Ну а точнее?

– Мудрец хочет сказать, – продолжал Бао-юй, – что, когда человек молод, в нем могут скрываться такие таланты и способности, которых страшатся даже старшие. Но кто может поручиться, что этот человек не останется таким же, каким сейчас являюсь я?! Пусть он в молодости подавал надежды, но если он будет небрежен в учении и к сорока—пятидесяти годам не разовьет в полной мере своих талантов, не добьется положения, все равно в старости никто перед ним трепетать не будет.

– Объяснение приемлемое, – кивнул Дай-жу, – но некоторые фразы ты толкуешь по-детски. Например, выражение «не получить известности» употреблено вовсе не в том смысле, что такие люди не могут стать чиновниками и занимать высокое положение. Под словом «известность» подразумевается, что человек, даже не будучи чиновником, может прославиться, если он глубоко познает высшую справедливость и истинный путь. Иначе почему среди древних мудрецов встречались люди, «ушедшие от мирской суеты»? Ведь они не были чиновниками! Как они сумели получить известность? Выражение «не достойны» ты тоже истолковал не совсем точно. Это выражение лишь противопоставляется словам «откуда знать». Оно вовсе не означает, что кто-то должен трепетать перед молодым человеком от страха. Здесь имеется в виду трепет восторга перед человеком, который благодаря своим талантам сумел вознестись на недосягаемую высоту. Лишь при таком толковании можно проникнуть в суть этого раздела. Теперь тебе понятно?

– Понятно.

– Растолкуй второй раздел, – сказал Дай-жу, перелистав книгу и показав Бао-юю нужное место.

– «Я не встречал людей, которые стремились бы к добродетели так же, как к пороку», – вслух прочитал Бао-юй.

Ему показалось, что Дай-жу специально подбирает разделы с целью уколоть его. Он смущенно улыбнулся и произнес:

– В этой фразе нет ничего, что может требовать толкования.

– Глупости! – оборвал его Дай-жу. – А если тебе на экзаменах предложат такую тему, ты тоже так ответишь?!

Бао-юй ничего возразить не мог и принялся за толкование:

– Эта фраза означает: мудрец видит, что люди не ценят добродетель, а стремятся к пороку, совершенно забывая о том, что добродетель свойственна человеческой природе. Что касается вожделений, то они тоже свойственны человеку, но к ним стремятся почти все. Добродетель – дар Неба, которое далеко от нас, а порок заложен в самом человеке. Разве человек может ценить далекое больше, чем то, что находится близко от него?! Кун-цзы очень об этом сожалел, но надеялся, что люди исправятся и вернутся на истинный путь. Ему было тяжело, когда он встречал человека, который слыл любящим добродетель, а на деле стремился к вожделениям. Ведь если бы у человека любовь к добродетели была так же сильна, как стремление к вожделениям, это было бы поистине замечательно.

– Толкование сносное, – заметил Цзя Дай-жу. – А теперь я хочу тебя спросить: если ты понял чтение мудреца, почему тебе свойственны все пороки, о которых он говорит? Я не живу в вашем доме, и мне никто о тебе не рассказывает, но я сразу раскрыл твои недостатки. Как можно не думать об истинном пути, которому должно следовать? Сейчас ты переживаешь период, когда человек вырабатывает в себе качества, дающие возможность в будущем «быть достойным почтения». Приобретешь ли ты «известность», или окажешься «недостойным почтения», зависит только от тебя. Я хочу, чтобы ты в течение месяца привел в порядок все знания, полученные прежде, а затем будешь писать сочинения на заданную мною тему. Не вздумай лениться, спуску тебе я не дам. Еще древние говорили: «Хочешь стать человеком – не ленись учиться, будешь лениться – не станешь человеком». Запомни хорошенько все, что я тебе сказал.

Бао-юй почтительно поддакнул. Отныне он стал ежедневно в точности выполнять задания, которые давал ему Цзя Дай-жу. Но об этом рассказывать не стоит.

Итак, когда Тань-чунь и Сян-юнь собирались уходить, снаружи послышался голос:

– Ах, негодяйка! Кто позволил тебе в саду безобразничать?!

– Здесь стало совершенно невозможно жить! – вскричала Дай-юй.

Она указала рукой на окно, глаза ее закатились.

Хотя Дай-юй была любимицей матушки Цзя, служанки не очень уважали ее. Когда за окном послышалась брань старухи, на которую никто не обратил бы внимания, Дай-юй решила, что старуха ругает ее. Девушка думала, что кто-то подговорил старуху обругать ее, потому что она сирота. Разве могла она спокойно стерпеть такую обиду?! Дай-юй показалось, что внутри у нее все разрывается, слезы сдавили ей горло, и она лишилась сознания.

– Барышня! – с горестным воплем бросилась к ней Цзы-цзюань. – Что с вами? Очнитесь!

Тань-чунь тоже окликнула девушку. Лишь постепенно к Дай-юй вернулось сознание, но она все еще была не в силах произнести ни слова и только указывала рукою на окно.

Тань-чунь догадалась, что ее беспокоит, и вышла во двор. Здесь она увидела какую-то старуху, которая, опираясь на костыль, выгоняла грязную, растрепанную девчонку.

– Я пришла сюда присматривать за фруктами, а ты зачем явилась? – кричала старуха. – Вот погоди, придешь домой, отколочу, чтобы знала!

Девчонка стояла поодаль и, засунув палец в рот, смотрела на старуху и смеялась.

– Совсем совесть потеряла! – напустилась на старуху Тань-чунь. – Разве здесь место ругаться?

Увидев Тань-чунь, старуха расплылась в подобострастной улыбке и отвечала:

– Это моя внучка, она увидела, что я ушла в сад, и увязалась за мной. Я побоялась, что она может что-нибудь натворить, и прикрикнула на нее, чтобы она уходила. Разве я посмею здесь ругаться?

– Не оправдывайся и живо убирайся отсюда! – оборвала ее Тань-чунь. – Барышня Линь Дай-юй не совсем здорова, а ты ее тревожишь!

Старуха сокрушенно покачала головой и поспешила скрыться. Девчонка тоже убежала.

Вернувшись в комнату, Тань-чунь увидела, что Сян-юнь держит Дай-юй за руку и плачет, а Цзы-цзюань, обняв одной рукой свою барышню, другой рукой растирает ей грудь.

Наконец Дай-юй приоткрыла глаза.

– Тебе, наверное, показалось, что слова старухи относятся к тебе? – спросила ее Тань-чунь.

Дай-юй кивнула головой.

– Старуха ругала свою внучку, – продолжала Тань-чунь. – Я все слышала. Когда такие мерзавки начинают ругаться, для них нет ничего святого. Разве они разбираются, какие слова запрещено произносить?

Дай-юй вздохнула, взяла Тань-чунь за руку и промолвила:

– Сестрица…

Затем снова умолкла.

– Не тревожься, – сказала ей Тань-чунь. – Я пришла тебя навестить, как полагается делать сестре. Ведь у тебя мало служанок, которые бы о тебе беспокоились. Тебе нужно соблюдать покой, принимать лекарство и думать лишь о том, что доставляет радость. Ты поправишься, и мы снова все вместе будем устраивать собрания нашего поэтического общества. Разве это не будет великолепно?

– Мы будем счастливы, если все выйдет так, как говорит третья сестра, – добавила Сян-юнь.

– Вы хотите доставить мне радость, я понимаю, но разве я доживу до этого дня? – прерывающимся голосом произнесла Дай-юй. – Пожалуй, это невозможно!

– Ну, это ты уж слишком! – возразила Тань-чунь. – Кому не приходится болеть? Как тебе могла прийти в голову такая мысль? Лучше отдыхай! Мы пойдем к старой госпоже, а затем вернемся. Если тебе что-нибудь понадобится, пусть Цзы-цзюань скажет мне.

– Дорогая сестренка! – сквозь слезы проговорила Дай-юй. – Скажи старой госпоже, что я справляюсь о ее здоровье. Извинись за меня и передай, что я чувствую себя не совсем здоровой, но ничего серьезного у меня нет, так что пусть она не беспокоится!

– Понимаю! Все сделаю! – пообещала Тань-чунь. – А ты лечись!

С этими словами она вышла. За нею последовала Сян-юнь.

Между тем Цзы-цзюань помогла Дай-юй лечь и села возле нее, поручив все домашние дела Сюэ-янь. Когда она смотрела на Дай-юй, сердце ее разрывалось от жалости к несчастной девушке, но плакать она не осмеливалась.

Дай-юй долго лежала с закрытыми глазами, однако уснуть не могла. Раньше ей казалось, что в саду скучно и безлюдно, но сейчас до нее доносились шум ветра и стрекотанье насекомых, пение птиц и шум шагов, чудился детский плач – все это ее тревожило, и она велела Цзы-цзюань опустить полог.

Сюэ-янь принесла чашку супа из ласточкиных гнезд и отдала Цзы-цзюань. Та подняла полог над кроватью и тихо спросила:

– Барышня, может быть, выпьете немного супа?

– Да, – еле слышно отозвалась Дай-юй.

Цзы-цзюань дала подержать чашку Сюэ-янь и помогла Дай-юй сесть. Затем она взяла чашку с супом, попробовала его сама, а затем, обняв Дай-юй за плечи, поднесла чашку к ее губам. Дай-юй открыла глаза, сделала два-три глотка и покачала головой, желая показать, что больше не хочет. Цзы-цзюань вернула чашку Сюэ-янь и осторожно уложила Дай-юй.

Полежав немного неподвижно, Дай-юй почувствовала себя спокойнее, но тут за окном послышался тихий голос:

– Сестра Цзы-цзюань дома?

Сюэ-янь торопливо выбежала из дома и, увидев Си-жэнь, так же тихо ответила:

– Она в комнате у барышни.

– Что с барышней? – спросила Си-жэнь.

Они вошли в дом, и Сюэ-янь рассказала ей, что случилось ночью и что произошло незадолго перед ее приходом.

– Вот оно что! – воскликнула встревоженная Си-жэнь. – А к нам только что приходила Цуй-люй и говорила, что ваша барышня заболела. Второй господин Бао-юй встревожился и послал меня разузнать, что с нею.

В это время дверная занавеска зашевелилась, и из-за нее высунулась голова Цзы-цзюань. Увидев Си-жэнь, девушка поманила ее рукой.

– Барышня уснула? – спросила Си-жэнь, тихо приближаясь к ней.

– Ты слышала, что рассказала сестра Сюэ-янь? – спросила в свою очередь Цзы-цзюань.

Си-жэнь кивнула и нахмурила брови.

– Что же все-таки делать? – произнесла она. – Бао-юй минувшей ночью тоже перепугал меня до полусмерти!

– Как так? – изумилась Цзы-цзюань.

– Когда он ложился спать, все как будто было в порядке, – стала рассказывать Си-жэнь. – Но совершенно неожиданно среди ночи он вдруг стал кричать, жаловаться, что у него болит душа, болтал всякий вздор и кричал, будто у него ножом вырезали сердце. Только перед рассветом немного успокоился. Ну скажи, разве можно было тут не напугаться! Сегодня он даже в школу идти не может, придется звать врача.

В этот момент Дай-юй снова закашлялась. Цзы-цзюань бросилась к ней с плевательницей.

– С кем ты разговариваешь? – едва приподняв веки, спросила Дай-юй.

– Это сестра Си-жэнь пришла навестить вас, барышня, – отвечала Цзы-цзюань.

Си-жэнь подошла к кровати. Дай-юй попросила Цзы-цзюань помочь ей подняться и, указывая рукой на край кровати, пригласила Си-жэнь сесть. Си-жэнь опустилась возле нее и принялась уговаривать:

– Барышня, вы бы лучше легли.

– Ничего, – отвечала Дай-юй, – не поднимай шум из-за пустяков. У кого это, ты говорила, сегодня ночью болела душа?

– На второго господина Бао-юя нашел какой-то кошмар, – ответила Си-жэнь. – На самом деле ничего подобного не было.

Дай-юй, понимая, что Си-жэнь жалеет ее, была тронута, но вместе с тем опечалилась.

– Ты не слышала, говорил он что-нибудь еще? – спросила она.

– Больше ничего.

Дай-юй кивнула и после некоторого молчания со вздохом промолвила:

– Не говори второму господину Бао-юю, что я нездорова, а то он еще перестанет заниматься и навлечет на себя гнев отца.

Си-жэнь обещала исполнить ее просьбу и продолжала уговаривать:

– Барышня, все же лучше вы бы легли!

Дай-юй не стала возражать и попросила Цзы-цзюань помочь ей лечь. Си-жэнь посидела еще немного, стараясь утешить Дай-юй, а затем простилась и вернулась во «двор Наслаждения розами». Она сообщила Бао-юю, что у Дай-юй легкое недомогание и ничего серьезного у нее нет. Бао-юй успокоился.

Цзинь-гуй так рассердила тетушку Сюэ, что у нее начались колики в боку. Бао-чай прекрасно понимала причину этих болей и, не дожидаясь врача, велела купить несколько цяней лекарственной травы гоутэн, сварила из нее крепкий настой и дала больной выпить. После этого они вместе с Цю-лин принялись растирать ей ноги и грудь. Через некоторое время тетушка Сюэ почувствовала себя лучше.

Надо сказать, что тетушка Сюэ была очень рассержена и опечалена. Сердило ее то, что Цзинь-гуй безобразничает, а печалило то, что Бао-чай от нее тоже незаслуженно пришлось терпеть оскорбления.

Бао-чай снова принялась утешать ее, и тетушка Сюэ незаметно для себя уснула. Колики в боку совершенно прекратились.

Когда она проснулась, Бао-чай сказала ей:

– Мама, не принимайте близко к сердцу всякие пустяки! Лучше, когда поправитесь, поезжайте к старой госпоже во дворец Жунго и развлекитесь! За домом мы с Цю-лин как-нибудь присмотрим. Надеюсь, жена моего брата больше не посмеет так поступать.

Тетушка Сюэ кивнула:

– Хорошо, дня через два, может быть, и съезжу.

Между тем стало известно, что Юань-чунь выздоровела, и в доме наступила радость. Несколько придворных евнухов по повелению государыни привезли деньги и подарки. Поскольку все в доме беспокоились о здоровье Юань-чунь и ездили навещать ее, подарки были присланы для всех родственников с указанием, что кому предназначается.

Когда Цзя Шэ и Цзя Чжэн доложили об этом матушке Цзя, все поблагодарили евнухов за оказанную милость, затем угостили их чаем, и те уехали.

Проводив посланцев государыни, все возвратились в дом к матушке Цзя, с которой немного пошутили и посмеялись. В это время в комнату вошла старуха со словами:

– Мальчики-слуги докладывают, что старшего господина Цзя Шэ приглашают во дворец Нинго по важному делу.

– Можешь идти, – сказала матушка Цзя, обращаясь к Цзя Шэ.

Цзя Шэ почтительно поклонился ей и вышел. А матушка Цзя вдруг сказала Цзя Чжэну:

– Только сейчас вспомнила!.. Наша государыня очень беспокоится о Бао-юе, недавно даже специально о нем справлялась.

– А вот Бао-юй не хочет учиться и не оправдывает прекрасных надежд нашей повелительницы! – улыбнулся Цзя Чжэн.

– Я ответила, что Бао-юй сделал большие успехи в учебе и даже начал писать сочинения, – возразила матушка Цзя.

– Что вы! – снова улыбнулся Цзя Чжэн. – Разве он может добиться таких успехов?!

– Неужели он не справлялся, когда вы брали его с собой и заставляли в своей компании писать стихи? – сказала матушка Цзя. – Он ведь еще дитя, и учить его надо постепенно. Не зря говорят, что «от одного обеда, даже самого сытного, не располнеешь».

– Вы совершенно правы, – согласился с ней Цзя Чжэн.

– Кстати, раз уж вспомнили о Бао-юе, мне хотелось бы поговорить еще об одном деле, – сказала матушка Цзя. – Он уже совсем взрослый, и нам следует подумать о подборе для него невесты и о сватовстве. Здесь нужно проявить большую осторожность, ибо дело касается всей его жизни. Не важно, будет девушка из близких или дальних родственников, из бедной или богатой семьи, – главное, чтобы у нее был хороший характер и приятная внешность.

– Да, матушка, вы правы, – еще раз согласился Цзя Чжэн. – Но нужно учесть вот что: если мы хотим, чтобы у Бао-юя была хорошая жена, он прежде всего сам должен быть хорошим, иначе, подобно сорной траве, которая заглушает цветы, он загубит жизнь девушки. Разве это не будет достойно сожаления?!

Слова Цзя Чжэна пришлись не по вкусу матушке Цзя.

– Говоря по справедливости, это дело родителей, зачем мне о нем беспокоиться? – недовольным тоном произнесла она. – Но он вырос у меня на глазах, люблю я его больше других детей, и, возможно, я избаловала его. И все же я считаю, что внешность у него приличная, характер хороший; вряд ли он так безнадежен, как ты говоришь, и может погубить жизнь той, которая станет его женой. Может быть, я рассуждаю пристрастно, но мне кажется, что Бао-юй далеко превосходит Цзя Хуаня. Или вы с женой смотрите на это иначе?

Слова матушки Цзя обеспокоили Цзя Чжэна, он смущенно улыбнулся и промолвил:

– Вы, матушка, за свою жизнь научились разбираться в людях, и если вы говорите, что он хороший и его ждет счастье, значит так и будет. Но я, как отец, очевидно, слишком тороплюсь, желая поскорее видеть сына настоящим человеком, а возможно, ко мне применимо древнее изречение: «не знает достоинств своего сына».

Матушка Цзя только усмехнулась. Все остальные заулыбались.

– Ты уже не молод, – заметила матушка Цзя, – давно занимаешь высокую должность, пора бы тебе приобрести жизненный опыт.

Отвернувшись от Цзя Чжэна, матушка Цзя пристально поглядела на госпожу Син и на госпожу Ван и сказала:

– Мой сын обладал в детстве еще более странным характером, чем Бао-юй, и стал понимать кое-что в жизни лишь после женитьбы. А еще недоволен Бао-юем! Бао-юй более обходителен с людьми и лучше их понимает, чем его отец!

Госпожа Син и госпожа Ван не могли удержаться от улыбки.

– Опять вы, госпожа, вздумали шутить, – заметили они.

Пока происходил этот разговор, вошли девочки-служанки и потихоньку сообщили Юань-ян:

– Ужин готов, спросите старую госпожу, подавать ли?

– О чем вы шепчетесь? – поинтересовалась матушка Цзя.

Юань-ян сказала ей, что ужин готов.

– В таком случае пусть все идут ужинать, – распорядилась матушка Цзя, – со мной останутся только Фын-цзе и жена Цзя Чжэня.

Цзя Чжэн, госпожа Син и госпожа Ван стали помогать накрывать на стол. Матушка Цзя еще раз поторопила их поскорее уходить, и только после этого они удалились.

Когда наложница Чжао бранила Цзя Хуаня, он бросил ей в ответ такие слова:

– Я всего-навсего опрокинул котелок и разлил немного лекарства. Девчонка от этого не умерла, а меня ругали и там и тут! Видно, обвиняя меня в злом умысле, вы хотите моей смерти. Но погодите, уж я рассчитаюсь с этой девчонкой! Пусть они там берегутся!

Наложница Чжао бросилась к Цзя Хуаню и зажала ему рот рукой.

– Замолчи! Как бы за такие слова из тебя раньше душу не вытряхнули!

Поссорившись с сыном, наложница Чжао стала думать над словами Фын-цзе и чем больше думала, тем больше сердилась. Она даже не послала служанку успокоить Фын-цзе и попросить извинения за сына.

Через несколько дней Цяо-цзе поправилась.

Но с этих пор обе стороны затаили друг против друга еще большую обиду.

Однажды к Цзя Чжэну пришел Линь Чжи-сяо и сообщил:

– Сегодня день рождения Бэйцзинского вана, господин! Какие будут указания?

– Пусть делают все так же, как в прошлые годы, – распорядился Цзя Чжэн. – Сообщи об этом старшему господину Цзя Шэ и отошли подарки!

Линь Чжи-сяо поддакнул и отправился выполнять приказание.

Вскоре пришел Цзя Шэ посоветоваться с Цзя Чжэном, а затем они вместе, в сопровождении Цзя Чжэня, Цзя Ляня и Бао-юя, должны были отправиться к Бэйцзинскому вану пожелать ему долголетия.

Бао-юй, которому красивая внешность и величественная осанка Бэйцзинского вана всегда внушали благоговение, был особенно рад его увидеть. Он торопливо переоделся и вместе с остальными отправился во дворец вана.

Прибыв к Бэйцзинскому вану, Цзя Шэ и Цзя Чжэн отослали ему свои визитные карточки и стали дожидаться приказаний. Через некоторое время из внутренних покоев вышел евнух, перебирая в руках четки.

Увидев Цзя Шэ и Цзя Чжэна, он захихикал и спросил:

– Как вы себя чувствуете, почтенные господа?

Цзя Шэ и Цзя Чжэн поспешили справиться о здоровье евнуха, а вслед за ними справились о его здоровье также Цзя Чжэнь, Цзя Лянь и Бао-юй.

– Ван просит вас, – сказал после этого евнух.

Все пятеро следом за евнухом прошли во дворец. Сначала они миновали высокие двухъярусные ворота, потом обогнули зал и лишь после этого подошли ко входу, ведущему во внутренние покои дворца. У этого входа они остановились, и только один евнух прошел дальше, чтобы доложить вану о прибытии гостей. Появилось несколько младших евнухов, которые приблизились к пришедшим и почтительно справились о здоровье.

Через некоторое время снова появился первый евнух и коротко произнес:

– Прошу…

Все пятеро вошли во внутренние покои. Здесь на террасе перед входом в зал они увидели Бэйцзинского вана в парадном одеянии. Ван вышел им навстречу.

Цзя Шэ и Цзя Чжэн, первыми приблизившись к вану, справились о его здоровье, а после этого справились о его здоровье также Цзя Чжэнь, Цзя Лянь и Бао-юй.

Бэйцзинский ван удержал Бао-юя за руку:

– Я давно тебя не видел и очень много о тебе думал. Как поживает твоя яшма?

– Благодаря вашему счастью и покровительству все хорошо, – почтительно кланяясь, отвечал Бао-юй.

– Чем бы тебя вкусным угостить? – сказал Бэйцзинский ван. – Ну, давайте пройдем, побеседуем!

Несколько почтенных евнухов тотчас же отодвинули занавеску на дверях, и Бэйцзинский ван, промолвив: «Прошу!» – двинулся вперед, а за ним, кланяясь, последовали Цзя Шэ и все остальные.

Цзя Шэ первым долгом опустился на колени и попросил Бэйцзинского вана принять поздравления, на что тот ответил несколькими любезными фразами. Примеру Цзя Шэ последовали Цзя Чжэн и остальные. Но об этом рассказывать незачем.

После того как Цзя Шэ и все, кто был с ним, вышли из комнаты, Бэйцзинский ван приказал евнуху проводить их в помещение, где собрались его родственники и друзья, и хорошенько угостить. Бао-юя он оставил у себя и разрешил ему сесть.

Отвесив вану земной поклон и поблагодарив за оказанную милость, Бао-юй присел на край круглого табурета, стоявшего у дверей, и стал рассказывать, как он занимается, как пишет сочинения. Бэйцзинскому вану он на этот раз понравился больше, чем обычно, и ван угостил его чаем.

– Вчера его превосходительство военный губернатор господин У, прибывший в столицу на высочайшую аудиенцию, – проговорил ван, – рассказывал мне, что твой батюшка весьма справедливо принимал государственные экзамены, чем завоевал симпатии буквально всех экзаменующихся. Во время аудиенции, когда государь завел речь об экзаменах, господин У даже рекомендовал государю наградить твоего батюшку как одного из достойнейших людей государства. Я считаю, что это является для твоего батюшки счастливым предзнаменованием.

Бао-юй поспешил встать и, выслушав до конца речь вана, почтительно отвечал:

– Это все благодаря вашей милости и любезности его превосходительства господина У.

В это время вошел младший евнух и доложил вану:

– Почтенные гости просят передать вам благодарность за угощение.

Тут он вручил вану карточки, на которых были написаны слова благодарности и пожелания спокойного полуденного отдыха.

Мельком просмотрев карточки, ван возвратил их евнуху.

– Хорошо, – проговорил он, – извинись перед ними, что я доставил им беспокойство.

– Блюда, которыми вы хотели угостить Цзя Бао-юя, готовы, – доложил евнух.

Бэйцзинский ван приказал евнуху отвести Бао-юя на маленький живописный дворик, накормить его, а затем привести снова, чтобы он мог поблагодарить за милости.

Когда Бао-юй вернулся, Бэйцзинский ван сказал ему еще несколько ласковых слов, а затем вдруг засмеялся и произнес:

– В прошлый раз, когда я увидел твою яшму, я так ею заинтересовался, что, возвратившись домой, описал ее мастерам и велел им сделать точно такую же. Как хорошо, что ты приехал, я тебе отдам ее.

Он приказал евнуху принести сделанную по его заказу яшму и собственноручно передал ее Бао-юю.

Приняв яшму, Бао-юй поблагодарил вана. Бэйцзинский ван приказал двум младшим евнухам проводить Бао-юя, и вместе с Цзя Шэ и другими юноша возвратился домой. Повидавшись с матушкой Цзя, Цзя Шэ удалился к себе.

Что касается Цзя Чжэна и остальных, то они, справившись о здоровье матушки Цзя, задержались у нее, рассказывая о том, кого они повстречали во дворце Бэйцзинского вана. После этого Бао-юй сообщил отцу, что его превосходительство господин У рекомендовал Цзя Чжэна к награде как одного из достойнейших людей государства.

– Его превосходительство господин У – наш старый друг, – ответил на это Цзя Чжэн, – он одних со мной лет, и у него твердый и прямой характер.

Потом поговорили о разных пустяках, и наконец матушка Цзя сказала:

– Идите отдыхать!

Цзя Чжэн тотчас же встал и направился к выходу, а за ним последовали Цзя Чжэнь, Цзя Лянь и Бао-юй.

– Вы бы посидели еще немного со старой госпожой, – обернувшись, сказал им Цзя Чжэн.

С этими словами он удалился. Но едва он пришел к себе, как явилась маленькая служанка.

– Господин Линь Чжи-сяо просит вашего разрешения что-то вам доложить.

Она подала Цзя Чжэну красный листок, на котором значилось имя военного губернатора господина У. Цзя Чжэн сразу догадался, что к нему приезжал господин У, а поэтому велел служанке немедленно позвать Линь Чжи-сяо. Цзя Чжэн вышел на террасу.

– Сегодня приезжал военный губернатор господин У поклониться вам, – едва приблизившись, сказал Линь Чжи-сяо. – Я доложил ему, что вас нет, и он уехал. Кроме того, я слыхал, что в ведомстве работ появилась вакантная должность лан-чжуна, и все говорят, что вас назначат на нее без испытательного срока.

– Посмотрим, – произнес Цзя Чжэн.

Затем Линь Чжи-сяо доложил ему о других делах.

Выслушав письмо Сюэ Кэ, тетушка Сюэ велела позвать слугу и спросила его:

– Тебе известно, каким образом старший господин убил человека?

– Подробностей я не знаю, – отвечал слуга. – В день отъезда старший господин говорил второму господину…

Оглядевшись вокруг и убедившись, что поблизости никого нет, он продолжал:

– Старший господин сказал, что после того, как дома начались скандалы, ему все опротивело и он решил отправиться на юг за товарами. Он должен был договориться с одним торговцем поехать вместе. Тот торговец живет примерно в двухстах ли южнее нашего города, и старший господин отправился к нему. По пути ему повстречался знакомый актер Цзян Юй-хань, который вместе с другими актерами приехал в тот же город. Старший господин вместе с ним зашел в трактир выпить вина и закусить. Трактирный слуга искоса поглядывал на Цзян Юй-ханя, и это рассердило старшего господина. Затем Цзян Юй-хань уехал, а на второй день старший господин разыскал нужного ему человека и пригласил его в тот же трактир. Захмелев, старший господин велел трактирному слуге заменить вино, но тот замешкался, и старший господин, вспомнив о случившемся накануне, начал его бранить. Слуга стал огрызаться; тогда старший господин, выйдя из себя, замахнулся на него чашкой. Но тот оказался не из робкого десятка и подставил голову, крикнув господину, чтобы тот бил. Старший господин хватил слугу чашкой прямо по голове, хлынула кровь, и слуга упал. Некоторое время он продолжал браниться, но потом умолк.

– Почему же никто не удержал старшего господина?! – воскликнула тетушка Сюэ.

– Без приказания старшего господина я не посмел вмешиваться, – отвечал слуга.

– Ладно, иди, – сказала тетушка Сюэ.

Слуга поклонился и вышел.

Тетушка Сюэ отправилась к госпоже Ван и попросила ее переговорить с Цзя Чжэном. Цзя Чжэн подробно расспросил об обстоятельствах дела, но ничего определенного не обещал. Он сказал лишь, что нужно подождать ответа на прошение Сюэ Кэ и в зависимости от ответа принимать меры.

Тетушка Сюэ тем временем отвесила в лавке серебро, вручила слуге и велела немедленно доставить его Сюэ Кэ.

Через три дня от Сюэ Кэ прибыло письмо. Приняв его, тетушка Сюэ тотчас же послала девочку-служанку за Бао-чай, чтобы та прочитала его вслух.

В письме говорилось:

«Получив деньги, я раздал их служителям ямыня.

Мой старший брат находится под стражей, но страданий ему терпеть не приходится, поэтому прошу вас не беспокоиться.

Здешние люди хитры и подлы, родственники убитого и свидетели ни с чем не хотят соглашаться, и даже друг моего брата, которого тот приглашал в трактир, действует заодно с ними.

Мы с Ли Сяном живем в незнакомом месте, среди чужих людей, но, к счастью, нам повстречался добрый человек, который дал полезный совет, когда мы пообещали ему немного денег. Необходимо, сказал он, связаться с тем самым У Ляном, с которым мой старший брат пил вино, попросить его взять брата на поруки и уладить все дело, а за это посулить ему денег. Если тот не согласится, нужно заявить, что Чжан Саня убил он, У Лян, а всю вину свалил на человека, приехавшего из чужих краев. Если он испугается такого оборота дела, все окончится благополучно.

Следуя этому совету, я разыскал У Ляна, и он согласился. Он подкупил родственников покойного и свидетелей и написал новое прошение. На прежнее прошение я сегодня получил ответ. Это прошение привожу полностью для вашего сведения».

После этого Бао-чай стала читать:

«Сие прошение подает такой-то.

Обращаюсь по делу старшего брата, несправедливо обвиненного.

Мой старший брат Сюэ Пань, уроженец Нанкина, временно проживающий в Сицзине, такого-то числа, месяца и года отправился из вышеупомянутого места жительства на юг по торговым делам. Не минуло и нескольких дней после его отъезда, как слуга вернулся домой с письмом, в котором говорилось, будто мой старший брат учинил убийство. Я прибыл на место происшествия и здесь узнал, что брат случайно убил некоего Чжан Саня.

Я побывал в тюрьме, где находится мой брат, и тот слезно умолял меня о помощи, уверяя, что никогда не был знаком с семьей Чжан и не питал к ней вражды.

Случайно получилось так, что когда мой старший брат потребовал у трактирного слуги, чтобы тот заменил вино, слуга замешкался, и брат, придя в великий гнев, выплеснул вино из своей чашки на пол. Чашка выскользнула у него из рук, упала на голову Чжан Саня, который в это время нагнулся, чтобы поднять что-то с полу, и убила оного насмерть.

Удостоившись великой милости предстать пред глазами начальства для допроса, мой брат, убоявшись пыток, признал себя виновным в убийстве, совершенном во время драки.

К счастью, будучи гуманным и великодушным и зная, что брат мой обвинен несправедливо, Вы не вынесли ему поспешного приговора.

Ныне мой старший брат пребывает под стражей, и я, подавая сие прошение, нарушаю закон. Только чувство любви к брату заставляет меня идти на это, пренебрегая опасностью для самого себя.

Почтительно кланяясь и умоляя о милосердии, прошу Вас снова допросить брата и свидетелей и проявить милость, дабы наша семья, испытав на себе Вашу высочайшую гуманность, была вечно и беспредельно счастлива!

В чем и обращаются к Вам в сем прошении».

Далее следовало решение по делу:

«Тело убитого освидетельствовано, улики не вызывают никаких сомнений. Пытки по отношению к арестованному не применялись. Он сам признался, что во время драки совершил смертоубийство, о чем его собственные показания имеются в деле. Вы прибыли издалека и не присутствовали при убийстве, как же вы можете по выдуманным показаниям обжаловать наше решение?!

В соответствии с законами вас следовало бы наказать. Но, помня о ваших братских чувствах, прощаю вас. Прошение отклоняется…»

Дослушав до этого места, тетушка Сюэ воскликнула:

– Разве это не означает, что спасти его невозможно?! Как же быть?

– Мы не дочитали, – заметила Бао-чай, – там есть продолжение.

Она прочла:

– «Есть еще кое-что более важное, что вы можете узнать у моего посланца».

Тетушка Сюэ позвала посланного и стала его расспрашивать.

– В том уезде давно знают, что ваша семья состоятельна, – начал рассказывать тот, – нам сейчас надо добиться покровительства в столице, а начальнику уезда сделать большие подарки, тогда дело могут пересмотреть и вынести более мягкий приговор. Только вы, госпожа, должны действовать сейчас же, ибо если станете медлить, старший господин Сюэ Пань может пострадать.

Тетушка Сюэ отпустила слугу, а сама же отправилась во дворец Жунго, рассказала обо всем случившемся госпоже Ван и просила ее еще раз поговорить с Цзя Чжэном.

Цзя Чжэн согласился только попросить кого-либо походатайствовать перед начальником уезда, но о деньгах и подарках не хотел слышать. Понимая, что от Цзя Чжэна толку не добиться, тетушка Сюэ обратилась к Фын-цзе и Цзя Ляню. Истратив несколько тысяч лян серебра, она наконец подкупила начальника уезда, и Сюэ Кэ получил возможность действовать успешнее.

Через некоторое время начальник уезда устроил суд, на который вызвал свидетелей и родственников убитого.

Из тюрьмы привели Сюэ Паня. Чиновник, ведавший всеми судейскими делами, проверил по списку имена пришедших… Затем начальник уезда велел старосте стодворки сличить прежние показания свидетелей с нынешними, а затем стал допрашивать мать убитого – Чжан Ван и дядю убитого – Чжан Эра.

Чжан Ван рассказывала:

– Мой муж Чжан Да все время жил в деревне и умер восемнадцать лет назад. Старший и второй сын тоже умерли, остался у меня младший сын – его звали Чжан Сань. В нынешнем году ему исполнилось двадцать три года, и он еще не был женат. Поскольку наша семья бедна и у нас не было средств к существованию, мой сын поступил слугой в трактир семьи Ли. В тот день, когда было совершено преступление, из лавки к нам прибежал человек, который сообщил: «Ваш сын убит…» О мой господин, я чуть не умерла от горя! Побежала в трактир. Гляжу, мой сын лежит на полу, из его разбитой головы течет кровь, и сам он еле дышит. Я бросилась к нему и стала спрашивать, кто его ударил, но он ничего не мог ответить и вскоре скончался. Не помня себя я вцепилась в этого выродка, совершившего убийство!..

Служители ямыня прикрикнули на женщину, чтобы она осторожнее выражалась. Чжан Ван ударила челом и продолжала:

– Умоляю вас, светлейший господин, не оставьте преступника безнаказанным! Ведь он убил моего единственного сына!

Начальник уезда приказал увести ее, а сам стал расспрашивать слугу из трактира, принадлежавшего семье Ли:

– Чжан Сань был у вас в лавке в работниках?

– Не в работниках, а в половых, – отвечал тот.

– В тот день, когда совершилось убийство, ты показывал, что Чжан Саня убил Сюэ Пань чашкой, – продолжал начальник уезда. – Ты сам видел?

– Я в это время был за прилавком, – отвечал Ли Эр, – и только слышал, что кто-то в комнате для гостей требует вина, а потом раздался крик: «Беда, он убит!» Я побежал туда и увидел Чжан Саня. Он лежал на полу и не мог произнести ни слова. Тогда я бросился к старосте стодворки и известил мать пострадавшего. Как все произошло, я совсем не знаю, почтеннейший господин, поэтому прошу вас допросить тех, кто находился в комнате для гостей.

– На следствии ты утверждал, что все видел собственными глазами! – закричал начальник уезда. – А сейчас говоришь, что ничего не знаешь!

– Я от страха говорил всякие глупости, – отвечал Ли Эр.

Служители ямыня крикнули, чтобы он не болтал лишнего. Затем начальник вызвал У Ляна:

– Ты пил вино вместе с обвиняемым? Каким образом Сюэ Пань ударил пострадавшего? Говори правду!

– В тот день я находился дома, и господин Сюэ Пань пригласил меня выпить вина, – стал рассказывать У Лян. – Ему показалось, что вино нехорошее, и он потребовал, чтобы Чжан Сань заменил его, но тот не соглашался. Тогда господин Сюэ Пань рассердился и выплеснул ему в лицо чашку вина, однако чашка выскользнула из его рук и угодила Чжан Саню по голове. Все это я видел собственными глазами.

– Ерунда! – вскричал начальник уезда. – На месте преступления Сюэ Пань признался, что убил Чжан Саня чашкой нарочно. А ты говоришь, что видел все своими собственными глазами! Почему ты сейчас говоришь не так, как раньше?.. Всыпать ему!..

Служители ямыня схватили У Ляна и собрались бить.

– Сюэ Пань на самом деле не дрался с Чжан Санем! – вскричал У Лян. – У него чашка выскользнула из рук и ударила по голове Чжан Саня. Проявите милость, почтенный господин, спросите у самого Сюэ Паня, правду ли я говорю!

Начальник уезда велел подвести Сюэ Паня и спросил:

– Чем была вызвана твоя вражда к Чжан Саню? Как он был убит? Говори правду!

– Будьте милосердны, почтенный господин! – взмолился Сюэ Пань. – Я не собирался бить Чжан Саня, а просто выплеснул вино на пол, так как он не хотел заменить его. От неосторожного движения чашка выскользнула из моих рук и ударила его по голове. Я бросился к нему, чтобы остановить кровь, но мне это не удалось, и через некоторое время он умер от потери крови. В тот момент, убоявшись, что вы прикажете меня бить, почтенный господин, я признался, будто умышленно убил его. Прошу вас, почтенный господин, будьте снисходительны!

– Дурак же ты! – закричал начальник уезда. – Прежде ты говорил, что рассердился на него, так как он не хотел заменить тебе вино, и несколько раз его ударил, а теперь утверждаешь, будто по неловкости чашка выскользнула у тебя из рук!

Лицо начальника уезда приняло сердитое выражение, он стал угрожать Сюэ Паню, что его будут бить и пытать. Однако Сюэ Пань продолжал упорно твердить одно и то же.

Тогда начальник уезда приказал следователю огласить описание ран убитого, составленное при обследовании трупа на месте преступления.

– При обследовании трупа убитого Чжан Саня на теле никаких ран не было обнаружено, – доложил следователь. – Только на темени оказалась рана длиною в один цунь и семь фэней и глубиною в пять фэней, нанесенная массивной фарфоровой чашкой. Вследствие хрупкости кость на темени дала трещину в три фэня шириной. Такие ранения происходят в результате резкого удара.

Начальник уезда знал, что в эти описания его подчиненные внесли изменения, поэтому он прекратил допрос и велел свидетелям подписать новые показания.

– Высокочтимый начальник! – вдруг завопила Чжан Ван. – В тот день я слышала, что на теле моего сына было обнаружено еще несколько ран! Почему сейчас говорят, что их не было?

– Эта женщина болтает вздор! – вскричал начальник уезда. – Вот у меня подробная бумага с результатами обследования трупа! Видишь? – С этими словами он вызвал дядю убитого – Чжан Эра – и спросил его: – Помнишь, сколько ран было на теле твоего племянника?

– Одна рана на голове, – отвечал Чжан Эр.

– Подойди-ка сюда! – сказал начальник уезда, обращаясь к Чжан Ван, и велел писарю показать ей акт обследования тела, а старосте стодворки и дяде убитого приказал разъяснить ей содержание бумаги. Так как обвиняемый и свидетели утверждали, что убийство произошло не в результате драки, начальник уезда велел всем подписать свои показания, а обвиняемого заключить в тюрьму вплоть до получения указаний высшего начальства. Всем присутствующим он приказал удалиться из зала суда.

Чжан Ван продолжала голосить, и начальник уезда велел служителям выгнать ее.

– Зачем зря оговаривать человека, если он нанес рану Чжан Саню случайно? – пытался уговаривать женщину Чжан Эр. – Господин начальник уезда уже вынес решение, к чему затевать скандал?!

Когда Сюэ Кэ, находившийся в это время снаружи, узнал о результатах судебного разбирательства, он сильно обрадовался и послал человека домой сообщить, что, как только решение по делу будет утверждено, Сюэ Пань сможет откупиться от наказания. А он, Сюэ Кэ, пока будет жить здесь и ждать новостей.

В это время Сюэ Кэ увидел, что люди на улице собираются группами по двое, по трое и перешептываются:

– Умерла какая-то Гуй-фэй, по этому поводу государь на три дня отменил всякие аудиенции.

Город, в котором находился Сюэ Кэ, был расположен неподалеку от императорских усыпальниц, поэтому начальник уезда всецело занялся распоряжениями насчет приведения в порядок дорог. Решив, что заниматься делом Сюэ Паня начальнику уезда сейчас будет недосуг и, стало быть, жить здесь не имеет смысла, Сюэ Кэ отправился в тюрьму и сказал Сюэ Паню:

– Не беспокойся и ожидай решения! Я съезжу на несколько дней домой и тотчас возвращусь!

Сюэ Пань больше всего волновался, что мать из-за него будет переживать, поэтому он велел передать ей:

– Со мной ничего не случится. Нужно только не жалеть денег, сделать несколько подношений начальнику уезда, и я смогу вернуться домой.

Оставив Сюэ Паня на попечении Ли Сяна, Сюэ Кэ отправился домой и, встретившись с тетушкой Сюэ, подробно рассказал ей, как начальник уезда, оказавшись в плену личной выгоды, вынес определение, что убийство было непреднамеренным.

– Придется дать еще денег родственникам убитого, – заключил Сюэ Кэ, – да потратить кое-что, чтобы брат откупился от наказания.

Тетушка Сюэ немного успокоилась и сказала:

– А мы тут как раз надеялись, что ты приедешь и займешься домашними делами. Прежде всего следует пойти во дворец Жунго и поблагодарить их за помощь. Кроме того, в связи с кончиной Чжоу Гуй-фэй почти все члены рода Цзя ежедневно ездят ко двору; мне нужно было переехать к ним, чтобы присматривать за их домом, но до сих пор я не могла этого сделать, так как у нас самих дома почти никого нет. Твой приезд весьма кстати.

– Когда я был в отъезде, мне говорили, будто умерла Цзя Гуй-фэй. Только поэтому я и поспешил домой. Мне показалось странным, как это наша государыня ни с того ни с сего вдруг умерла.

– В прошлом году она болела, но потом поправилась, – заметила тетушка Сюэ, – и я не слышала, чтобы в последнее время она опять болела! Правда, старой госпоже из дворца Жунго несколько дней назад было не по себе – стоило ей закрыть глаза, как ей все время мерещилась Юань-чунь, и все были этим крайне обеспокоены. Но когда стали разузнавать, оказалось, что ничего с Юань-чунь не случилось. А третьего дня старая госпожа вдруг говорит: «Как это могла Юань-чунь одна приехать к нам?..» Все подумали, что старая госпожа бредит, и не придали ее словам значения. А она снова говорит: «Вы мне не верите, а Юань-чунь собственными устами мне сказала: „О, как быстро минута расцвета прошла! Вы должны бы себя оградить поскорей от житейского зла!“ – «Конечно, человек при приближении к смерти всегда вспоминает о прошлом и задумывается о будущем», – говорили все друг другу. А на следующее утро в доме поднялся переполох, все стали перешептываться, будто наша государыня серьезно больна и получено распоряжение женщинам прибыть во дворец навестить ее. Все бросились собираться, но не успели выйти за порог дома, как стало известно, что скончалась Чжоу Гуй-фэй. Разве тебе не кажется странным, что слухи, о которых ты говоришь, совпали с тем, что у нас происходило?

– Да что говорить о слухах! – вмешалась в разговор Бао-чай, – если даже во дворце Жунго, услышав слово «государыня», все были сбиты с толку, страшно переполошились и успокоились только тогда, когда выяснилось, что умерла другая Гуй-фэй. В последнее время из дворца Жунго приходили молодые и старые служанки, и все они утверждали, будто им давно было известно, что умрет не наша государыня. Я их спросила: «Откуда вам это известно?» Они отвечали: «Как-то раз из провинции приехал гадатель, предсказания которого отличались исключительной точностью. Старая госпожа велела написать гороскоп Юань-чунь, положить его между гороскопами служанок и отправить ему. Гадатель заявил: «Мне кажется, что время рождения барышни, которая явилась на свет в первый день первого месяца, указано неправильно. Если же все так, как вы говорите, то барышня эта настолько знатна, что не может жить в вашем доме». Старый господин, а с ним и все остальные ответили: «Правильно или неправильно, сделайте предсказание в соответствии с гороскопом». Тогда гадатель продолжал: «Из циклических знаков „цзя“ и „шэнь“, означающих год ее рождения, и „бин“ и „инь“, означающих месяц рождения, три знака символизируют „утерю чинов и разорение семьи“. Только знак „шэнь“ истолковывается как „достижение высокого положения вдали от дома“; это значит, что барышня недолго проживет в семье и пользы от нее для родных большой не будет. Что касается дня рождения, то он падает на циклические знаки „и“ и „мао“, а это означает, что в начале весны дерево пышно расцветает и становится краше и краше с каждым днем. Она будет напоминать дерево, которое чем больше обтесывают и полируют, тем изящнее из него получается вещь. Первый циклический знак „син“, означающий час ее рождения, относится к стихии „золота“, что предвещает знатность, а второй знак „сы“ предсказывает, что высокого положения добьется лишь тот, кто окажется вдали от дома. Такое сочетание знаков истолковывается как „взлет к небу на крылатом коне“». Потом гадатель говорил еще что-то в таком роде: «В один прекрасный день барышне улыбнется счастье, она станет знатной. Небо и луна будут покровительствовать ей, и она удостоится милости стать обитательницей перечных покоев. Если гороскоп этой барышни действительно правилен, не миновать ей быть государыней…» Не значит ли это, что гадатель предсказал все точно? Мы еще помним, как он говорил: «Жаль, что слава и процветание ее будут недолговечны! Год, в обозначении которого встретится знак „инь“, и месяц, одним из знаков которого будет „мао“, грозят ей гибелью, ибо к тому времени она станет подобной „куску дерева, которое ажурная резьба лишила прочности“». Видимо, все забыли это предсказание и зря беспокоились. Мне случайно припомнились слова гадателя, и я хочу спросить старшую госпожу Ли Вань: разве в обозначение нынешнего года входит циклический знак «инь», а в обозначение нынешнего месяца – знак «мао»?

Едва Бао-чай кончила говорить, как вмешался Сюэ Кэ:

– Зачем касаться чужих дел? Если нашелся такой чудесный предсказатель, то мне хочется узнать, какая злая звезда принесла моему старшему брату такое несчастье? Дай мне скорее гороскоп Сюэ Паня, я отнесу его гадателю, и пусть он мне скажет, грозит ли моему брату опасность.

– Этот гадатель приезжал из какой-то другой провинции, – заметила Бао-чай. – Я даже не знаю, в столице ли он сейчас.

Бао-чай стала помогать тетушке Сюэ, которая собиралась ехать во дворец Жунго.

Когда тетушка Сюэ прибыла во дворец, Ли Вань, Тань-чунь и другие спросили ее:

– Как дела вашего сына?

– Ожидаем указаний высших инстанций, – отвечала тетушка Сюэ, – по всей видимости, до казни не дойдет!

После такого известия все немного успокоились. Тань-чунь обратилась к тетушке Сюэ:

– Вчера вечером госпожа говорила, что в прошлый раз, когда у нас из дому все разъехались, дом оставляли на ваше попечение, но сейчас, когда у вас самих заботы, просить вас об этом даже неудобно. В связи с этим она очень обеспокоена.

– Мне хотелось бы вам помочь, – призналась тетушка Сюэ. – Но что поделаешь! Сюэ Пань попал в передрягу, Сюэ Кэ ездит, хлопочет о нем, дома только одна Бао-чай, а наша невестка не разбирается в житейских делах. Поэтому я не могла никуда отлучиться. Ныне начальник уезда, который арестовал Сюэ Паня, занят приготовлениями к похоронам Чжоу Гуй-фэй и не может вести судебных дел. Вследствие этого Сюэ Кэ вернулся домой, и я получила возможность навестить вас.

– Тетушка, я буду счастлива, если вы поживете у меня несколько дней, – сказала Ли Вань.

– Мне тоже хотелось бы пожить здесь, – кивнула тетушка Сюэ. – Только Бао-чай одной дома будет слишком тоскливо.

– Если вы беспокоитесь о Бао-чай, почему не взяли ее сюда? – спросила Си-чунь.

– Неудобно, – ответила тетушка Сюэ. – Ведь раньше она жила здесь.

– Ничего ты не понимаешь, – вмешалась Ли Вань. – Как она может прийти к нам, если у них в доме такое несчастье?!

Си-чунь приняла слова Ли Вань всерьез и больше ни о чем не спрашивала.

Пока они разговаривали, появилась матушка Цзя, возвратившаяся из дворца. Увидев тетушку Сюэ и справившись о ее здоровье, она поинтересовалась, как дела Сюэ Паня. Тетушка Сюэ подробно ей ответила.

Бао-юй, стоявший рядом, слыша, как тетушка Сюэ упомянула о Цзян Юй-хане, не решился расспросить о нем и только подумал:

«Если он возвратился в столицу, почему не навестил меня?..»

Заметив отсутствие Бао-чай, он глубоко задумался. В эта время пришла Дай-юй справиться о здоровье, и Бао-юй, который только что с грустью вспоминал о Бао-чай, сразу повеселел и вместе с другими сестрами остался ужинать у матушки Цзя.

Когда все разошлись, тетушка Сюэ, согласившаяся пожить немного у матушки Цзя, расположилась в ее флигеле.

Возвратившись к себе, Бао-юй переоделся и вдруг вспомнил о поясе, который когда-то подарил ему Цзян Юй-хань.

– У тебя сохранился тот красный пояс, который я когда-то тебе дал? – спросил он у Си-жэнь.

– Сохранился, – ответила Си-жэнь. – Что это ты вдруг вспомнил о нем?

– Просто так!

– Ты слышал, как старший господин Сюэ Пань связался с негодяями и дошел до того, что совершил убийство? – спросила Си-жэнь. – Зачем ты вспомнил об этом поясе? Чем зря думать о разных глупостях и беспокоиться, лучше занимайся своими книгами!

– Я и не беспокоюсь, – возразил Бао-юй, – мне случайно вспомнился этот пояс. Мне все равно, есть он или пропал. Я задал тебе всего один вопрос, а ты наговорила мне невесть чего!

– Я тебе ничего плохого не сказала, – отвечала Си-жэнь. – Человек, который читает книги и разбирается в правилах поведения, должен знать, что следует неустанно совершенствоваться. И тогда, если к нему придет любимый друг, он только будет радоваться этому и относиться к нему с еще большим уважением.

Слова Си-жэнь о любимом друге взволновали Бао-юя.

– Плохо получилось! – воскликнул он. – Только что я ходил к бабушке, но у нее было столько людей, что мне не удалось поговорить с сестрицей Дай-юй. Она держалась так, словно не замечала меня, и когда все стали расходиться, ушла первая. Сейчас она, конечно, дома, и я на минутку сбегаю к ней.

С этими словами он направился к двери.

– Поскорее возвращайся! – крикнула ему вслед Си-жэнь. – Я подала тебе мысль о друге, а ты и обрадовался!

Бао-юй ничего не ответил и, опустив голову, зашагал к «павильону реки Сяосян». Придя к Дай-юй, он увидел, что она, склонившись над столом, читает.

– Что это ты так рано вернулась домой, сестрица? – с улыбкой спросил он, приблизившись к девушке.

– Ты на меня не обращал внимания, что же мне оставалось делать? – тоже улыбнулась Дай-юй.

– Все так шумели, что я не мог вставить слова, – ответил Бао-юй. – Только поэтому я не разговаривал с тобой.

Бао-юй всматривался в книгу, стараясь угадать, что читает Дай-юй, но не мог найти ни одного знакомого иероглифа. Один знак был похож на «гортензию», другой напоминал слово «безбрежный»; потом следовал знак «большой», а рядом с ним знак «девять» с крючком, причем между ними был вставлен знак «пять»; была там также комбинация из знаков «пять» и «шесть» в сочетании со знаком «дерево», а под ними еще один знак «пять».

Глядя на эти странные значки, Бао-юй удивился и задумался.

– За последнее время ты сделала огромные успехи, сестрица, – наконец заметил он. – Даже книги по магии выучилась читать!

Дай-юй прыснула со смеху:

– Хорош ученый! Никогда не видел нот для циня!

– Я не видел нот?! – вскричал Бао-юй. – А почему здесь нет ни одного знакомого иероглифа? Тебе разве эти знаки известны?

– Если б не были известны, разве я стала бы читать? – возразила Дай-юй.

– Не верю, – произнес Бао-юй, – я никогда не слышал, что ты умеешь играть на цине. У нас в кабинете висит несколько циней, и когда в позапрошлом году к нам приехал один музыкант, которого звали как-то вроде Цзи Хао-гу, мой отец попросил его что-нибудь сыграть. Гость снял со стены цинь, повертел его и сказал, что он никуда не годится. Затем добавил: «Если вам так хочется послушать меня, почтенный господин, я как-нибудь приеду к вам со своим цинем и исполню вашу просьбу». Видимо, он решил, что мой батюшка не разбирается в музыке, и поэтому больше не приехал. Но почему ты вдруг вздумала скрывать свои способности?

– А когда это я играла на цине? – воскликнула Дай-юй. – Просто я почувствовала себя немного лучше и взялась пересматривать книги. На полке я увидела ноты для циня и заинтересовалась. Объяснения к правилам и приемам игры на цине, приведенные в начале книги, оказались понятными. Проводя время за игрой на цине, древние успокаивали душу и воспитывали характер. Когда я была в Янчжоу, мне приходилось брать уроки музыки, и я даже училась играть, но потом все забросила и позабыла. Верно говорится: «Если три дня не играешь, пальцы теряют гибкость». Недавно мне попались ноты, но текстов песен при них не было, а указаны были только их названия, поэтому я поняла музыку лишь после того, как разыскала слова этих песен. Однако научиться хорошо исполнять песни – очень трудно. В книге говорится: Ши Куан[30] игрой на цине мог вызывать ветер и гром, драконов и фениксов. Мудрейший Кун-цзы учился играть на цине у Ши Сяна[31], и как только тот приступал к игре, Кун-цзы убеждался, что в музыкальном искусстве его учитель равен Вэнь-вану. Когда искусный музыкант встречает человека, способного понять музыку его души…

В это мгновение ресницы Дай-юй дрогнули, и она опустила голову.

– Милая сестрица, то, что ты рассказываешь, очень интересно! – воскликнул обрадовавшийся Бао-юй. – Однако иероглифы, которые я только что видел, для меня непонятны, объясни мне хотя бы несколько из них!

– Особенно объяснять тут нечего, тебе с одного слова все станет ясным, – заявила Дай-юй.

– Я все-таки глуп. Объясни мне, что значит иероглиф «большой» с крючком и знак «пять» между ними, – попросил Бао-юй.

– Ну ладно, смотри, – засмеялась Дай-юй. – Иероглиф «большой» со знаком «девять» означает, что во время игры на цине большой палец следует положить на девятый лад. Знак «пять» с крючком означает, что правой рукой нужно ударить по пятой струне; таким образом, это не иероглифы, а условные значки для обозначения определенного музыкального тона. Все очень легко! Что касается слов «протяжно», «мягко», «свободно», «плавно», «бодро», «весело», то они означают не что иное, как темп игры.

– Милая сестрица, если ты так хорошо знаешь правила игры на цине, почему бы тебе не научить нас играть? – спросил Бао-юй.

– Игрой на цине нельзя злоупотреблять, – отвечала Дай-юй. – Древние прибегали к этому занятию лишь в тех случаях, когда успокаивали душу и подавляли низкие инстинкты. Если кто-нибудь хотел играть на цине, он избирал тихую комнату во внутренних покоях, уходил в лес, скрывался в горах либо удалялся на берег реки. Древние играли на цине лишь в те моменты, когда кругом царил покой, когда ветер был свеж и луна светла; играя, они погружались в волны благовоний, их не тревожили посторонние мысли, кровь и дух их пребывали в равновесии, и тогда своею душою они сливались с божествами и проникали в сущность самого «дао». Вот почему древние говорили: «Трудно встретить того, кто понимал бы музыку души твоей». И они играли в одиночестве под свежим ветром и ясной луной, среди голубых сосен и причудливых скал, среди диких обезьян и старых аистов, ибо считали, что только в этом случае цинь не будет оскорблен. Помимо того требовалось искусное владение инструментом. Если хочешь играть на цине, у тебя должны быть в порядке одежда и головной убор, ты должен носить либо плащ из перьев аиста, либо широкий халат, чтобы выглядеть так же, как наши предки, – тогда ты будешь достоин держать в руках этот божественный инструмент. Вымой руки, воскури благовония, присядь на тахту, положи цинь на столик так, чтобы его пятый лад находился как раз против твоего сердца, и начинай играть обеими руками – только тогда твое тело и душа придут в гармонию. Ты должен играть торжественно или бодро, в зависимости от настроения…

– Я хотел учиться ради развлечения, – выслушав ее, сказал Бао-юй. – Но если соблюдать все, что ты советуешь, учиться действительно будет трудно!..

В это время вошла Цзы-цзюань и, увидев Бао-юя, с улыбкой спросила:

– Что это сегодня так воодушевило второго господина Бао-юя?

– Сестрица просвещает меня в моем невежестве! – воскликнул Бао-юй. – Чем больше я ее слушаю, тем больше хочется слушать.

– Я не об этом, – возразила Цзы-цзюань. – Скажите лучше, что вас воодушевило прийти сюда сегодня? Почему вы не приходили раньше?

– Я слышал, что сестрица больна, – отвечал Бао-юй, – и не хотел ее беспокоить. Кроме того, я сейчас хожу в школу, и мы немного отдалились друг от друга.

– Барышня только что поправилась, – прервала его Цзы-цзюань. – Пожалуйста, не слишком утруждайте ее своим присутствием.

– А я так ее заслушался, что даже не подумал, что она устала! – воскликнул Бао-юй.

– Для меня эта беседа – развлечение, и я вовсе не устала, – проговорила Дай-юй. – Только опасаюсь, что из моих объяснений тебе не все понятно.

– Так или иначе, постепенно я все пойму! – заверил ее Бао-юй. Он встал и произнес: – В самом деле, сестрица, тебе нужно отдохнуть! Завтра я расскажу о нашем разговоре Тань-чунь и Си-чунь и пришлю их к тебе учиться музыке, а сам буду вас слушать.

– Избрал себе самое легкое, – засмеялась Дай-юй. – Если все научатся играть, а ты не будешь понимать музыки, разве ты сможешь понять звучание…

Договорив до этого места, она вдруг вспомнила о своих чувствах к Бао-юю и умолкла.

– Только бы вы научились играть на цине, – с улыбкой произнес Бао-юй, – и я с удовольствием буду вас слушать. Не обращайте внимания, если я окажусь «быком»[32].

Дай-юй покраснела и улыбнулась, Цзы-цзюань и Сюэ-янь рассмеялись. Бао-юй собрался уходить, но в это время вошли Цю-вэнь и другая служанка, державшая в руках горшок с орхидеей.

– Госпоже прислали в подарок четыре горшка с орхидеями, – сказала Цю-вэнь, – но, так как ей некогда заниматься цветами, она велела один цветок отнести второму господину Бао-юю, а другой – барышне Линь.

Дай-юй оглядела цветок и увидела два бутона на одной веточке – сердце ее так и дрогнуло. Она не знала, счастливое это предзнаменование или печальное, и погрузилась в размышления. Бао-юй, все мысли которого были заняты цинем, вдруг сказал ей:

– Сестрица, тебе подарили орхидею, почему бы тебе не сочинить песню на мотив «Гляжу на орхидею»?

Дай-юй от этих слов стало не по себе. Проводив Бао-юя и вернувшись в комнату, она поглядела на цветок и подумала:

«Весной все растения покрываются цветами и пышными листьями, а я молода, но немощна, словно тростник или ива осенью! Если бы мои мечты сбылись, может быть, я постепенно поправилась бы! Как бы мне не уподобиться цветку, у которого в конце весны ветер и дождь срывают лепестки!»

При этой мысли слезы заструились у нее из глаз. Глядя на Дай-юй, Цзы-цзюань никак не могла догадаться, что случилось.

«Только что Бао-юй был здесь, – думала она, – и у барышни было хорошее настроение, а сейчас, взглянув на цветы, она расстроилась».

Как раз в то время, когда опечаленная Цзы-цзюань не знала, как развлечь свою барышню, явилась служанка от Бао-чай.

Если вы не знаете, в чем было дело, прочтите следующую главу.

Дай-юй велела пригласить женщину, которую прислала Бао-чай. Та справилась о ее здоровье, а затем вручила Дай-юй письмо. Дай-юй предложила ей выпить чаю, а сама вскрыла письмо Бао-чай и принялась читать.

В письме говорилось:

«В день твоего рождения меня с тобой не было, так как у нас в доме много всяких неприятностей, да и мать моя уже стара и не может за всем углядеть. Грызня и брань у нас не прекращаются с утра до вечера; вдобавок на нас свалилось несчастье, от которого не скрыться, как от пронизывающего ветра или моросящего дождя. Ночами я ворочаюсь с боку на бок, и какие только печальные думы не одолевают меня! Ведь ты мыслишь так же, как я, разве ты можешь не сочувствовать мне?!

Я вспоминаю о том, как была создана наша „Бегония“, как осенью мы любовались хризантемами, ели крабов и как весело нам было в нашем обществе, и мне на память приходят строки из стихов:

Никогда еще никто так горестно, как мы, не вздыхал о цветах, теряющих благоухание с наступлением холодов!

Пребывая в расстроенных чувствах и грустном настроении, я сочинила стихотворение из четырех разделов. Не подумай только, что в нем содержатся беспричинные стоны и безысходная печаль.

Грусть охватила Дай-юй, и она подумала:

«Эти стихи сестра Бао-чай не посылала никому, только мне одной – значит душа ее родственна моей душе, и она понимает меня».

Из этих размышлений ее вывел голос, послышавшийся из-за двери:

– Сестра Дай-юй дома?

– Кто там? – поспешно отозвалась Дай-юй, складывая письмо.

В этот момент в комнату уже входили Тань-чунь, Сян-юнь, Ли Вэнь и Ли Ци.

Девушки справились о здоровье Дай-юй. Сюэ-янь подала чай. Все выпили и принялись болтать.

Они вспомнили стихи о хризантеме, которые сочиняли в прошлом году, и Дай-юй сказала:

– Очень странно, что с тех пор, как сестра Бао-чай переехала домой, она приходила лишь два раза, а сейчас даже по делам избегает приходить! Интересно, что будет дальше.

– Почему бы ей не прийти, – улыбнулась Тань-чунь. – Она непременно придет. Все дело в том, что жена ее уважаемого старшего брата оказалась слишком строптивой, тетушка Сюэ в годах, да вдобавок случилась эта неприятность с Сюэ Панем, так что Бао-чай приходится присматривать за всем домом. Разве сейчас у нее есть столько свободного времени, как раньше?!

В это время за окном зашумел ветер, и сорванные с деревьев листья ударили о бумагу, которой было заклеено окно. А через мгновение в комнату проник какой-то необыкновенный аромат.

– Откуда это благоухание? – удивились девушки. – Этот запах что-то напоминает.

– Мне кажется, так пахнет корица, – отвечала Дай-юй.

– Сестра Линь Дай-юй никак не может отвыкнуть от мысли, что живет не на юге, – улыбнулась Тань-чунь. – Ну разве осенью, в девятом месяце, могут благоухать коричные цветы?

– Напрасно ты так говоришь! – возразила Дай-юй. – Я вовсе не утверждала определенно, что это корица, а только сказала, что мне кажется!

– Третья сестра, ты бы лучше помолчала, – заметила Сян-юнь. – Разве ты не помнишь выражения: «На десять ли струят ароматы лотосы, всю осень благоухает корица»? Сейчас на юге как раз расцветает поздняя корица, только ты ее не видела. Вот поедешь на юг и все узнаешь.

– Зачем это я поеду на юг? – с улыбкой произнесла Тань-чунь. – То, о чем ты говоришь, мне известно, так что можешь не хвастаться своими познаниями!

Ли Вэнь и Ли Ци смеялись, прикрывая рот рукой.

– Между прочим, сестрица, ты сказала не так, – заметила Дай-юй. – Пословица гласит: «Человек – это небожитель, странствующий по земле». Сегодня он может быть здесь, завтра – неизвестно где. Вот, например, я уроженка юга, а попала сюда!

– Сестра Линь поставила Тань-чунь в тупик! – засмеялась Сян-юнь, хлопая в ладоши. – Не одна сестрица Линь приезжая, мы тоже собрались из разных мест. Среди нас есть коренные северянки; есть такие, которые родились на юге, но выросли на севере, и такие, которые выросли на юге, но сейчас живут на севере. Если все собрались вместе, значит так предопределила судьба. Да и вообще каждому заранее предопределено, где жить!

Девушки закивали в знак согласия, а Тань-чунь только засмеялась.

Поболтав еще немного, все стали расходиться.

– Тебе едва стало лучше, – сказали девушки Дай-юй, которая вышла проводить, – иди в комнату, а то как бы не простудилась!

Дай-юй немного постояла у дверей, перебросилась с сестрами несколькими замечаниями, а когда те удалились, долго глядела им вслед.

Возвратившись в комнату, она подошла к окну и в задумчивости стала созерцать, как вечернее солнце клонится к закату и птицы улетают в горы.

Вспомнив, как Ши Сян-юнь завела речь о юге, Дай-юй подумала:

«Если бы были живы отец и мать, я и сейчас наслаждалась бы живописными пейзажами юга, весенними цветами и осенней луной, прекрасными реками и горами, „мостами Двадцати четырех“[33], памятниками времен Шести династий… К моим услугам было бы немало служанок, я могла бы делать все, что вздумается, и мне не нужно было бы оглядываться всякий раз, прежде чем что-либо сказать. В моем распоряжении были бы роскошные коляски, расписные лодки и богато обставленные покои. А я живу в чужом доме, и хотя мне здесь оказывают всяческие знаки внимания, приходится на каждом шагу остерегаться. Не знаю, какой грех я совершила в одной из своих прежних жизней, что обречена сейчас на одиночество и печаль! Поистине, словно обо мне сказал Ли Хоу-чжу[34]: „С утра до вечера слезами лицо умываю!“»

Душа Дай-юй унеслась в далекие края.

В это время подошла Цзы-цзюань и, заметив состояние Дай-юй, подумала, что ее барышня печальна потому, что сестры своими разговорами о юге затронули ее сокровенные мысли.

– Вы, наверное, устали, долго разговаривая с барышнями, – высказала предположение Цзы-цзюань. – Я приказала Сюэ-янь пойти на кухню и передать, чтобы для вас приготовили суп с капустой и добавили в него немного креветок и ростков бамбука. Как вы думаете, барышня?

– Хорошо, – ответила Дай-юй.

– Потом будет каша из цзяннаньского риса, – добавила Цзы-цзюань.

Дай-юй кивнула:

– Эту кашу вы сами сварите!

– Я тоже подумала, что лучше сварить ее самим, так как на кухне не совсем чисто, – согласилась Цзы-цзюань. – Я велела Сюэ-янь поговорить с тетушкой Лю, чтобы суп был приготовлен чисто. Тетушка Лю обещала, что сначала все приготовит сама, потом отнесет к себе домой, и там ее дочь У-эр сварит.

– Я вовсе боюсь не того, что они не смогут чисто приготовить, – сказала Дай-юй. – Просто когда я была больна, мы ничего не готовили, все брали у других, и неудобно снова заставлять людей возиться с этими супами и кашами.

Глаза ее покраснели.

– Ах, барышня, вы слишком мнительны, – заметила Цзы-цзюань. – Ведь вы внучка старой госпожи и ее любимица. Кто же из служанок станет выражать недовольство, если все они сами стремятся снискать ваше расположение?!

Дай-юй сказала:

– Ты только что упомянула об У-эр. Не подруга ли это Фан-гуань, которая прислуживала второму господину Бао-юю?

– Она самая.

– Ты слыхала, что ее предполагают назначить служанкой?

– Конечно, слыхала, – ответила Цзы-цзюань. – Сначала она болела, потом поправилась, и ее собирались отправить жить в сад, но, так как случилась неприятность с Цин-вэнь и другими служанками, ее назначение задержалось.

– Мне кажется, что это скромная и приличная девочка, – заметила Дай-юй.

Пока они разговаривали, женщина-служанка принесла суп.

– Тетушка Лю велела передать барышне, – сказала она вышедшей ей навстречу Сюэ-янь, – что этот суп приготовила У-эр. Она не посмела готовить его на кухне, ибо там не совсем чисто, и это могло бы вызвать недовольство барышни.

Сюэ-янь кивнула, взяла у нее суп и направилась в комнату. Дай-юй, слышавшая разговор служанок, велела Сюэ-янь попросить женщину, чтобы она поблагодарила тетушку Лю за хлопоты.

Сюэ-янь снова вышла, передала женщине слова Дай-юй, и женщина ушла.

Между тем Сюэ-янь поставила на стол чашку, из которой обычно ела. Дай-юй положила рядом палочки и спросила:

– Барышня, не хотите ли маринованной капусты с пряностями, конопляным маслом и уксусом, той самой, которую нам привезли с юга?

– Ладно, – отозвалась Дай-юй, – только не клади слишком много!

Сюэ-янь положила ей каши. Дай-юй съела полчашки, запила двумя глотками супа и отодвинула чашку. Две служанки убрали посуду, вытерли стол и вынесли его из комнаты, заменив маленьким столиком, которым обычно пользовалась Дай-юй.

Дай-юй прополоскала рот, вымыла руки и обратилась к Цзы-цзюань:

– Благовоний в курильницу ты добавляла?

– Сейчас добавлю, – ответила та.

– Кашу и суп можете съесть, – продолжала Дай-юй, – приготовлены они аккуратно и вкусно. Благовоний я добавлю сама.

Цзы-цзюань и Сюэ-янь кивнули и отправились в прихожую.

Дай-юй добавила благовоний в курильницу, присела к столу и собралась читать, но в это время по саду с запада на восток промчался вихрь, деревья зашумели. Вслед за тем забренчали железные лошадки под стрехой.

В комнату вошла Сюэ-янь, которая поела первой.

– С каждым днем становится холоднее, – сказала ей Дай-юй. – Вчера я приказывала проветрить теплую одежду, вы исполнили мое приказание?

– Все проветрено.

– Принеси-ка мне что-нибудь потеплее, – попросила Дай-юй, – я накину на плечи.

Сюэ-янь принесла узел с одеждой и развязала его.

Перебирая содержимое узла, Дай-юй вдруг заметила небольшой сверточек, перевязанный шелковым платочком. Она развернула его. Внутри оказался старый платок, который подарил ей Бао-юй, когда она была больна; на нем еще сохранились написанные ею стихи и следы слез. Здесь же был изрезанный ножницами мешочек для благовоний, чехол для веера и шнурок с бахромой, на котором прежде Бао-юй носил свою чудодейственную яшму.

Как выяснилось, Цзы-цзюань во время проветривания вытащила эти вещи из сундука и, опасаясь, как бы они не затерялись, засунула их в узел.

Пока эти вещи не попадались Дай-юй на глаза, она о них не вспоминала, но, увидев их, она тут же забыла, что хотела одеться потеплее, а стала внимательно перечитывать написанные на платке стихи. Глаза ее увлажнились.

В этот момент вошла Цзы-цзюань. Она сразу обратила внимание на Сюэ-янь, которая с узлом стояла перед Дай-юй, на изрезанный мешочек для благовоний, лежавший на столике, на чехлы для веера, на шнурок с бахромой и на заплаканную Дай-юй.

Поистине:

Цзы-цзюань сразу догадалась, что эти вещи, напоминавшие Дай-юй о прошлом, взволновали и расстроили ее. Понимая, что утешать девушку бесполезно, Цзы-цзюань только улыбнулась:

– Барышня, что вам вздумалось рассматривать эти вещи? Ведь все они остались от тех лет, когда вы и второй господин Бао-юй были еще детьми; то дружили, то ссорились, делали всякие глупости, над которыми теперь можно только смеяться. Если б вы тогда относились друг к другу с таким же уважением, как сейчас, разве стали бы вы ни с того ни с сего портить эти вещи?!

Цзы-цзюань произнесла эти слова исключительно для того, чтобы вывести Дай-юй из задумчивости, но против ее ожиданий они вызвали у девушки воспоминания о том, каким Бао-юй был, когда она приехала в этот дом, и из глаз ее покатились слезы, словно жемчужины с разорвавшейся нитки.

– Оденьтесь потеплее, барышня, – сказала Цзы-цзюань, – ведь Сюэ-янь ждет.

Дай-юй бросила платок. Цзы-цзюань подхватила его, завернула в него мешочек для благовоний и остальные вещи и поспешила убрать.

Дай-юй надела меховую шубку и, задумчивая, вышла в прихожую. Обернувшись, она увидела на столике стихотворения, присланные Бао-чай, снова взяла их, дважды перечитала и со вздохом произнесла:

– Положение у нас разное, но мы обе страдаем. Я тоже сочиню стихотворение из четырех разделов, переложу на музыку, чтобы можно было петь под аккомпанемент циня, а завтра пошлю ей в ответ.

Она велела Сюэ-янь перенести из прихожей к ней в комнату письменные принадлежности, обмакнула кисть и написала четыре раздела. Затем она открыла тетрадь с нотами для циня, выбрала два мотива: «С сожалением гляжу на орхидею» и «Думаю о мудреце», привела в соответствие с ними ритм и рифмы своих стихов и вновь переписала их, чтобы отослать Бао-чай. После этого она приказала Сюэ-янь вынуть из ящика маленький цинь, привезенный из дому, настроила его и попробовала исполнить свое творение.

Надо сказать, что Дай-юй была исключительно одаренной девушкой. Еще на юге она немного училась играть, и хотя давно не прикасалась к циню, едва взяв в руки инструмент, она быстро освоилась с ним. Пока она играла, наступил вечер, и она велела Цзы-цзюань готовиться ко сну. Но об этом мы рассказывать не будем.

Итак, когда Си-чунь была увлечена чтением книги, она услышала, что во дворе кто-то зовет Цай-пинь, и ей показалось, что это голос Юань-ян.

Цай-пинь вышла и вскоре вернулась в дом в сопровождении Юань-ян, вместе с которой пришла девочка-служанка со свертком, завязанным в желтый платок.

– В будущем году старой госпоже исполняется восемьдесят один год, что соответствует «тайной девятке». По сему поводу будут заказаны молебны на девять дней и девять ночей, – сказала Юань-ян, – и дан обет переписать три тысячи шестьсот пятьдесят один раз сутру «Цзиньганцзин», для чего наняли переписчиков. Обычно «Цзиньганцзин» рассматривают как оболочку, а «Книгу сущности» считают основой, поэтому при переписке «Цзиньганцзина» в нее решено включить «Книгу сущности». Поскольку старая госпожа высоко ценит «Книгу сущности», да и бодисатва Гуань-инь является женщиной, необходимо, чтобы родственницы старой госпожи – невестки и внучки – переписали эту книгу триста шестьдесят пять раз. Так они проявят уважение к старой госпоже и сами очистятся от грехов. Кроме второй госпожи Фын-цзе, которая, кстати, все время занята, да и не умеет писать, остальные барышни грамотны, так что все должны переписывать понемногу. Если уж супруга старшего господина Цзя Чжэня на это согласилась, то о нас и говорить нечего.

– Другого я, может быть, и не могла бы сделать, – кивнув головой, отвечала Си-чунь, – но если нужно писать сутры, то я это исполню с большой охотой. Садись, выпей чаю!

Юань-ян положила на стол небольшой сверток и присела возле Си-чунь.

– А ты сама пишешь что-нибудь? – с улыбкой спросила ее Си-чунь.

– Шутите, барышня! – укоризненно произнесла Юань-ян. – В прежние годы я, правда, немного этим баловалась, но видели ли вы, чтобы в последнее время я держала в руках кисть?

– А нужно бы! Это было бы зачтено тебе в заслугу, – отвечала Си-чунь.

– У меня есть другое дело, – проговорила Юань-ян. – После того как я укладываю старую госпожу спать, я ежедневно читаю молитвы и после каждой молитвы откладываю по зернышку риса. Так продолжается уже больше трех лет. Зернышки я тщательно храню, и когда старая госпожа в день своего рождения будет заказывать молебствия, я этот рис сварю и поднесу Будде. Это будет свидетельствовать о моем почтении к старой госпоже.

– Если ты так сделаешь, старая госпожа, наверное, станет Гуань-инь, а ты уподобишься ее прислужнице Лун-нюй! – засмеялась Си-чунь.

– Разве я достойна такого счастья?.. – покачав головой, отвечала Юань-ян. – Я никогда не прислуживала никому, кроме старой госпожи, и не знаю, какими узами связала нас судьба в прежней жизни!

С этими словами она встала и собралась уходить, но предварительно велела девочке-служанке развернуть сверточек, вынула его содержимое и сказала:

– Здесь пачка тонкой белой бумаги, на которой нужно переписывать «Книгу сущности». А вот это будете воскуривать при переписке. – Она протянула Си-чунь немного тибетских благовоний.

Си-чунь кивнула головой, Юань-ян попрощалась и вышла. Служанка последовала за нею.

Вернувшись в комнаты матушки Цзя, она увидела, что старуха играет с Ли Вань в нарды. Юань-ян остановилась поодаль и стала наблюдать.

Ли Вань удачно бросила кости и сразу вытеснила несколько шашек матушки Цзя. Глядя на них, Юань-ян засмеялась, прикрыв рот рукой.

В этот момент в комнату вошел Бао-юй. В руках у него были две закрытых корзиночки, плетенных из бамбука, в которых сидело по нескольку цикад.

– Бабушка, – сказал он, – я слышал, вы не спите по ночам. Я принес вам цикад, чтобы вы немного развлеклись.

– Пользуешься тем, что отца нет дома, и опять балуешься! – засмеялась матушка Цзя.

– Я не балуюсь, – отвечал Бао-юй.

– Если не балуешься, почему не ходишь в школу? – спросила матушка Цзя. – Зачем ловишь насекомых?

– Я вовсе их не ловил, – стал оправдываться Бао-юй. – Недавно в школе учитель велел Цзя Хуаню и Цзя Ланю придумать параллельные фразы, но Цзя Хуань не мог ответить на фразу Цзя Ланя, и я ему потихоньку подсказал. Учителю фраза понравилась, и он похвалил Цзя Хуаня. Цзя Хуань в знак благодарности купил мне этих цикад. А я принес их вам, чтобы выразить свое уважение!

– Ведь Цзя Хуань занимается каждый день! – удивилась матушка Цзя. – И как он не мог придумать параллельную фразу? Дедушке Дай-жу следовало побить его, чтобы ему стыдно стало. Тебе и без того достаточно доставалось. Помнишь, как ты перепугался, когда отец был дома и заставлял тебя сочинять стихи? Зачем ты лез с подсказкой? Этот Цзя Хуань совсем бессовестный, воспользовался чужим трудом, а теперь хочет отделаться подарком. И как ему не стыдно! Такой маленький, а уже хитер! Представляю себе, каким он будет, когда вырастет!

Все присутствующие в комнате, слышавшие слова матушки Цзя, рассмеялись.

– А как Цзя Лань? – спросила матушка Цзя. – Он-то, надеюсь, смог придумать? Или для него Цзя Хуань что-либо придумал? Ведь Цзя Лань младше его, не так ли?

– Нет, Цзя Лань все придумал сам, – отвечал Бао-юй.

– Что-то не верится, – усомнилась матушка Цзя, – мне кажется, ты водишь меня за нос. Куда это годится?! Ведь ты старший и должен выделяться среди них, как верблюд среди стада баранов. Ты и сочинения уже умеешь писать.

– В самом деле придумал он, – старался Бао-юй убедить матушку Цзя, – учитель похвалил его и даже сказал, что он сделает карьеру. Если не верите, позовите Цзя Ланя и проверьте его знания сами! Тогда убедитесь!

– Если ты говоришь правду, я очень рада, – отвечала матушка Цзя. – Я только опасаюсь, что ты врешь. Если мальчик сам выполнил задания, он действительно может добиться успехов в жизни. – Поглядев на Ли Вань, она вспомнила Цзя Чжу и с грустью сказала: – Ты не опозорила памяти своего покойного мужа, сумела воспитать сына! Теперь у тебя будет опора в жизни и…

Договорив до этого слова, она не могла удержаться от слез.

Сердце Ли Вань дрогнуло, но, желая утешить матушку Цзя, она улыбнулась:

– Все это благодаря вашим заботам, бабушка! Если Цзя Лань оправдает ваши надежды, мы будем бесконечно счастливы. Вам следует радоваться, а вы скорбите! – И, обратившись затем к Бао-юю, продолжала: – А вы, дядя Бао-юй, в другой раз не хвалите так Цзя Ланя, а то можете испортить его – он ведь еще ребенок, ничего не смыслит! Разве он поймет, почему вы любите и жалеете его? Если вы будете часто говорить об его успехах, он зазнается и перестанет стараться!

– Ли Вань права, – сказала Бао-юю матушка Цзя. – Цзя Лань еще мал, хвалить его особенно не нужно, но и относиться чересчур строго к нему не следует. У ребенка смелости мало, и если его слишком понуждать, он может заболеть, и все наши старания пойдут насмарку.

На глаза Ли Вань навернулись слезы, но она поспешила смахнуть их.

В этот момент Цзя Хуань и Цзя Лань пришли справиться о здоровье матушки Цзя. Цзя Лань поклонился своей матери, а затем встал возле матушки Цзя, готовый в случае надобности ей услужить.

– Я только что слышала от твоего дяди Бао-юя, что ты придумывал удачные парные фразы и учитель тебя похвалил, – сказала ему матушка Цзя. – Это правда?

Цзя Лань ничего не отвечал и только посмеивался.

– Ужин готов! – вдруг объявила Юань-ян. – Какие будут распоряжения, почтенная госпожа?

– Пригласите тетушку Сюэ, – приказала матушка Цзя.

Ху-по тотчас же послала одну из младших служанок в комнаты госпожи Ван за тетушкой Сюэ.

Между тем Бао-юй и Цзя Хуань ушли. Су-юнь с помощью девочки-служанки убрала со стола игру. Ли Вань по-прежнему стояла поблизости, собираясь прислуживать матушке Цзя за ужином; Цзя Лань находился возле нее.

– Садитесь, будете ужинать со мной, – пригласила их матушка Цзя. Ли Вань почтительно кивнула.

Вскоре стол был накрыт. Появилась девочка-служанка, посланная за тетушкой Сюэ, и доложила матушке Цзя:

– Наша госпожа велела сообщить вам, что тетушке Сюэ приходится заниматься делами дома и здесь, и она не имеет возможности часто навещать вас. Сегодня после ужина она сразу ушла домой.

Тогда матушка Цзя посадила возле себя Цзя Ланя, и все приступили к ужину. Но об этом мы рассказывать не будем.

Итак, когда Фын-цзе, которую не покидало чувство беспокойства, встала с постели, она услышала слова девочки-служанки о том, что вызывают Цзя Ляня. Испуганно вздрогнув, Фын-цзе спросила:

– По служебному делу?

– Точно не знаю, – отвечала служанка. – Только что приходил слуга, который дежурит у вторых ворот, и сообщил, что за господином Цзя Чжэном прислали по какому-то важному служебному делу, но его нет дома, поэтому госпожа велит позвать второго господина Цзя Ляня.

Поняв, что дело касается ведомства работ, Фын-цзе немного успокоилась.

– Передай госпоже, – проговорила она, – что второй господин вчера вечером уехал. Пусть обратятся к старшему господину Цзя Чжэню.

Служанка кивнула.

Вскоре к посланному вышел Цзя Чжэнь. Он выяснил, в чем дело, и отправился с докладом к госпоже Ван:

– Из ведомства сообщают, что вчера смотритель защитных береговых сооружений прислал донесение о том, что в Хэнани прорвало дамбу и затопило несколько округов и уездов. Кроме того, требуются деньги на ремонт городских стен. Начальник ведомства занят другими делами, поэтому он прислал за господином Цзя Чжэном.

Сказав это, он удалился. А через некоторое время вернулся домой Цзя Чжэн, и ему все подробно передали.

Начиная с этого дня и вплоть до наступления зимы Цзя Чжэн не имел ни одной свободной минуты и целые дни проводил в ямыне. Пользуясь его отсутствием, Бао-юй стал менее усердно заниматься, но, опасаясь, как бы отец не узнал об этом, ежедневно посещал школу и даже реже навещал Дай-юй.

Приближалась середина десятого месяца. Однажды Бао-юй встал, как обычно, рано и собрался в школу. В этот день резко похолодало, и Си-жэнь приготовила для него теплую одежду.

– Похолодало, – сказала она Бао-юю, – оденься потеплее!

Она принесла узел с одеждой, выбрала из него теплый халат и отдала юноше. Кроме того, она завязала в узел плащ и велела девочке-служанке передать его Бэй-мину со словами:

– Держи это на случай, если второму господину понадобится переодеться.

Бэй-мин взял у девочки узел, и они с Бао-юем отправились в школу.

Выполнив свое задание, Бао-юй вдруг услышал, как зашелестела бумага в окне.

– Опять погода переменилась, – произнес Цзя Дай-жу.

Распахнув форточку, он увидел в северо-западной части неба клубящиеся черные тучи, которые медленно плыли в юго-восточном направлении.

– Второй господин! – окликнул Бао-юя вошедший в комнату Бэй-мин. – Стало холодно, наденьте плащ.

Бао-юй кивнул, и Бэй-мин подал ему плащ. Если бы Бао-юй не взглянул на плащ, все сошло бы благополучно, но беда в том, что он случайно бросил на него взгляд – и сразу пришел в замешательство. Все ученики с удивлением уставились на него.

Оказалось, что Бэй-мин подал ему тот самый плащ из павлиньего пуха, который когда-то чинила Цин-вэнь.

– Зачем ты взял этот плащ? – спросил Бао-юй слугу. – Кто тебе его дал?

– Ваши служанки, – отвечал Бэй-мин.

– Мне не холодно, – решительно заявил Бао-юй. – Спрячь его.

Цзя Дай-жу подумал, что Бао-юю жалко дорогую одежду, и мысленно оценил бережливость юноши.

– Надевайте, надевайте, второй господин! – настаивал Бэй-мин. – Простудитесь, я буду виноват! Пожалейте хоть меня!..

Бао-юй вынужден был накинуть на себя плащ и с задумчивым видом склонился над раскрытой книгой. Дай-жу показалось, что юноша углубился в чтение, и он перестал обращать на него внимание.

К вечеру, когда учеников отпустили с занятий, Бао-юй подошел к Дай-жу и, сославшись на недомогание, попросил у него разрешения на следующий день не являться в школу.

Дай-жу, который был уже пожилым человеком, занимался с детьми лишь ради развлечения, да и часто болел, был только рад, когда кто-нибудь из учеников не приходил на занятия – меньше было хлопот. К тому же он знал, что Цзя Чжэн сейчас чрезвычайно занят, а матушка Цзя любит и балует Бао-юя, поэтому он, нисколько не задумываясь, без возражений отпустил юношу.

Возвратившись домой, Бао-юй первым долгом повидался с матушкой Цзя и госпожой Ван, повторил им то, что перед этим сказал учителю, и те, конечно, поверили ему. Затем он немного посидел с ними и ушел к себе в сад. С Си-жэнь и другими служанками, которые встретили его, он не стал шутить и смеяться, как прежде, а как был, в одежде, прилег на кан.

– Ужин готов, – сказала Си-жэнь. – Ты будешь есть сейчас или немного погодя?

– Я не буду ужинать, я себя плохо чувствую, – отозвался Бао-юй. – Ешь сама!

– Пусть так, но переодеться нужно, – заметила Си-жэнь. – Разве можно мять такие дорогие вещи?

– И переодеваться не буду, – заявил Бао-юй.

– К вещам надо относиться бережно, – не унималась Си-жэнь. – Посмотри, какая на этом плаще тонкая вышивка! Нельзя же ее портить!

Слова Си-жэнь укололи Бао-юя в самое сердце, и он тяжело вздохнул.

– В таком случае убери плащ подальше! Я его больше надевать не стану!

С этими словами он поднялся с кана и сбросил с себя плащ. Си-жэнь подошла, чтобы взять у него плащ, но он уже сам аккуратно сложил его.

– Что это вы сегодня так проворны, второй господин? – насмешливо спросила Си-жэнь.

– В этот платок завязать? – не отвечая на ее вопрос, спросил Бао-юй.

Шэ-юэ поспешно подала Бао-юю платок, предоставляя ему возможность самому завязать его, подмигнула Си-жэнь и беззвучно рассмеялась. Бао-юй не обратил на нее никакого внимания и, удрученный, сел. Но вдруг раздался бой часов, он встрепенулся и поглядел на часы – стрелки указывали половину шестого.

Девочка-служанка зажгла лампу.

– Если не хочешь ужинать, выпей хоть полчашки рисового отвара, – предложила Си-жэнь, – зачем голодать?! Если ты не поешь, а будешь только раздражаться, нам же доставишь лишние хлопоты.

Бао-юй замотал головой:

– Я не голоден. К чему есть через силу!

– Ну тогда пораньше ложись спать, – предложила Си-жэнь.

Вместе с Шэ-юэ она постелила ему постель, и Бао-юй лег. Всю ночь он ворочался с боку на бок и лишь перед самым рассветом уснул. Но вскоре снова проснулся. Си-жэнь и Шэ-юэ тоже встали.

– Почти до пятой стражи я слышала, как ты ворочался, – сказала Си-жэнь, – я не осмелилась тревожить тебя расспросами. Потом я сама уснула и не знаю, спал ли ты.

– Немного поспал, – отвечал Бао-юй, – не понимаю, почему я так рано проснулся!

– Тебе нездоровится? – спросила Си-жэнь.

– Нет, ничего. Только неспокойно на душе.

– В школу пойдешь?

– Меня освободили на один день от занятий, – рассказал Бао-юй. – Хочу сегодня погулять в саду, немного рассеяться, но только боюсь, что будет холодно. Вели девочкам убрать свободную комнату, поставить там курильницу и положить бумагу, тушь, кисть и тушечницу, я там позанимаюсь, и пусть никто меня не тревожит.

– Кто же осмелится тебя тревожить, если ты будешь заниматься! – вмешалась в разговор Шэ-юэ.

– Вот и хорошо! – обрадовалась Си-жэнь. – И позанимаешься, и успокоишься, да и простуды тебе нечего опасаться. А как у тебя аппетит? Может быть, тебе чего-либо хочется поесть? Скажи мне, и я передам на кухню, чтобы приготовили.

– Мне все равно, не создавай хлопоты из-за пустяков, – ответил Бао-юй. – Пусть для аромата поставят немного фруктов в мою комнату.

– А в какой комнате ты будешь заниматься? – полюбопытствовала Си-жэнь. – Все свободные комнаты не убраны, кроме той, в которой жила Цин-вэнь; после ее смерти туда никто не заходил, поэтому там сравнительно чисто. Но только эта комната холодная.

– Ничего, – сказал Бао-юй. – Пусть принесут туда жаровню.

– Хорошо, – ответила Си-жэнь.

Вошла девочка-служанка с подносом, на котором стояла чашка и лежали палочки из слоновой кости.

– Здесь все, что просила барышня Хуа Си-жэнь, – сказала девочка, передавая поднос Шэ-юэ, – это прислала старуха из кухни.

Шэ-юэ приняла поднос и взглянула на него. Там стояла чашка супа из ласточкиных гнезд.

– Это ты заказывала, сестра? – спросила она Си-жэнь.

– Вчера с вечера второй господин ничего не ел и всю ночь ворочался в постели, поэтому я побоялась, что сегодня с утра он будет чувствовать слабость, и заказала для него этот суп, – ответила Си-жэнь.

Затем она велела девочкам накрывать на стол. Шэ-юэ уговорила Бао-юя немного поесть. После еды он прополоскал рот, но тут появилась Цю-вэнь и сказала:

– Комната подготовлена! Как только разойдется дым от жаровни, второй господин может идти туда!

Бао-юй только кивнул головой, поглощенный своими думами.

– Кисть и тушечница стоят там, где вы приказали, – объявила девочка-служанка, входя в комнату.

– Хорошо, – отозвался Бао-юй.

– Завтрак принесли, – известила другая служанка. – Где вы будете есть, второй господин?

– Чего вы мне надоедаете? Ну несите сюда!

Девочка вышла, и вскоре завтрак принесли.

Обращаясь к Шэ-юэ и Си-жэнь, Бао-юй сказал:

– У меня очень тоскливо на душе, нет желания есть одному. Составьте мне компанию, – может быть, это прибавит мне аппетита.

– Мы недостойны есть с тобой, – возразила Шэ-юэ. – То, что ты зовешь нас, – просто твой каприз.

– Ничего здесь особенного нет, – заметила Си-жэнь. – Мы уже не раз ели и пили вместе с ним. Если это действительно придаст ему аппетит, к чему считаться с обычаями?!

Они направились к столу. Бао-юй занял место в середине, а Си-жэнь и Шэ-юэ уселись по обе стороны от него.

После еды девочки-служанки подали чай для полоскания рта.

Держа в руках чашку, Бао-юй сидел молча, словно о чем-то задумавшись, но потом вдруг спросил:

– Все убрали в комнате, о которой я говорил?

– Вам только что об этом сказали, – ответила Шэ-юэ, – к чему спрашивать второй раз?

Бао-юй посидел еще немного, а потом удалился в приготовленную для него комнату. Тут он воскурил благовония, расставил на столе фрукты, а затем велел служанкам выйти и запер дверь.

Си-жэнь и другие служанки снаружи хранили тишину.

Вернувшись к столу, Бао-юй взял лист розовой бумаги, произнес молитву и, подняв кисть, написал:

«Владелец „двора Наслаждения розами“ воскуривает благовония и подносит ароматный чай в надежде, что душа сестры Цин-вэнь снизойдет и насладится жертвами».

После этого он написал стихи:

Окончив писать, он зажег в курильнице благовонную свечу и сжег на ней бумагу со стихами. Дождавшись, когда свеча догорела, юноша отпер дверь и вышел из комнаты.

– Ты почему так быстро? – спросила его Си-жэнь. – Тебе и там скучно стало?

Бао-юй лукаво усмехнулся:

– У меня на душе было беспокойно и хотелось побыть наедине. Сейчас моя грусть прошла, и я хочу прогуляться.

Он вышел из дому и зашагал по саду. Дойдя до «павильона реки Сяосян», он вошел во двор и громко спросил:

– Сестрица Дай-юй дома?

– Кто это? – послышался в ответ голос Цзы-цзюань. Она откинула дверную занавеску, выглянула наружу и, увидев Бао-юя, с улыбкой сказала: – Это вы, второй господин? Барышня дома!.. Пожалуйста, пройдите…

Бао-юй последовал за Цзы-цзюань во внутреннюю комнату, где находилась Дай-юй.

– Скорее проси второго господина! – послышался голос Дай-юй.

Бао-юй подошел к двери комнаты Дай-юй и увидел по обе стороны ее написанную на полосах бумаги параллельную надпись, которая гласила:

Бао-юй переступил порог и с улыбкой спросил Дай-юй:

– Что ты делаешь, сестрица?

Дай-юй подошла к нему:

– Посиди! Я только что переписывала сутру, мне осталось только две строчки. Подожди – я закончу, а потом поговорим.

Она приказала Сюэ-янь налить Бао-юю чаю.

– Не беспокойся, пиши, – махнул ей рукой Бао-юй.

В это время взгляд его упал на висевшую на стене полосу шелка, на которой была изображена Чан Э с прислужницей; возле них была изображена дева-небожительница с прислужницей, которая держала в руках что-то похожее на узел с одеждой; обеих окружали клубящиеся облака.

Эта картина, нарисованная в подражание Ли Лун-мяню[36], называлась «Соперничество в стужу», и надпись к ней была сделана смешанным каллиграфическим почерком.

– Сестрица, ты, наверное, недавно повесила эту картину? – спросил Бао-юй.

– Да. Мои служанки вчера убирали комнаты, я вспомнила об этой картине, велела разыскать ее и повесить.

– А какой у нее сюжет? – поинтересовался Бао-юй. – Ты не знаешь его происхождения?

– Ты сам его прекрасно знаешь! – засмеялась Дай-юй. – А еще у меня спрашиваешь!

– Я забыл, сестрица, – промолвил Бао-юй. – Напомни мне, если не трудно!

– Неужели ты не помнишь изречения: «Цин-нюй и Су-э не боятся стужи, среди холодного лунного света и сверкающего инея они соперничают в красоте друг с другом»?

– Вот оно что! – воскликнул Бао-юй. – Оригинальный сюжет! И повесила ты картину как раз к сезону!

Он приблизился к картине и начал внимательно приглядываться к ней.

Между тем Сюэ-янь заварила чай и подала Бао-юю. Тот взял чашку и стал пить.

Дай-юй, окончив писать, сказала Бао-юю:

– Прости, что я была к тебе невнимательна…

– К чему церемонии, сестрица! – прервал ее Бао-юй.

И вдруг он обратил внимание, что Дай-юй в своей теплой шубке и надетой поверх нее белой безрукавке, подбитой мехом горностая, в расшитой цветами парчовой юбке, какую когда-то носила Ян Гуй-фэй, с пышными волосами, заколотыми лишь одной золотой шпилькой, выглядит необыкновенно прекрасной.

Поистине:

– Сестрица, ты эти дни играла на цине? – спросил вдруг Бао-юй.

– Нет, – отвечала девушка. – Приходилось все время писать, и руки совсем одеревенели. Где уж тут играть?!

– Не беда, – успокоил ее Бао-юй. – Я считаю, что, хотя цинь благородный инструмент, в нем мало привлекательного. Я никогда не слышал, чтобы игра на цине принесла кому-нибудь богатство и долголетие, зато она всякому приносит печаль и горестные думы. Кроме того, чтобы играть на цине, необходимо запоминать ноты, а это требует траты душевных сил. У тебя же, сестрица, слабое здоровье, и было бы лучше, если б ты избегала лишних хлопот.

Дай-юй рассмеялась, прикрыв рот рукой.

– Это тот самый цинь, о котором ты говорила? – спросил Бао-юй, указывая пальцем на стену. – Почему он такой короткий?

– Он вовсе не короткий, – с улыбкой возразила Дай-юй. – Я немного училась играть на нем в детстве. Его сделали специально для меня, ибо с большим я не могла управиться. Он сделан не из сухого тунга, из которого изготовляют подобные музыкальные инструменты, но собран настолько искусно, что дает удивительно приятный звук. Ты погляди: этот цинь старинный, и лак на нем покрыт тоненькими трещинками, которых так много, как волосков в бычьем хвосте. Одним словом, пожаловаться на инструмент нельзя.

– Ты какие-нибудь стихи сочинила, сестрица? – спросил Бао-юй.

– С тех пор как было создано поэтическое общество, я мало занимаюсь стихами, – отвечала Дай-юй.

– Не обманывай, – засмеялся Бао-юй. – Недавно я слышал, как ты подбирала музыку к стихотворению, где были слова:

Мне эта мелодия показалась необыкновенно чистой и звучной. Ну что, было такое?

– Как ты мог услышать? – удивилась Дай-юй.

– Я направлялся домой с «террасы Ветра в зарослях осоки» и проходил мимо, – стал рассказывать Бао-юй. – Услышав звуки прекрасной мелодии, я не захотел тебя прерывать, немного послушал и удалился. Но я хочу спросить тебя: почему мелодия, такая ровная и спокойная в начале песни, стала слишком заунывной к концу?

– Мелодия всегда зависит от настроения, – объяснила Дай-юй. – Меняется настроение, меняется и мелодия; здесь нет твердо установленных правил.

– Вот как! – произнес Бао-юй. – Жаль, что я не разбираюсь в музыке! Выходит, я слушал напрасно!

– По музыке мало кто умеет определить состояние души играющего, – улыбнулась Дай-юй. – Да и в древности таких людей почти не встречалось.

Бао-юй прикусил язык, чувствуя, что сказал лишнее; он боялся огорчить Дай-юй и сидел молча. Ему хотелось многое сказать девушке, но он был не в состоянии произнести ни слова. Дай-юй задумалась над своими словами, которые вырвались помимо ее воли; ей показалось, что она слишком холодно отнеслась к Бао-юю, и она тоже молчала.

Бао-юй решил, что она может подумать, будто все, что он говорил, было сказано умышленно, поэтому он встал и с улыбкой промолвил:

– Ладно, сестрица, я пойду! Я хочу навестить третью сестру Тань-чунь.

– Справься от моего имени о ее здоровье, – попросила девушка.

Бао-юй обещал исполнить ее просьбу и вышел.

Проводив его до дверей, Дай-юй вернулась в комнату, про себя думая:

«Бао-юй в разговорах со мной чего-то недоговаривает; то в его словах сквозит горячее участие, то от них веет холодом! Не пойму, в чем дело!»

Размышления ее были прерваны появлением Цзы-цзюань.

– Барышня, вы больше не собираетесь писать сутры? – спросила она. – Убрать кисть и тушечницу?

– Убери, – ответила Дай-юй, прошла во внутренние покои и прилегла на кровать, продолжая думать.

– Барышня, может, выпьете чашечку чаю? – вновь послышался голос Цзы-цзюань.

– Не хочу. Дай мне полежать и занимайся своими делами!

Цзы-цзюань вышла в прихожую и вдруг заметила, что Сюэ-янь сидит там, погруженная в задумчивость.

– Наверное, тебя тоже тревожат какие-то сокровенные мысли? – громко спросила ее Цзы-цзюань.

– Не шуми, сестра, – ответила Сюэ-янь, вздрогнув от неожиданности. – Я сегодня кое-что слышала, хочу рассказать тебе. Но только смотри, никому!

С этими словами она поджала губы и показала на двери, ведущие во внутренние покои, а затем качнула головой, делая Цзы-цзюань знак выйти.

На террасе Сюэ-янь тихо сказала:

– Бао-юя помолвили! Ты слышала об этом, сестра?

– Что ты! – вздрогнула Цзы-цзюань. – Не может быть!

– Как не может быть! – вспыхнула Сюэ-янь. – Всем, кроме нас, об этом известно!

– Где ты об этом слышала?

– Мне сказала Ши-шу. Она утверждает, что нашли девушку в семье богатого правителя какой-то области. Говорят, невеста и собой хороша, и обладает незаурядными способностями.

В этот момент из комнаты послышался кашель. Опасаясь, как бы Дай-юй не вышла случайно и не услышала их разговор, Цзы-цзюань поспешно дернула Сюэ-янь за рукав, делая ей знак молчать, а сама заглянула в дверь. В комнате было тихо, и девушка вновь обернулась к подруге.

– Как же это Ши-шу тебе рассказала? – спросила она.

– Неужели ты не помнишь, что позавчера наша барышня посылала меня к третьей барышне Тань-чунь поблагодарить ее за внимание? – удивилась Сюэ-янь. – Но третьей барышни дома не оказалось, была только одна Ши-шу. Мы с ней разговорились. Случайно я упомянула, что второй господин Бао-юй слишком избалован, а она неожиданно и говорит мне: «Да, второй господин только и умеет играть да дурачиться! Он совсем не похож на взрослого. Его уже помолвили, а он до сих пор так глуп!» Я спросила, состоялось ли обручение. Она ответила утвердительно и при этом рассказала, что сватом выступал какой-то господин Ван, родственник господ из восточного дворца Нинго, а поэтому не стали наводить никаких справок о невесте и обо всем сговорились сразу.

«Странно!» – подумала Цзы-цзюань, опустив голову, а затем спросила:

– Почему дома никто об этом не говорит?

– Ши-шу утверждает, что таков наказ старой госпожи, – отвечала Сюэ-янь. – Она запретила вести об этом разговоры, ибо боится, что, если узнает Бао-юй, он начнет вытворять всякие глупости. Ши-шу также предупредила меня, чтобы я молчала. Если до кого-нибудь дойдет, будет ясно, что проболталась я.

Затем она снова сделала жест по направлению к двери, ведущей во внутренние покои, и продолжала:

– Поэтому я в присутствии барышни ничего не говорила. Но раз ты стала меня расспрашивать, мне не хотелось обманывать тебя.

– Барышня вернулась! Наливайте чай! – вдруг прокричал попугай в клетке.

Девушки испуганно обернулись и выругались.

Возвратясь в комнату, они увидели Дай-юй, которая, тяжело дыша, сидела на стуле. Цзы-цзюань стала болтать с девушкой, чтобы развлечь ее, но Дай-юй оборвала ее:

– Где вы были? Никого не дозовешься!

Она подошла к кану, легла и велела опустить полог. Цзы-цзюань и Сюэ-янь поспешили исполнить ее приказание и вышли из комнаты, объятые сомнениями, не подслушала ли Дай-юй их разговор.

Случилось так, что Дай-юй, сидевшая в задумчивости, случайно уловила разговор служанок и, хотя не все из него поняла, испытывала ощущение, будто ее неожиданно швырнули в бушующее море. Размышляя над словами девушек, она решила, что сбывается вещий сон, который ей недавно приснился, и, как говорится, тысяча печалей и десять тысяч терзаний обрушились на ее сердце. Подумав немного, она пришла к выводу, что лучше поскорее умереть, чтобы не видеть крушения своей мечты. Она снова вспомнила, что у нее нет родителей, и решила отныне стараться подрывать свое здоровье, чтобы через год или через полгода навсегда освободиться от бремени земного существования.

Приняв такое решение, она легла и притворилась спящей, но не надела на себя теплую одежду и не стала укрываться одеялом. Цзы-цзюань и Сюэ-янь несколько раз заходили в комнату узнать, не нужно ли ей чего-нибудь, однако Дай-юй лежала неподвижно, и служанкам было неудобно тревожить ее. Таким образом, в этот вечер Дай-юй не ужинала.

Когда наступило время зажигать лампы, Цзы-цзюань заглянула за полог, под которым лежала Дай-юй. Увидев, что теплое ватное одеяло лежит скомканным в ногах Дай-юй, она осторожно укрыла ее, опасаясь, как бы барышня не простудилась. Дай-юй не шевельнулась, но, как только Цзы-цзюань отошла, мгновенно сбросила с себя одеяло.

Цзы-цзюань между тем допытывалась у Сюэ-янь:

– Ты точно уверена, что все, о чем ты мне рассказывала, правда?

– Еще бы! – отвечала Сюэ-янь.

– А от кого узнала Ши-шу?

– От Сяо-хун.

– Боюсь, что барышня слышала наш разговор, – покачала головой Цзы-цзюань. – Смотри, какое у нее настроение! Лучше молчать об этом деле.

Поговорив еще немного, девушки собрались спать. Цзы-цзюань прежде зашла в комнату Дай-юй, но увидела, что та снова сбросила с себя одеяло, и снова потихоньку укрыла ее. О том, как прошла ночь, рассказывать не будем.

На следующее утро Дай-юй проснулась рано, но не стала никого звать и, совершенно подавленная, сидела на постели.

Когда Цзы-цзюань увидела, что ее барышня уже не спит, она встревожилась:

– Что это вы так рано проснулись?

– Легла рано и встала рано, – коротко ответила Дай-юй.

Цзы-цзюань разбудила Сюэ-янь, и они вместе стали помогать Дай-юй умываться и причесываться.

Сидя перед зеркалом, Дай-юй машинально гляделась в него, но вдруг жемчужины слез покатились по ее щекам и омочили платочек.

Поистине:

Ты рядом лежишь, похудевшая тень,     в весенней реке отражаясь; О тень, ты должна бы меня пожалеть,     а я пожалею тебя!

Цзы-цзюань, стоявшая рядом, даже не осмелилась утешать барышню, опасаясь, как бы не вывести ее из себя пустой болтовней. Через некоторое время Дай-юй привела себя в порядок, но слезы на ее глазах так и не высохли.

Посидев немного неподвижно, она приказала Цзы-цзюань:

– Зажги тибетские благовония!

– Барышня, вы почти не спали нынешнюю ночь! – удивилась Цзы-Цзюань. – Зачем вам благовония? Неужели снова собираетесь переписывать сутру?

Дай-юй кивнула.

– Вы проснулись слишком рано, – возразила Цзы-цзюань, – если будете писать, можете переутомиться.

– Ничего! – ответила Дай-юй. – Чем раньше я все перепишу, тем лучше! Мне хочется немного рассеять тоску. Если вы когда-нибудь увидите что-нибудь написанное мною, вспоминайте обо мне!

Слезы покатились из ее глаз. Цзы-цзюань совершенно растерялась и не только не делала попыток утешить ее, но и сама расплакалась.

Дай-юй, приняв решение, стала нарочно губить свое здоровье. Она не прикасалась к чаю и пище и постепенно слабела.

Иногда Бао-юй, возвратившись из школы, забегал навестить ее, но Дай-юй, которая многое хотела высказать ему, молчала, понимая, что они уже взрослые и не могут вести себя так же свободно, как в детстве, поэтому она скрывала теснившиеся в ее груди чувства. Бао-юю хотелось утешить ее ласковыми словами, но он боялся рассердить Дай-юй, ибо это могло усилить недуг девушки.

Таким образом, при встречах молодые люди лишь утешали друг друга и обменивались ничего не значащими словами. Поистине, «желая сблизиться, они отдалялись друг от друга».

Матушка Цзя и госпожа Ван любили и жалели Дай-юй, но их внимание к девушке ограничивалось лишь тем, что они приглашали к ней врачей. Разве они могли знать, что творится у нее на душе?! Цзы-цзюань хотя и знала причину болезни барышни, но не смела никому рассказать об этом. Дай-юй между тем таяла с каждым днем.

Через полмесяца Дай-юй совершенно истощилась, теперь она с трудом могла есть даже рисовый отвар. Когда кто-либо разговаривал в ее присутствии, ей казалось, что речь идет о свадьбе Бао-юя; если приходили люди со «двора Наслаждения розами», ей чудилось, что все они озабочены приготовлениями к свадьбе.

Иногда ее навещала тетушка Сюэ, но Бао-чай ни разу не показывалась, и это еще больше усиливало подозрения Дай-юй. Она предпочитала никого не видеть, отказывалась от лекарств, одна мысль владела ею – скорее умереть. Во сне ей часто казалось, что кого-то называют второй госпожой, и наконец все это превратилось в зловещую тень, которая постоянно преследовала ее.

Наступил день, когда она совершенно отказалась прикасаться к пище и в беспамятстве лежала на постели, ожидая смерти.

Если вас интересует дальнейшая судьба Дай-юй, прочтите следующую главу.

После того как Дай-юй приняла решение погубить себя, она стала постепенно слабеть и наконец в один прекрасный день совершенно отказалась прикасаться к пище.

Вначале матушка Цзя и другие навещали ее, и она иногда произносила несколько слов, но в последние дни она предпочитала молчать. Временами на душе ее становилось смутно, временами было чисто и ясно.

Матушка Цзя понимала, что эта странная болезнь не могла возникнуть без причины, и дважды пыталась допрашивать Цзы-цзюань и Сюэ-янь. Но служанки не осмеливались рассказать ей правду.

Цзы-цзюань очень хотелось узнать у Ши-шу последние новости о свадьбе Бао-юя, но при встрече с подругой она не решалась заговорить об этом из опасения, как бы вся история не получила широкой огласки, ибо если б Дай-юй узнала о ней, это ускорило бы ее смерть.

Сюэ-янь, которая разгласила тайну, что повлекло за собой столь серьезные последствия, теперь раскаивалась и досадовала, что у нее нет сотни ртов, чтобы заявить всем одновременно: «Я ничего никому не рассказывала!..» Поэтому, естественно, она хранила упорное молчание.

В тот день, когда Дай-юй совершенно отказалась от пищи, Цзы-цзюань решила, что больше нет никакой надежды на выздоровление барышни. Она поплакала украдкой и потихоньку сказала Сюэ-янь:

– Ты присматривай за барышней, а я пойду и сообщу обо всем старой госпоже, госпоже Ван и второй госпоже Фын-цзе. Барышня еще никогда не была в таком тяжелом состоянии, как сегодня.

Сюэ-янь кивнула, и Цзы-цзюань ушла.

Сидя подле Дай-юй, Сюэ-янь заметила, что та лишилась сознания. Ничего подобного Сюэ-янь прежде не видывала, так как была еще молоденькой неопытной девочкой. Она решила, что Дай-юй умерла, и сердце ее сжалось от боли и страха; она сердилась на Цзы-цзюань, которая до сих пор не возвращалась.

Снаружи послышались шаги. Девочке показалось, что это Цзы-цзюань. Страх ее понемногу прошел, она подбежала к двери, ведущей из внутренней комнаты в прихожую, откинула дверную занавеску и стала ждать. Через мгновение зашуршала занавеска на наружной двери, и в прихожую вошла Ши-шу.

Ее послала Тань-чунь навестить Дай-юй. Увидев Сюэ-янь, девушка спросила:

– Как чувствует себя барышня?

Сюэ-янь сделала ей знак войти. Ши-шу поняла, что Цзы-цзюань нет дома, и внимательно поглядела на Дай-юй. Девушка еле дышала, и Ши-шу затрепетала от страха.

– Где сестра Цзы-цзюань? – взволнованно спросила она.

– Ушла к старой госпоже, – отвечала Сюэ-янь.

Полагая, что Дай-юй ничего не слышит и пользуясь отсутствием Цзы-цзюань, Сюэ-янь потихоньку тронула Ши-шу за руку и спросила:

– Это правда, что какой-то господин Ван сватал второго господина Бао-юя, как ты мне рассказывала?

– А как же не правда?!

– На какое время назначен сговор?

– Какой сговор? – удивилась Ши-шу. – Я тогда рассказала тебе только то, что слышала от Сяо-хун. Потом я ходила ко второй госпоже Фын-цзе и услышала, как она говорила сестре Пин-эр: «Это всё друзья предлагали, чтобы снискать расположение господина Цзя Чжэна и добиться его покровительства. Я уж не говорю, что старшая госпожа отрицательно отозвалась о семье невесты, но даже если б она и хотела устроить этот брак и заявила бы, что девушка хорошая, кто стал бы считаться с ее мнением?! Кроме того, старая госпожа давно присмотрела для Бао-юя невесту из девушек, живущих у нас в саду. Разве старшая госпожа могла об этом знать?! Старая госпожа лишь для приличия решила спросить ее мнение после разговора с господином Цзя Чжэном, и только». Затем госпожа Фын-цзе добавила: «Старая госпожа решила просватать Бао-юя по своему усмотрению; пусть кто угодно приходит его сватать – бесполезно».

– Что ты говоришь? – воскликнула Сюэ-янь, забыв обо всякой осторожности. – Выходит, наша барышня напрасно решила себя погубить!

– С чего ты это взяла? – удивилась Ши-шу.

– Ничего ты не знаешь! – воскликнула Сюэ-янь. – Недавно я обо всем рассказала Цзы-цзюань, а барышня услышала, вот и дошла до такого состояния.

– Тише! – зашикала на нее Ши-шу. – Как бы барышня сейчас не услышала!

– Она без сознания! – уверила ее Сюэ-янь. – Можешь сама убедиться! Да и жить-то ей осталось не больше двух дней!

В это время отодвинулась дверная занавеска и вошла Цзы-цзюань.

– Безобразие! – возмутилась она. – Неужели вы не могли найти другого места для разговоров?! Лучше уж прямо убейте ее!

– Я не верю, чтобы эти разговоры могли так сильно подействовать на барышню! – воскликнула Ши-шу.

– Дорогая сестра, не сердись на меня! – произнесла Цзы-цзюань. – Что ты понимаешь? Если б ты что-либо понимала, то не стала бы болтать!

Неожиданно закашляла Дай-юй. Цзы-цзюань поспешно бросилась к кану, а Ши-шу и Сюэ-янь сразу умолкли.

Цзы-цзюань наклонилась над Дай-юй и тихо спросила:

– Барышня, может быть, хотите воды?

Дай-юй кивнула. Сюэ-янь поспешно налила полчашки воды и подала Цзы-цзюань. Ши-шу тоже подошла к кану. Цзы-цзюань сделала ей знак, чтобы она не говорила ни слова, и Ши-шу, собиравшаяся было заговорить, прикусила язык.

Дай-юй снова кашлянула.

Воспользовавшись тем, что она очнулась, Цзы-цзюань окликнула ее:

– Барышня, выпейте воды!

Дай-юй еле заметно кивнула и сделала усилие, чтобы поднять голову, но не могла. Тогда Цзы-цзюань забралась на кан, на коленях подползла к Дай-юй, взяла чашку с водой, попробовала ее, а затем подняла голову Дай-юй и поднесла к ее губам чашку. Девушка отпила глоток.

Когда Цзы-цзюань хотела отнять у нее чашку, Дай-юй сделала протестующий жест. Она выпила еще глоток, а затем, переведя дух, легла.

Через некоторое время она открыла глаза и спросила:

– Кто тут только что разговаривал? Ши-шу?

– Да, – ответила Цзы-цзюань.

Ши-шу, успевшая отойти, приблизилась к Дай-юй и справилась о ее здоровье.

Дай-юй широко раскрыла глаза, поглядела на нее и несколько раз кивнула. Потом перевела дух и попросила:

– Когда вернешься домой, от моего имени справься о здоровье своей барышни!

Ши-шу подумала, что Дай-юй хочет, чтобы ее оставили в покое, и потихоньку вышла.

Дай-юй, несмотря на тяжелое состояние, все сознавала. Почти весь разговор Ши-шу и Сюэ-янь она слышала с самого начала и лишь делала вид, будто ничего не понимает, так как у нее не хватало сил, чтобы как-то отвечать. Из разговора служанок она поняла, что Бао-юя действительно хотели просватать, но ничего из этого не получилось. Вдобавок Ши-шу привела слова Фын-цзе, что старая госпожа решила сама устроить свадьбу и выбрала невесту среди девушек, живущих в саду. Кто же эта девушка, если не она, Дай-юй? Словно мрак, который сгустившись до предела, порождает свет, так и у Дай-юй при мысли об этом на душе сделалось легче и светлее; она выпила два глотка воды и даже намеревалась подробнее расспросить обо всем Ши-шу. Но в это время явились матушка Цзя, госпожа Ван, Ли Вань и Фын-цзе, которых Цзы-цзюань предупредила о тяжелом состоянии Дай-юй.

Клубок сомнений в душе Дай-юй был уже распутан, и она перестала думать о смерти. Она была еще слаба и телесно и духовно, но, сделав над собой усилие, ответила на вопросы пришедших.

Фын-цзе подозвала Цзы-цзюань:

– С барышней не так плохо, как ты расписывала! Что это значит? Почему ты вздумала пугать нас?

– Ей было очень плохо! – оправдывалась Цзы-цзюань. – Только поэтому я и осмелилась побеспокоить вас. Меня тоже удивляет, что, пока я пришла, ее самочувствие заметно улучшилось!

– Не брани ее, – сказала матушка Цзя, обращаясь к Фын-цзе. – Что она понимает? Показалось ей, что Дай-юй плохо, она и доложила нам. От нее это только и требуется. Очень хорошо, что она так старательна!

Поговорили еще немного и, матушка Цзя ушла, решив, что положение не так серьезно.

Поистине:

О том, как с этих пор Дай-юй стала постепенно поправляться, рассказывать не будем. Сейчас речь пойдет о Сюэ-янь и Цзы-цзюань, которые, глядя на свою барышню, то и дело благодарили Будду.

– Амитофо! Она поправляется! – говорила Сюэ-янь своей подруге. – Но мне кажется, что заболела она странно и выздоравливает странно.

– Заболела-то она не странно, но вот выздоровление действительно странное! – отвечала Цзы-цзюань. – По-моему, судьба нашей барышни связана с судьбой Бао-юя. Говорят же люди: «Чтобы устроить свадьбу, требуется много хлопот», зато «Брачные узы, предначертанные судьбой, не разорвать». Судя по всему, желание людей совпало с волей Неба, и Небо предназначило их друг для друга… Помнишь, я когда-то сказала Бао-юю, что барышня Линь Дай-юй хочет уехать на юг? Он от волнения чуть не умер, и в доме был такой переполох. И вот сейчас одного неосторожного слова оказалось достаточным, чтобы довести барышню почти до смерти! Недаром говорят: «Судьба связывает людей за пятьсот лет до их рождения».

Девушки засмеялись. Затем Сюэ-янь сказала:

– Счастье, что она поправилась! Отныне мы больше не будем заводить подобных разговоров! Если Бао-юй даже женится на другой и я увижу это собственными глазами, все равно я не произнесу ни слова!

– Так, пожалуй, будет лучше, – согласилась Цзы-цзюань.

Но не только Цзы-цзюань и Сюэ-янь, остальные служанки, прослышав о странной болезни Дай-юй и о ее не менее странном выздоровлении, собирались по две, по три и на все лады обсуждали происшедшее.

Прошло немного времени, разговоры эти стали известны Фын-цзе, госпоже Ван и госпоже Син, и они были этим очень встревожены. Матушка Цзя тоже догадывалась, в чем дело.

Однажды госпожа Син, госпожа Ван и Фын-цзе от нечего делать пришли к матушке Цзя поболтать. Разговор, естественно, зашел о болезни Дай-юй.

– Я как раз хотела об этом с вами поговорить, – подхватила матушка Цзя. – Бао-юй и Дай-юй с самого детства росли вместе, и я считала, что это естественно, так как они дети! Потом мне часто приходилось слышать, что Дай-юй то заболевает, то вдруг выздоравливает, и я постепенно убедилась, что причиной этому ее влечение к Бао-юю. Я думаю, что, если они и дальше будут вместе, это может привести к печальным последствиям. Как вы на это смотрите?

Госпожа Ван на некоторое время задумалась, но потом кивнула головой и произнесла:

– Барышня Линь Дай-юй себе на уме. Что же касается Бао-юя, то он глуп и не умеет скрывать своих чувств. Он ничем не отличается от ребенка. Если кого-нибудь из них переселить из сада, разве это не будет значить, что мы откроем свои намерения? Еще в древности говорилось: «Когда юноша становится взрослым, ему нужно жениться; когда девушка становится взрослой, ей нужно выйти замуж». Может быть, их следовало бы поженить!

– Хотя упрямство Дай-юй является ее достоинством, – нахмурилась матушка Цзя, – я считаю, что именно поэтому она не пара для Бао-юя. К тому же она слишком слаба здоровьем и не проживет долго. Для Бао-юя больше всего подходит Бао-чай.

– Так думаете не только вы, почтенная госпожа, но и мы все, – отозвалась госпожа Ван. – Только мне кажется, что и барышню Линь Дай-юй нужно за кого-либо просватать. Можно ли поручиться, что у такой взрослой девушки не вспыхнули сокровенные чувства?! Может статься, эти чувства обращены к Бао-юю, и, если она узнает, что Бао-юй помолвлен с Бао-чай, получится неприятность.

– Конечно, – согласилась матушка Цзя. – Мы сначала женим Бао-юя, а потом выдадим замуж ее. Заботиться прежде всего надо о своих детях, а потом о чужих. К тому же Дай-юй на два года моложе Бао-юя. Разумеется, нельзя допускать, чтобы она узнала о свадьбе Бао-юя.

– Вы слышали? – сказала служанкам Фын-цзе. – Ни слова о том, что второго господина Бао-юя собираются женить! Если проговоритесь, берегите свою шкуру!

– Девочка моя, – сказала ей матушка Цзя, – с тех пор как ты стала болеть, ты не очень обращаешь внимание на то, что происходит в саду. А я советовала бы тебе быть повнимательнее! Я имею в виду не только нынешний случай, а вообще все безобразия, как, например, в позапрошлом году, когда прислуга пьянствовала и играла в азартные игры! Старайся держать людей построже! Я же вижу, что они во всем беспрекословно подчиняются тебе.

Фын-цзе поддакнула. Потом все еще немного поболтали и разошлись.

С тех пор Фын-цзе стала часто появляться в саду. Однажды в «саду Роскошных зрелищ», неподалеку от «острова Водяных каштанов», она увидела старуху, которая что-то бубнила себе под нос.

Фын-цзе неслышно приблизилась к ней. Старуха заметила ее, когда она была уже совсем рядом, вытянулась и поспешила поклониться.

– Ты о чем бормочешь? – спросила Фын-цзе.

– Госпожи приказали мне присматривать за цветами и фруктами, – отвечала старуха, – я делала это очень старательно, но пришла служанка барышни Син Сю-янь и обозвала меня воровкой!..

– Почему? – удивилась Фын-цзе.

– Вчера я взяла с собой мою Хэй-эр, чтобы она здесь поиграла, – стала объяснять старуха, – и случайно девочка забрела в дом, где живет барышня Син Сю-янь. Я велела Хэй-эр уйти оттуда. А сегодня утром я услышала от служанок, будто у барышни Син Сю-янь что-то пропало. Я спросила их, что пропало, а они стали обвинять меня в краже.

– Если они даже обвинили тебя, все равно не нужно сердиться, – проговорила Фын-цзе.

– Этот сад принадлежит господам, а не служанкам, – возразила старуха. – Как можно терпеть, чтобы эти девчонки называли нас ворами?! Не они нас послали присматривать за садом, а госпожи!

– Не ворчи! – вспылила Фын-цзе и плюнула ей в лицо. – Вы здесь присматриваете, и если у барышни пропала какая-нибудь вещь, с вас и следует спрашивать! Ишь разболталась! Позвать сюда жену Линь Чжи-сяо, пусть она прогонит эту старуху!

Девочка-служанка бросилась было исполнять приказание Фын-цзе, но в этот момент появилась Син Сю-янь и с улыбкой сказала:

– Не нужно! Ничего особенного не случилось. Да и дело прошлое.

– Не вмешивайся, барышня, – возразила Фын-цзе. – Как бы там ни было, нельзя позволять этим бабам распускать язык!

Глядя на взволнованную женщину, которая бросилась на колени, умоляя Фын-цзе о прощении, Син Сю-янь решила пригласить Фын-цзе к себе, чтобы упросить ее простить женщину.

– Таких людей, как эта старуха, я давно знаю! – бушевала Фын-цзе. – Кроме меня, они не признают никого!

Син Сю-янь упрашивала ее успокоиться и даже заявила, что во всем виновата ее собственная служанка.

– Ладно! – бросила Фын-цзе старухе. – Ради барышни Син я прощаю тебя.

Лишь после этого женщина поднялась с колен и низко поклонилась Фын-цзе и Сю-янь.

– Что же ты все-таки потеряла? – спросила Фын-цзе у Син Сю-янь, когда старуха ушла.

– Ничего особенного – старую красную кофту, – отвечала Сю-янь. – Я велела своей служанке поискать, она не нашла, и ладно. Но девчонка настолько глупа, что имела неосторожность спросить об этом у старухи, а та обиделась. Служанку я отругала, так что все кончено и упоминать о таком пустяке не стоит.

Фын-цзе оглядела комнату, затем окинула Син Сю-янь пристальным взглядом: девушка была одета в сильно поношенный ватный халат, и Фын-цзе подумала, что в нем должно быть холодно. Одеяла, лежавшие на кане, были тонкими. Матушка Цзя подарила Син Сю-янь кое-какие вещи, девушка ими не пользовалась, и все они, аккуратно сложенные, лежали на столе.

Это заставило Фын-цзе проникнуться еще большим уважением к Сю-янь, и она сказала:

– Вообще-то, кофта – пустяки, но сейчас холодно, и в ней тебе было бы теплее. Почему ж ты не требуешь, чтобы служанки ее разыскали? Эти девчонки совершенно обнаглели!

Вскоре Фын-цзе отправилась дальше, а затем вернулась домой. Здесь она позвала Пин-эр, велела ей принести телогрейку, крытую ярко-красным заморским крепом, шубку, крытую дымчато-сосновым шелком, бирюзового цвета юбку, расшитую бисером, синюю курму, подбитую беличьим мехом, завернуть все это и отнести Син Сю-янь.

Несмотря на то что Фын-цзе быстро уняла старуху, которая ворчала на Син Сю-янь, на душе у девушки было неспокойно, и она думала:

«Здесь у меня так много сестер, но никого из них прислуга не осмеливается оговаривать, лишь меня, несчастную, все обижают. И зачем только это увидела Фын-цзе!»

Как раз в то время, когда она была погружена в печальные размышления и глотала слезы, вошла Фын-эр, которая принесла ей одежду в подарок от Фын-цзе. Син Сю-янь ни за что не хотела принять его.

– Госпожа наказывала передать вам, – говорила Фын-эр, – если одежда покажется вам старой, она через некоторое время пришлет новую.

– Поблагодари свою госпожу за доброту, – отвечала Сю-янь, – только скажи ей, что я не смею принять от нее столько вещей взамен одной утерянной кофты. Забери все обратно и поблагодари от меня госпожу! Мне достаточно ее внимания – оно дороже всяких подарков!

Она отдала Фын-эр узел с одеждой, и девушке не оставалось ничего иного, как уйти.

Через некоторое время Фын-эр явилась вместе с Пин-эр. Сю-янь выбежала им навстречу и предложила сесть, но Пин-эр сказала:

– Наша госпожа заявляет, что вы слишком нас чуждаетесь!

– Не чуждаюсь, а просто мне неудобно принимать подарки, – отвечала Син Сю-янь.

– Госпожа говорит, что если вы не примете эту одежду, значит вы недовольны ею или решили пренебречь вниманием госпожи. Она предупредила меня, что, если я принесу подарки обратно, она нас не простит.

Сю-янь покраснела и смущенно улыбнулась:

– Ну, если она так сказала, я не смею отказаться.

Затем она предложила девушкам чаю.

Когда Пин-эр и Фын-эр вышли от нее, им повстречалась старуха из семьи Сюэ, которая, завидев девушек, остановилась и поздоровалась.

– Ты куда? – спросила у нее Пин-эр.

– Наша госпожа послала меня справиться о здоровье всех почтенных госпож, их невесток и барышень, – отвечала старуха. – Только что я была у вашей госпожи и справлялась о вас, но госпожа сказала, что вы ушли в сад. Вы идете от барышни Син?

– Как ты догадалась? – удивилась Пин-эр.

– Я только что слышала, что ваша госпожа и вы совершили доброе дело, которое не может не вызвать у людей чувства признательности, – сказала женщина.

– Идем к нам, посидим, – улыбаясь, предложила ей Пин-эр.

– В другой раз, – отвечала женщина. – Сейчас у меня дела!

Старуха ушла, а Пин-эр возвратилась домой и рассказала Фын-цзе о разговоре с Сю-янь.

Но это не столь важно.

В доме тетушки Сюэ и так были неприятности из-за Цзинь-гуй, а тут еще вернулась из дворца Жунго служанка и рассказала, как тяжело живется Син Сю-янь. Тетушка Сюэ и Бао-чай не могли удержаться от слез.

– Барышне Сю-янь приходится сильно страдать, и все потому, что мы не можем взять ее к себе из-за истории со старшим братом, – сказала Бао-чай. – Спасибо еще, что сестра Фын-цзе так добра! Однако и мы должны быть внимательнее к барышне Сю-янь – ведь она принадлежит к нашей семье!

В это время вошел Сюэ Кэ.

– И с какими только людьми водился мой старший брат, – возмущенно проговорил он. – Ни одного порядочного человека! Все подлецы! Разве кто-нибудь из них беспокоится о Сюэ Пане?! Только и приходят разнюхать, как у Сюэ Паня дела и не удастся ли что-либо сорвать с него! Два дня я их сам выгонял, а отныне хочу приказать привратникам, чтобы они даже не докладывали, если кто-нибудь из этих негодяев явится!

– Наверное, опять Цзян Юй-хань и его друзья? – спросила тетушка Сюэ.

– Нет, Цзян Юй-хань не приходил, – отвечал Сюэ Кэ, – это другие…

Тетушка Сюэ расстроилась:

– Мне кажется, будто у меня нет сына. Если даже его помилуют, он для меня потерян. Ты приходишься мне только племянником, но я вижу, что ты умнее Сюэ Паня, и отныне всю жизнь буду полагаться на тебя. Но ты должен стремиться стать настоящим человеком. Кроме того, семья девушки, за которую тебя просватали, очень несостоятельна. Родители выдают дочь замуж лишь в надежде, что зять окажется дельным и способным и сумеет прокормить жену. Но если барышня Син окажется такой же дрянью…

С этими словами она указала пальцем в направлении комнат, где жила Цзинь-гуй, и продолжала:

– Ладно, не буду об этом говорить. Я уверена, что девочка Син скромна и честна, она стойко переносит все лишения, и богатство не ослепит ее. Я мечтаю, чтобы у нас все поскорее уладилось, и тогда мы могли бы отпраздновать твою свадьбу!

– Вам прежде всего следовало бы побеспокоиться о сестрице Бао-цинь, которая до сих пор не переехала в дом мужа, – возразил Сюэ Кэ. – Что касается меня, то это пустяки!

Поговорив еще немного с тетушкой, Сюэ Кэ возвратился в свою комнату, поужинал и стал думать о том, как тяжело живется Син Сю-янь в семье Цзя, какой она чувствует себя одинокой и обездоленной. Ему нравилась эта девушка, с которой он был давно знаком, – она была красива и обладала замечательным характером. Он чувствовал, что Сю-янь во многом похожа на него. Небо неодинаково относилось к людям: таких, как Цзинь-гуй, оно награждало богатством, зато наделяло несносным характером, а таких, как Син Сю-янь, заставляло терпеть страдания. «Видимо, Янь-ван решает человеческие судьбы по настроению», – думал Сюэ Кэ.

Его охватили печальные мысли, и он захотел сочинить стихотворение, чтобы выразить свою безысходную тоску. Сожалея, что у него нет на это времени, он лишь кое-как набросал четверостишие:

Окончив писать, он прочел свое сочинение и хотел наклеить на стену, но счел это неудобным и пробормотал:

– Не нужно, чтобы его видели, не то надо мной станут смеяться.

После этого он прочел стихотворение вслух и решительно воскликнул:

– А! Пусть! Наклею и сам иногда от скуки буду читать.

Но когда он еще раз перечитал написанное, стихи показались ему плохими, и он всунул листок между страницами книги.

«Я уже взрослый, – подумал он, – но на нашу семью обрушиваются несчастья, и я не знаю, когда же устроится моя жизнь. Ведь я заставляю страдать одинокую и беззащитную девушку!»

Его размышления были прерваны появлением Бао-чань. Толкнув ногой дверь, она вошла в комнату и, хихикая, поставила на стол короб. Сюэ Кэ поспешно вскочил и предложил девушке сесть.

– Я принесла вам фруктов и небольшой чайник вина, – сказала Бао-чань. – Моя госпожа посылает их вам, второй господин!

– Спасибо твоей госпоже за заботу! – улыбнулся Сюэ Кэ. – Зачем только она вас утруждает? Могла бы прислать это с какой-либо девочкой-служанкой.

– А, пустяки, – возразила Бао-чань. – Мы люди свои, к чему церемонии? Кроме того, история со старшим господином Сюэ Панем, право же, доставила вам немало хлопот. Моя госпожа давно хотела чем-нибудь вас отблагодарить, но только опасалась, как бы в этом не усмотрели чего-нибудь дурного. Вы же знаете, что у нас в доме все как будто живут в согласии, а в душе ненавидят друг друга. Конечно, послать немного угощений – пустяки, но это может вызвать всякие толки. Поэтому моя госпожа тайком от всех достала немного фруктов и чайник вина и велела мне самой отнести вам.

Бао-чань пристально поглядела на Сюэ Кэ и с улыбкой продолжала:

– Только никому об этом не рассказывайте, второй господин! Что касается нас, служанок, то мы люди маленькие – нам все равно, прислуживать старшему господину или вам.

Сюэ Кэ был от природы прямодушным и честным человеком; кроме того, он был молод и наивен, и его очень удивило, что Цзинь-гуй и Бао-чань решили проявить о нем такую заботу. На упоминание о Сюэ Пане рассеяло возникшее у него подозрение, и он произнес:

– Фрукты можете оставить, а вино унесите! Я редко пью и лишь иногда, когда меня заставляют, могу выпить кубок. Когда же повода нет, я к вину не прикасаюсь. Неужели вы с госпожой об этом не знаете?

– Если бы речь шла о чем-либо другом, я с вами согласилась бы, – отвечала Бао-чань, – но сейчас я не могу вам уступить. Вы же знаете характер моей госпожи! Если я принесу вино обратно, она не поверит, что вы не пьете, а скажет, что я не сумела вас уговорить.

Сюэ Кэ вынужден был оставить присланные угощения.

Подойдя к двери, Бао-чань повернулась и, лукаво улыбнувшись, указала пальцем в направлении внутренних покоев:

– Она еще сама, пожалуй, придет благодарить вас!..

Не понимая намека девушки, Сюэ Кэ смущенно ответил:

– Лучше вы поблагодарите за меня свою госпожу! Сейчас холодно, она может простудиться. Да и к чему все эти церемонии, ведь она мне приходится золовкой.

Бао-чань, хихикая, выскользнула за дверь.

Сюэ Кэ призадумался. Сначала он решил, что Цзинь-гуй действительно чувствует себя обязанной из-за всей этой истории с Сюэ Панем и поэтому, вполне естественно, прислала фрукты и вино, чтобы вознаградить его за беспокойство и хлопоты. Но намеки Бао-чань смутили его, и он стал догадываться, на что его толкают. Однако тут же попытался переубедить себя: «Ведь она жена моего брата, разве у нее могут возникнуть нечестные намерения? Может быть, Бао-чань лгала мне и сама задумала что-то нечестное? Но и с ее стороны это было бы нехорошо, так как она наложница моего брата…»

Затем мысли его неожиданно приняли совершенно иной оборот:

«У этой Цзинь-гуй есть недостаток – она совершенно не признает правил поведения, которых должна придерживаться женщина. Она предается наслаждениям, увлекается нарядами, строит из себя необыкновенную красавицу. Разве при таком положении в ее голове могут не появляться дурные мысли?! А может быть, она не поладила с сестрицей Бао-цинь и придумала этот коварный план, чтобы отомстить ей?»

Молодого человека охватила тревога. В этот момент под окном раздался смешок. Сюэ Кэ испуганно вздрогнул.

Если вы не знаете, кто засмеялся, прочтите следующую главу.

Итак, в то время, когда Сюэ Кэ пребывал в задумчивости, под окном раздался смешок. Молодой человек испуганно вздрогнул, и в голове его пронеслась мысль:

«Это Бао-чань или Цзинь-гуй. Не стану обращать внимания!»

Сюэ Кэ долго прислушивался, но вокруг стояла тишина.

Не решаясь прикоснуться к вину и фруктам, он запер дверь и собрался раздеваться, как вдруг еле слышно зашуршала бумага в окне. Бао-чань смутила душу Сюэ Кэ, сердце его неистово колотилось, и он не знал как быть. Он снова прислушался, но было тихо. Он решил, что все это ему показалось, и, овладев собой, присел возле лампы.

Взяв машинально один из фруктов, лежавших на тарелке, он стал вертеть его в руке, внимательно разглядывая. Случайно повернув голову, он вдруг заметил, что бумага в окне стала влажной. Он подошел к окну и приблизился лицом к раме. В этот момент снаружи кто-то шумно подул. Испуганный Сюэ Кэ отпрянул назад. Под окном захихикали. Сюэ Кэ поспешно задул лампу и лег в постель, затаив дыхание.

– Почему вы улеглись спать, не отведав вина и фруктов, второй господин? – послышался снаружи тихий голос.

Сюэ Кэ показалось, что это голос Бао-чань, и он ничего не ответил, притворившись спящим. Последовала пауза, и вновь раздался голос, в котором теперь уже чувствовалось раздражение:

– И откуда в Поднебесной берутся такие жалкие люди?!

Теперь Сюэ Кэ показалось, что голос принадлежит не Бао-чань, а Цзинь-гуй, и ему стало ясно, что они обе действуют заодно. Охваченный беспокойством, он долго ворочался на постели и уснул лишь к началу пятой стражи. Но едва рассвело, как послышался стук в дверь.

– Кто там? – спросил Сюэ Кэ.

Ответа не последовало.

Сюэ Кэ встал и открыл дверь. Перед ним оказалась Бао-чань, небрежно причесанная, в узкой, плотно облегающей талию кофте, подпоясанной зеленым поясом, в темно-красных узких штанах и в новых туфлях из красной материи с узорами.

Бао-чань нарочно не умылась и не причесалась и поспешила к Сюэ Кэ пораньше убрать посуду, пока никто не мог ее заметить.

Как только Сюэ Кэ увидел девушку, томную и так живописно наряженную, в душе его что-то дрогнуло, и он улыбнулся:

– Что это вы так рано встали?

Щеки Бао-чань залились румянцем, но она ничего не ответила, не торопясь собрала со стола фрукты, сложила их на блюдо и удалилась.

Поняв, что Бао-чань обижена на него за вчерашнее, Сюэ Кэ подумал:

«Ну и пусть! Если она рассердилась, то, значит, оставит свою затею и больше не будет мне надоедать!»

Немного успокоившись, он велел принести воды для умывания и решил денька два просидеть дома. Ему хотелось отдохнуть, и, кроме того, он боялся, что, если его увидит кто-либо из друзей Сюэ Паня, ему от них не отвязаться.

А дело было в том, что друзья Сюэ Паня, зная, что в доме у него сейчас никого нет и всеми делами ведает молодой и несведущий в делах Сюэ Кэ, решили извлечь для себя выгоду. Одни из них добивались, чтобы им давали какие-нибудь мелкие поручения, связанные с делом Сюэ Паня, другие составляли судебные бумаги, водили знакомство с письмоводителями из ямыня и изъявляли готовность подкупить их. Некоторые советовали Сюэ Кэ поживиться деньгами Сюэ Паня и даже прибегали к вымогательству, распуская всякие клеветнические слухи. Одним словом, они действовали всеми возможными способами.

Зная этих людей, Сюэ Кэ всячески старался избегать встречи с ними, но прямо отказать им не смел. Поэтому он считал лучшим скрываться дома и ждать, пока придет решение вышестоящих инстанций по делу Сюэ Паня. Однако об этом у нас речи не будет.

Встревоженный Бао-юй, выйдя из «павильона реки Сяосян», спросил у Цю-вэнь:

– Зачем меня звал батюшка?

– Он вовсе не звал, – призналась Цю-вэнь. – Я вас обманула, ибо боялась, что, если скажу, что вас зовет сестра Си-жэнь, вы не пойдете!

Бао-юй тотчас же успокоился и произнес:

– Если я понадобился вам, так это еще ладно! Но зачем было пугать меня?

Вскоре они возвратились во «двор Наслаждения розами».

– Где ты так долго пропадал? – спросила Си-жэнь, едва завидев Бао-юя.

– У барышни Линь Дай-юй. Мы с ней беседовали о сестре Бао-чай, и я немного засиделся.

– О чем же вы говорили? – поинтересовалась Си-жэнь.

Бао-юй рассказал ей, как они разговаривали в духе буддийских классиков.

– Нечего вам делать! – улыбнулась Си-жэнь – Я понимаю, если б вы рассуждали о хозяйственных делах или о стихах! Что заставило вас завести речь именно об этом? Ты же не монах!

– Ничего ты не понимаешь! – засмеялся Бао-юй. – У нас, как и в буддийском учении, есть свои сокровенные тайны, и посторонним в них не проникнуть!

– Постигая эти тайны, вы переворачиваете наизнанку истину и нас ставите в дурацкое положение! – засмеялась Си-жэнь.

– Когда я был ребенком и она была мала, – объяснил Бао-юй, – стоило мне сказать что-нибудь необдуманное, как она начинала сердиться. А сейчас я стал осторожнее, и она не сердится. Да и в последнее время мы с нею почти не встречаемся, ибо я занят учебой, а она сюда не приходит. Вот между нами и родилось отчуждение, и мы не можем говорить прямо о том, что думаем.

– Так и нужно, – сказала Си-жэнь. – Раз вы стали взрослыми, разве можно вести себя так, как в детстве?

– Я все это понимаю, – кивнул Бао-юй. – И не стоит говорить об этом!.. Я хотел тебя спросить, присылала ли старая госпожа сюда свою служанку и говорила ли она о чем-нибудь?

– Нет, ни о чем не говорила, – отвечала Си-жэнь.

– Ну конечно, бабушка забыла! – воскликнул Бао-юй. – Разве завтра не первое число одиннадцатого месяца? В этот день бабушка имела обыкновение отмечать «первый день наступления морозов», любила посидеть в компании, выпить вина, посмеяться! По этому поводу я и отпросился на день из школы! А теперь я не знаю, идти завтра в школу или нет. Если идти – выходит, я напрасно отпрашивался, если не пойти, батюшка может узнать и скажет, что я отлыниваю от занятий!

– По-моему, следует пойти! – высказала свое мнение Си-жэнь, – иначе успехов в учебе ты не сделаешь. Тебе следовало бы постараться, а потом думать об отдыхе. Вчера госпожа Ли Вань говорила, что Цзя Лань очень хорошо учится – приходя из школы, читает книги, пишет сочинения и ложится спать только во время четвертой стражи, а то и позже. А ты ведь старше его и приходишься ему дядей. Если ты не постараешься успешнее учиться, бабушка будет недовольна. Лучше вставай завтра пораньше и иди в школу!

– Дни такие холодные, пусть он побудет дома. Ведь он отпросился, и если завтра явится в школу, разве это не вызовет разговоров?! – вмешалась Шэ-юэ. – Надо было совсем не отпрашиваться. Ведь всем станет ясно, что он получил отпуск, обманув учителя! Лучше пусть он денек отдохнет. Если старая госпожа даже забыла о дне наступления морозов, мы сами сможем отметить его, немного пошумим и повеселимся!

– Если мы что-либо затеем, второй господин не уйдет! – воскликнула Си-жэнь.

– Вот хорошо, и я лишний денек повеселюсь! – отвечала Шэ-юэ. – Мне с тобой не сравниться – я не домогаюсь получать дополнительно два ляна серебра в месяц!

– Ах ты дрянь! – вскричала Си-жэнь. – Тебе говорят серьезно, а ты мелешь вздор!..

– Никакого вздора, – возразила Шэ-юэ, – все в твоих интересах.

– Что в моих интересах? – удивилась Си-жэнь.

– Если второй господин пойдет в школу, ты опять начнешь ворчать и не дождешься его прихода, – сказала Шэ-юэ, – а когда он придет, у вас начнутся всякие шутки и смешки. А сейчас ты еще отнекиваешься, говоришь, будто ни при чем! Зачем? Ведь я все вижу!

Си-жэнь только собиралась выругать ее, как вошла девочка-служанка матушки Цзя и сказала:

– Старая госпожа велела второму господину завтра не ходить в школу. Она уже пригласила тетушку Сюэ и только беспокоится, что барышни, разъехавшиеся по домам, не успеют приехать. Барышни Ши Сян-юнь, Син Сю-янь, Ли Вэнь и Ли Ци получили приглашение на завтрашний праздник, который старая госпожа называет как-то вроде «наступление морозов»…

– Вот, вот! Этого я и ждал! – обрадовался Бао-юй, не дослушав до конца. – Бабушка сейчас в великолепном настроении! Я не иду в школу и буду делать что мне вздумается.

Си-жэнь ничего не ответила, и девочка ушла.

Надо сказать, что Бао-юй последнее время занимался с усердием и очень мечтал хоть один день провести беззаботно и повеселиться. Услышав, что на праздник придет тетушка Сюэ, он решил, что и Бао-чай будет с нею, и очень обрадовался.

– Иду спать, завтра нужно встать пораньше! – воскликнул он.

За ночь не произошло ничего, о чем стоило бы упоминать. А на следующее утро Бао-юй первым долгом побежал справиться о здоровье матушки Цзя, госпожи Ван и Цзя Чжэна. Цзя Чжэну он сообщил, что бабушка разрешила ему не ходить в школу, Цзя Чжэн не стал возражать.

Выйдя неторопливыми шагами из комнаты отца, Бао-юй почувствовал себя на свободе и стремглав бросился вновь к дому матушки Цзя. Там еще никого не было, кроме маленькой Цяо-цзе, которую привела кормилица, сопровождаемая толпой девочек-служанок, чтобы справиться о здоровье матушки Цзя.

– Мама прислала меня справиться о вашем здоровье и занять вас разговором, – говорила Цяо-цзе матушке Цзя. – Она скоро придет к вам!

– Милая девочка! – улыбнулась матушка Цзя. – Я сегодня встала рано и все ждала, что кто-либо придет, но пришел только твой второй дядя Бао-юй.

– Барышня, справьтесь о здоровье дяди, – напомнила девочке ее нянька.

Цяо-цзе справилась о здоровье Бао-юя.

– Как ты себя чувствуешь, девочка? – в свою очередь осведомился Бао-юй.

– Вчера вечером мама сказала, что собирается с вами поговорить, – произнесла Цяо-цзе.

– О чем же? – удивился Бао-юй.

– Я несколько лет училась грамоте у тети Ли Вань, – сказала девочка, – но мама не знает, чему я научилась. Я сказала ей: «Я все знаю. Если хочешь, я тебе покажу». Но мама мне не поверила, сказала, что я ничего не знаю, потому что целыми днями играю с детьми! А мне кажется, что знание иероглифов – пустяки, так как я свободно читаю «Книгу дочернего благочестия». Мама опять мне не поверила и решила пригласить вас, когда у вас будет свободное время, чтобы вы проверили мои знания.

– Милое дитя, – услышав слова девочки, промолвила матушка Цзя. – Твоя мама неграмотна и только поэтому говорит, что ты не знаешь иероглифов. Позови завтра своего второго дядю, чтобы он в ее присутствии проверил твои знания. Тогда она поверит.

– Сколько иероглифов ты выучила? – осведомился Бао-юй.

– Более трех тысяч, – отвечала Цяо-цзе, – и прочла «Книгу дочернего благочестия». Полмесяца назад я начала читать «Жизнеописание знаменитых женщин».

– А ты все там понимаешь? – поинтересовался Бао-юй. – Если что-нибудь непонятно, я могу объяснить.

– Раз ты приходишься ей дядей, ты и должен это делать, – одобрила матушка Цзя.

– О любимой супруге Вэнь-вана ты, конечно, все знаешь, – начал Бао-юй. – Но известно ли тебе, что Цзян-хоу, которая распустила волосы и, невзирая на грозящую ей казнь, пыталась образумить своего мужа, а также У Янь, установившая порядок в государстве, – были самыми знаменитыми среди всех княгинь?!

– Да, конечно! – согласилась Цяо-цзе.

– Если говорить о женщинах, прославившихся своими талантами, то прежде всего следует упомянуть о Цао Да-гу, Бань Цзе-юй, Цай Вэнь-цзи и Се Дао-юнь.

– А каких женщин можно считать мудрыми и добродетельными? – спросила Цяо-цзе.

– Хотя бы Мын Гуан, которая одевалась в холщовую юбку и закалывала себе волосы шпильками из терновника, – ответил Бао-юй, – или мать Бао Сюаня, которая носила воду в простом глиняном кувшине, или мать Тао Каня, отрезавшую себе волосы, чтобы удержать гостя. Этих женщин не сломила даже нищета, и их смело можно назвать мудрыми и добродетельными.

Цяо-цзе обрадовалась и закивала головой.

– Но были и другие женщины, которым приходилось терпеть много страданий, – рассказывал Бао-юй. – Это прежде всего Лэ Чан, которая носила при себе половинку разбитого зеркала, Су Хуэй, сочинявшая стихи, которые можно читать во все стороны с одинаковым смыслом. Сюда же можно причислить женщин, которые отличались исключительным почтением к родителям, как My Лань, и Цао Э, бросившуюся в реку, когда утонул ее отец. Одним словом, всех перечислить трудно.

Цяо-цзе сидела молча, будто о чем-то думала.

Бао-юй, увлекшись, продолжал рассказывать, как госпожа Цао отрезала себе нос ножом, поклявшись не выходить замуж и хранить верность погибшему мужу, и Цяо-цзе, слушая своего дядю, преисполнилась уважением к этой мужественной женщине.

Опасаясь, что девочке неприятно слушать подобные рассказы, Бао-юй перевел разговор на другую тему:

– Или вот знаменитые красавицы Ван Цян, Си Ши, Фань Су, или Сяо Мань, Цзян Сян, Вэнь-цзюнь, Хун Фу, ведь все они…

Бао-юй не успел договорить до конца, как матушка Цзя, заметив, что Цяо-цзе умолкла, прервала Бао-юя:

– Хватит, замолчи! Ты и так наговорил слишком много! Разве она все запомнит!

– Я кое-что читала из того, что рассказывает второй дядя, – произнесла Цяо-цзе, – но кое-что для меня ново. После объяснений мне стало намного понятней даже то, что уже знакомо…

– Разумеется, иероглифы, которыми написаны эти сочинения, ты знаешь, – сказал Бао-юй, – проверять тебя незачем!

– Я слышала от мамы, что наша Сяо-хун была когда-то вашей служанкой, – сказала вдруг Цяо-цзе. – Потом мама взяла ее от вас, а новую служанку вам до сих пор не дали. Мама собирается послать вместо нее какую-то Лю У-эр, но не знает, угодит ли она вам.

– Так сказала твоя мама? – радостно воскликнул Бао-юй. – Если она хочет прислать мне служанку, пусть присылает. Но почему ей вздумалось спрашивать меня? – И, обращаясь затем к матушке Цзя, он промолвил: – Смотрю я на Цяо-цзе, и мне кажется, что она умнее и грамотнее своей матери.

– Неплохо, что она грамотна, – улыбнулась матушка Цзя, – но лучше бы ей заниматься рукоделием и другой женской работой.

– Этому я учусь у няни Лю, – поспешила вставить Цяо-цзе. – Я не умею вышивать в совершенстве все эти кресты и цветы, но кое-чему научилась.

– Конечно, в жизни таких людей, как мы, рукоделие не играет особой роли, – заметила матушка Цзя, – однако нужно овладеть этим искусством на случай, если мы попадем в затруднительное положение!

– Да, да! – поддакнула Цяо-цзе и хотела попросить Бао-юя, чтобы он продолжил ей толкование «Книги дочернего благочестия», но неожиданно заметила, что Бао-юй задумался, и не стала тревожить его.

Как вы думаете, о чем думал Бао-юй? Он был опечален, почему до сих пор не приходила У-эр во «двор Наслаждения розами». А дело было в том, что сначала девочка болела, потом госпожа Ван прогнала Цин-вэнь и приказала не посылать к Бао-юю никого, кто был бы похож на Цин-вэнь; Бао-юй вспомнил, как встретился с У-эр и ее матерью в доме У Гуя, куда они принесли вещи Цин-вэнь, и тогда У-эр показалась ему особенно привлекательной. А сейчас, когда Фын-цзе хотела прислать ему эту девочку вместо Сяо-хун, он был вне себя от радости.

Между тем матушка Цзя никак не могла дождаться своих гостей и послала за ними девочку-служанку. Вскоре после ее возвращения пришла Ли Вань со своей младшей сестрой, Тань-чунь, Си-чунь, Сян-юнь и Дай-юй. Девушки по очереди справились о здоровье матушки Цзя, а затем поздоровались со всеми.

Но тетушки Сюэ до сих пор не было, и матушка Цзя, потеряв терпение, послала за нею еще раз.

Вскоре тетушка Сюэ явилась. Бао-юй подбежал к ней и справился о здоровье, но тут заметил, что ее сопровождает только Бао-цинь – Бао-чай и Син Сю-янь отсутствовали.

– Почему не пришла сестра Бао-чай? – спросила Дай-юй.

Тетушка Сюэ солгала, что ее дочь нездорова. Что касается Син Сю-янь, то она не пришла потому, что знала, что здесь находится тетушка Сюэ, ее будущая свекровь.

Отсутствие Бао-чай опечалило Бао-юя, но, поскольку возле него была Дай-юй, он быстро успокоился.

Вскоре пришли госпожа Син и госпожа Ван.

Когда Фын-цзе узнала, что старшие женщины опередили ее, ей было неудобно явиться с опозданием, и она прислала Пин-эр извиниться перед матушкой Цзя.

– Моя госпожа только что собиралась к вам, – сказала Пин-эр, – но неожиданно почувствовала себя плохо, поэтому придет некоторое время спустя.

– Если она нездорова, пусть отдыхает, – разрешила матушка Цзя. – Кстати, уже пора садиться за стол!

Девочки-служанки тотчас же убрали жаровню подальше от матушки Цзя, поставили перед нею два столика, и все уселись. Покончив с едой, все расположились вокруг жаровни и занялись болтовней. Но об этом рассказывать не стоит.

После того как ушел Фын Цзы-ин, Цзя Чжэн вызвал к себе привратника.

– Ты не знаешь, по какому поводу Линьаньский бо прислал мне сегодня приглашение? – спросил он.

– Я расспрашивал об этом, – отвечал привратник. – Приглашение не связано ни с каким семейным праздником. Просто во дворец Наньаньского вана приехала труппа артистов, очень знаменитая. Господину Линьаньскому бо труппа так понравилась, что он пригласил ее к себе на два дня и теперь созывает друзей посмотреть спектакли и повеселиться. Подарков вам, по всей вероятности, делать не нужно!

В это время к Цзя Чжэну подошел Цзя Шэ.

– Ты поедешь? – осведомился он у младшего брата.

– Разве можно не поехать, если господин бо так благосклонен ко мне и считает меня своим другом?! – произнес Цзя Чжэн.

Тут снова появился привратник и доложил Цзя Чжэну:

– Пришел письмоводитель из ямыня, он просит вас завтра непременно прибыть на службу, потому что сверху прислали особо важное дело.

– Хорошо, – отозвался Цзя Чжэн.

Затем явились два управляющих, ведавших сбором арендной платы в поместьях, справились о здоровье Цзя Чжэна и молча встали в сторонку.

– Вы из Хаоцзячжуана? – спросил их Цзя Чжэн.

Оба поддакнули. Цзя Чжэн поговорил немного с Цзя Шэ, и после этого тот собрался уходить. Слуги с зажженными фонарями проводили его.

Между тем Цзя Лянь позвал обоих управляющих и приказал им:

– Докладывайте!

– Продукты в счет арендной платы за десятый месяц я уже давно вам послал, – доложил первый управляющий, – и завтра они могли бы быть здесь, если б неожиданно возле самой столицы повозки не реквизировали и всю поклажу не свалили бы на землю. Я пытался доказывать, что повозки принадлежат не какому-нибудь торговцу, а в них везут продукты для вашей семьи, но меня не стали даже слушать. Тогда я велел возчикам трогаться дальше, но служители из ямыня поколотили возчиков и силой отобрали две повозки. Поэтому я поспешил вперед, чтобы сообщить вам о случившемся. Прошу вас, господин, пошлите людей в ямынь, чтобы они потребовали вернуть наше добро. И попросите наказать тех грубиянов, которые не уважают ни законов, ни самого Неба! С нами обошлись еще сносно, господин, а вот на купцов поистине жалко было смотреть. Все их товары без разбору свалили прямо на дорогу, повозки угнали, а возчиков, которые осмелились сопротивляться, избили в кровь!

– Безобразие! – возмутился Цзя Лянь.

Быстро набросав письмо, он отдал его одному из слуг и приказал:

– Немедленно поезжай в ямынь, который реквизировал повозки, и потребуй, чтобы нам все вернули. Если не будет хватать даже мелочи – берегись!.. Позвать сюда Чжоу Жуя!

Чжоу Жуя дома не оказалось, и вместо него хотели позвать Ван-эра. Но того тоже не нашли – он куда-то ушел еще в полдень и до сих пор не возвращался.

– Сволочи, ублюдки! – бесновался Цзя Лянь. – Когда нужно, ни одного не найти! Только и знают, что жрут, а от работы отлынивают! Сейчас же сыщите их где угодно! – крикнул он мальчикам-слугам.

С этими словами он ушел к себе в комнату и лег спать. Но об этом мы рассказывать не будем.

Сейчас речь пойдет о том, что на следующий день Линьаньский бо снова прислал человека с приглашением.

– У меня дела в ямыне, – сказал Цзя Чжэн, обращаясь к Цзя Шэ. – Цзя Лянь тоже не сможет поехать, так как занят делом с реквизированными повозками. Придется поехать вам с Бао-юем.

– Ладно, – кивнул Цзя Шэ.

Цзя Чжэн послал слугу за сыном и, когда тот явился, сказал ему:

– Сегодня поедешь со старшим господином во дворец Линьаньского бо смотреть спектакль.

Обрадованный Бао-юй побежал переодеваться, а затем в сопровождении Бэй-мина, Сао-хуна и Чу-яо поспешил к Цзя Шэ. Они сели в коляску и отправились во дворец Линьаньского бо.

Привратник доложил об их прибытии и тотчас же принес ответ:

– Господин бо просит…

Цзя Шэ и Бао-юй вошли во двор и увидели множество гостей. Поклонившись Линьаньскому бо и поздоровавшись со всеми присутствующими, они заняли свои места.

Все принялись беседовать, шутить и смеяться, но тут появился хозяин труппы с дощечкой из слоновой кости и программой в руках и обратился к гостям:

– Почтительно прошу вас, господа, уделить внимание нашему представлению!

Выбор актов для постановки прежде всего был предоставлен почетным гостям. Когда очередь дошла до Цзя Шэ, он тоже назвал один акт. В этот момент хозяин труппы, обернувшись, увидел Бао-юя. Не обращая ни на кого внимания, он подошел к юноше и низко поклонился:

– Прошу вас, второй господин, назначьте два акта по своему усмотрению!

Бао-юй пристально поглядел на актера: лицо его было белым, словно припудренным, губы яркие, будто их подкрасили киноварью; вся фигура дышала свежестью, точно лотос, только что поднявшийся над водой, и казалась гибкой, как молодое дерево софора, качающееся на ветру.

Это был не кто иной, как Цзян Юй-хань.

Бао-юй уже слышал, что Цзян Юй-хань с труппой актеров приехал в столицу, но он не заходил к нему. Сейчас, когда они так неожиданно встретились и вокруг были люди, пуститься в расспросы казалось неудобным, и юноша только спросил:

– Ты когда приехал?

Цзян Юй-хань украдкой огляделся по сторонам и тихо спросил:

– Неужели вы не знаете, второй господин?

Бао-юй промолчал и поспешил выбрать один акт.

Цзян Юй-хань отошел, и тотчас же посыпались вопросы:

– Кто этот человек?

– Прежде он исполнял роли молодых героинь, – ответил кто-то, – но сейчас не желает выступать в этом амплуа, да и возрастом уже не подходит, поэтому он содержит актерскую труппу и исполняет роли молодых героев. Ему удалось скопить деньги и открыть на них две или три лавки. Но он не хочет оставить своего основного занятия и продолжает возглавлять труппу.

– Наверное, он женат?

– Нет! Он заявил, что, поскольку женитьба – дело всей жизни человека, он женится лишь на девушке, которую сочтет достойной себя независимо от того, богата она или бедна, благородного или низкого происхождения. Так до сих пор он ходит холостым.

«Не знаю, какая девушка выйдет за него, – подумал Бао-юй, – но можно ручаться, что она не обманется в своих надеждах».

В это время начался спектакль. То и дело высокие куньшаньские напевы сменялись ровными иянскими мелодиями, на сцене было шумно и оживленно.

Когда наступил полдень, для гостей накрыли столы, и все сели пить вино. Потом еще немного посмотрели спектакль, и Цзя Шэ собрался домой.

– Время раннее, – стал удерживать его Линьаньский бо. – Послушайте, как Ци-гуань исполнит свой коронный номер – акт «Обладание красивейшей гетерой».

Когда Бао-юй услышал это, ему очень захотелось, чтобы Цзя Шэ не уходил, и Цзя Шэ остался.

Действительно, Цзян Юй-хань, исполнявший Цинь Сяо-гуаня, неподражаемо прислуживал пьяной гетере, великолепно передавая чувство любви и жалости к ней. Особенно хороша была сцена, когда они вместе пели и пили вино и гетера трогательно заботилась о Цинь Сяо-гуане.

Взор Бао-юя был всецело прикован к Цинь Сяо-гуаню. Чистый голос Цзян Юй-ханя, его четкая дикция производили особенное впечатление на Бао-юя, и ему казалось, что душа его унеслась куда-то, подхваченная вихрем музыки и пения.

Как только акт окончился, Бао-юй понял, что по чувству, с которым играет Цзян Юй-хань, его нельзя сравнить ни с одним актером.

«В „Записках о музыке“ говорится, – вспомнил юноша, – „чувства, возникающие в груди, выражаются в звуках, а звуки, сливаясь в гармонию, образуют мелодию“. Поэтому, чтобы понимать музыку, нужно много учиться. Нужно прежде всего познать источник звуков и тонов. С помощью стихов можно лишь выразить в словах свои чувства, но эти чувства не способны проникнуть в душу, и поэтому нужно научиться понимать мелодию…»

Бао-юй сидел с рассеянным видом. Но вдруг он заметил, что Цзя Шэ встает и хозяин больше его не удерживает. Бао-юю ничего не оставалось, как попрощаться.

Когда они возвратились домой, Цзя Шэ отправился прямо к себе, а Бао-юй пошел навестить отца.

Цзя Чжэн только что вернулся из ямыня и расспрашивал Цзя Ляня, как дела с реквизированными повозками.

– Я посылал человека с письмом, – рассказывал ему Цзя Лянь, – но начальника уезда не оказалось дома. Служитель ямыня сказал нашему слуге: «Моему господину о подобном деле ничего не известно, он не отдавал приказа реквизировать повозки. Все это сделали негодяи, которые обманом вымогают деньги. Я немедленно распоряжусь, чтобы все разыскали и завтра же доставили вам. Если обнаружится хоть малейшая пропажа, можете доложить начальнику уезда, и пусть он меня накажет. Сейчас нашего начальника нет дома, но я прошу вас, если можно, устройте все так, чтобы он ничего не знал: так будет лучше».

– Кто же осмеливается творить подобные безобразия, не имея на то полномочия властей? – возмутился Цзя Чжэн.

– Все чиновники, которые служат вне столицы, поступают так, – заметил Цзя Лянь, – но я уверен, что завтра же нам все доставят.

Как только Цзя Лянь вышел, Бао-юй подошел к отцу. Цзя Чжэн задал ему несколько вопросов и отпустил, велев пойти повидаться с матушкой Цзя.

Так как накануне вечером Цзя Лянь не мог дозваться никого из нужных ему слуг, он приказал созвать их сейчас.

Отругав их хорошенько, Цзя Лянь приказал старшему управляющему Лай Да:

– Принеси списки, тщательно проверь, все ли слуги на месте, и объяви им, что тех, кто будет самовольно уходить и не являться по первому зову, выпорют и выгонят.

– Слушаюсь, слушаюсь, – несколько раз почтительно повторил Лай Да.

Затем он передал распоряжение Цзя Ляня слугам, и те приняли его к сведению.

После того как Лай Да в сопровождении Цзя Циня ушел от Цзя Ляня, за всю ночь ничего не произошло, о чем стоило бы упоминать, – все ждали лишь возвращения Цзя Чжэна.

Монахини, которым удалось возвратиться в «сад Роскошных зрелищ», были вне себя от радости, им хотелось обегать весь сад, прежде чем их увезут во дворец.

Но неожиданно для них Лай Да приказал старухам-служанкам дать им немного поесть и никуда не отпускать. Таким образом, девочки, ни о чем не подозревая, ждали утра. Служанкам, которые прислуживали в саду, было известно, что монашек собираются везти во дворец, но никто не знал точно, в чем дело.

На следующее утро, когда Цзя Чжэн должен был вернуться домой с дежурства, в ямынь прислали отчеты о расходах на ремонт городских стен, поступившие из двух провинций. Бумаги эти необходимо было проверить, поэтому Цзя Чжэн не смог сразу приехать, а прислал человека сообщить Цзя Ляню:

– Как только Лай Да привезет монашек, допросить всех и выяснить, в чем дело. Меня не ждать, принять самому необходимые меры!

Получив приказание, Цзя Лянь прежде всего обрадовался за Цзя Циня и подумал:

«Если сделать все по своему усмотрению, господин может что-либо заподозрить. Лучше посоветоваться с госпожой Ван, и если что-нибудь будет сделано даже не в угоду господину, я к этому не буду иметь отношения».

Подумав так, Цзя Лянь отправился к госпоже Ван и стал по порядку рассказывать ей о том, что произошло:

– Вчера второй старший господин Цзя Чжэн, увидев наклеенную на воротах бумажку, страшно рассердился. Он велел доставить сюда Цинь-эра, а также буддийских и даосских монахинь для расследования. Но поскольку у господина нет времени заниматься этим непристойным делом, он велел мне доложить вам и спросить, что делать. Вот я и пришел попросить у вас указаний, госпожа!

Госпожа Ван удивилась рассказу Цзя Ляня.

– Ну как это назвать?! – воскликнула она. – Цзя Циня нельзя считать членом нашего рода, если он ведет себя столь непристойно! Но и человек, наклеивший эту бумажку, порядочный негодяй. Разве можно открыто заявлять о подобных вещах! В самом деле Цзя Цинь виноват? Ты допрашивал его?

– Допрашивал, – отвечал Цзя Лянь. – Но подумайте сами, госпожа, разве он признается?! И все же я уверен, что он не посмеет сделать ничего подобного. Ведь он знает, что государыня в любой момент может потребовать девочек к себе, и если бы произошел скандал, ему же было бы плохо! Выяснить, что было и чего не было, конечно, нетрудно; но что вы предпримете, если все подтвердится?

– Где монашки? – спросила госпожа Ван.

– В саду, под присмотром, – ответил Цзя Лянь.

– Барышни об этом знают?

– Они знают, что монашек хотят везти ко двору.

– Вот и хорошо, – промолвила госпожа Ван. – Этих распутниц нельзя оставлять ни на минуту. Я давно говорила, что от них надо отделаться, но все возражали! Разве я не предвидела, что в конце концов случится неприятность?! Вели Лай Да тщательно расспросить девочек, есть ли у них семьи, да проверить их бумаги. У кого есть семьи, то пусть истратят несколько лян серебра на лодку, поручат надежному человеку отвезти их на родину и вернуть родителям. Если из-за двух-трех плохих девчонок мы лишим всех монашеского звания и возвратим к мирской жизни, мы совершим тяжелый грех. Если же мы передадим их казенным свахам даже без выкупа, те постараются на них заработать и продадут первому попавшемуся. Цзя Циню нужно сделать выговор и строго-настрого запретить являться сюда, кроме как на большие праздники, молитвы и жертвоприношения. Пусть впредь он будет внимательнее и не попадается под горячую руку господину Цзя Чжэну, не то не сносить ему головы. Передай в кладовые, чтобы не выдавали больше денег на монашек. Потом пошли человека в «монастырь Шуйюэ», чтобы он объявил повеление господина Цзя Чжэна: если кто-нибудь из наших господ явится туда не для сожжения жертвенных денег на могилах предков, а для другого дела, пусть никого не принимают. Если снова пойдут сплетни, мы выгоним и старых монахинь!

На каждое слово госпожи Цзя Лянь только поддакивал, а затем все ее приказания передал Лай Да.

– Так решила госпожа, – сказал он, – и ты должен исполнить все в точности! О выполнении доложишь мне, а я сообщу госпоже! Иди и выполняй! Когда вернется старый господин Цзя Чжэн, доложишь ему, как велела госпожа.

– Поистине святая наша госпожа! – воскликнула Лай Да. – Она еще заботится об этих тварях и даже посылает человека их сопровождать! Но раз она так великодушна, придется выбрать человека получше! Господину Цзя Циню вы сами объявите волю госпожи. А насчет того, кто наклеил бумажку, я выясню и разделаюсь с ним!

– Хорошо! – одобрительно кивнул Цзя Лянь.

Он тотчас же сделал выговор Цзя Циню, а Лай Да поторопился увезти монашек и поступил с ними так, как было приказано.

Вечером, когда Цзя Чжэн возвратился со службы, Цзя Лянь и Лай Да доложили ему о принятых мерах.

Цзя Чжэн, который всегда старался избегать лишних хлопот, выслушав их, только махнул рукой.

Но нашлись бесстыжие люди, которые, узнав о том, что из дома Цзя увезли монашек, стали строить всякие догадки. Вернулись ли эти девочки домой, никто сказать не мог, так как о них больше ничего не было слышно.

После того как Дай-юй постепенно поправилась, Цзы-цзюань почти нечего было делать в саду. Прослышав, что монашек требуют ко двору, но не догадываясь, по какому поводу, она отправилась в дом матушки Цзя разузнать. Здесь она встретила Юань-ян и принялась болтать с нею. Когда речь зашла о монашках, удивленная Юань-ян воскликнула:

– Я ничего об этом и не слышала! Придется спросить у второй госпожи Фын-цзе!

Во время этого разговора пришли две женщины из семьи Фу Ши, чтобы справиться о здоровье матушки Цзя. Их приняла Юань-ян. Так как матушка Цзя спала, женщины поговорили немного с Юань-ян и ушли.

– Зачем присылали этих женщин? – поинтересовалась Цзы-цзюань. – От кого они?

– Надоели они нам! Все лезут со сватовством! – ответила Юань-ян. – У них в доме есть девушка, с которой они носятся, как с сокровищем, все время расхваливают ее нашей старой госпоже, говорят, что она необыкновенно красива, обладает замечательным характером, сдержанна, вежлива, искусная рукодельница, умеет писать и считать, почтительна к старшим и к родителям, добра со слугами и умеет ладить с ними… И всякий раз, когда приходят, начинают распространяться перед старой госпожой. Мне уже слушать их надоело! Сводницы паршивые! А нашей старой госпоже нравятся подобные речи, и Бао-юя словно подменили: обычно он терпеть не может старух, но эти не кажутся ему противными, – скажи, разве не странно?! Недавно еще эти старухи рассказывали, что к их барышне сватается уйма молодых людей, но их господин всем отказывает, мечтая выдать дочь замуж в семью, подобную нашей. Они так расхваливают свою барышню и льстят госпоже, что совершенно сбили ее с толку.

Цзы-цзюань на некоторое время задумалась, но затем, притворяясь равнодушной, сказала:

– Почему же старая госпожа не хочет взять эту барышню в жены Бао-юю, если она ей нравится?

Юань-ян только собралась объяснить, как из внутренних комнат послышался голос:

– Старая госпожа проснулась.

Юань-ян поспешила туда, а Цзы-цзюань направилась в сад, дорогой размышляя:

«Неужто в Поднебесной только и есть один Бао-юй?! Эта о нем мечтает, другая о нем думает! Да и моя барышня с ума по нему сходит! Гляжу я на нее, и мне кажется, что вся ее душа в Бао-юе. Разве не он причина ее неоднократных болезней?! Мы у себя в доме не можем разобраться, за кого его сватают, а тут еще одна напасть – какая-то барышня Фу! По-моему, сердце Бао-юя принадлежит моей барышне! Послушать же Юань-ян – выходит, что он готов полюбить первую попавшуюся. Если это на самом деле так, наша барышня напрасно о нем думает!»

Сначала мысли Цзы-цзюань касались только Дай-юй, но потом она задумалась и над своей судьбой и, не зная, что с ней будет, загрустила. Если попытаться убедить Дай-юй, что Бао-юй не заслуживает ее внимания, барышня может рассердиться; а глядеть, как Дай-юй мучается, ей тоже было тяжело.

Думая и так и этак, Цзы-цзюань не на шутку разволновалась и даже обругала себя:

«Зачем беспокоиться о других?! Даже если барышня Линь Дай-юй выйдет замуж за Бао-юя, характер у нее не изменится и мне легче не станет. А у Бао-юя характер неплохой, но глаза завидущие, а руки загребущие, он и меня не оставит в покое. Хочу уговорить других не беспокоиться понапрасну, а выходит, сама себе наживаю беспокойство! Лучше с сегодняшнего дня буду заботиться только о барышне, а все остальное меня не касается!»

При этой мысли на душе у девушки полегчало.

Возвратившись в «павильон реки Сяосян», она увидела Дай-юй, которая, сидя на кане, исправляла рукописи своих стихов.

При появлении Цзы-цзюань девушка подняла голову и спросила:

– Ты где была?

– Навещала подруг, – ответила Цзы-цзюань.

– К сестре Си-жэнь не заходила?

– А зачем мне к ней заходить?

«Почему я спросила ее об этом?» – подумала Дай-юй, раскаиваясь в своей неосторожности. Ей стало неудобно, и, скрывая смущение, она проворчала:

– Впрочем, меня это не касается! Налей лучше чаю!

Цзы-цзюань еле заметно усмехнулась и вышла наливать чай. В этот момент в саду послышался шум. Цзы-цзюань послала выяснить, что случилось.

Через некоторое время посланная ею служанка возвратилась и сообщила:

– Недавно во «дворе Наслаждения розами» засохло несколько райских яблонек, так как никто их не поливал. Но вчера Бао-юй вдруг обнаружил, что на ветвях их появились бутоны и они собираются цвести. Сначала никто этому не поверил, и на его слова не обратили внимания. Но сегодня яблоньки в самом деле расцвели, и все хотят посмотреть на такое чудо. Придут даже старая госпожа и госпожа Ван. Поэтому старшая госпожа Ли Вань послала всех служанок подметать сад.

Как только Дай-юй услышала, что старая госпожа собирается в сад, она переоделась и велела Сюэ-янь:

– Как только появится старая госпожа, немедленно сообщи мне!

Сюэ-янь вышла, но через мгновение вбежала снова:

– Старая госпожа и госпожа Ван уже пришли, идите скорее, барышня!..

Дай-юй погляделась в зеркало, поправила волосы и, опираясь на плечо Цзы-цзюань, поспешила во «двор Наслаждения розами». Матушка Цзя была уже там и сидела на тахте, на которой обычно спал Бао-юй.

– Как вы себя чувствуете, бабушка? – приблизившись к старухе, осведомилась Дай-юй.

После этого она справилась о здоровье госпожи Син, госпожи Ван и поздоровалась с Ли Вань, Тань-чунь, Си-чунь и Син Сю-янь.

Здесь не было только одной Фын-цзе, которая из-за болезни не смогла прийти.

Ши Сян-юнь, дядю которой недавно перевели на службу в столицу, тоже уехала домой; Сюэ Бао-цинь вместе со своей старшей сестрой жила дома; сестер Ли Вэнь и Ли Ци тетка Ли увезла к себе вследствие множества неприятностей, которые имели место в саду за последнее время. Поэтому людей пришло не очень много.

Собравшиеся пошутили, посмеялись, а затем стали рассуждать, почему не вовремя расцвели яблоньки.

– Яблонька должна цвести в третьем месяце, – говорила матушка Цзя. – Сейчас одиннадцатый месяц или даже можно считать – десятый, поскольку в нынешнем году сезон задержался; но погода теплая, почти весенняя, вот и цветы распускаются. Это случается.

– У старой госпожи большой жизненный опыт, и говорит она верно. Ничего удивительно здесь нет, – подтвердила госпожа Ван.

– А я слышала, что эти яблоньки почти год назад засохли, – заметила госпожа Син. – Почему же они расцвели вновь, да еще не вовремя? Непременно здесь что-то кроется!..

– Бабушка и госпожа, конечно, правы, – заметила Ли Вань. – Я хоть и глупа, а думаю, что эти цветы предвещают брату Бао-юю великое счастье.

Слушая весь этот разговор, Тань-чунь не промолвила ни слова, но про себя подумала:

«Нет, это дурное предзнаменование! Ведь „процветает тот, кто повинуется воле Неба, гибнет тот, кто восстает против нее“. Травы и деревья следуют этому закону, и если какое-нибудь растение расцветает не в положенное для него время, это сулит страшное бедствие».

Только одна Дай-юй, услышав о счастливом предзнаменовании, затрепетала от радости и промолвила:

– Я тоже знаю подобный случай. В некоей семье Тянь во дворе росло терновое дерево, и когда три брата рассорились и разделили имущество, оно засохло. Братья раскаялись в том, что совершили, вновь стали жить вместе, и дерево снова расцвело. Из этого ясно, что судьбы трав и деревьев связаны с судьбами людей. Вот сейчас, например, брат Бао-юй стал усердно учиться, мой дядя этому рад, и деревца снова расцвели.

– Девочка привела замечательный пример, – обрадовались матушка Цзя и госпожа Ван, выслушав Дай-юй.

Между тем Цзя Шэ, Цзя Чжэн, Цзя Хуань и Цзя Лань тоже пришли, чтобы полюбоваться цветущей яблонькой.

– По-моему, эти деревца нужно срубить, – сразу же сказал Цзя Шэ. – Не иначе как здесь кроются проделки нечистой силы!

– Если смотреть на сверхъестественное как на естественное, то оно теряет свою сверхъестественность, – возразил Цзя Чжэн. – Пусть деревца цветут, незачем их рубить!

– Кто это вздумал говорить здесь глупости? – недовольным тоном произнесла матушка Цзя. – Какая может быть нечистая сила, если цветы сулят человеку радость?! Если это доброе предзнаменование и оно сбудется, будем радоваться все; если же предзнаменование дурное, в ответе буду я одна! Так что не мелите вздор!

Цзя Чжэн не осмелился больше произнести ни слова и, стараясь скрыть свое смущение, вышел вместе с Цзя Шэ.

Матушка Цзя, будучи в прекрасном настроении, велела передать на кухню, чтобы немедленно приготовили вино и закуски – она хотела любоваться цветами.

– Бао-юй, Хуань-эр, Лань-эр! – приказала она. – Каждый из вас должен сочинить по одному стихотворению в честь такого радостного события! Девочка Дай-юй только что поправилась, и ее утруждать не нужно. Но если она пожелает, пусть поправляет их.

Затем матушка Цзя обратилась к сидевшей напротив нее Ли Вань:

– А ты и все остальные будете пить со мной вино!..

– Слушаюсь, – ответила Ли Вань и укоризненно прошептала Тань-чунь: – Это все ты затеяла!..

– Почему я? – удивилась Тань-чунь. – Ведь нас же не заставили сочинять стихи!

– А не ты ли придумала создать поэтическое общество?! – напомнила Ли Вань. – Вот и приходится теперь воспевать яблоньки!

Все рассмеялись.

Вскоре накрыли столы, и все принялись за вино. Стараясь развеселить матушку Цзя, девушки говорили только о веселом.

Бао-юй подошел к бабушке, чтобы налить ей вина, и за это время сочинил четверостишие:

Какая причина, что яблонька наша     весною нежданно увяла? Кто может сказать, почему она ныне     цветов распустила немало? Она, видно, бабушке нашей желает     прожить еще долгие годы, Коль, сливу она обогнав, распустилась,     чуть солнце теплей засияло.

Затем Цзя Хуань сочинил стихотворение, которое гласило:

Травы, деревья ростки выпускают,     если приходит весна; Яблонька только про это забыла,     спутала время она. Часто ли встретить случается людям     в мире у нас чудеса? Наша семья ее цвет увидала     этой зимою одна.

Желая выразить матушке Цзя особое почтение, Цзя Лань написал сочиненное им стихотворение уставным почерком и преподнес ей. Матушка Цзя велела прочесть его стихотворение вслух. Ли Вань стала читать:

Их прелесть, прикрытая дымкою тонкой,     увяла в весенние дни, — Но алые нежно, под инеем зимним,     под снегом раскрылись они. Не надо злословить, что опыта мало     они в своей жизни скопили, — К бокалу вина прибавляя нам радость,     они нас решили пленить.

Выслушав стихотворение до конца, матушка Цзя промолвила:

– Я не очень разбираюсь в стихах, но мне кажется, что Лань-эр сочинил хорошо, а Хуан-эр – плохо… А теперь давайте есть!

Бао-юй был очень доволен, что у матушки Цзя хорошее настроение, и подумал:

«Яблоньки засохли в тот год, когда умерла Цин-вэнь, а ныне снова расцвели. Для всех нас это счастливое предзнаменование, и только Цин-вэнь не может воскреснуть подобно цветам!»

Радость его сменилась скорбью, но тут он вспомнил, как Цяо-цзе говорила, что Фын-цзе обещала дать ему в служанки У-эр, и подумал: «А может быть, цветы распустились по случаю прихода этой девочки?..»

Он снова обрадовался и принялся шутить и смеяться.

Матушка Цзя еще довольно много времени провела в саду. Наконец она, опираясь на плечо Чжэнь-чжу, отправилась к себе. Госпожа Ван и все остальные последовали за нею.

Навстречу им попалась Пин-эр, которая со смехом проговорила:

– Моя госпожа узнала, что старая госпожа любуется цветами, но сама никак не могла прийти и послала меня прислуживать ей. Она велела передать Бао-юю два куска красного шелка, чтобы он украсил яблоньки. Пусть это расценивается как поздравление моей госпожи в связи с радостным событием.

Си-жэнь взяла у нее шелк и поднесла матушке Цзя.

– Как хорошо придумала Фын-цзе! – воскликнула матушка Цзя. – Оригинальное поздравление!

– Когда вернешься домой, от имени Бао-юя поблагодари свою госпожу, – сказала Си-жень, обращаясь к Пин-эр. – Если ее пожелание сбудется, мы все будем рады!

– Ай-я! – вдруг воскликнула матушка Цзя. – Подумайте только – Фын-цзе больна, но обо всем помнит, обо всем беспокоится! Ее подарок как раз кстати!

Наконец матушка Цзя удалилась, а Пин-эр сказала Си-жэнь:

– Моя госпожа считает странным, что цветы распустились в такое время. Она уверена, что это не к добру! Но, не желая, чтобы в доме тревожились, она просит тебя украсить яблоньки красным шелком, чтобы все думали, что их несвоевременное цветение предвещает радостное событие, и тогда всякие толки и пересуды прекратятся.

Си-жэнь кивнула, а затем проводила Пин-эр. Но это уже не столь важно.

Сейчас речь пойдет о Бао-юе. В это утро, одетый в меховую шубку, он отдыхал у себя дома. Когда ему сказали, что распустились цветы, он то и дело выбегал смотреть на них, радовался и восхищался, позабыв обо всех горестях и печалях. Узнав, что в сад идет матушка Цзя, он надел курму и поспешил ей навстречу.

Он одевался очень быстро и забыл надеть свою чудотворную яшму. После ухода матушки Цзя он переоделся в обычную одежду, и Си-жэнь, не видя у него на шее яшмы, удивленно спросила:

– А где яшма?

– Я не надевал ее. Переодеваясь, я положил ее на столик, – ответил Бао-юй, – на тот, что стоит на кане.

Си-жэнь поглядела, но яшмы на столике не оказалось. Она стала искать повсюду – нигде никакого следа. От страха она вся покрылась холодным потом.

– Не волнуйся, яшма никуда не могла деваться, – стал успокаивать ее Бао-юй. – Расспроси служанок!

Си-жэнь решила, что яшму из озорства спрятали Шэ-юэ или кто-то из других служанок.

– Вот дрянь! – стала ругать она Шэ-юэ. – Надо знать шуткам меру! Куда ты спрятала яшму? Если ты ее потеряешь, не жить нам на белом свете!

– Что ты! – сделавшись сразу серьезной, воскликнула Шэ-юэ. – Разве с такими вещами можно шутить?! Не говори глупостей! Ты, наверное, с ума сошла. Может, ты сама ее спрятала?

Си-жэнь поняла, что Шэ-юэ не шутит, и сказала:

– О всемогущий Будда!.. Господин мой, ну куда ты ее сунул?!

– Помню, что положил ее на столик, – ответил Бао-юй. – Поищите хорошенько!

Си-жэнь и Шэ-юэ снова бросились искать. Рассказывать о пропаже они никому не решались. Долго длилась суматоха. Служанки перевернули все сундуки и корзины, но ничего не могли найти и стали подозревать, что яшму унес кто-то из приходивших сюда.

– Кто ж не знает, что в этой яшме жизнь Бао-юя?! – недоумевая, вопрошала Си-жэнь. – Кто мог осмелиться ее унести?! Лучше никому об этом не говорить, а потихоньку навести справки. Если взяла какая-нибудь барышня ради шутки, надо попросить ее, чтобы она вернула, а если взяла служанка, потребовать вернуть ее, но только не докладывать господам, если даже придется дать взамен все, что угодно. Ведь пропажа яшмы – не шутка! Потерять ее страшнее, чем потерять самого Бао-юя!

Шэ-юэ и Цю-вэнь направились к выходу, но Си-жэнь догнала их и предупредила:

– Только не расспрашивайте у тех, кто здесь был! Они могут не знать о пропаже яшмы, и если им сказать, что яшма исчезла, они подумают, будто их подозревают в воровстве!

Девушки ушли. У кого бы они ни справлялись о яшме, все лишь пожимали плечами.

Удрученные служанки молча возвратились домой, недоуменно переглядываясь друг с другом. Бао-юй был страшно напуган.

Взволнованная Си-жэнь плакала без слез. Она уже не представляла себе, где еще искать яшму, но и докладывать об ее исчезновении не осмеливалась.

Все во «дворе Наслаждения розами» были объяты страхом. Люди, узнавшие о происшествии, стали сбегаться сюда со всего дворца.

Тань-чунь распорядилась немедленно запереть ворота сада и велела двум девочкам-служанкам под присмотром старухи снова тщательно обыскать каждый уголок.

– Кто найдет яшму, получит щедрую награду! – обещала она.

Никто из прислуги не хотел, чтобы его заподозрили в краже. Кроме того, услышав о награде, все, не жалея сил, искали яшму повсюду, вплоть до отхожих мест. Но все оказалось тщетным – яшма, словно оброненная иголка, исчезла бесследно.

– Дело нешуточное, – проговорила встревоженная Ли Вань. – Я бы предложила одну крайнюю меру, но, боюсь, что это не совсем удобно.

– Что именно? – наперебой спрашивали ее.

– Я думаю, что не следует быть щепетильным, раз дело приняло такой оборот, – произнесла Ли Вань. – В саду, кроме Бао-юя, живут одни женщины. Надо, чтобы барышни приказали своим служанкам раздеться и тщательно обыскали их. Если и тогда яшма не найдется, придется обыскать старух и служанок, выполняющих черную работу. Ну, что вы скажете?

– Ты права, – отозвались все. – Людей сейчас у нас много; трудно разобраться, что они собой представляют: как говорится, «рыбы смешались с драконами». Мы поступим, как ты предложила, и служанки только будут рады – ведь, если яшму у них не найдут, подозрение с них будет снято.

Одна Тань-чунь не произнесла ни слова. Но все служанки, желая снять с себя подозрение, охотно согласились на предложение Ли Вань.

– Обыскивайте первым долгом меня! – заявила Пин-эр.

Затем остальные служанки распахнули халаты, вывернули карманы, и Ли Вань все тщательно осмотрела.

– Сестра, неужели и ты научилась заниматься столь неприглядным делом! – воскликнула Тань-чунь, не в силах сдержать душившего ее возмущения. – Неужели ты думаешь, что тот, кто украл яшму, станет носить ее с собой?! Да и зачем девушкам красть ее? Ведь они знают, что яшму считают сокровищем лишь в пределах дворца, а за его пределами она ничего не стоит! Я уверена, что яшму украли со злым умыслом!

Все задумались. Вспомнив о том, что накануне Цзя Хуань бегал по комнатам, а сейчас куда-то исчез, все обратили на него свои подозрения, только никто не решался высказать свою мысль вслух.

– Сделать такую пакость мог только Цзя Хуань, – проговорила наконец Тань-чунь. – Нужно потихоньку позвать его сюда, уговорить, чтобы он отдал яшму, а затем хорошенько припугнуть, чтобы он об этом не болтал.

– Да, да! – закивали девушки.

– Это дело придется взять на себя Пин-эр, – сказала Ли-Вань, – только она может выполнить его успешно!

– Слушаюсь, – ответила Пин-эр и вышла.

Вскоре она явилась с Цзя Хуанем. Все держались так, будто ничего не случилось, велели заварить чаю и подать во внутреннюю комнату. Потом все вышли, предоставив Пин-эр возможность наедине поговорить с ним.

– Знаешь, исчезла яшма твоего старшего брата Бао-юя, – сообщила мальчику Пин-эр. – Ты, случайно, ее не видел?

Цзя Хуань побагровел, вытаращил глаза и возмущенно закричал:

– У него потерялась яшма, а я при чем? Зачем ты меня допрашиваешь? Или, может быть, подозреваешь меня в краже? Неужели я преступник и злодей?

Такой оборот дела обеспокоил Пин-эр, она не решилась продолжать расспросы и с легкой улыбкой сказала:

– Вы меня не поняли, третий господин! Барышни думали, что вы взяли яшму просто так, чтобы немного напугать их, поэтому я решила у вас спросить, не видели ли вы ее. Если видели, незачем заставлять служанок зря искать.

– Ведь Бао-юй все время носит яшму на шее, – возразил Цзя Хуань. – Где она, нужно спрашивать у него, – почему вам вздумалось допрашивать меня? Вы все ему потворствуете! Когда вы что-нибудь находите, у меня не спрашиваете, а стоит чему-либо потеряться – сразу ко мне!..

С этими словами он вскочил и бросился вон из комнаты, и никто не осмелился его задерживать.

– И всегда из-за этой дрянной яшмы одни неприятности! – воскликнул взволнованный Бао-юй. – Не нужна она мне, не подымайте из-за нее шума! Цзя Хуань ушел рассерженный, теперь расшумится на весь двор, и все будут знать о пропаже! И снова подымется скандал!

– Господин мой! – взмолилась Си-жэнь, заливаясь слезами. – Тебе кажется, что потеря яшмы – пустяк, но ведь если старшие об этом узнают, нам всем несдобровать!

Она вся содрогалась от рыданий.

Все еще сильнее разволновались, понимая, что всю эту историю скрыть не удастся. Оставалось лишь подумать, как рассказать о случившемся матушке Цзя.

– Незачем вам ломать голову, – решил вопрос Бао-юй, – скажите, что яшму я разбил, и делу конец.

– Эх, господин! Здорово вы придумали! – усмехнулась Пин-эр. – Ну а если спросят, почему вы ее разбили? Или вы думаете, что старшие господа и госпожа глупы?! А как быть, если потребуют показать осколки?

– В таком случае скажите, что я уходил из дому и потерял ее, – предложил Бао-юй.

«Конечно, так сказать можно было бы, – подумали девушки, – но в последнее время он в школу не ходил, да и из дому не отлучался».

– Третьего дня я ездил во дворец Линьаньского бо на спектакль, – вспомнил Бао-юй. – Вот и скажите, что я тогда потерял!

– Нет, так не пойдет, – возразила Тань-чунь. – Если ты потерял в тот день, могут спросить, почему сразу не доложили.

Пока они договаривались, каким образом лучше всего соврать, за дверью послышались вопли наложницы Чжао. Вскоре и она сама вбежала и запричитала:

– Если вы потеряли вещь, почему вы вздумали допрашивать моего сына тайком? Я привела его сюда, возьмите его и можете делать с ним что угодно! Убейте, четвертуйте, если он этого заслуживает! – Она подтолкнула Цзя Хуаня. – Разбойник! Признавайся сейчас же!

Цзя Хуань от волнения только плакал и кричал. Ли Вань хотела успокоить его, но тут вбежала девочка-служанка со словами:

– Госпожа пришла…

Си-жэнь не знала, куда деваться. Бао-юй выбежал встречать мать. Наложница Чжао сразу умолкла и вышла следом за ним.

Взволнованные лица собравшихся убедили госпожу Ван, что разговоры об утере яшмы – не пустая болтовня, и она спросила:

– Так яшма на самом деле пропала?

Никто в ответ не проронил ни слова.

Госпожа Ван опустилась на стул и подозвала Си-жэнь. Расстроенная девушка со слезами подбежала к ней и бросилась на колени.

– Встань, девочка! – ласково сказала госпожа Ван. – Не волнуйся, лучше прикажи еще раз хорошенько поискать!

– Матушка, Си-жэнь к этому делу непричастна, – вмешался Бао-юй, опасаясь, как бы девушка не рассказала правду. – Я позавчера ездил во дворец Линьаньского бо смотреть спектакль и, видимо, по дороге потерял яшму.

– Но почему ты сразу мне не сказал? – спросила госпожа Ван. – И почему в тот же день не начали поиски?

– Я побоялся рассказывать, – проговорил Бао-юй. – Я велел Бэй-мину и другим слугам, которые меня сопровождали, поискать яшму по дороге.

– Глупости! – прервала его госпожа Ван. – Разве Си-жэнь не помогала тебе, когда ты сегодня переодевался? Всякий раз, когда ты куда-нибудь ездишь, она по возвращении должна проверять, не потерял ли ты кошелька или платка! Ведь исчезла не какая-нибудь мелочь, а твоя яшма! Неужели Си-жэнь не заметила и не спросила у тебя, куда девалась яшма?

На это Бао-юй ничего не мог ответить.

Наложница Чжао ехидно усмехнулась и подхватила:

– Вот видите! Яшму где-то потеряли, а сваливают на Цзя Хуаня.

– Речь идет о важном деле, а ты лезешь со своими глупостями! – не выдержав, обрушилась на нее госпожа Ван.

Наложница Чжао умолкла.

Затем Ли Вань и Тань-чунь, ничего не скрывая, рассказали госпоже Ван все, что им было известно. Госпожа Ван сильно разволновалась, глаза ее увлажнились; она решила попросить матушку Цзя, чтобы та велела допросить служанок, которые прислуживали госпоже Син и приходили в сад.

Когда Фын-цзе узнала о пропаже яшмы и о том, что госпожа Ван сама занимается розысками, она решила, что оставаться в стороне неудобно, и, превозмогая слабость, встала с постели и отправилась в сад, опираясь на плечо Фын-эр. Она пришла в то время, когда госпожа Ван собиралась уходить.

– Здравствуйте, госпожа, – вежливо сказала она. – Как себя чувствуете?

Бао-юй и сестры поспешили к Фын-цзе и справились о ее здоровье.

– Значит, тебе известно о том, что произошло? – спросила ее госпожа Ван. – Не кажется ли тебе вся эта история странной? Яшма пропала на глазах, и ее не могут найти! Вот и подумай: может ли какая-нибудь из наших девочек, начиная со служанок старой госпожи и кончая твоей Пин-эр, совершить такую подлость? Я решила доложить обо всем старой госпоже, пусть она серьезно прикажет заняться поисками, иначе корень жизни Бао-юя окажется подрубленным!

– У нас в доме людей много, и все они разные, – робко возразила Фын-цзе. – Еще древние говорили: «Можно знать человека в лицо, но не знать его души». За какую из служанок можно поручиться, что она честная? Шум подняли такой, что о пропаже всем известно. Тот, кто украл яшму, понимает, что если вы его найдете, ему несдобровать, поэтому он постарается уничтожить яшму. Что мы тогда будем делать? Пусть я глупа, но все же считаю, что нам нужно объявить, будто эта яшма для Бао-юя не представляет особой ценности и он случайно куда-то ее забросил. Только служанок надо предупредить, чтобы они не проболтались старой госпоже. А после этого можно будет тайно послать людей на розыски, они найдут яшму и выявят вора. Как вы думаете, госпожа?

Госпожа Ван задумалась и после продолжительной паузы промолвила:

– В твоих словах есть доля правды. Но как обмануть отца Бао-юя?

Она позвала Цзя Хуаня и строго сказала ему:

– Потерялась яшма Бао-юя. Тебя спросили, не видал ли ты ее, – зачем ты расшумелся? Если тот, кто украл яшму, после твоих разговоров испугался и уничтожил ее, не жить тебе на этом свете!

– Я больше не буду! – захныкал перепуганный Цзя Хуань.

Наложница Чжао тоже присмирела и не осмелилась спорить.

А госпожа Ван между тем продолжала:

– Я уверена, что в саду есть места, которые еще не обыскали! Неужели яшма улетела? Смотрите, больше не болтайте! Поручаю Си-жэнь в три дня разыскать яшму! Если яшма не отыщется, придется сказать мужу, и тогда никому в доме не видать спокойной жизни!

Затем она подозвала к себе Фын-цзе и приказала ей вместе с нею идти к госпоже Син и посоветоваться, как отыскать яшму. Но об этом мы не рассказываем.

Между тем Ли Вань, посоветовавшись с барышнями, позвала служанок, присматривавших за садом, и велела им запереть на замок садовые ворота. Вызвав жену Линь Чжи-сяо, она рассказала ей о случившемся.

– Передай привратникам, – закончила она, – чтобы в течение трех дней из сада не выпускали никого. Пусть всех предупредят, что в саду потеряна вещь и никого не выпустят, пока она не найдется.

– Слушаюсь, – отвечала жена Линь Чжи-сяо, затем рассказала: – Недавно я тоже потеряла одну вещь, мой муж пошел к гадателю, которого звали как-то вроде Лю Железный рот. Он точно предсказал, где она находится. Когда мой муж вернулся домой и стал искать вещь, он нашел ее там, где было предсказано.

– Добрая тетушка Линь! – стала просить Си-жэнь, услышав ее рассказ. – Пусть ваш муж пойдет к гадателю и узнает насчет яшмы.

Жена Линь Чжи-сяо поддакнула, пообещав исполнить ее просьбу.

– А все же не стоит рассказывать гадателю о том, что у нас случилось, – заметила Син Сю-янь. – Почему бы не обратиться к Мяо-юй? Когда я жила на юге, я слышала, что она умеет гадать. В утерянной яшме заключается небесная тайна, и монахиня сможет ее раскрыть.

– Странно! – удивились девушки. – Мы ее давно знаем, но никогда не слышали, чтобы она умела предсказывать!

– Мне кажется, если Мяо-юй попросит кто-то другой, она не согласится гадать, – заметила Шэ-юэ, обращаясь к Син Сю-янь. – Барышня, попросите ее, и если вам удастся что-либо узнать, мы вовек будем вам признательны!

Она хотела ударить челом, но Син Сю-янь удержала ее. Дай-юй и остальные девушки тоже стали просить Сю-янь поскорее идти в «кумирню Бирюзовой решетки».

Между тем снова появилась жена Линь Чжи-сяо:

– Барышни, какое счастье! Мой муж только что был у гадателя, и тот сказал: «С этой яшмой Бао-юя разлучить невозможно, она непременно возвратится».

Девушки недоверчиво отнеслись к словам жены Линь Чжи-сяо, только Си-жэнь и Шэ-юэ были на седьмом небе от счастья.

– А на какой иероглиф гадали? – поинтересовалась Тань-чунь.

– Не знаю, иероглифов было много, а я ведь неграмотна, – отвечала жена Линь Чжи-сяо. – Помню только, что там был иероглиф вроде «наградить»? А гадатель, Лю Железный рот, – сразу заявил, что пропала какая-то вещь.

– Вот это гадатель! – воскликнула Ли Вань.

– Он еще говорил, что, поскольку в заданном иероглифе сверху есть знак «маленький», под ним – «рот», а дальше – «драгоценность», это значит, что пропал драгоценный камень, который можно положить в рот.

– Поистине гениален этот гадатель, словно дух небесный! – с восхищением воскликнули девушки. – Ну а дальше, что он сказал?

– Он говорил, что нижняя часть этого иероглифа «сокровище», – отвечала жена Линь Чжи-сяо, – и в измененном написании значит «видеть»! Вследствие этого верхняя часть знака может быть истолкована в значении «отдать под залог», то есть яшму следует искать в ломбарде. А если к иероглифу «наградить» добавить ключевой знак «человек», разве не получится иероглиф со значением «возместить»? Ясно, что за яшму надо заплатить, и она возвратится к хозяину.

– В таком случае будем искать яшму в ближайших ломбардах, – решили все. – Если их тщательно проверить, найдем непременно! А тогда уж нетрудно будет выяснить, кто эту вещь украл.

– Если мы найдем яшму, не нужно будет выяснять, кто ее украл, – заметила Ли Вань. – Тетушка Линь, покажи предсказание второй госпоже Фын-цзе, пусть она доложит госпоже Ван, чтобы та успокоилась.

Жена Линь Чжи-сяо поддакнула и удалилась.

Все немного успокоились и стали ожидать возвращения Син Сю-янь, но тут увидели за воротами Бэй-мина, который махал рукой, вызывая служанку. Одна из служанок выбежала к нему.

– Беги и сообщи второму господину Бао-юю, его матушке и бабушке величайшую радость! – закричал он, едва завидев девочку.

– В чем дело? Говори! – заторопила его служанка.

– Я скажу, а ты пойдешь доложишь! – хлопая в ладоши, засмеялся Бэй-мин. – И мы оба получим награду! Я узнал, где находится яшма второго господина Бао-юя!

Если вы хотите узнать, что было дальше, прочтите следующую главу.

Итак, Бэй-мин сказал девочке-служанке, что ему известно местонахождение яшмы Бао-юя. Девочка со всех ног бросилась в дом сообщить эту новость.

Все стали торопить Бао-юя, чтобы он вышел к Бэй-мину и расспросил его, где яшма, а сами сгрудились на террасе, издали прислушиваясь к их разговору.

Бао-юй подбежал к воротам и спросил слугу:

– Где ты нашел яшму? Давай ее скорее!

– Я ее не принес, – пояснил Бэй-мин, – за нею нужно послать человека с поручительством.

– Говори, как ты ее нашел! – заволновался Бао-юй. – Я сейчас же кого-нибудь за ней пошлю.

– Когда я узнал, что господин Линь Чжи-сяо отправился к гадателю, я последовал за ним, – стал рассказывать Бэй-мин. – Услышав, что нужно искать яшму по ломбардам, я сразу же обежал несколько из них и повсюду расспрашивал о яшме, подробно описывая ее приметы. «Яшма у меня», – сказал мне один из хозяев ломбарда. «Так отдайте ее мне», – попросил я его. Но он потребовал у меня закладную расписку. Я спросил: «За сколько она заложена?» Он отвечает: «У меня две яшмы, одну заложили за триста монет, другую – за пятьсот. Первую принесли позавчера, вторую сегодня».

– Скорее бери деньги и принеси яшму! – оборвал его Бао-юй. – Посмотрим, моя ли это.

– Не слушайте его, второй господин! – Си-жэнь с досады даже плюнула. – Я еще в детстве от своего брата слышала, что есть люди, которые торгуют мелкими кусками яшмы, а если у них нет денег, то закладывают эту яшму в ломбард. Яшму, пожалуй, можно найти в любом ломбарде.

Сначала рассказ Бэй-мина удивил всех, но, поразмыслив над словами Си-жэнь, они рассмеялись.

– Позови скорее второго господина, – крикнули они, – пусть не слушает этого дурака! Яшма, о которой он говорит, совсем не та, что нам нужна.

Бао-юй тоже засмеялся, но тут заметил Син Сю-янь, которая возвращалась из «кумирни Бирюзовой решетки».

Дело в том, что незадолго перед этим девушка отправилась в кумирню и без всяких околичностей попросила Мяо-юй погадать.

– Я с вами, барышня, встречаюсь только потому, – холодно усмехнулась Мяо-юй, – что вам чужды мирские страсти и честолюбие. Как же вы могли, наслушавшись каких-то сплетен, тревожить меня? Тем более, что я даже не понимаю, что значит «погадать»!

С этими словами она отвернулась от девушки. Син Сю-янь уже стала раскаиваться, что поступила столь необдуманно.

«Я знала, что у нее такой характер!.. – думала она. – Но раз я обещала пойти к ней погадать, неудобно возвращаться ни с чем… Доказывать же ей, что она умеет гадать, нехорошо…»

Девушка стала уверять монахиню, что она обратилась к ней с подобной просьбой лишь потому, что от этого зависит судьба Си-жэнь и многих других. Заметив, что Мяо-юй заколебалась, она еще настойчивее стала умолять и несколько раз низко поклонилась.

– И зачем только беспокоиться о других! – вздохнула Мяо-юй. – С тех пор как я приехала в столицу, никому и в голову не приходило, что я умею гадать. А сейчас вы разгласили мою тайну, и не видать мне больше покоя.

– Я вынуждена была обратиться к вам, – оправдывалась Син Сю-янь. – Я сделала это только потому, что знала вашу доброту. Если и другие начнут тревожить вас своими просьбами, от вас всецело зависит, исполнять или не исполнять их. Кто посмеет вас принуждать?!

Мяо-юй улыбнулась и сделала старой даосской монахине знак воскурить благовония. Затем она вытащила из сундука блюдо с песком и подставку с гадательной палочкой, написала заклинания, велела Сю-янь прочесть молитву и совершить необходимые церемонии. После этого они встали по обе стороны блюда с песком и стали держать над ним за оба конца гадательную палочку. Вскоре палочка в их руках задрожала и начертила на песке ответ бессмертного, к которому они обращались:

Палочка остановилась.

– К какому бессмертному мы обращались? – спросила Сю-янь.

– К Гуай-сяню, – ответила Мяо-юй.

Сю-янь записала ответ бессмертного и попросила Мяо-юй растолковать его.

– Это невозможно, – решительно заявила Мяо-юй, – я сама не знаю, что все это значит. Скорее забирай предсказание и уходи, у вас ведь там есть умные люди.

И вот теперь, когда Сю-янь возвратилась во «двор Наслаждения розами», все бросились к ней с расспросами:

– Ну как? Ну что?..

Сю-янь не стала ни о чем рассказывать и только протянула Ли Вань листок с предсказанием. Девушки и Бао-юй прочли его. Все поняли предсказание следующим образом:

– «Найти яшму сразу не удастся, но пройдет некоторое время, и она отыщется». Однако где находится хребет Цингэн?

– Эти выражения иносказательны, в них кроется тайна бессмертных, – заметила Ли Вань. – Я не слышала, чтобы в нашем мире где-либо был хребет Цингэн… Возможно, что человек, укравший яшму, испугался, как бы его не поймали, и спрятал ее под какой-то скалой, на которой растет старая сосна. Непонятно, что значит «зайти в дом». К кому именно?

– Ты не знаешь, к какому бессмертному была обращена просьба? – спросила Дай-юй у Син Сю-янь.

– К Гуай-сяню. – ответила та.

– Если здесь имеется в виду «войти в обитель бессмертных», то это, пожалуй, трудно! – заметила Тань-чунь.

Взволнованная Си-жэнь снова бросилась искать яшму. Она заглядывала под каждый камень в саду, но пропавшей яшмы обнаружить не удалось. Когда она возвратилась домой, Бао-юй ни о чем ее не спрашивал – он только глуповато смеялся.

– Господин, ну вспомните, где вы могли потерять яшму! – упрашивала его Шэ-юэ. – Если вы нам расскажете, пусть нас наказывают как угодно, по крайней мере мы будем знать за что!

– Я же говорил, что потерял ее вне дома, – отвечал Бао-юй. – Вы тогда не поверили! Чего ж теперь спрашивать? Откуда я знаю?

– С самого утра подняли суматоху, а сейчас уже вечер, время – третья стража! – напомнили Ли Вань и Тань-чунь. – Пора расходиться, сестрица Линь Дай-юй едва держится на ногах от усталости. Да и всем остальным надо отдохнуть. Завтра снова займемся поисками.

Все разошлись. Бао-юй тоже лег спать. Только Си-жэнь и другие служанки уснуть не могли и всю ночь проливали слезы. Но об этом рассказывать не будем.

Сейчас речь пойдет о Дай-юй. Возвратившись к себе, она вдруг вспомнила разговоры о «золоте и яшме», и сейчас, когда яшма пропала, ее охватила радость.

«Право же, всем этим монахам и даосам совершенно нельзя верить, – думала она. – Если бы „золото и яшму“ связывала судьба, разве Бао-юй потерял бы свою яшму? А может быть, эта связь разрушилась из-за меня?..»

От этой мысли на душе ее стало спокойнее, она позабыла об усталости и переживаниях, которые пришлось испытать за этот день, и принялась читать книгу.

Цзы-цзюань, напротив, чувствовала себя разбитой и усталой и все время торопила Дай-юй поскорее ложиться спать.

Наконец Дай-юй легла и задумалась о райских яблоньках, не вовремя покрывшихся цветами:

«Этот кусок яшмы был во рту у Бао-юя, когда он появился из материнского чрева, так что появление ее в мире, а также исчезновение должны собой что-то знаменовать. Если цветы яблоньки предвещают счастье, то не должна была пропасть яшма. Наверное, яблоньки расцвели не к добру и Бао-юя ждет какое-то несчастье».

Таким образом, девушку вновь охватила печаль. Но потом у нее мелькнула мысль, что эти цветы и потеря яшмы могут принести счастье ей самой. И так до самой пятой стражи, то радуясь, то печалясь, она не могла сомкнуть глаз.

На следующий день госпожа Ван разослала людей по ломбардам на поиски яшмы. Фын-цзе, со своей стороны, тоже составила план розысков.

Так, в хлопотах, прошло несколько дней, но яшму не нашли. Счастье, что об этом не знали матушка Цзя и Цзя Чжэн.

Си-жэнь все эти дни трепетала от страха. Бао-юй пропустил несколько занятий в школе, он был задумчив, подавлен и безучастен ко всему. Госпожа Ван не придавала этому значения, так как полагала, что он расстроен из-за яшмы.

Как-то раз, когда госпожа Ван, погруженная в раздумье, сидела у себя в комнате, вошел Цзя Лянь и, справившись о ее здоровье, улыбнулся.

– Сегодня я узнал от человека, которого прислал Цзя Юй-цунь к господину Цзя Чжэну, что дядюшка Ван Цзы-тэн повышен в чине, о чем уже составлен высочайший указ, и ему послано спешное приказание, передающееся со скоростью триста ли в сутки, прибыть в столицу двадцатого числа первого месяца нового года. Сейчас, наверное, дядюшка мчится сюда днем и ночью. Об этом я и хотел сообщить вам, госпожа! Через полмесяца он будет здесь!

При этом известии радость охватила госпожу Ван. Она как раз только что думала, что у нее осталось мало родственников в столице, что семья тетушки Сюэ почти разорена, братья находятся на службе в разных провинциях и у нее нет никакой поддержки. И сейчас, услышав, что государь оказал милость ее брату и тот возвращается в столицу, она обрадовалась и подумала, что если будет процветать род Ван, то и Бао-юй не окажется лишенным опоры. Мысль об утере яшмы понемногу отошла у нее на задний план, и она с нетерпением стала ожидать приезда брата.

Но однажды к ней вошел Цзя Чжэн, на лице которого были видны следы слез, и прерывающимся от волнения голосом сказал:

– Передай старой госпоже, чтобы она немедленно ехала ко двору! Пусть не берет с собой служанок, ты сама будешь ей прислуживать дорогой! Наша государыня Юань-чунь внезапно заболела, об этом мне сообщил придворный евнух, который ждет сейчас у входа. Он утверждает, что у государыни тяжелое удушье и вылечить ее невозможно, о чем уже из лекарского приказа представлен доклад государю.

Госпожа Ван разразилась рыданиями.

– Сейчас не время плакать, – прервал ее Цзя Чжэн, – иди скорее к матушке! Но расскажи ей все, так чтобы не напугать ее.

Цзя Чжэн вышел и отдал распоряжение слугам быть наготове.

Госпожа Ван вытерла слезы и отправилась к матушке Цзя, которой она сообщила, что Юань-чунь больна и желает их видеть.

– Что это она вдруг опять заболела? – воскликнула матушка Цзя, помянув Будду. – В прошлый раз мы напугались, а потом узнали, что слухи ошибочные. Как бы мне хотелось, чтобы и сейчас наша тревога оказалась ложной!

Госпожа Ван, на все поддакивая матушке Цзя, торопила Юань-ян поскорее собирать для нее одежду и украшения.

После этого госпожа Ван вернулась к себе, торопливо переоделась и снова вышла, чтобы прислуживать матушке Цзя. Вскоре все было готово, и они вместе в большом паланкине отправились ко двору. Но об этом мы рассказывать не будем.

Когда Юань-чунь попала во «дворец Больших стилистов», она пользовалась благосклонностью императора и жила в довольстве и роскоши; постепенно она располнела, и ей стало трудно двигаться. Она чрезмерно уставала и, наконец, у нее появилась сильная одышка.

Еще два дня назад, во время пира, она прислуживала государю. Возвращаясь к себе, она простудилась, и болезнь обострилась. Последний приступ болезни был особенно тяжел, она с трудом дышала, конечности ее похолодели. Об этом доложили государю, и тот прислал к ней лекаря.

Но какое бы лекарство лекарь ни прописывал, Юань-чунь не могла его принимать. Пытались давать ей снадобья для очищения дыхательных путей, однако и они не оказывали действия. Тогда обеспокоенные придворные попросили государя сделать распоряжения насчет похорон. Поэтому государь и велел пригласить родственников из семьи Цзя.

Повинуясь высочайшему повелению, матушка Цзя и госпожа Ван прибыли во дворец. Юань-чунь уже не могла разговаривать: горло ее было забито скопившейся мокротой.

При виде матушки Цзя лицо Юань-чунь исказилось от страданий, но глаза оставались сухими. Матушка Цзя приблизилась к постели внучки, спросила, как она себя чувствует, и произнесла несколько успокоительных слов. Потом дворцовые прислужницы принесли визитную карточку Цзя Чжэна. Однако Юань-чунь ничего не видела, лицо ее все больше и больше бледнело.

Дворцовые евнухи доложили об этом императору и, полагая, что он пришлет придворных женщин проститься с умирающей, а стало быть, родственницам Юань-чунь неудобно здесь оставаться, попросили их подождать в приемной.

Матушке Цзя и госпоже Ван нелегко было отойти от Юань-чунь. Но придворный этикет нельзя было нарушать, и, сдерживая скорбь, они вышли, не осмеливаясь даже плакать.

У дворцовых ворот евнухи и чиновники ожидали известий. Вскоре вышел старший евнух и велел им поспешить в астрологический приказ. Матушка Цзя поняла, что дело плохо, но все еще не решалась двинуться с места. А через мгновение появился еще один евнух и сообщил:

– Государыня Цзя скончалась.

В этом году, обозначаемом циклическими знаками «цзя» и «инь», сезон «Наступления весны» начался в восемнадцатый день двенадцатого месяца. Юань-чунь умерла девятнадцатого числа, в день, когда совершался переход к году, в обозначение которого входил циклический знак «инь», и месяцу, обозначаемому знаком «мао». Таким образом, она прожила тридцать один год.

Матушке Цзя ничего не оставалось, как сдержать горе и возвратиться домой.

Здесь собрались Цзя Чжэн и другие родственники, которые уже знали о случившемся несчастье. Госпожа Син, Ли Вань, Фын-цзе, Бао-юй и другие встречали матушку Цзя в зале, выстроившись двумя рядами – одни у западной, другие у восточной стены. Когда матушка Цзя в сопровождении Цзя Чжэна и госпожи Ван вошла, все по очереди справились о их здоровье, а затем стали оплакивать умершую. Но об этом мы не рассказываем.

На следующий день все близкие и дальние родственники Гуй-фэй, имеющие титулы и звания, собрались во дворце, чтобы снова оплакать умершую.

Цзя Чжэн должен был выполнять похоронные церемонии как отец и как начальник ведомства работ, поэтому он ежедневно вынужден был являться к месту службы и отдавать распоряжения своим подчиненным. Таким образом, сейчас у него хлопот было вдвое больше, чем во время похорон одной из любимых жен императора – Чжоу Гуй-фэй. Так как у Юань-чунь не было детей, она получила лишь посмертный титул Мудрейшей и добродетельнейшей Гуй-фэй. Но об обычаях и порядках, существовавших при дворе, мы рассказывать не будем. Здесь только следует упомянуть, что мужчины и женщины из рода Цзя должны были ежедневно ездить ко двору, и таким образом, все постоянно были заняты. К счастью, в последнее время Фын-цзе чувствовала себя лучше и снова могла выходить из дому, чтобы присматривать за хозяйством. Ей же было поручено сделать все необходимые приготовления к приезду Ван Цзы-тэна.

Когда родной брат Фын-цзе, которого звали Ван Жэнь, узнал, что его дядя получил повышение и переведен на службу в столицу, он тоже приехал сюда со всей своей семьей. Фын-цзе радовалась, что съезжаются родные, она сразу забыла обо всех треволнениях и почувствовала себя бодрее.

Госпожа Ван, видя, что Фын-цзе снова взялась за домашние дела, перестала присматривать за хозяйством; к тому же вскоре должен был прибыть ее брат, и она ни о чем не беспокоилась.

Только один Бао-юй из всего дома был не у дел и совсем перестал посещать школу. Дай-жу, зная, что у них в семье произошло несчастье, не тревожил юношу, а Цзя Чжэну, занятому по горло, было недосуг следить за сыном.

Таким образом, у Бао-юя были все возможности целыми днями предаваться развлечениям, но он этим не воспользовался, так как после утери яшмы сделался вялым, ленивым и стал заговариваться. Когда по возвращении матушки Цзя из дворца его звали к ней справиться о здоровье, он машинально шел, если же не звали – сидел дома. Си-жэнь и другие служанки не осмеливались беспокоить его из опасения, что он рассердится. Когда его звали к столу, он ел, а не звали, он ни у кого ничего не требовал.

Си-жэнь казалось, что Бао-юй не похож на человека, чем-то расстроенного, а скорее напоминает больного. Улучив однажды момент, она прибежала в «павильон реки Сяосян» и сказала Цзы-цзюань:

– Второй господин Бао-юй в очень плохом состоянии. Хоть бы твоя барышня немного развлекла его!

Цзы-цзюань тотчас же доложила об этом Дай-юй, но та, полагая, что ее должны выдать замуж за Бао-юя, сочла неудобным являться ему на глаза и только подумала:

«Если бы он сам пришел ко мне, дело другое, но мне идти к нему невозможно».

И она отказалась навестить Бао-юя.

Тогда Си-жэнь отправилась к Тань-чунь и потихоньку рассказала ей о происходящем. Однако Тань-чунь, которую расстроили такие странные события, как несвоевременное появление цветов на яблоньках, потеря «драгоценной яшмы» и последовавшая за всем этим неожиданная смерть Юань-чунь, решила, что их семья вступила в полосу несчастий. Она была очень опечалена, и ей было не до Бао-юя. Кроме того, Бао-юй был мужчиной, навещать его слишком часто казалось неприличным, и сейчас, когда Бао-юй находился в подавленном состоянии и был безразличен к окружающему, она совсем перестала ходить к нему.

Бао-чай тоже знала о потере яшмы.

В тот день, когда тетушка Сюэ дала предварительное согласие на брак Бао-юя с ее дочерью, она рассказала об этом Бао-чай.

– Твоя тетя настоятельно убеждала меня, – говорила она дочери, – но я не дала окончательного согласия, а только сказала ей, что все решится тогда, когда возвратится домой твой старший брат. Ты-то сама как, согласна?

– Вы не правы, мама, – с серьезным видом возразила Бао-чай. – Судьбу дочери должны решать отец и мать. Поскольку мой отец умер, все зависит от вас. Если хотите, посоветуйтесь с моим братом. Но зачем вы спрашиваете моего согласия?

Тетушка Сюэ растрогалась и подумала, что, хотя дочь ее с детства баловали, она не утратила природной скромности и нравственной чистоты. С этих пор в разговорах с дочерью она перестала упоминать имя Бао-юя. А что касается Бао-чай, то она стала избегать не только имени «Бао-юй», но и слов «драгоценная яшма».

Узнав об исчезновении яшмы, Бао-чай в душе очень тревожилась, но расспрашивать и наводить справки о случившемся считала неприличным, поэтому она слушала только то, что говорили, делая вид, будто все это не имеет к ней никакого отношения.

Что же касается тетушки Сюэ, то она несколько раз посылала служанку разузнавать, что делается во дворце Жунго. Ей было известно о смерти Юань-чунь, но она лишь изредка бывала во дворце Жунго, так как была обеспокоена судьбой сына и с нетерпением ждала приезда Ван Цзы-тэна, который мог помочь ей избавить сына от наказания. Кроме того, она знала, что хотя в семье Цзя все заняты, Фын-цзе поправилась и присматривает за домом.

Си-жэнь сильно мучилась. Она старалась быть ласковой с Бао-юем, заботливо прислуживала ему, но он оставался равнодушным ко всему, и это очень расстраивало девушку.

Между тем гроб с телом Юань-чунь простоял в дворцовом храме несколько дней, после чего должны были состояться похороны, и матушка Цзя в сопровождении других родственников и родственниц уехала сопровождать гроб к месту похорон.

Бао-юй с каждым днем становился все более странным; жара у него не было, ничего не болело, но ел он без всякого аппетита, спал тревожным сном, а если ему с кем-либо приходилось разговаривать, молол всякий вздор.

Встревоженные Си-жэнь и Шэ-юэ несколько раз докладывали об этом Фын-цзе, и та, обеспокоившись, часто прибегала навещать Бао-юя.

Сначала домашние полагали, что Бао-юй расстроен вследствие утери яшмы, но, когда увидели, что он ко всему безразличен, стали приглашать врачей. Врачи прописывали ему всевозможные лекарства, он послушно принимал их, но ему не становилось лучше, напротив, болезнь только усиливалась. Пытались расспрашивать юношу, что у него болит, но он ничего не мог толком сказать.

После похорон Юань-чунь матушка Цзя, все время беспокоившаяся о Бао-юе, пришла в сад навестить его. С нею пришла и госпожа Ван.

Си-жэнь вывела к ним Бао-юя, чтобы он справился о здоровье.

Хотя все считали, что Бао-юй болен, он каждый день вставал, двигался и вел себя как обычно. И сейчас, когда его позвали, он вышел, справился о здоровье матушки Цзя и госпожи Ван; единственно, что могло показаться странным, – это то, что Си-жэнь держала его под руку и все время подсказывала, что нужно делать.

– Дитя мое! – воскликнула матушка Цзя, завидев внука. – Я думала, что ты серьезно болен и пришла навестить тебя, а ты, оказывается, выглядишь так же, как и прежде! Теперь я буду чувствовать себя спокойнее!

Госпожа Ван, разумеется, тоже облегченно вздохнула. Бао-юй ничего не отвечал и только все время улыбался.

Матушка Цзя вошла во внутреннюю комнату и опустилась на стул. Она стала расспрашивать Бао-юя о том о сем, но на каждый ее вопрос он отвечал только то, что ему подсказывала Си-жэнь, совершенно не осмысливая своих слов. Он казался совсем дурачком.

Чем больше смотрела на внука матушка Цзя, тем большие сомнения охватывали ее, и наконец, не выдержав, она промолвила:

– Когда я вошла сюда, мне казалось, что он не болен. Но сейчас, приглядевшись, я вижу, что болезнь у него нелегкая, возможно даже, что это – душевное расстройство? Чем оно могло быть вызвано?

Госпожа Ван поняла, что скрыть больше ничего не удастся, и, поглядев на Си-жэнь, стоявшую с убитым видом, повторила рассказ Бао-юя, как он ездил к Линьаньскому бо смотреть спектакль и потерял яшму. Она старалась употреблять самые осторожные выражения, чтобы не взволновать матушку Цзя.

– Мы разослали людей на поиски, – закончила она. – Мы уже обращались к гадателям и предсказателям; все они говорят, что яшму нужно искать в ломбардах и она непременно найдется.

Матушка Цзя от волнения даже привстала, и из глаз ее потекли слезы.

– Как можно было утерять такую вещь! – воскликнула она. – И за чем вы только смотрите? Отец Бао-юя так не оставит это дело!

Госпожа Ван поняла, что матушка Цзя сердится, и велела Си-жэнь и другим служанкам встать перед нею на колени, а сама, опустив голову, упавшим голосом произнесла:

– Матушка, мы боялись докладывать вам об этом, так как вы взволновались бы, да и мой муж рассердился бы!..

– Ведь в этой яшме жизнь Бао-юя! – вскричала матушка Цзя и закашлялась. – Потеря яшмы и вызвала у него душевное расстройство! Вот несчастье-то! Об этой яшме знают все в городе, и если кто-то ее подобрал, разве он отдаст так просто? Пусть сейчас же позовут Цзя Чжэна, я хочу с ним говорить!

Госпожа Ван и Си-жэнь перепугались и стали умолять матушку Цзя:

– Почтенная госпожа, если вы в припадке гнева расскажете обо всем господину Цзя Чжэну, будет большая беда! Пока Бао-юй болеет, разрешите нам заняться розысками яшмы!

– Если уж вы так боитесь гнева Цзя Чжэна, так ведь я здесь – я вас защищу! – обещала матушка Цзя.

С этими словами она велела Си-жэнь послать служанку за Цзя Чжэном, но посланная вскоре вернулась и сообщила:

– Господин уехал с визитом.

– В таком случае обойдемся без него, – произнесла матушка Цзя. – Пусть ему передадут, чтобы он пока не наказывал служанок, а я велю Цзя Ляню написать объявления: «Всякий, кто найдет и доставит утерянную яшму, тут же получит десять тысяч лян серебра. Тот, кто знает, где находится утерянная яшма, и сообщит о ее местонахождении, получит пять тысяч лян серебра». И эти объявления я прикажу вывесить на видных местах по пути, где проезжал Бао-юй. Если яшму найдут, на деньги скупиться нечего! А я уверена, что она найдется. Но если мы будем искать лишь с помощью нескольких слуг, то и за целый век не сыщем!

Госпожа Ван не осмеливалась возражать. Матушка Цзя немедленно велела передать ее слова Цзя Ляню, чтобы тот безотлагательно выполнил приказание.

А матушка Цзя между тем приказывала служанкам:

– Все вещи, которыми пользуется Бао-юй, перенести ко мне! Си-жэнь и Шэ-юэ перейдут туда же! Остальные служанки останутся здесь присматривать за комнатами!

Бао-юй, слушая ее, ничего не говорил и только глупо смеялся.

Матушка Цзя взяла Бао-юя за руку и повела к себе. Си-жэнь и остальные служанки сопровождали их.

Здесь матушка Цзя распорядилась привести в порядок внутренние комнаты, где она собиралась поселить Бао-юя, а затем сказала госпоже Ван:

– Ты понимаешь, зачем я это сделала?.. В саду сейчас людей мало, а во «дворе Наслаждения розами» деревья то засыхают, то распускаются вновь, и это кажется мне чрезвычайно странным. Прежде яшма отгоняла всякие наваждения, а теперь злых духов ничто не сдерживает. Вот почему я и хочу, чтобы Бао-юй жил со мной. Несколько дней пусть он не выходит из дому. Врачи будут осматривать его здесь.

– Вы правы, почтенная госпожа, – согласилась с ней госпожа Ван. – Поскольку вам покровительствует судьба, с Бао-юем ничего дурного не случится, если он будет жить с вами.

– Да какая там судьба! – замахала руками матушка Цзя. – Просто у меня в комнатах чище и много священных книг, которые можно почитать для утверждения духа. Вот спросите Бао-юя, разве ему здесь плохо?

Услышав, что матушка Цзя обращается к нему, Бао-юй засмеялся. Си-жэнь подтолкнула его, чтобы он ответил, и лишь после этого юноша произнес, что неплохо.

Глядя на сына, госпожа Ван украдкой уронила слезу.

Понимая, что госпожа Ван взволнована, матушка Цзя сказала:

– Иди! Я здесь сама управлюсь. Вечером, когда вернется твой муж, ни о чем ему не рассказывай, пусть он не приходит сегодня ко мне!

Госпожа Ван ушла, а матушка Цзя велела подать успокаивающего и укрепляющего лекарства и приняла его в соответствии с предписанием врача. Но это уже не так интересно.

Между тем Цзя Чжэн, возвращаясь вечером домой, еще в коляске услышал, как кто-то говорит:

– Стоит пожелать, и можно легко разбогатеть!..

– Как это так? – отозвался другой голос.

– Я слышал, что во дворце Жунго потеряли какую-то яшму, – произнес первый голос. – Я видел объявление, в котором говорится, что всякий, кто найдет эту яшму, получит десять тысяч лян серебра. При этом указываются все приметы яшмы и ее форма. Тот, кто укажет, у кого она находится, получит пять тысяч лян серебра!

Цзя Чжэн не слышал всего разговора от слова до слова, но в душу его закралось подозрение, и как только он возвратился домой, он стал допрашивать привратников. А те, ничего не скрывая, сообщили ему:

– Нам, собственно, до сегодняшнего дня ничего не было известно. Но после полудня второй господин Цзя Лянь передал нам приказание старой госпожи расклеить объявления.

«Род наш, видимо, захиреет! – подумал Цзя Чжэн. – Такого сына судьба послала мне в наказание за мои грехи! Еще когда он родился, по всей улице пошли толки и сплетни, и лишь через десять лет они немного улеглись! А тут опять выплыла эта яшма, даже объявление о ней расклеили! Что за напасть!!»

Он поспешно вошел в дом и стал расспрашивать госпожу Ван.

Госпожа Ван подробно рассказала ему обо всем, что случилось. Узнав о решении старой госпожи, Цзя Чжэн не посмел перечить, только немного поворчал на госпожу Ван. Потом он вышел и велел сорвать все эти объявления тайком от старой госпожи. Но его распоряжение запоздало – чья-то рука успела сделать это раньше.

Через некоторое время к воротам дворца Жунго неожиданно явился какой-то незнакомец и сообщил, что принес утерянную яшму.

– Вот и хорошо! – обрадовались привратники. – Сейчас о тебе доложим! Давай яшму!

Незнакомец вытащил из-за пазухи объявление и показал привратникам:

– Это ваше объявление? Здесь сказано, что всякий, кто найдет яшму, получит десять тысяч лян серебра. Не смотрите на меня с таким презрением, господа, – как только я получу эти деньги, я стану богачом!

– Дай все-таки посмотреть, что ты принес, – попросил привратник, так как уверенность пришельца поколебала его, – тогда я с удовольствием о тебе доложу.

Сначала незнакомец заупрямился, но, понимая, что привратник по-своему прав, вытащил яшму и, показывая ее на своей ладони, спросил:

– Эта?..

Привратники никогда не бывали во дворце и знали об утерянной яшме только понаслышке. При виде яшмы, которую показал незнакомец, они заволновались и со всех ног бросились докладывать.

Цзя Чжэна и Цзя Шэ в этот день не было дома, поэтому слуги побежали к Цзя Ляню. Выслушав их, Цзя Лянь первым долгом осведомился, не фальшивая ли яшма.

– Яшму я видел собственными глазами, но только тот человек не дал мне ее в руки, – ответил привратник. – Он заявил, что хочет лично передать ее кому-нибудь из господ, чтобы получить обещанную награду.

Цзя Лянь, не помня себя от радости, поспешил к госпоже Ван, а та не замедлила сообщить новость матушке Цзя. Что же касается Си-жэнь, то она ликовала, бесконечно благодаря Будду.

Не желая нарушать обещания, сделанного в объявлении, матушка Цзя приказала:

– Пусть Цзя Лянь приведет человека в кабинет, возьмет у него яшму и принесет сюда! Деньги отдать немедленно!

Повинуясь ее приказанию, Цзя Лянь велел привести незнакомца, встретил его со всеми церемониями, с какими полагалось встречать почетного гостя, поблагодарил его и произнес:

– Если вы позволите мне показать эту яшму владельцу и он опознает ее, то можете не сомневаться, что награду вы получите сполна!

Пришельцу ничего не оставалось, как вытащить завязанный узелком красный шелковый платок и протянуть Цзя Ляню. Тот развернул его и увидел кусок прекрасной молочно-белой яшмы.

Прежде Цзя Лянь не обращал особого внимания на яшму Бао-юя, но сейчас, получив ее из рук незнакомца, принялся тщательно осматривать. Он долго вертел яшму в руках, присматривался к ней, и ему показалось, что на внешней стороне виднеются знаки, похожие на иероглифы «изгоняет наваждение». Будучи не в силах больше сдерживать свою радость, он велел слугам ожидать его, а сам со всех ног бросился к матушке Цзя и госпоже Ван, желая представить яшму на их опознание. Там уже собрались все домашние и с нетерпением ожидали. Как только Цзя Лянь появился в дверях, Фын-цзе выхватила у него яшму, взглянула на нее мельком, ибо не осмеливалась задерживать, и отдала прямо в руки матушки Цзя.

– Даже в такой мелочи ты не позволяешь мне услужить бабушке! – упрекнул ее тихо Цзя Лянь.

Матушка Цзя развернула платок и при первом взгляде на яшму увидела, что она немного потускнела. Ощупав яшму рукой, она велела принести очки, еще раз внимательно ее осмотрела, а затем промолвила:

– Странно! Яшма как будто та! Но почему она не так блестит?

Затем яшму осмотрела госпожа Ван, но так как она тоже не могла признать, настоящая ли эта яшма, то дала посмотреть ее Фын-цзе.

– Похожа-то похожа, но цвет совсем не тот, – осмотрев яшму, произнесла Фын-цзе. – Давайте покажем ее самому Бао-юю.

Си-жэнь, которая стояла рядом, тоже казалось, что это не та яшма, но она не осмеливалась высказываться, так как ей очень хотелось, чтобы яшма оказалась настоящей.

Приняв яшму из рук матушки Цзя, Фын-цзе вместе с Си-жэнь понесла ее к Бао-юю.

В это время Бао-юй проснулся.

– Твоя яшма нашлась! – крикнула ему Фын-цзе.

Глаза Бао-юя были затуманены сном, но все же он протянул руку к яшме. Однако тут же, не глядя, швырнул на пол.

– Вы меня обманываете! – воскликнул он, и на устах его появилась холодная усмешка.

– Странно! – воскликнула Фын-цзе, торопливо поднимая яшму с пола. – Как ты мог ее опознать не глядя?

Бао-юй только ухмыльнулся.

В этот момент в комнату вошла госпожа Ван – она все видела.

– Значит, и говорить не о чем! – решила она. – Он родился с яшмой во рту и лучше нас знает, какая она. Я уверена, что люди, увидев наше объявление, в котором описаны приметы яшмы, просто подделали ее.

Никто не мог возразить.

Цзя Лянь, находившийся в прихожей и услышавший слова госпожи Ван, отозвался:

– Если яшма не та, отдайте ее мне, я проучу этого мошенника! У нас такое несчастье, а он смеет нас морочить!!

– Лянь-эр! – прикрикнула матушка Цзя. – Отдай ему яшму и пусть убирается! Ведь он человек бедный и просто захотел заработать, когда узнал, что у нас произошла такая неприятность! Он и без того потратился, чтобы подделать яшму. Лучше вернуть ему яшму, дать несколько лян и сказать, что яшма не наша. Если мы этого человека накажем и другие узнают, то даже те, кто найдет настоящую яшму, будут опасаться идти к нам!

Цзя Лянь поклонился и вышел.

Человек, принесший яшму, все еще ждал в кабинете. Видя, что долгое время к нему никто не является, он забеспокоился. Но тут явился Цзя Лянь…

Что последовало за этим, можно узнать из следующей главы.

Итак, мы рассказывали о том, как Цзя Лянь, схватив фальшивую яшму, разгневанный бросился к себе в кабинет. Человек, ожидавший его, сразу заметил, что вид Цзя Ляня не сулит ему ничего хорошего. Он обеспокоился и поспешно встал.

– Ну и смельчак! – злобно усмехнулся Цзя Лянь. – Я тебя проучу, негодяй! Ты понимаешь, кого ты вздумал обманывать?! Эй! Слуги!

Отозвалось несколько слуг.

– Свяжите его! – крикнул Цзя Лянь. – Как только вернется домой господин Цзя Чжэн, я ему доложу, и мы отправим этого мошенника в ямынь!

– Слушаемся! Сейчас несем веревки! – хором отвечали слуги, но сами не двинулись с места.

Человека, принесшего яшму, охватил страх. Он бросился перед Цзя Лянем на колени и, земно кланяясь ему, восклицал: