Имя твое — колкое и холодное. Льдинка на языке, как завещали. Потеряешь бдительность — пронзит, точно меча острие.

Глаза твои — сон. Волшебное видение. Та самая зеленая листва, за которой раскинулось грозное серое небо; ты только вышла на улицу и теперь не знаешь, что предпринять — вернуться за зонтом или, напротив, расстегнуть верхнюю пуговицу плаща и вдохнуть воздух полной грудью, наслаждаясь мгновениями свежести.

Губы твои — запретный плод. Больше ничего и не могу сказать о них.

Любовь твоя — мечта. Вот только существует она для всех, но не для меня. Ты готов смотреть хоть в чью сторону, лишь бы меня не коснуться взглядом. Я готова бродить по каким бы то ни было злачным местам, лишь бы на тебя наткнуться. Увидеть и ускорить шаг, отвернуться в сторону в надежде, что ты не заметишь. А после — весь вечер убиваться из-за того, что ты вновь ходишь не один, и новая твоя спутница краше прежней.

Я целиком состою из обрывков слов, они переполняют меня, иногда просятся наружу — тогда я пишу стихи.

Но, если б меня попросили выбрать всего лишь одно, зато полноценное слово, чтобы описать тебя, я бы сказала: ты — ветер.

Ветер в голове: гонишь прочь умные мысли, заставляешь рассуждать о чем-то бестолковом. Пока кто-то пытается отыскать смысл жизни, я думаю о смысле нашей встречи, а ты и вовсе твердишь, что смысл — устаревшая социальная конструкция.

Ветер в сердце: нигде не останавливаешься, постоянно меняешь одно на другое. Обладаешь тысячей талантов и всегда готов поделиться сотней историй. Ты знаком со столькими людьми — и почти со всеми успел попрощаться. Думаю, вот-вот настанет и время и нашего прощания. Если мы, конечно, осмелимся проститься, а не разойдемся в безразличном молчании.

Ветер в волосах: особенно когда мчишь на скорости по пустому шоссе, выстланному слегка мокрым после дождя асфальтом. Когда подходишь со спины, тихо, бесшумно, и говоришь — привет, и по телу бежит дрожь…

Но мотоцикл у тебя классный — здесь не поспоришь. Думаю, если бы пообщались чуть подольше, я бы услышала десятки, а то и сотни историй, посвященных одному только ему.

Какая любовь? О любви здесь и речи не идет. Поэтому я расскажу историю про мотоцикл — пока что только первую.

Интересно, а ты бы решился поделиться такой со своей очередной подружкой?..

***

«Разыскивается мотоциклист. В возрасте от восемнадцати лет и до двадцати одного года. Желательно свободный — не хочется иметь дело с вашей переволновавшейся девушкой. Очень желательно с правами — с полицией дело иметь еще сильнее не хочется.

Будем кататься. Может, доедем до ближайшего коттеджного поселка. Одной из его остановок, чтобы я смогла вернуться обратно.

Обращайтесь в личные сообщения. Они, вроде как, открыты.

Видео- и фотофиксации не будет. Но зато после нашей прогулки я допишу стих. И отмечу вас в посвящении. Ну и, конечно, бензин за мой счет, как иначе? Надеюсь, для мотоциклов он ненамного дороже, чем для автомобилей.

В нетерпеливом ожидании,

Н.»

Это объявление, честно признаться, я так никуда и не выставила. Не хватило смелости, адекватной формулировки, пары сотен извинений и десятка пожеланий всех благ, которыми я обычно снабжаю свои письма. Стиль у меня такой — постоянно извиняться и чего-то желать. Когда кто-то из моих знакомых хочет выслушать десяток пожеланий и извинений, обязательно обращается ко мне.

Только недавно закончила послание, соответствующее всем моим правилам. Извините, пожалуйста, простите, мне так неловко отнимать ваше время, но не могли бы вы, со всей вашей любезностью, подсказать, как мне быть — в деканате зачем-то назначили пересдачу на день, следующий за последним экзаменом, а я несколько сомневаюсь, что успею повторить весь необходимый материал за такой короткий срок, и, может, вдруг существует возможность перенести пересдачу на более позднее время…

Преподаватель, которому письмо посвящалось, ответил почти мгновенно. И заявил, что даже на пересдачу в день, назначенный сейчас, придет с чемоданом — у него, понимаете ли, будет начало отпуска. С пересдачи он отправится на самолет — и еще месяц никто в этом городе его не увидит. Так что ни о каком переносе не может быть речи.

Конечно же, я очень обрадовалась. Нервная улыбка застыла на лице, как гипсовая.

Вообще говоря, с этой пересдачей все получилось глупо до невозможного. Чтобы получить четверку за экзамен по предмету, который носит страшное название «Концепции современного естествознания», достаточно было просто прийти. Тем невероятным утром отпуск преподавателю как раз-таки согласовали, настроение у него установилось чудесное, зачетки заполнялись по три штуки в минуту.

А я не пришла.

И не потому, что боялась, хотя я и боялась.

Иногда мне вообще кажется, что Нелепость — мое второе имя. Ника-Нелепость. Две кривые-косые синие полочки. Ночью перед экзаменом я готовила конспекты и предложенные ещё в марте задания (преподаватель грозился проверить их до последней запятой). Спать я легла под утро, добропорядочно выставив будильник… Но телефон ни с чего отключился, родители разъехались по работам, братец в неизвестном направлении исчез. Если бы пришлось выбирать второе имя моему брату, я бы и его красивой синей полочкой наградила — Неуловимость.

Когда я появилась в институте, там уже никого не осталось. Даже моя знакомая уборщица стояла возле самого выхода, одетая в элегантное красное платье, так что я не сразу ее узнала. День стоял чудесный, красочный, солнечный, — все спешили домой. И спрашивается — зачем же я тогда в институт спешила?

Ладно уж, так сложились обстоятельства. Страница перевернута, а книга жизни такова, что ее можно писать (и читать) только последовательно, назад не вернешься.

И теперь мне, как особенной (никогда не любила выделяться из толпы, но всегда это делаю), придется идти на пересдачу — на следующий за последним экзаменом день, к преподавателю, которого в его законный отпуск заставляют принимать всяких нелепо-невезучих студентов.

Впрочем, пересдача-то будет лишь послезавтра. Несмотря на то что институт множество раз доказывал мне, что послезавтра — это очень скоро, я все равно каждый раз добавляю эту ужасную частичку «лишь» и откладываю дело в надежде, что обязательно вернусь к нему чуть позже. А потом ночами дописываю конспекты и задания доделываю. Если бы я готовила всё своевременно, то тем утром проснулась бы вовремя, не к обеду…

Каждый раз уговариваю себя не жалеть о свершившемся, теории придумываю. Но все равно жалею.

Впрочем, мне сейчас правда не до каких-либо концепций. Завтра еще английский сдать нужно. А в голове уже слова слились — одно к одному, и отнюдь не в поэтичную строчку. Английский мне дается нелегко. Как и многие другие предметы, которые мне приходилось постигать в течение жизни (особенно институтской). Но английский — отдельная история в моей коллекционной шкатулке.

Стоит мне оставить его на какой-нибудь несчастный месяц, как приходится начинать изучение едва ли не с алфавита. Никакие зубрежки, тренировки и ассоциации мне не помогают. Иногда мне начинает казаться, что с гораздо большей легкостью я могла бы освоить, скажем, язык программирования, чем английский, который мне, как гуманитарию, должно быть легким и понятным (согласно стереотипам).

Итак, английский. Итак, концепции.

Я ещё пару раз перечитала ответ на письмо. Затем захлопнула ноутбук и схватила телефон — современный человек очень зависим от гаджетов, на самом деле. Преподавательница по английскому языку, милая женщина с пучком кудрявых волос, похожая на пастушку из сказок, еще в первую неделю семестра отправила нам аудиотексты и посоветовала изучить их до начала экзамена. Что ж, кажется, самое время начинать.

Ткнула куда-то наугад. Все тексты рассказывали примерно об одном (журналистике, не зря же я поступала именно на нее), но абсолютно разными словами, в этом я еще в начале семестра убедилась, когда в порыве вдохновения решила заняться английским: тогда я выдержала целый час, прежде чем нажала на паузу и забыла про английский до сегодняшнего дня…

Звучит текст красиво, следует признать. У диктора приятный голос, бархатистый, как мох на грубой коре дерева. Но понять получается мало что. Наверное, раз уж я хотя бы саму себя стараюсь не обманывать, пора признаться вот в какой вещи: из всех разделов английского языка именно аудирование мне сложнее всего дается. Дайте этот же текст в печатном варианте (а лучше в электронном, чтобы леса не срубали зазря), и я пойму в десять раз больше. Проще даже грамматику принять и осознать, чем соотнести написанное слово с тем, как оно звучит. А ведь каждый произносит слово по-своему. Оно, одно-единственное, в тысячах вариантов существует, и как мне распознать его под масками радости, тревоги, отчаяния?..

Братец советует мне больше практиковаться. Он сериалов на английском за последний год посмотрел больше, чем я на русском в течение всей своей жизни. И при этом он еще умудряется вполне себе неплохо учиться, помогать друзьям, издеваться надо мной, тогда как я постоянно отстаю по учёбе — и при этом все равно не имею времени на жизнь.

Ладно, следует признать, я попросту завидую людям, которые так много успевают. Я всегда чем-то занята, и при этом, по ощущениям, ничего не делаю. Наверное, нужно попробовать жить по расписанию. Говорят, немного помогает в жизни…

Стоп. Так не пойдет. Текст подходит к концу, а я отвалилась еще на второй минуте. Невозможно его слушать, ничего не делая, — сразу уплываешь на газетно-тоненькой, но вполне себе устойчивой лодочке по реке воображения, пытаясь догнать волшебство (которое на самом деле является лишь бессмысленными бликами на воде). Нужно занять чем-то руки.

Когда мне нечем занять руки, я иду готовить.

На самом деле, я так довольно много рецептов освоила. Причем большинство — за единственный пока что учебный год в институте. Сейчас новый рецепт осваивать не хочется. Как-никак, завтра экзамен. Несолидно. Но можно приготовить простецкое что-нибудь, из знакомого…

Оладьи, например. Их я еще пять лет назад научилась делать. Раньше так было, да и по сей день родители занимаются работой, у них нет времени, чтобы часто баловать нас разными вкусностями. А братец уже слишком взрослый, чтобы обслуживать себя самостоятельно. Нашлась сестрица. Наверное, удобно, когда у тебя есть сестра, пусть даже и младшая.

Захватив телефон, я дошла до кухни на цыпочках, будто боялась кого-то разбудить. И включила текст по новой.

«Надо признать, что…». Пока понятно. Все, кроме слов, которые последовали после «что».

Ингредиенты стояли там, где я в прошлый раз их оставила — искать не пришлось. В этом доме я готовлю немного чаще всех остальных.

А за окном лютует нешуточный ветер, больше подходящий началу непослушного мая, чем концу июня. Под окном растет сирень, и ветки ее, с которых уже осыпались нежные сиреневые цветки, под ветром гнутся, но никак не желают сломаться.

Интересно, а каково это…

Опять отвлекаюсь.

Хотя строчки получились бы неплохие.

«По мнению некоторых экспертов…»

Вводные конструкции я, может, и узнаю. Потому что самой приходится их произносить, — когда пропускаешь слово через себя, оно сразу же становится роднее, обретает форму, цвет, запах. С остальным сложнее.

Яйца. Мука. Кефир. Сода-сахар.

Масло затрещало на сковородке, заглушая диктора, не дало ему спокойно дочитать текст. Зато надо мной тем самым прекратило издевательство.

На треск в кухне появился, точно призрак, братец. Сразу через мгновение после того, как аудиотекст завершился. Это хорошо. Иначе начал бы смеяться.

Сегодня брат дома. Как был вчера, а еще будет завтра, послезавтра и особенно в те дни, когда дома ему лучше не быть. Зато в моменты, когда он очень сильно нужен, например, чтобы разбудить меня, братец обязательно куда-нибудь уходит.

Начал он, конечно, с больного.

— Готовишься к завтрашнему инглишу, Ника? Или готовишь? А что готовишь?

В отношении всех неприятностей моей жизни он до ужаса злопамятный. Свои же забывает мгновенно, в худшем случае — на следующее утро.

Подошел едва ли не вплотную — а братец меня, как-то так по-дурацки получилось, выше на тридцать два сантиметра. Посмотрел сначала на сковородку, потом в кастрюльку с тестом. И угадал безошибочно:

— Ага, оладушки. Как раз задумывался о полднике…

— Какой тебе полдник? Ты проснулся два часа назад.

Илья посмотрел на меня так, будто нас разделяли не только тридцать два сантиметра роста и шестнадцать месяцев жизни, но еще и огромная пропасть величиной в мою великую глупость и его несомненную мудрость.

— Скажи, когда ставить чайник.

И развалился на кухонном стуле, опираясь локтями на его спинку.

Вот такой у меня братец.

Абсолютный дурачок, который в феврале разменял третий десяток. Непризнанный гений. Совсем никем не признанный. Будущий великий математик. Спасибо, что не физик, иначе обязательно взорвал бы полгорода в ходе какого-нибудь эксперимента. С ним порой случаются вспышки излишнего энтузиазма.

Но мысли в его голове иногда проскальзывают дельные — что таить?..

Иногда, но точно не в этот день, ставший предвестником нашей истории.

Я перевернула первую партию оладий. И заметила, на мгновение взглянув в окно:

— Илья, как думаешь… Каково это — мчаться вперед, чувствуя лишь ветер?.. Ну, знаешь… Позабыть все обыденное — не считая, может быть, только правил дорожного движения? И ветер — он как будто проходит насквозь даже в том месте, где должно быть сердце.

— Понятия не имею, — отозвался Илья. — Чайник ставить уже можно?

— Все же подумай.

— Подумаю. Зачем тебе?

— За надом.

— Ника, зато сразу видно, кто из нас двоих только что закончил детский сад… Еще б напомнила, что с носом любопытных Варвар случается. Скажи лучше, что насчет чайника, если не хочешь делиться со мной своими великими секретами, — и он зевнул. — И вообще. Почему именно сердце? А как же желудок? Или печень?

— А ты только и думаешь, что о желудке и печени.

Я решила, что настало чудесное время на него обидеться. Хотя давным-давно, еще в детстве, поняла, что ни к какому положительному результату эти обиды не приводят. Если Илья и знает, что такое совесть, то о ее муках в лучшем случае только слышал краем уха. Было время, когда я усердно пыталась его пристыдить, но так ни разу и не добилась своей цели.

Тем не менее, прямо сейчас разговаривать с Ильей я перестала.

Молча выложила первую партию оладий на блюдце, опустила на сковороду новые капли теста — края их неохотно начали белеть. Илья не терял времени даром — поднялся со своего королевского места, на всю мощь выкрутил кран с холодной водой, наполнил под завязку чайник. Никогда не понимала, зачем кипятить три литра воды, если на двоих требуется меньше одного (даже если взять в расчет бултыхающуюся на дне накипь). А уж с учетом того, что Илья никогда ни о ком, кроме себя, не думает и чайник ставит всегда только для собственных нужд…

Кто-то о брате или сестре мечтает, нас же с Ильей попросту поставили перед фактом: сомневаюсь, что в полтора года он способен был о чем-то мечтать. И вот уже как почти девятнадцать лет мы пытаемся найти общий язык, но получается у нас не всегда.

Хотя случаются в моей жизни такие времена, что поговорить мне, кроме брата, и не с кем. А он почему-то очень чутко это чувствует — и выслушивает весь мой поток тоскливых мыслей, похожий на кисельную реку, серую, как пасмурное небо. На самом деле, он умеет слушать и находить нужные слова, когда хочет (а хочет он этого, к сожалению, довольно редко).

Вот как-то раз, еще в начале этого года, я в один момент лишилась и любимого человека, и подруги. С тех пор Илья, наверное, до полусмерти ненавидит кисель.

— Это не у меня надо спрашивать, — заметил братец, обращаясь к моей спине. Надо же, соизволил ответить что-то еще.

Я промолчала.

— Может, помнишь Ника?

Имя помню. Больно уж на мое похоже. Его хозяина — нет. Своих друзей Илья давным-давно перестал приводить домой, на улице я с его компанией никогда не пересекаюсь, а в социальных сетях (вместе взятых) у братца ровно три фотографии. Самые свежие — времен одиннадцатого класса, а он, мой гений, уже закончил второй курс.

— Вот это про него, — продолжил Илья, — он с марта рассекает улицы на байке. И про ветер что-то загоняет. В целом часто загоняет что-то… Я бы передал ему твой вопрос… Хотя нет, глупость это всё. Только представь, что обо мне подумают, если я начну задавать такие вопросы.

После такого уж точно можно обидеться, честное слово.

Пацаны, конечно же, дороже сестры. Да что там!.. Даже мой восемнадцатый день рождения он пропустил, потому что пацаны попросили помочь с одним дельцем. Вернулся домой Илья только на следующее утро, извинился, цветочки подарил, но сколько мятый листок не разглаживай, идеально гладким он уже не станет (можно, конечно, взять утюг, но тут как повезет — одно лишнее движение, мимолетная заминка, и от листка останутся только обгоревшие краешки).

Я довольно строго отношусь к людям. И не привыкла давать вторые шансы. Если однажды меня обидели, обидят ещё раз — я это окончательно осознала в январе. Предавший однажды предаст впредь. А у меня довольно хрупкое сердце. Не хрустальное, конечно, иначе давно бы разбилось, и все же не каменное пока что.

Никаким образом не реагируя на Илью, будто он был для меня чем-то вроде декора, я поставила перед ним блюдце с первой партией оладий. Поставила красиво, звучно — стол стеклянный, блюдце фарфоровое, гремит знатно, пусть нарочно я к этому и не стремилась.

— М-м-м, — протянул Илья. Сделал еще попытку к примирению: — Выглядит прямо-таки круто. А уж запах какой…

Когда примирения не вышло, добавил:

— Ника.

Но я и без подсказок со стороны прекрасно знаю, как меня зовут. И такие дешевые психологические приемчики на меня не действуют.

— У тебя послезавтра заканчивается сессия, да? Пересдача будет.

Тут я все-таки не выдержала:

— Может, и не пересдам.

Илья поморщился и махнул рукой. Излишне верит в мои умственные задатки. И недооценивает способность влипать в нелепости и неприятности.

— Пересдашь, я тебе обещаю. Послушай мою интуицию. О, чайник вскипятился!

Илью было не слышно целую минуту. За это время я почти успела закончить приготовление второй партии оладий.

— Давай так. Организую тебе встречу с ним, хочешь? Обговорите все ваши философские вопросы, как истинные ценители. Он мне должен, вот и расплатится.

— Очень приятно, что со мной будут разговаривать лишь потому, что должны моему брату.

— Не понимаю я тебя, Ника. — На блюдце опустились первый оладий, второй, третий. Самой, наверное, надо попробовать, что наготовила. — Получишь ответы на все свои вопросы, все как нужно…

Я вспомнила свою недавнюю попытку написать объявление. Не только Илья умный, таких в нашем семействе аж двое. Мне как раз и нужен был мотоциклист. Но не затем, чтобы с ним поговорить — мотоциклиста для бесед я могла бы и где-нибудь в интернете отыскать. Словами можно выразить многое, довольно многое, и уже несколько лет я только и делаю, что пытаюсь этим заниматься — и всё же существует вещи, которые можно только прочувствовать. Испытать хотя бы однажды.

Мне столько раз говорили, как это больно — любить. Но, только полюбив, я смогла осознать эту боль. Честное слово, мне было очень больно.

— А прокатить сможет?

Задумавшись, я пропустила момент, когда нужно снимать следующую оладью, так что бросила ее на блюдце слишком поспешно.

Илья посмотрел на меня удивленно, с некоторой насмешкой, даже бровь приподнял. А глаза у него выразительные, карие, не чета моим, так что уж смотреть братец умеет.

Но меня не так-то просто смутить. Точнее, так: от чьего угодно взгляда смущусь, кроме этого.

— Если я ему скажу, что ты маленькая и невесомая, то вполне вероятно.

— Хотя нет, — передумала я. И с грохотом уронила перед Ильей второе блюдце.

— Почему нет? Себе-то что-нибудь оставь, альтруистка. Чай тебе заварить?

— Завари какой-нибудь. Спасибо.

— Так почему нет?

— Еще б я с твоими друзьями водилась…

С малознакомыми людьми я общаюсь скованно, боясь сказать лишнее слово.

И все же гораздо проще говорить с человеком, когда ничего, кроме одного-единственного мгновения, пусть и очень счастливого, вас не связывает. Вот пообщаемся мы, проживем этот совместный момент и никогда больше не встретимся; а даже если и встретимся, то попросту друг друга не узнаем; а даже если и узнаем, то успеем вовремя отвести взгляд; а если и не успеем, то максимум общения, который может нас ожидать, — тихое, несколько виноватое приветствие.

Но общение с незнакомыми людьми, которые знакомы с твоим другом или родственником, совсем другое дело. Мы принадлежим — условно — одной компании. Я могу обсудить этого Ника (он ведь Никита на самом деле, так?) с Ильей, а Илья ему мои слова с радостью передаст (хотя я очень надеюсь, что Илья не такой). Или этот Ник может поделиться с Ильей весьма сомнительными выводами обо мне, и пусть братец уж точно не станет цитировать его слова, он все же вполне способен несколько поменять свое мнение о единственной сестрице. А мнением Ильи я, однако же, дорожу.

— Я спрошу.

— А если он откажется?

— Значит, тебе повезет, — и Илья улыбнулся. У него абсолютно дурацкая улыбка.

— Ясно, он согласится.

…Так и получилось в итоге — и история это все еще та же.

Ну а пока — впереди меня ждало мытье посуды (задача первостепенной важности) и подготовка к экзамену и пересдаче. Мне уж точно было, чем заняться, кроме как постоянно прокручивать в голове одну и ту же мысль (о друге Ильи с мотоциклом).

И тем не менее.

***

Если вас в вашей дружеской компании вдруг оказалось больше двух, то будет чудесно, если вас окажется еще и четное число. Это простое правило я усвоила на собственном опыте еще в детстве. Всегда можно собраться в парочки и разговаривать в свое удовольствие. Это уже, конечно, больше похоже на дружбу парочками, чем компанией, и все же это гораздо приятнее, чем чувствовать себя третьей (пятой, седьмой) лишней. Жизнь так часто дает нам восхитительную возможность почувствовать себя лишними, что хочется быть нужной хотя бы в дружбе.

Тем не менее, мы с моими девчонками вот уже почти год как дружим втроем. Прошлым летом вместе сдавали вступительные экзамены и поступили на одно направление. Правда, девочек определили в одну группу, а меня в другую, так что общаемся мы только на совместных лекциях. Или экзаменах.

(Возможно, это и проще. На лекциях длинные ряды мест — можно сидеть рядом, линеечкой. На семинарах вечно пришлось бы выбирать, с кем же занять парту. Не самый приятный выбор в жизни).

Однако, появившись в институте следующим утром, я первым делом повстречала не подруг, хотя мы и договорились пересечься у знаменитой колонны в холле первого этажа. Еще на крыльце мы чуть ли не лбами столкнулись с Пашкой, моим одногруппником. С которым постоянно занимаем одну парту на семинарах, потому что (как-то так получилось) ни у меня, ни у него друзей из нашей группы в первые дни сентября не нашлось. А в последующие они оказались уже не нужны, потому что мы сидели вдвоем.

По-моему, именно эта форма имени — Пашка — вполне неплохо ему подходит. Такая же солнечная, как и он сам. Никогда прежде не встречала человека, который с двойкой за экзамен будет выходить радостный, будто его пригласили в качестве ведущего на главный канал страны и уже заплатили аванс. А такое в самом деле на зимней сессии случилось… даже дважды… Двойка за экзамен, я имею в виду. Тем не менее, никто его не отчислил. До сих пор здесь учится, с каждым днём все лучше. Но все еще машет мне рукой, едва завидев.

— Доброе утро! Рад тебя видеть.

Он никогда не обнимается со мной при встрече, хотя у многих людей есть такая привычка (и у нас с подружками). Сначала я думала, что он попросту не любит тактильные контакты, а потом застала его в объятиях моих одногруппниц. Это очень явно говорит о том, что я не вхожу в круг его доверия. Очень, конечно, приятно после этого садиться с ним за одну парту.

Мы остановились друг напротив друга.

Общаться с Пашкой, к счастью, вполне комфортно. Он, в отличие от моего братца, в юные годы не гнался за отметкой в два метра ростом (а Илье, кстати, не хватило шести сантиметров, чтобы ее достичь, вот так вот сильно не повезло человеку). Так что мне не приходится орать, чтобы быть услышанной, и даже шея не затекает. Хотя Пашка все равно меня выше.

— Доброе, доброе, — отозвалась я без намека на доброту. — Спасибо, что не «гуд монин». Мой брат, похоже, забыл о существовании русского языка и с самого утра бесил меня этими своими английскими фразочками. Причем понимаю я в лучшем случае половину… А у тебя как дела?

Люблю слушать истории больше, чем рассказывать. Мне в принципе порой начинает казаться, что и рассказать-то я ничего не могу толком. Все, достойное быть увековеченным, я оставляю в стихах (причем чаще всего недописанных). Но, по правде сказать, со мной довольно редко случается хоть что-нибудь.

Вечером вот у меня приключение будет — к пересдаче подготовиться. Очень экстремально.

— Сдам, — ответил Пашка кратко. — Готовился.

— Крутой, — я покачала головой. — А мне как-то все равно, в любом случае «концепции» пересдавать. Я уже смирилась, что лето не начнется.

На этот сессии Пашка в самом деле держится молодцом — смог побороть волнение, на экзамены ходит уверенно и продуктивно. И даже ни одной тройки не получил, что уж о двойках заикаться. Это только я выделяюсь.

— И ты сдашь. Ты очень умная и талантливая.

— Ты сегодня щедр на комплименты. Настроение хорошее, да?

У Пашки абсолютно дурацкая прическа: пробор где-то потерялся, волосы спадают во все стороны, доставая до кончиков ушей. В дни, когда Пашке не лень, он зачесывает их назад и фиксирует гелем. Но, во-первых, лень ему почти всегда, а, во-вторых, такая прическа долго не держится — непослушные пряди все равно лезут в глаза и нос.

Сегодня Пашка даже не пытался исправить хаос. И волосы опять закрывают ему треть лица.

Я не выдержала и потянулась к его голове, чтобы откинуть пряди назад и в глаза посмотреть. Глаза-то у него, на самом деле, красивые, чайные: карие в центре, с зеленой каемкой посередине… Кстати, а ведь по тому, как человек описывает свои глаза, можно многое о нем понять. Когда-нибудь расскажу.

Паша ответил одновременно с этим:

— Да, хорошее.

Мы так и застыли: Паша с полуоткрытым ртом и я с ладонью возле его лица. Смешная сцена, честно признаться.

Он опомнился первым. Попытался сказать что-то:

— А… Ты…

Но ничего внятного добавить не успел. Потому что меня заметили подружки. А Паша несколько опасается моих подружек. Да что таить — я и сама их побаиваюсь временами.

Они всегда приходят вместе — живут в одном общежитии, пусть и в разных комнатах, и каждое утро, перед выходом, дожидаются друг друга в холле первого этажа (когда холодно) или возле крылечка (когда тепло). Причем часто их ощущение температур не совпадает, так что, пока одна на улице мерзнет, вторая, вышедшая позже, жарится в холле.

Причем подруженьки мои разные не только в этом плане.

Они в принципе друг на друга не похожи. Полина и Оля.

Полина — самая скептичная из всех, с кем я когда-либо дружила. Из нас троих именно она отвечает за здравый смысл, иначе мы бы с Олей вдвоем совсем рехнулись. Она хорошо учится и стипендию с этого семестра получает повышенную (раз уж речь здесь идет обо мне все же, то замечу, что я не получаю никакую и вообще учусь на платном отделении, потому что на вступительных экзаменах Ника-Нелепость сидела с температурой под сорок градусов и не могла соображать).

Полина любит слушать. Умеет задавать правильные вопросы и поддерживать в нужный момент.

Но сама говорит только по делу.

Даже если в какие-то моменты Полина чувствует себя моральной разбитой, или устает, или в кого-то влюбляется, мы об этом не знаем. Потому что Полина привыкла не тратить свое драгоценное время на такие глупости, как нытье и влюбленности. Так что мне до сих пор непонятно, почему же она тогда тратит время на нас.

А вот Оля — совсем другое дело. По крайней мере, в плане влюбленностей. У нее на постоянной основе парней пять, которые ей не безразличны, и два-три дополнительно, которые интересуют время от времени, в зависимости от настроения, времени года и загруженности по учебе. Она очень легко знакомится с людьми и всегда найдет, о чем поговорить. Внутри Оли множество слов, на любой случай из жизни. Это меня в ней восхищает. Я так не умею.

Оля инициативнее всех нас, она стремится брать от мира максимум. Постоянно путешествует (даже если это будет путешествие в соседний город). Ходит на свидания, на выставки, на тренировки, и вся ее жизнь — будто бы разноцветный калейдоскоп, что движется беспрестанно.

А теперь попытайтесь угадать, кому из них всегда холодно, а кому — весьма часто тепло?..

Хотелось бы мне сказать, что я нахожусь где-то между ними… но нет. Это не проблемы моей низкой самооценки или искаженного восприятия реальности — это просто факт. Я по жизни своей среди отстающих, так что и Полина, и Оля всегда впереди, тогда как я сзади где-то плетусь.

— Ника! — Оля бросилась мне навстречу и повисла у меня на шее. Я осторожно обняла ее в ответ. — Рады тебя видеть в добром здравии… рады тебя в принципе видеть, — хихикнула она. В этом они чем-то с моим любимым братцем похожи: со всей тщательностью помнят косяки кого угодно, только не свои.

— Паша, привет! — и они обнялись, честное слово! Хотя не сидели за одной партой целый учебный год. И вообще навряд ли когда-то сидели рядом, только если по чистой случайности.

Оля откинула назад невероятно красивые волны светло-русых волос. Повернулась к Полине.

— А Полина знала, что ты придешь. Знала! В то время как я всего лишь надеялась.

— Привет, — улыбнулась я подошедшей подруге.

— Привет, — она улыбнулась в ответ.

Мы с Полиной сдержаннее в проявлении своих чувств. И обнимаемся только по особому поводу, чаще всего радостному. А в экзамене по английскому вряд ли что-то радостное получится рассмотреть…

— Ветер сегодня на улице просто ужасный, — поделилась Оля, — я думала, мы не дойдем, улетим по дороге куда-нибудь. Желательно, на юга.

— Мы ведь все вместе сдаем? Может, к аудитории? — предложила Полина.

Ну, конечно. Постоять возле аудитории, содрогаясь от страха, — святое дело. Чем дольше, тем лучше. Желательно и ночевать перед ней, чтобы неравнодушные однокурсники разбудили тебя перед экзаменом.

Английский в самом деле принимали у всего потока одновременно, в одной из самых больших аудиторий университета. Как и на зимней сессии. Такой вот крутой экзамен.

Не знаю, каким чудом я хоть что-то сдала зимой.

Мы пошли, и даже Пашка последовал за нами.

Я не особо вслушивалась в то, что Оля думает по поводу погоды. Меня погода устраивала. И я была бы совсем не против, если бы меня вдруг подхватил ветер и понёс, неважно даже куда.

Не так много событий осталось пережить, прежде чем я наконец по-настоящему соприкоснусь с ветром. Два экзамена.

Мне вдруг стало волнительно.

То есть, страшно, попросту говоря. Не знаю, по какой причине: от того, что мне придётся пережить совсем скоро, или от того, что ждет меня завтра, или от того, что я получу, если всё это переживу.

Скорее всего, из-за первого.

Так что я волей-неволей стала идти медленнее. Очень захотелось вернуться домой, лечь в кровать, закрыть глаза и поверить в то, что все произошедшие этим утром события на самом деле мне приснились. Не такая уж это плохая идея — экзамен проспать, как прямо сейчас выясняется…

Я в итоге отстала.

Подруженьки этого не заметили. Ушли вперед, повернули в коридор, как раз тот, где располагается страшная-ужасная аудитория, в котором нам предстоит сдавать экзамен. А вот Пашка мои попытки оттянуть неприятный момент встречи с аудиторией просек почему-то. Остановился, дожидаясь меня:

— Что такое?

— Я не сдам, — заявила со всей обреченностью.

— Сдашь. Если готовилась.

— Я очень плохо готовилась.

И это снова была никакая не гипербола. Несколько прослушанных текстов, унылое листание рабочей тетради и чтение собственных эссе, которые тут же выветривались из головы вместе с душным воздухом через форточку, никак нельзя назвать хорошей подготовкой.

— Пока будем возле кабинета стоять, можно что-нибудь повторить.

— Без понятия, что нужно повторять.

— Тогда не повторяй. Не засоряй мысли.

Я покосилась на Пашу с легким осуждением и вздохнула.

— Все равно не буду заходить до последнего.

И я вновь двинулась за подружками, чувствуя, как трясутся у меня руки. И ноги. Меня в принципе потряхивало.

Полина и Оля вошли в кабинет вместе с первой волной. А еще три десятка несчастных студентов остались в коридоре, ждать, когда же выпадет шанс войти в пыточную. И в самом деле что-то повторяли. Что можно повторять перед экзаменом по английскому? Алфавит? Формы неправильных глаголов? Как вообще можно повторять язык? Да простят меня филологи!..

Томиться, впрочем, пришлось не так уж долго. Однокурсники выходили из аудитории один за другим. И отнюдь не все хвастались положительными оценками. От этого становилось только страшнее. Здравый разум советовал прекратить издевательство над нервной системой и войти наконец в кабинет. Но тело отказывалось приблизиться к аудитории даже на пару сантиметров.

Полина ушла. Сдала на отлично (я и не сомневалась).

Оля появилась чуть позже. Ей поставили четверку, и это возмутило ее необыкновенно. Возмущение, справедливости ради, было вполне обоснованное — Оля английский учила чуть ли не с младенчества и в шестнадцать лет даже месяц прожила в Лондоне. Время от времени она подсказывала иностранцам дорогу и весьма часто читала книги на английском. А тут такое.

— И я бы сходила на повышение, — заметила Оля. — Но! Я же улетаю послезавтра.

Но возмущение иссякло. И Оля ушла готовиться к полету.

Спустя три с лишним часа после начала экзамена нас, наружных, осталось двое. Я и Пашка. А к выходу из аудитории близился очередной студент. Тот, которого предстоит заменить кого-нибудь из нас.

Мы переглянулись. И Пашка спросил:

— Идешь?

Я нахмурилась, заправила за ухо кудрявую прядь. Попыталась пошутить:

— Пропускаешь? Ладно…

Студент аудиторию покинул. Ну, как студент… Это был Игорь, невероятно талантливый, но еще больше ленивый. Он к экзаменам готовился не больше двух часов непосредственно перед ними и при этом ни разу не получал ничего ниже четверки (а четверкам возмущался активнее моей Оли). Однако в этот раз все было по-другому. Игорь посмотрел на меня круглыми-круглыми глазами, выдохнул: “Ника, это!..” — и добавил слово, которое не пропустит скованная нормами этики пресса.

Вдохновило невероятно.

Но пути назад уже нет. Потому что позади Пашка. Будет слишком смешно, если я вдруг возьму, развернусь и убегу. Очень несолидно. С таким человеком стыдно будет сидеть за одним столом.

И я уже перешагнула! почти! сжимая в руках зачетку — у нас, в отличие от всех прошлых годов, зачетки были в твердом переплете, а не в мягком, по ним чудесно стучать даже короткими ногтями, очень нервный звук получается…

И заведующая кафедры английских языков уже смотрела на меня из-за самого пафосного стола аудитории, загроможденного зачетками, точно погибшими солдатами. Терпеть ее не могу, заведующую, то есть, а не аудиторию, она меня когда-то не в ту группу отправила — не для начинающих идиотов, а для людей, которые что-то знают…

Но Паша меня окликнул.

— Ника?

Захотел и в моих глазах ужас увидеть?

— Да? Что такое?

— Если я выйду раньше, я подожду тебя. Здесь.

— Мне тоже ждать тебя? Если выйду раньше.

— Как хочешь.

И он сделал самый беспечный вид, чересчур явственно давая понять, что ему, в общем-то, все равно, какое решение я приму в итоге.

Я качнула плечами — понятия не имею, что это значит — и все-таки вошла внутрь.

А там все закрутилось и завертелось — как обычно. Самое типичное ощущение для всех тех ситуаций, в которых ты чувствуешь себя будто бы не на своем месте. Сидишь в аудитории — время тянется, сердце подрагивает, — а через неделю все это превращается в дурной сон. И вот ты уже сама не веришь в то, как смело доказывала преподу, что конкретно эту фразу вычитала в конкретно этом учебнике (а потом выясняется, что дурная головушка сама ее сочинила).

Но, в общем-то, все прошло на удивление гладко. Воодушевленно даже. То ли потому, что я выспалась, так как рано легла (а мне ведь еще в школе один бывший мой человек говорил, что перед экзаменом главное — выспаться). То ли потому, что за четыре часа в коридоре весь мой страх меня покинул: пропитал стены, паутинками повис на люстрах и спрятался в щелях окон паучками, которые эти паутинки сплели — а у нас один из самых древних университетов в городе, так что окна тут все еще деревянные кое-где и щелей в них достаточно. Мерзнем постоянно.

Но я и холода сейчас не чувствовала.

Нас запугивают, что вот в конце третьего-то курса будет страшный-непобедимый экзамен длиной чуть ли не в месяц и с принимающими, которые примчатся в наш институт едва ли не из Капитолия. А сейчас так, ерунда. Тренировочка. Укус обиженного природой комара перед схваткой со стаей голодных крокодилов.

Так что мы просто вытягивали билетики с двумя темами.

И мне повезло.

Справедливости ради, кто только этим утром удачи мне не пожелал. Помогло, что ли?.. Обычно такие пожелания не действуют — вдруг их каждый раз попросту оказывается недостаточно? Может, просто нужно набрать достаточное количество пожеланий, чтобы из фоновых помех получилось что-то дельное?

Одна тема была по журналистике. Из тех, по которым мы эссе когда-то писали. А я вчера перечитывала. Мне повезло, что тема была едва ли не самой первой, эссе по ней перечитать мне сил хватило, да и термины там использовались несложные, часто встречающиеся.

А вторая тема была из жизни. Мне выпало рассказать про семью. А про свою семью я в самом деле люблю поговорить. Особенно про братца…

Принимала у меня очень милая старушка — по ощущением, половину из сказанного мной тихим неуверенным голосом она не слышала, так что к концу ответа уверенности в голосе прибавилось (в отличие от громкости — повышать громкость попросту я не умею). Что-то у меня даже спросили. Что-то я даже поняла. А на все остальное ответ был стандартным — «сказать однозначно нельзя». Вот, чему меня научили в институте.

Принимающая сказала, что держусь я вполне неплохо. И даже книжки посоветовала — одну для расширения словарного запаса, другую — подтянуть грамматику. Названия я записала (причем одно — с ошибкой, мне на это любезно указали). Листочек с ними теперь где-то в рюкзаке лежат, скомканный. Когда буду наводить чистоту, выкину…

Но «чего-то ей все же не хватило» — так что вместо «отлично» поставили мне «хорошо». Какая жалость.

(Конечно, никакой! я сдала!!!)

Спускалась со своего места, знатно подергиваясь. Мне осталось лишь пересдать «концепции», и я буду свободна! Лето и для меня наконец начнется! В любом случае начнется, даже если не пересдам — вторые пересдачи, по словам старшекурсников, всегда на осень назначают.

Роспись в зачетке оставляла сама заведующая кафедры — у англичан традиция такая. А подпись у нее пафосная, длинная, она ее выводит полторы минуты.

Вывела.

(Странное слово — мне сразу брат вспоминается с его вечными разговорами через наушники, где он кому-то доказывает, что нужно просто вывести формулу. Всегда у меня терпение заканчивается, стоит ему произнести это его любимое «просто», даже если оно не ко мне относится).

Возвращая зачетку, она всмотрелась в мое лицо внимательно. И, кажется, даже узнала. Еще бы — в начале прошлого семестра, в сентябре, я ей с невероятным рвением доказывала, что в английском ничего не смыслю.

И все же этот ужас закончился.

(Самое ужасное, что в целом сдавать английский мне понравилось).

Прежде чем выйти из аудитории, я окинула ее взглядом. Людей почти не осталось — трое преподавателей, трое студентов. Пашка уверенно рассказывает что-то, жестикулирует. Сейчас как заметит, что я слежу, собьется… Пробормотав «до свидания» так, что мне самой почти не удалось его расслышать, я оказалась в коридоре.

«Если я выйду раньше, я подожду тебя». Но раньше-то вышла я.

Справедливости ради стоит заметить — прежде чем уйти, я простояла по ту сторону двери целых восемнадцать медленных секунд.

Когда-нибудь мне будет лет девяносто, и я буду стоять полторы минуты. Тогда, может быть, все-таки кого-нибудь дождусь.

Сейчас же не дождалась. Не знаю, почему ушла. Оправдала себя тем, что у Пашки наверняка запланированы всякие дела, что ему надо спешить домой, отдыхать, встречать лето, и что я ничего не обещала ему…

А погода на улице была мелкодождливой — это когда зонт вроде бы не нужен, но тушь, которой все никак не получается найти замену, готова поплыть с минуты на минуту. Совсем неподходящая погода для того, чтобы что-либо праздновать.

Пашка написал мне через десять несчастных минут — подозреваю, сразу, как освободился. Я к тому времени успела дойти до остановки, старательно прикрывая глаза ладонью.

«Сдала?=)».

Но ответила я только тогда, когда добралась до дома, переоделась, выпила чай и провела в интернете около часа, бессмысленно листая ленты всех соцсетей, которые только у меня обнаружились, будто и не нужно было готовиться к очередному экзамену.

Капелюшки дождя стекали по стеклам как-то совершенно беззаботно и даже весело. Качались ветви облетевшей сирени. На душе было хорошо.

Пашка весьма часто отправляет этот смайлик. И, пожалуй, в моем окружении он единственный, кто все еще им пользуется. Как будто сохранил в себе нотку старомодности. Хотя во времена популярности этого смайлика мы с ним, наверное, в детский сад ходили, уж точно не зависали в мировой паутине.

«сдала. на четверочку».

«Ну вот, я же говорил! — Паша отреагировал мгновенно. — Очень сильно поздравляю».

«спасибо…… — в этот раз я почти сразу ответила. — а у тебя как дела?»

«Сдал на отлично. Но мне, кажется, натянули».

«какой ты скромный! я поздравляю тебя тоже… ужасно, уже предложения начала составлять не по-русски».

«Спасибо большое! =) И успешной подготовки к пересдаче».

Он начал печатать что-то, но потом передумал.

Успешной подготовки.

Было время, я уже получала такие пожелания. В этом январе. Перед каждым экзаменом из четырех.

В день, когда сдала последний, все и раскрылось. Все мои каникулы мы хотели провести вместе, упиваясь зимними развлечениями, которые были недоступны из-за сессии. Но вышло так, что все выходные я провела дома, захлебываясь в слезах.

Невеселое было время.

И тем не менее, расставание — не самое ужасное из событий, что способен человек пережить.

***

— Вы не стесняйтесь, Вероника, проходите. И конспекты можете взять с собой — усердная работа в течение семестра должна быть вознаграждена.

Вообще-то меня никогда и никто не называет Вероникой. Я сама в том числе. Так что букву “В” я давным-давно перестала с собой отождествлять. Хотя буква, в общем-то, красивая. Сливовая, с фиолетовым переливом. Мягкая, как подушки на кресле. А с другой стороны она — точно колючая ветка куста, темнеющего посреди бескрайней равнины: листьев нет, но есть яркие цветы с заостренными лепестками и дурманящим запахом. Коснешься — упадешь замертво, ибо и цветы, и колючки выделяют яд, а действует он мгновенно. Ветка, лепестки, кровь. И белый снег с неба, невинный, как улыбки влюбленных девочек.

Вероника…

Что-то я вновь отвлекаюсь.

И да, вообще-то я не работала усердно в течение семестра. Вообще практически не работала. И на лекции почти не ходила: честно пыталась, но стоило лишь единожды, в начале марта, прогулять одну единственную лекцию, и с того самого момента по субботам у меня появились полтора дополнительных часа сна. Насколько умный человек поставил первой субботней парой такую нудь, я даже боюсь представить.

А лектор наш, со слов старших поколений, всех своих студентов знает в лицо. Особенно тех, кто спит, а не на лекции ходит.

Но на семинарах его я была. Честное слово! Они стояли четвертой парой по вторникам. Мы там как раз с Пашкой вместе сидели. Он дискутировал, а я молчала. Сказать было нечего. Тем не менее, я мелькала рядом с умным человеком и изо всех сил строила сосредоточенное лицо. Можно было и запомнить меня в хотя бы чуть-чуть положительном плане.

И еще у меня все-таки есть конспекты. Я на них потратила два дня подготовки (из двух). И одну ночь. Ту самую.

— Да, прекрасно я вас помню, Вероника, — продолжил преподаватель. Помнили меня явно не как отличницу. — Зачетку не забудьте. Я, конечно, понимаю, что двойки в нее не ставятся, но…

И улыбнулся.

За шестьдесят человеку. А он все еще над студентами смеется. Я бы, может, вместе с ним посмеялась, но мне стало как-то совсем невесело.

Оля рассказывала, что на основном экзамене их поместили в маленькую аудиторию, предназначенную для практических занятий. А у нас аж две группы журналистов — это шестьдесят человек (держись, пресса). Так что они всем своим числом влезли еле как, будто в переполненный автобус пытались попасть. Зато сейчас, на пересдачу, аудиторию выделили огромную, лекционную. На двоих. Одна маленькая глупенькая Ника и один преподаватель с таким себе чувством юмора, которого почти не видно из-за первой парты центрального ряда.

Когда я пришла, он там уже сидел. Меня дожидался. Хотя я в этот раз даже не опоздала.

Покорно села. Справа от преподавателя. Зачетку протянула ему, конспекты положила перед собой. Медленно открыла первую страничку… Зря писала, что ли… Работала в течение семестра и все такое…

— Ну нет, так не пойдет, Вероника, — и в то же мгновение конспекты последовали за зачеткой (в цепкие руки преподавателя). — Я предпочел бы послушать все же вас. Ваши старания я и сам могу почитать.

— Там почерк такой себе, — заметила на всякий случай.

— Разберемся. Давайте, рассказывайте. Все, что знаете.

Все, что я знаю, состояло из этих самых конспектов, которые я писала больше трех недель назад в полудреме, а потому успела уже позабыть напрочь, и первой (из пяти) частей методички, созданной для любимых студентов непосредственно лектором (напротив которого я так вальяжно расселась).

Так что ничего мне и не оставалось, кроме как начать пересказывать эту часть.

Там было что-то про то, что такое наука, какая она бывает, как развивалась и какие особенности имеет в современном обществе… С каждым сказанным мной словом преподаватель все сильнее хмурился, а на сравнении философии и науки (что, в общем-то, было самой интересной частью) не выдержал и прервал мою воодушевленную — на самом деле, не совсем — речь:

— Ну, довольно с этим. Это все хорошо, что Рассел считал философию неуверенной, а Ясперс — индивидуальной для каждого человека. Но это все теория, а вы, журналисты, должны работать с практикой. Поэтому расскажите мне лучше, Вероника, вот что. Был такой товарищ когда-то — Эйнштейн — и сочинил он одну штучку, так называемую специальную теорию относительности. В чем же ее смысл?

Я растерялась. Честное слово.

Да, были в нашей местной методичке какие-то пунктики насчет этого, но не то чтобы я в нее вчитывалась. А в конспектах про это имелось ровно ноль слов. Хотя я переписывала их у Полины.

— А я какой, извините, предмет сдаю?..

Преподаватель смотрел на меня минут тридцать, а то и целый час, сохраняя абсолютное молчание. Потом все же заметил:

— Обычно это я у студентов спрашиваю. Но вообще-то все тот же. Разные сферы жизнедеятельности, сами заметили. Что ж, в таком случае, мне будет интересно послушать ваше мнение о происхождении жизни.

Как будто я что-то помню. Я биологию последний раз учила в девятом классе. Но физику, справедливости ради, не учила вообще никогда. У нас в семье Илья технарь только.

— Может, я лучше про этику расскажу? — окончательно обнаглела. Но про этику я хотя бы действительно что-то помню. В конспектах Полины были красивые слова про полную свободу творчества (что действия, которые совершаются по собственному желанию, а не принуждению, всегда получаются лучше). Правда, там говорилось про творчество научное, но творчество, каким его не обзови, в основе своей несёт одно и то же.

— Двойку наверняка вам все же не хочется, — преподаватель покачал головой. — Ну, рассказывайте.

Рассказала.

Все слова забыла мгновенно, но все же что-то выдать смогла. Про этику добродетели, долга, ценностей… единственное, что хоть как-то смогло меня в этом предмете заинтересовать, когда я конспекты переписывала. И я получила несчастную положительную оценку. Четверку. С во-о-от таким минусом. В основном, сказал преподаватель, за конспекты. И чтобы не портить его репутацию. С этого года, говорит, решил, что больше тройки ставить не будет. Повезло, конечно же. Нет, в самом деле. Я очень легко отделалась.

Как-то так получилось, что вторую свою сессию, в отличие от первой, я закрыла без троек.

Это хорошо. Это значит — в деканате дадут скидку на обучение, и родителям станет чуть легче тащить на своих плечах бестолковую дочурку…

— Не заметно у вас с собой чемодана, — заметила я уже на пороге, прежде чем уйти окончательно.

Преподаватель широко улыбнулся — и движением фокусника выдвинул из-за лекторского стола чемодан насыщенного малахитового цвета.

— И вам хорошо отдохнуть, Вероника…

***

А на следующий день мы с подруженьками решили собраться у меня (мы всегда собирались именно в моей квартире, чтобы не отвлекать соседок Оли и Полины, у каждой своих). Собирались по великому поводу — отпраздновать начало лета. У нас, конечно, лето было неправильным, лето минус один, как любит кричать из своей комнаты Илья (ладно, кричит он всё-таки не про лето).

К тому же, завтра Оля уже улетает отдыхать… в Питер. Как-то так получилось, что за все свои прежние путешествия Оля так его и не посетила. А послезавтра Полина уезжает к родителям в соседний город, раз в двадцать меньше нашего. Обещает вернуться через пару недель, чтобы проведать меня, но я пока не знаю, насколько долгими выйдут для меня эти недели.

Родители на работе. Среда, как-никак. А Илья сидит дома. Отдыхает уже почти неделю. Второй курс закончил, а мы-то все думали — совсем оболтус… По итогу оболтусом я оказалась. Спасибо, как говорится, что не отчислили.

Мы с девочками расположились на кухне, мгновенно ее заполнив. У меня места определенного не было — я носилась туда-сюда, кипятила воду, раздавала столовые приборы, раскладывала по тарелкам шарлотку — приготовила на быструю руку, пока ждала гостей. Полина прислонилась к стене — ее темные каштановые волосы необыкновенно хорошо смотрелись на зеленых обоях и напоминали сочные ягоды смородины, окруженные венцом из листьев.

А Оля, как всегда, села возле окна, напротив входного проема. Будто ждала, что кто-то войдет, и боялась это пропустить.

Ну, в общем-то, думаю, она и вправду ждала. И наверняка боялась.

Оле нравится Илья. Серьезно так нравится. Ей много кто нравится, но серьезно только некоторые, и Илья в их числе. Мне, говорит, симпатичны парни повыше (а сама ненамного меня переросла). И те, у которых голова работает. Я честно пыталась ее убедить, что Илья к таким не относится, но пытаться убедить в чем-то Олю — занятие безнадежное, она даже слушать не станет.

Впрочем, как бы мне не хотелось поддержать подругу, ничего ей с моим Ильей не светит.

Мой брат в этом плане принципиальный до ужаса. С твоими подружками, говорит, я отношениться не стану. Я у него спрашиваю, что же будет в том случае, если его девушка, уже в статусе его девушки, станет моей подружкой. Расстанется? А он утверждает, что вероятность этого примерно равна нулю. Математик, понимаете ли. Впрочем, в чем-то он прав. В этом плане Илья похож на Полину — о своих делах сердечных не рассказывает. И уж тем более их не демонстрирует. Если когда-то он кого-то домой приведет, это будет чудо, но, скорее всего, прятать будет до последнего, познакомит нас лет только через десять (когда мы будем в таком возрасте, когда уже не заводят новых друзей).

На моей памяти была у Ильи только одна подружка.

Еще в школьное время.

Они постоянно ссорились и мирились. Но любил Илья ее сильно, глупый. Потом, после выпуска, она и его друг уехали покорять столицу, поступили в один вуз, а Илья здесь остался. Он к ней на новый год улетал… Вместо того, чтобы побыть с нами. Тогда же все и выяснил… Что нет у него теперь ни девушки, ни друга.

А чуть больше, чем через год, похожая ситуация у меня произошла. Если бы все это не было так грустно, я бы даже посмеялась. Сразу видно, кто здесь родственники.

Так вот, сейчас я могу только догадываться, что у него в личной жизни происходит. Может, и нечто большее, чем мне о ней известно. Хотя я все-таки немного в этом сомневаюсь. Когда люди влюблены, они начинают выглядеть как-то совсем по-особенному. Чуть менее внимательны, чуть более улыбчивы. И глаза дурные-дурные.

С одной стороны, довольно часто влюбленность спасает. Даже невзаимная. Вот влюбишься в кого-нибудь, и вместо того чтобы беспокоиться о проблемах на учебе или в семье, думаешь, как бы пересечешься случайно со своим человеком, как бы дождаться наконец встречи. А ведь и не пересечешься, если твоим этот человек пока не стал и не планирует — снова пройдетесь по разным тропам, направляясь в одно и то же место.

С другой стороны, бесконечные мысли об одном и том же, какими бы приятными или тоскливыми они ни были, начинают рано или поздно надоедать. Хочется занять голову чем-нибудь — хоть чем-нибудь — другим, ибо и радостью, и печалью можно насытиться.

Не знаю, как некоторые люди могут общаться друг с другом денно-нощно, не испытывая при этом усталость. Я всегда нуждаюсь в отдыхе от человека, — может, это и стало одной из причин, из-за которой меня бросили в январе.

Впрочем… впрочем, пожалуй, редко в разрыве отношений виноват кто-то один. Виноваты оба — не смогли договориться, не хватило чувств и терпения, чтобы выдержать все испытания. И одновременно с тем никто не виноват — значит, и суждено было разойтись, пусть и произошло это позже, чем следовало. Приходится потом заново учиться жить, уже без этого человека. Хотя, казалось бы, чему тут учиться. Вилкой-ложкой пользоваться умеешь, алфавит тоже пока не забыл. Разве что, не удержавшись, на кровать падаешь чуть чаще обычных людей — как лялька, которая сидеть еще не научилась…

Но это я, как всегда, отвлекаюсь.

А Илья…

Илья все же заявился.

Как раз в тот самый момент, когда Оля заканчивала речь о том, какие все мужчины бесполезные. Не люди прямо-таки, а аппендиксы: в общем-то, не мешают, в некотором роде облегчают жизнь, но чуть воспалятся — можно удалить, не задумываясь, ибо жить без них вполне получается. Оле надо было идти в медики, с такими-то классными метафорами. Она бы и пошла, если б была чуть слабее духом — вся ее семья так или иначе связана с медициной, так что родители долго с Олей спорили об её истинном предназначении.

А начался этот разговор с ужасающе возмутительной ситуации, когда один высокий и с виду даже умный мальчик позвал Олю гулять (как раз вчера, пока я на пересдаче тусила), а потом не дал ей сказать ни единого предложения: на каждое сказанное Олей слово у него имелся монолог длиной минимум в десять минут.

“Я сегодня варила макароны”, — сказала Оля.

И он начал перечислять любимые рецепты. Выяснилось, что на завтрак он предпочитает яичницу, иногда с сосисками, если удается купить их по акции, и еще он очень любит сосиски с сыром, а многие вообще-то считают их извращением; перед сном он пьет стакан кефира, в детстве терпеть его не мог, но сейчас заходит нормально, но, если вдруг от стипендии еще что-то осталось, то он бы лучше фастфуд заказал… И все в таком духе. Ещё Оля запомнила что-то неконкретное про борщ, потому что терпеть его не может.

Илья застопорился еще на самом входе — возможно, не хотел сбивать Олю с мысли. Но она, так удачно расположившаяся, сразу его заметила. И сбилась.

Илья посмотрел сначала на Полину. Потом на Олю. И только потом на меня.

— Я предупреждала, — заметила я. — Целых два раза. Но ты, кажется, не слышал. — И сразу же: — Шарлотку будешь?

Илью очень легко задобрить. Его лицо, кислое, как квашеная капуста, тут же приняло смиренное выражение.

— Доброго дня прекрасным девушкам, — пробубнил он. Затем добавил чуть более радостно: — И моей сестре. Я вообще-то сказать тебе хотел… потом. Давай свою шарлотку, я ее в комнату заберу.

— Ну-ну, — тем не менее, мне опять пришлось подниматься с места. — Будешь потом как дед.

Шутка про деда была одной из наших семейных традиций.

Одним воскресным утром, незадолго до того, как мы сюда переехали, девятилетняя я отказалась есть кашу вместе со всеми за кухонным столом. Кажется, у меня просто случился очередной загон. Я унесла ее в нашу тогда еще общую с Ильей комнату и позавтракала с удовольствием. Потом, вернувшись на кухню с пустой тарелкой, я заявила маме, что, похоже, всегда теперь буду есть одна, это очень повышает аппетит.

И мама сказала, что такими темпами я очень скоро стану как ее дед, который к своей старости слишком сильно потерял связь с реальностью (рехнулся) и рядом с людьми принимать какую-либо пищу отказался, ссылаясь на то, что его могут намеренно отравить или там соли насыпать лишней, чтобы поиздеваться. Вдобавок мама заявила, что я в принципе очень сильно на него похожа, характер аналогичный… предполагаемая судьба, видимо, тоже совпадает.

С тех пор, стоило мне стащить из кухни хотя бы конфету, Илья без лишней скромности припоминал, что я вот-вот в деда превращусь. Теперь я подросла и тоже могу так шутить.

Пока я возилась с обслуживанием собственного старшего брата, Илья решил слегка поразить моих подружек своим обаянием:

— Как вообще дела, девушки?

Я, уже почти дотянувшись до тарелки, обернулась. Стало интересно, кто и как отреагировал на такое неожиданное проявление дружелюбия.

Оля, вчера разочаровавшаяся в очередном своем мальчике, еще больше очаровалась в моем брате. И смотрела на него, не скрывая обожания. А вот Полина наблюдала исподтишка. Внимательно и осторожно.

Я однажды спросила у нее, что она думает об Илье. А Полина в ответ лишь пожала плечами. Не то чтобы это жутко оскорбило мои сестринские чувства, и тем не менее — ответ (точнее, его отсутствие) я запомнила.

Молчали пять секунд, я считала.

Потом все же соизволили ответить (Оля):

— Неплохо.

Вот так вот, всю свою общительность мигом потеряла. Может, болтливый мальчишка рядом с очарованной Олей — не такой уж и плохой вариант?

— Как вообще учеба? Нравится?

— Илья, ты реально как дед, — не вытерпела я. — Мы тебя младше всего на год.

И я все-таки дотянулась до злосчастной тарелки.

— Не нравилась бы, мы бы себя не мучали, — заметила Полина, взглянув на Илью с легкой долей иронии.

— Ну не сказал бы, — и еще непонятно, у кого ироничный взгляд получился лучше. Мой Илья в принципе в этом мастер, недоделанный кот мартовский. — В нашем универе все повсеместно страдают по поводу того, как им надоела вся эта… все это бессмысленное времяпровождение, и, тем не менее, уходит мало кто. Да и берут не всех… Если возьмут, приходится цепляться за место.

А учится мой талантливый братец-балбес в лучшем университете нашего города, который то и дело входит в топы самых продвинутых университетов страны, мира, галактики. Он в себе множество факультетов совмещает, и гуманитарные в том числе. Вот только всем желающим пробиться на бюджет, куда выделяют в лучшем случае восемь мест из ста, попросту невозможно. Так что я даже не стала пробовать. Зато Полина попробовала. И на бюджет её не взяли, а на платное обучение средств у родителей не нашлось.

Илья об этом не знал.

Но все равно выстрелил весьма метко.

Полина улыбнулась, ничем не выдав, что эти слова ее задели. И заметила:

— Да, не всех. Только самых нудных.

— О-о-о! — возликовала я. Сестринские чувства затаились где-то в темном уголочке души, под пледиком из паутины, и спокойно себе помалкивали. — Я ему все время говорю, что он ужасно нудный. А он мне не верит. Говорит, что мне кажется. Но не может же людям одно и то же мерещиться.

Илья посмотрел на меня, как на дурочку. У него это тоже получается просто замечательно.

Я посмотрела на него в ответ. И кивнула на противень с шарлоткой. Мол, откуп от тебя уже почти в тарелке. Не так долго тебе осталось терпеть наше общество.

— Злая ты, Ника, — заметила Оля.

Теперь я на нее уставилась. Даже лопатку едва не выронила.

— Я ей об этом говорю постоянно, — расцвел мой братец. — Но, по мнению Ники, я просто неправильно воспринимаю ее доброту, заботу и любовь к окружающим. Однако…

Я вручила ему тарелку с шарлоткой. И Илья понимающе исчез, пока я ему по голове не стукнула этой самой тарелкой.

Еще минут десять после его ухода мы не могли найти тему для обсуждений. Я старательно рылась в задворках памяти, но на ум приходила только всякая ерунда с концепций естествознания, а законы Ньютона — это, пожалуй, не то, что повышает аппетит.

Но потом Полина похвалила необычный вкус яблок — сладко-кислый. Я поделилась, что купила их у бабушки на рынке, утверждающей, что это свежий урожай, раннеспелый сорт (не удивлюсь, если меня обманули). Оля поведала про подругу ее мамы, у которой есть целый вишневый сад за городом (и симпатичный сын, жалко, что еще школьник). Полина вспомнила эпизоды из детства, частично проведенного у бабушки.

И понеслось.

Все-таки я люблю их безмерно. Мы втроем — разные, во многом противоречащие друг другу. И тем не менее — рядом с ними мне никогда не приходится подбирать слов, боясь, что меня могут осудить или понять неправильно. Не нужно прикрывать рот ладонью, когда смеешься, чтобы не показаться некультурной. Можно собирать волосы в какой попало пучок и ходить в бриджах, которые полнят. Просто быть собой.

Девочки ушли часа через два, и без того задержавшись слишком надолго — им нужно было спешить по делам, заканчивать сборы чемоданов. Мы долго обнимались, будто расставались не на пару недель, а на три года как минимум.

Две недели…

Но мне почему-то вдруг подумалось, что в следующий раз, когда мы увидимся, я буду уже другая, не такая, как сегодня. Что-то сломается во мне безвозвратно. Но что-то построится.

Так всегда.

Человека нельзя поставить на паузу.

Он непрерывно меняется. Общаясь с ним каждый день, мы можем этого не замечать. Но, стоит расстаться на более-менее значимый срок, как со всей ясностью заметишь — взгляд его приобрел новый оттенок, что-то незнакомое появилось в движениях.

Да и сами мы уже не те.

Проводив подружек, я еще ненадолго зависла на кухне, приводила ее в порядок. Потом я минут десять простояла у окна, рассматривая сирень, сегодня абсолютно безмятежную — ветра нет, светит солнце, обжигающе-летнее. Погулять сходить, что ли… Пока не наступил июль и солнечная активность не достигла своего максимума. Люблю тепло, но совсем не переношу жару — начинаю задыхаться, ещё и кожа мгновенно сгорает.

Уверенной походкой направляясь в свою комнату, я резко остановилась у двери по соседству.

Илья. Точно! Совсем про него забыла. А ведь он, хомяк такой, тарелку не вернул. Ну вот пусть теперь и моет сам.

За дверью было тихо.

Значит, ни с кем не беседует.

То есть, заходить можно.

— А сказать-то ты что хотел? — спросила, резко распахнув дверь.

Илья медленно отвел взгляд от экрана с открытым на нем во все двадцать семь дюймов текстовым документом (за ум взялся, что ли? странно…) и посмотрел на меня.

У Ильи в комнате всегда царит особая атмосфера. Занавешенные шторы. Нагроможденные вещи: белые бумаги, черные футболки, шнуры всех длин и цветов. Настоящая берлога. Не понимаю, как в такой можно существовать. И мама не понимает. Но Илья успешно отвоевал право содержать личное пространство так, как считает нужным сам.

Энтропия, говорит он. Мера хаоса системы, уточняет каждый раз конкретно для меня, как будто думает, что я не смогла запомнить это с первой попытки.

Кто-нибудь может поделиться советом, как уживаться со старшим братом? Я иногда попросту его не выдерживаю.

— Да вот. Обещал тебе кое-что парочку дней назад. Про ветер и все такое.

— Было дело, да… Он согласился, небось?

Сердце отчего-то застучало в два раза быстрее.

— Согласился, — повторил Илья. Потом скривился: — Небось… Где ты таких слов нахваталась, Ника? В общем-то, уговаривать его долго не пришлось. Сказал, что такую симпатичную девушку, как моя чудесная сестра, прокатит с радостью.

Теперь пришла моя очередь кривиться:

— Судя по всему, он ужасный сексист.

— Может, и сексист, но не ужасный. Можешь поверить на слово… Да уж, Ника, я перехожу на твой древнерусский. Выбирай время, короче. Нужно успеть до конца этой недели. Я ему передам.

— А откуда он знает, что я симпатичная? — не унималась я.

— Ниоткуда. Он тоже на слово поверил.

— А ты с чего решил, что я симпатичная?

Илья посмотрел на меня так, что желание задавать вопросы (по крайней мере, про внешность) тут же испарилось.

Впрочем, в этом поединке все равно победила я. Уставилась на Илью в ответ, да так, что он отвернулся.

— И вот на что ты меня отправляешь… — Это был не вопрос — скорее, мысль вслух.

— Уж точно не на верную погибель, — пробурчал Илья. Прозвучало по-богатырски. — Я за него ручаюсь. Он своеобразный или, скорее, специфический. Но ничего плохо тебе не сделает.

Я посмотрела сначала на открытый текстовый документ, формулы какие-то, страшно… Потом на кипу бумаг формата А4, расписанных черной ручкой. Почерк у Ильи своеобразный, с резким наклоном и четкими линиями, весьма, наверное, математический… Потом на кучу одежды, сваленной на кровать, спасибо, что заправленную. Кажется, когда (если) он ложится спать, одежда просто перемещается на стул.

Но было в этой комнате что-то еще такое, что делало ее особенной, разбавляло минимализм.

Карта звездного неба — множество светлых точек на фоне непроглядной вселенной. Часто ли Илья смотрит на нее (и еще — много ли он в ней понимает?).

Кактус на подоконнике, цветущий двумя большими белыми цветами каждое лето. Папа говорит, он радуется жизни, потому что купается в волнах от компьютера, как в шампанском.

Миниатюрный ловец снов с синими перьями, которые колышутся от малейшего движения. Этот ловец снов я Илье подарила, был у меня лет в четырнадцать недолгий период, когда я создавала всякие такие штуки…

Ручается он, видите ли.

— Ладно, — сказала я все же. — Время выберу. А если он будет занят?

— Освободится, — пообещал Илья. И я сразу поверила.

Странное какое-то мероприятие. Сомнительное.

Хотя… всегда можно представить, будто всякие несуразные, пугающие вещи происходят не с тобой, а с твоей героиней. И будто это не ты говоришь все те глупости, что были произнесены вслух твоим собственным голосом. Только наблюдаешь вблизи.

Необъяснимая штука.

Но иногда срабатывает почему-то.

***

— Может, отправить вас вместе с Илюшкой куда-нибудь?

Илья терпеть не может, когда его называют Илюшкой. Даже мама. Даже в позитивном ключе.

Было бы чему обижаться. Меня мама и вовсе зовет то Никусей, то Никулей, и Ничка среди них — самое приличное. Впрочем, когда дело касается моих обзывательств, Илья от восторга захлебывается. Ходит потом и повторяет, как попугай, который выучил новое слово.

— Куда ты нас отправишь, мам? В деревню?

Спрашивала осторожно — ни в какую деревню отправить нас мама не может. Акция закончилась три с половиной года назад. Вскоре после того, как мне исполнилось пятнадцать. Сначала дедушка, через месяц бабушка. Под новый год… Самый тяжелый и безрадостный новый год в моей жизни.

А про бабушку и дедушку с папиной стороны и вспоминать нечего. Они жили слишком далеко отсюда, на другом конце страны. Виделась я с ними всего дважды, последний раз — в четыре года. Ничего не помню, даже смазанно — ни лиц, ни ощущений. А вот Илья твердит, что сохранил всё в памяти вполне неплохо — ему на момент той последней встречи было шесть лет. Говорит, глаза у бабушки были точь-в-точь мои, такие же большие и серые.

— Заскучаете все лето сидеть в квартире, — не сдавалась мама.

— Илюшка точно не заскучает. У него всегда есть, чем себя развлечь.

— Хорошо, а у тебя?

На самом деле, мама у нас хорошая. Искренняя. Иногда даже чересчур.

Илья еще не проснулся. Не удивлюсь, если уснул он только пару часов назад… А вот я подскочила в начале восьмого. Летом почему-то вставать рано гораздо легче, чем зимой: нет искушения проспать первую пару, зато есть желание успеть как можно больше полезного и приятного. Если вставать к обеду, день заканчивается слишком быстро.

Когда я проснулась, мама уже собиралась на работу. И вот мы вместе пошли завтракать.

— И я найду развлечение, — пожала плечами. — На крайний случай, пойду искать себе работу. Стану бариста — как тебе? Буду варить кофе, готовиться к жизни после института. Видела где-то статистику, что три четверти бариста имеют высшее гуманитарное образование.

— Успеешь еще наработаться, Ника, — мама вздохнула. Поправила длинную светлую челку — сколько себя помню, мама всегда ее носит. Еще у нашей мамы глаза красивенные — зелено-голубые, причем в одном больше голубизны, а в другом зелени. Лучше бы мне, конечно, в генетической лотерее выпали они. — А летом нужно отдыхать.

— А вы с папой пропадаете на работе.

— Дети взрослые, могут сами за собой поухаживать.

— Теперь взрослые, да.

Моя вечная обида. Ничего не могу с собой сделать. Почему-то именно Илья забирал меня с продленки в первом классе, хотя сам пошёл в школу лишь на год раньше меня. Именно Илья ходил на концерты, где участвовал мой коллектив, когда я еще занималась хореографией. Илья помогал мне тащить рюкзак, и с моими обидчиками (которых, к счастью, было немного) разбирался именно он.

Годы шли, а работы у родителей меньше не становилось.

Зато оправданий находилось все больше.

Мама обижается, когда я пытаюсь это обсудить. Говорит, они с папой тратили все свои силы, чтобы обеспечить нам достойную жизнь. Говорит, конечно, же, неправильно. Не особо разбираюсь в психологии, но попытка вызвать чувство вины вместо того, чтобы согласиться с моими словами и признать ошибку — не самое верное решение.

Я должна быть благодарна. И я благодарна.

Но мне всегда слишком их не хватало.

— Хорошо, тогда я спрошу у Илюшки, — не сдавалась мама. — Сегодня вечером.

— И он повторит все то же самое. — Ничуть не сомневалась я. — Может, лучше на выходных вместе сходим куда-нибудь? Я, Илья и вы с папой. Хотя бы в парк. На пару часов.

Несколько секунд мама молча смотрела на меня. А в голове наверняка прокручивала, что же ей нужно обязательно успеть за выходные.

— Подумаем, — ответила она наконец.

Мамины раздумья имеют непредсказуемый результат: она может долго сомневаться, а потом вдруг примет такое решение, которое никто от нее не ожидает. Можно ли это назвать энтропией? В общем, маме нужно загореться, и тогда самым сложным будет не сдвинуть ее с места, а поспеть следом.

С папой в этом плане стабильнее. Надо будет и ему намекнуть на прогулку.

Мы ведь и вправду уже давным-давно не собирались вместе.

Даже, в общем-то, на завтрак: папа встает раньше всех, так что нам в лучшем случае удается застать лишь его уход.

А раньше, когда мы с братцем ещё не были такими взрослыми и самостоятельными, несколько раз он возил нас в горы. То есть, не в горы, конечно — “горы” для нашей местности слово слишком громкое. На холмы. Низенькие, потому что на высокие нужно еще умудриться забраться.

Я-то всегда была трусихой. А вот в Илье иногда просыпается отвага (в комплекте со слабоумием, но это уже не его вина — они абсолютно всегда ходят вместе). Так что он с этих холмиков гонял на лыжах.

Гнал секунд десять, радостно верезжа. Мама за это время двадцать раз успевала схватиться за сердце и дважды — сделать замечание папе. Затем Илья поднимался — раз в тридцать дольше. Щеки у него были красные, как августовские яблоки. Он походил на великого героя-завоевателя.

А я стояла у подножия, смотрела на него, широко открыв рот, и внутри меня ярким пламенем горела мечта.

Хоть что-нибудь

хоть когда-нибудь

покорить.

***

Состояние творчества — странное состояние. Немного похожее на влюбленность.

Сначала ты держишь все под контролем. Нанизываешь слова, точно бусины на леску, тщательно шлифуешь каждое. Думаешь подолгу над своим следующим шагом. Держишь дистанцию, наблюдая настороженно, не рискуя довериться полностью, держишь свою душу при себе.

Затем происходит переломный момент, его даже осознать не успеваешь. Просто в одно мгновение прежняя твоя версия сменяется новой.

Все начинает происходить само собой, движимое чем-то сверху. Слова проявляются на бумаге; рождаются метафоры, до которых в здравом состоянии еще додуматься нужно. Слетают с языка клятвы и признания, нестерпимо хочется касаться, дарить свет и всегда находиться рядом.

Зато прекращать это безумие не хочется абсолютно.

Но конец его в любом случае наступает.

И остается пустота. Когда внутреннее твое «я» растворилось в этом мире, пронзило его солнечными лучами, а обратно не вернулось, да и не вернется уже никогда.

Потом, спустя время, вспоминаешь всё, что было — перечитываешь слова, перебираешь воспоминания, точно листья в гербарии, красочные, но совсем неживые. И не понимаешь, как могла додуматься до чего-то такого, настолько искреннего?

Пустота, конечно, не вечна.

Всё приходит в норму, абсолютно всё.

Правда, если стихи через время дарят теплые воспоминания, и печаль после них светлая, по той тебе, какой ты когда-то была, то влюбленность чаще всего оставляет после себя тоску, безграничную, как угрюмое серое море. На дне зелеными минералами таится бесконечная обида из-за того, как много сил было потрачено впустую.

Иногда море высыхает. Остается пустыня. И над горизонтом поднимается живительно-красное солнце. Такое, что в особо тяжелые жизненные моменты хочется сбежать туда ненадолго, чтобы согреться, прекрасно осознавая, что и ты, и тот твой человек сейчас абсолютно другие, при встрече в лучшем случае столкнетесь взглядом и кивнете друг другу, мгновением отдавая благодарность всему тому, что было.

Иногда море остается. И в таком случае лучше вам никогда не встречаться — самым разумным решением будет разойтись по двум вселенным, каждому свою завоевать. Иначе сердце, как и прежде, ускорит свой бег, и станет так жалко, жалко свои чувства, и так обидно за невыполненные обещания…

Но это все просто загоны. От лукавого.

И стихи, и влюбленность люди сами себе придумали. Затем лишь, чтобы у них могла возможность хотя бы ненадолго внести в свою надоевшую, скучную жизнь другую — настоящую. Чтобы убедить самих себя — они еще могут чувствовать, не утратили эту способность за бесконечной суетой дней.

Сужу по себе. Никаких обид.

И вот еще что.

Когда я действительно влюбляюсь, а не просто придумываю себе, будто влюбилась, писать стихи мне совершенно не хочется. Каждое слово, неважно, с губ ли слетевшее, с пальцев ли, хочется посвящать именно ему — человеку, которого выбрало мое сердце.

Чем больше в моей жизни людей, тем меньше в ней слов, это я тоже заметила.

Наверное, именно поэтому год назад я постоянно молчала, лишь улыбалась и — со слов Ильи — сверкала глазами, как будто в них отражалось множество солнечных бликов одновременно.

Наверное, именно поэтому за последние полгода я написала так много стихов.

И говорю, говорю, говорю без перерыва. И думаю. Даже сейчас. Думаю о чем-то постоянно…

Для встречи с тем самым приятелем Ильи я выбрала утро пятницы.

Выходит, уже послезавтра.

***

Бытовая примета первая: если после пробуждения кудри послушные и лежат красиво, день будет хорошим. Если же на голове с самого утра творится черт-те-что, день будет таким себе (мягко говоря), хотя бы потому что придется потратить очень много времени, пока приводишь волосы в порядок.

Так вот. В пятницу утром на моей голове творился полнейший хаос. Да и не только на голове, в общем-то.

Сначала я, как будто мне никуда не нужно, отключила будильник, прозвеневший в половину восьмого. Та же судьба постигла будильник, который попытался отвоевать меня у сна спустя десять минут. Встала я радостная, в девять двадцать, когда до встречи оставалось сорок минут.

Ильи, по традиции для таких моментов, дома не обнаружилось, так что мне некому было пожаловаться, и чашечку кофе с утра (после агрессивной просьбы) мне тоже никто не сделал. Хотя осознание того, что ты очень сильно опаздываешь, тоже бодрит вполне себе так неплохо, даже лучше, чем кофе.

Тем более, что Илья всегда кофе на мне экономит. Сама себе я сыплю его прямо из банки, пока не покрою дно чашки, чтобы наверняка. А Илья всегда отмеряет ровно одну чайную ложечку, что едва-едва подкрашивает воду. Будто не кофе пьешь, а водицу, в которой прополоскали акварельные кисточки: ни вкуса, ни запаха. А ложку он еще и бросает потом рядом с раковиной, а мне ее мыть…

В общем, не такая уж это оказалась большая досада — отсутствие Ильи.

Но ведь у меня еще и на голове гнездо, которому бы каждая уважающая себя птица позавидовала. Это я так вчера помыла голову перед самым сном и решила не укладывать. А потом вдоволь поерзала волосами по подушке, да в таком положении до самого утра (позднего, к тому же) и осталась.

Утюжок у меня сломался в одиннадцатом классе — с тех самых пор я перестала каждое утро разглаживать кудри. Неплохо бы сходить в сервисный центр (отремонтировать старый) или в магазин бытовой техники (купить новый). С кудрями много мороки, и иногда я не нахожу в себе на нее силу. Формировать завитки с гелем — долго, сушить их этим ужасным диффузором — еще дольше.

Так что пришлось делать хвост. А в начале февраля я, как не уважающая себя девица с разбитым сердцем, волосы рубанула до подбородка. Сантиметров тридцать ушло. Хвост у меня до сих пор получается смешной, с короткими торчащими волосами на затылке. И пушистый, как у белки. Может, хвосты у белок тоже кудрявые, просто их в правильные завитки никто не укладывает?..

М-да. Подумает приятель моего Ильи в лучшем случае.

С другой стороны, мне-то какая разница. Мне с ним однажды встретиться, посмотреть на него минут двадцать, а там мы навсегда разойдемся, и я, если не повезет, еще пару раз услышу его имя в рассказах брата.

Зачем вообще согласилась?

Все творческие люди немного с приветом. В своей причастности к настоящему творчеству я весьма сомневаюсь, но приветов, пожалуй, хватает…

Короче говоря, я опоздала.

В ходе бодрого собирания выяснилось, что мои любимые джинсы мной же, не умеющей думать, вчера были отправлены в стирку. И еще я ключи искала десять минут (предварительно сложив их в рюкзак и тут же об этом забыв). А также какое-то время потратила на то, чтобы совершить выбор между рюкзаком и клатчем.

Так что вышла я не в девять пятьдесят восемь (две минуты на спуск), а в десять ноль семь. Правило пятнадцати минут, освоенное еще в школе, утверждало, что опаздываю я не критично, и все же стыдно было до жути. Зато какая красивая. С пушистым хвостом, в найденных на самой верхней полке шкафа старых джинсах, которые я не надевала с зимы, потому что за один-единственный слишком нервный месяц они стали мне широкими.

А на улице — жара невыносимая! Хоть раздевайся прямо тут. За верх я еще более-менее спокойна — нацепила первый попавшийся топ с открытыми плечами. А вот ногам, конечно, повезло меньше.

И небо голубое-голубое. Я думала, такое только в мае бывает. Но в мае-то под ним птицы слагают баллады о вечной и всеохватывающей любви. А сейчас пернатые молчат. Жарко, да и других хлопот хватает. О гнездышке надо заботиться, детей воспитывать. Вечную и всеохватывающую победил быт, самый обыкновенный, а не какое-то там великое вселенское зло.

Но самое смешное вот в чем — никакого приятеля Ильи я не обнаружила. В радиусе десяти метров от подъезда не было ни единого претендента на его роль, даже так можно сказать.

Заблудился, что ли? Или подъехал не туда?

Да нет, не мог он заблудиться. Тут дома стоят параллельно, по возрастанию номеров, гости к нам всегда без проблем добираются. И уж тем более он не мог приехать в какое-нибудь совсем иное место. Адрес же ему говорил Илья, он за все эти точные штуки шарит, это я люблю людей отправлять на противоположный конец города своими невнятными объяснениями. К тому же когда давно, классе в шестом Ильи, он уже был у нас в гостях. Мог и вспомнить. Иначе выглядит так, будто не очень-то и хотелось ему сюда попасть.

А у меня, как назло, нет никаких его контактов. Я с ним вообще еще ни словом пока не обмолвилась. Может, он как-то не так все понял? И я зря волновалась в попытке успеть. А его вообще не стоит ждать.

С другой стороны, Илья же сказал, что все организует. А если я и могу кому доверять, то именно брату.

В общем, я осталась ожидать.

Все-таки даже несчастные пятнадцать минут еще не прошли.

Замерла вблизи от подъезда — чтобы приятель Ильи, когда все же появится, подумал, что я сама очень сильно опоздала и вышла буквально только что. Не знаю, откуда такие глупые побуждения. Просто, наверное, не очень-то хочется, чтобы наше общение началось с неловкости.

От дома неохотно отъезжали машины, их сменяли новые. Прокатилась мимо пара велосипедов. Но ни одного мотоцикла я так и не увидела. И не услышала. Цирк какой-то. Сколько можно стоять? Уже половина одиннадцатого, я успела выучить наизусть все голоса птиц. Скоро начну отвечать.

С Ильей невозможно выйти на связь. Он заходит в сеть пару раз в сутки, если очень повезет. Вот и сейчас, пожалуйста. Был в сети в 2:46. Спасибо большое, очень помог…

Подождите. Кажется, никакой он все же не Никита. Имя у него чуть более аристократичное — Николай. Точно. В шестом классе он был ещё Колей.

Николай… Николай… У моего дружелюбного (на самом деле, никакой он не дружелюбный) брата под триста друзей, и среди них ровно один Николай, зато какой! Зависающий в сети (причем с компьютера…). Я перешла на его страничку, но этому Николаю, судя по дате рождения, было в два раза больше лет, чем Илье (преподаватель, может?). Маловероятно, что мне нужен именно он.

А больше никого.

Сократила запрос. «Ник».

Первой в списке высветилась я. Ника. Приятно.

Я ведь уже говорила, что полное имя нигде не указываю?..

Далее следовал уже знакомый нам Николай. И даже несколько Никит.

Но от них отгораживал меня он — еще один явный противник полного своего имени. Ник. Мальчик с красивой фамилией — Васнецкий; — у меня сразу пошли ассоциации с концом июня и зеленым лугом, полным цветущих сине-фиолетовых васильков. Где-то позади стоят могучие дубы с их резными листьями. Небо нежно-серое, в кустах чирикают пеночки.

Или нет. Вдруг представилось суденышко с позолоченным носом, на котором неопытный купец везет камни-самоцветы к ярмарке, что проходит раз в год — на выручку с нее весь этот год и живут потом. Волны фигурные, точно вырезаны на гравюре, и синие-синие, а волосы у юного купца золотые и тоже вьются. Суденышко может не прибыть вовремя. Может подвергнуться нападению разбойников, тогда купец останется без товара. А может и вовсе перевернуться во время шторма, тогда останется без купца.

А на аватарке у Ника — какой-то рисуночек, и, судя по дате, он не менял его с тех времен, когда я в восьмом классе училась. И страница практически пустая — лишь среди репостов пара таких же старых, как аватарка… но, тем не менее, стихов. Надо будет почитать потом ради интереса. Так-так, стоп. Что за интересы у тебя такие, Ника?..

Интересно, когда цветут васильки?

А когда проводятся ярмарки?..

Но Ник, в общем-то, тоже в сети был сто лет назад, даже давнее, чем мой брат. Хотя я бы в любом случае не стала ему писать. Это будет слишком навязчиво. Договариваться через брата — это одно. А вот так, напрямую, другое совершенно.

На всякий случай еще раз просканировала обстановку. Сирень моя сирень. Птички мои птички. Солнце мое солнце, зачем так палишь беспощадно…

Заметила вдруг парня. Он стоял у соседнего подъезда, левой рукой перебирал каштановые кудри, а правой что-то усердно искал в телефоне.

Может быть, забивал в поисковике “Вер…” и не мог понять, почему его друг с собственной сестрой не дружит. И еще с головой, но это уже совсем другая история.

Образ Ника, отпечатанный в моей голове, был максимально нечетким и неясным. Кажется, когда я его видела, у него был хвост… Я еще удивилась. Но и все. Хвост и обрезать можно. По себе знаю.

У этого парня был рост немного выше среднего, но точно ниже моего брата, и футболка какая-то совершенно нелепая, слишком большая, будто и он потерял не так давно несколько килограммов, а гардероб до сих пор не сменил. Сколько у нас обнаружилось общего, однако же.

Мне подумалось, что это вполне может быть он — тот Ник.

Время близилось к без двадцати одиннадцать. И я решила — терять мне уже нечего, как только наступит новый час, я в любом случае отсюда уйду, не настолько же я себя не уважаю. Но вдруг это всё же Ник? Может, ошибся подъездом. Обсчитался, с кем не бывает. Переволновался и все такое…

Так что я уверенно направилась к нему.

Парень быстро меня приметил. Повернул голову в мою сторону, посмотрел заинтересованно. Он абсолютно не походил на тот смутный образ Ника, который я помнила, но я вообще-то тоже совсем не похожа на прежнюю себя, девочку-подростка.

— Извините, — и я улыбнулась своей самой милой улыбкой. Остановилась в метре от него. — А вы никого не ждете?

— Жду… — ответил он задумчиво. Но тоже улыбнулся, правда, с таким выражением, мол, ничего личного.

— А кого?

— Девушку.

— А какую?

— Свою.

Не Ник. Чуйка не подвела.

Пора было бы уже сворачиваться. Но я ведь так просто не сдаюсь, позорюсь до последнего.

— А вы знакомы?

— Скорее да, чем нет, я думаю, — и, в самом деле, он посмотрел на меня так, будто сам вдруг засомневался, знаком он со своей девушкой, или этот жуткий этап им еще предстоит пережить.

— Ну хорошо, — я вздохнула. — Тогда я пойду.

— А вы тоже кого-то ждете? — полюбопытствовал он. Понял: — Незнакомого?

У парня были забавные рыжие веснушки — я разглядела. Сам-то он не рыжий. Я запомнила его образ на всякий случай — никогда не знаешь, что может пригодиться.

— Точно. Я даже понятия не имею, как он выглядит. А встретиться мы должны были сорок минут назад. Ещё и договаривались не лично, а через моего брата. Я уже не знаю, что делать. Скоро сойду с ума. Простите. Я вот думаю, — и я покосилась на дом. — Может, он за углом прячется? Не решается выйти? Вы ведь тоже ждёте вашу девушку.

— Сомневаюсь, что они вместе скрываются за этим коварным углом. Это было бы слишком подло по отношению к нам с вами. Я жду, потому что приехал на двадцать пять минут раньше. Но лучше раньше, чем позже, так? Часто у меня выходит наоборот.

Я согласно покивала. Как жаль, что товарищ Ник не придерживается этого правила.

— А насчет угла, — продолжил он, — сомневаюсь, что за ним вообще кто-то прячется.

— И то верно, — я отбросила назад прядку, так не вовремя выбившуюся из хвоста. — Но я на всякий случай проверю. Спасибо за поддержку. Хорошего вам дня…

— И вам! Если вдруг все-таки найдете там девушку, дайте знать.

Я фыркнула.

До чего людей одиночество доводит. Начинают на улице разговаривать с незнакомцами.

За углом никого не было. Ни парня, ни девушки, ни мотоцикла, пространство оказалось удивительно пустым и скучным. Такой же двор, как у нас, такой же серый дом. А за ним — опять и опять. В сумме набирается восемь штук. Мы в самом последнем живем. Номер у него, тем не менее, сорок седьмой.

Я вернулась.

Мой собеседник с соседнего подъезда пропал. Наверное, за время прогулки его подружка, что тоже любит заранее заявиться, успела выйти из дома. И ушли они, счастливые в своей пунктуальности.

Зато Ник так и не появился.

Я приняла окончательное решение — дождаться у подъезда ровно одиннадцати, а в следующую секунду на всё плюнуть. Рухнула на лавочку, решив не издеваться над своими ногами.

Красивое число — одиннадцать. Две темно-серенькие единички. Как вороны на вершине белого сугроба, направившие свои клювы в одну сторону, уж не знаю, что так сильно их заинтересовало.

На всякий случай еще раз проверила время появления Ильи в сети — ничего не изменилось. Привычным путем перешла через его страницу к Нику. Спустилась чуть ниже, к стихотворениям.

Стихотворения оказались странными, не совсем складными.

Но мне все равно понравились. Нашлось в них что-то завораживающее.

«Если бы мне вдруг

захотелось отобразить

черты твоего лица

на трепетно-белом холсте,

для нежных твоих рук,

для сияющих счастьем глаз

я выбрал бы трепетно-белый,

трепетно-белый цвет».

…Времени было — 11.01.

Я подумала с сожалением — ну вот и все, время вышло. И сразу же поругала себя. Ну вышло и вышло, и ладно, мне же лучше. Не придется рисковать своим здоровьем, катаясь на мотоцикле с какими-то непонятными товарищами. Еще и подход к ним искать, боясь каждым неосторожным словом обидеть…

А в следующее мгновение над головой прозвучало:

— Привет.

Я медленно подняла глаза. Две секунды мне понадобилось на то, чтобы его узнать. Еще секунда — чтобы погасить экран с сияющей его же страницей. Следующее мгновение — и я подскочила с лавочки. Ростом я оказалась ему по губы.

Итак, вот как он выглядел на самом деле.

У него не обнаружилось совсем никаких веснушек — кожа бледная, будто даже и не тронутая загаром.

Волосы — светлые, более белые, чем просто светло-русые, я даже не знаю, как назвать такой цвет. Длина их за столько лет, видимо, все же не поменялась: они были распущены и, абсолютно прямые, опускались чуть ниже плеч — длиннее моих, когда мои в состоянии спиралей.

Брови на пару тонов темнее, весьма, думаю, выразительные. Лоб слегка выделяется, будто бы чуть нависает над лицом. Скулы острые. Подбородок зауженный. Нос аристократичный — с изящной горбинкой. Губы четко очерчены, и на ощупь, наверное, даже твердые, как у статуй, коим губы из камня вылепили. Впрочем, какая мне разница…

А глаза — зеленющие. Казалось бы, такому нордическому лицу глаза нужны холодные, ближе к серо-голубым. А у него невероятно зеленые, не малахит и не хризолит, что-то между. Смотрит, не отводя взгляд, и из-за лба и бровей взгляд кажется тяжелым, пронзающим насквозь и придавливающим к земле.

— Ты чего наблюдаешь так внимательно? — полюбопытствовал он.

— Я?.. — честно, сама не знаю, что на меня нашло. Но глазищи у него в самом деле оказались невероятные. Не удивлюсь, если точно такие же глаза были у разбойников, к которым сбегали из дома благородные девицы. И у колдунов, что наводили ужас и страх на народ, а сами по ночам восседали над книгами, чтобы впитать в себя все больше и больше черных знаний, а рядом билось припадочно пламя лампы…

Ник плавно кивнул.

— Ничего. — И зачем-то уточнила, дурочка: — Коля?

«Коля» был не так-то прост. В долгу не остался. И поинтересовался в ответ:

— Вера?..

— Ну да, — я вздохнула. — В общем, мы друг друга поняли. Хорошо. А?..

Ника вспоминает алфавит, миниатюра в цвете.

Ник повторил кивок. Да что ж такое. Нужно срочно взять себя в руки. С братом же я как-то разговариваю. И ничего. Это, конечно, не брат, так что вообще должно быть абсолютно все равно. Собралась… и говоришь все четко, по делу.

— А мотоцикл где? За углом?

И на всякий случай покосилась на несчастный угол. Досталось ему сегодня.

— А мотоцикл в гараже, — Ник очень тяжело вздохнул. — Сейчас прогуляемся до него, тут недалеко. Я у друга ночевал, не успел зайти. Ты не против? — Я медленно покачала головой из стороны в сторону, все больше им поражаясь. — Я опоздал? Да? На минуту? У тебя поэтому лицо такое недовольное?

А интонации-то… Давно не сталкивалась с такими. Говорит медленно, растягивая отдельные гласные. Да и мимика тоже…

Странный. Или, скорее, удивительный. Не думала, что у Ильи такие друзья.

Окна нашей квартиры выходят на двор соседнего дома, и созерцаем мы кусты сирени. Зато вдоль подъездов идет ряд тополей, могущественных и лохматых. Закончился сезон цветения сирени, но на смену ему приходит сезон тополиного пуха. Прямо сейчас одна из пушинок опустилась Нику на нос, и он смахнул её ненамеренно.

— На минуту — и еще час сверху, — не постеснялась заметить я, оставив комментарий про мое лицо незамеченным.

Мне нравится этот пух. Только не когда приходится подметать полы в доме два раза за сутки.

А кто-то терпеть его не может вообще в любом состоянии.

— Серьезно? — Я понадеялась, что Ник сейчас достанет телефон и начнет судорожно листать диалог с моим Ильей, а потом звонко ударит себя ладонью по лбу в раскаянии. — Ты ведь дождалась.

— Я сама опоздала, — призналась зачем-то.

На семь минут. И мне даже было стыдно.

— Да? Тогда тем более.

И совершенно никаких сожалений и извинений. Это… типа… нормально? У людей, что на год меня старше? Даже Илья извиняется, когда накосячит. А такое сильное опоздание, по моему мнению, все-таки косяк.

Совсем ничего не понимаю.

— А куда идти?

— На Вознесенскую. Отправляемся?

Кивнула.

Знаю я такую. У меня институт располагается поблизости. И я до него предпочитаю ездить на автобусе. Но говорить об этом, конечно же, не стала. До сих пор не могу отойти от удивления, все слова растеряла.

На Нике — белая футболка с цветным принтом, многократно повторенные лепестки роз и листья. Мой Илья ни за что такую не надел бы.

И темно-серые шорты до середины колен, открывающие ноги.

Ноги неплохие, наверное. И руки тоже. Не слишком худые, видно, что он занимается спортом. Но и не слишком накаченные. Поджарый, кажется, так описывают эту фигуру…

Я подумала — интересно, как мы со стороны смотримся? Странно, наверное. Я бы точно обратила внимание. И даже запомнила самые яркие черты на всякий случай. Вдруг пригодится однажды? У меня много чего есть в запасе. Фразы, что посещают голову самовольно, когда им вздумается, и случайно подмеченные образы, которые вызывают в душе отклик.

Из одной строчки временами рождается целое стихотворение.

Из одного взгляда — история длиною в несколько лет, тысячи слов, сотни касаний.

И зачем, зачем люди изобрели творчество и влюбленность?..

Я смирилась с тем, что мы проведём в тишине всю дорогу, молча покатаемся и молча же разойдемся, но, стоило завернуть за угол, мой любимый с недавних пор угол, как Ник заявил:

— Ну, что ж, рассказывай.

— Что рассказывать? — посмотрела на него максимально скептично.

— Вот представь, Ника, — он запустил руку в волосы, растрепал их у корней, смахнул очередную пушинку с рукава футболки, коснулся подбородка и только потом посмотрел на меня сверху вниз. — Представь, что ты давно хотела чем-то с кем-то поделиться, а подходящих людей поблизости все никак не находилось. Так вот, можешь поделиться всем этим со мной.

— С чего я должна делиться этим с тобой, Ник?

Я даже руки на груди скрестила.

Успела уже пожалеть, что не задержалась еще на пару минут и не нашла одежду поприличнее. Я ужасно краснею — не только щеками, но и шеей, и грудной клеткой, и вообще. А весь этот непонятный-невнятный разговор так и провоцирует меня покраснеть.

— Не люблю ходить в тишине, — Ник пожал плечами.

— Мысли в голову лезут?

— Скорее, домыслы.

Я не нашла, что на это ответить. Поэтому предложила:

— Тогда, может, это ты расскажешь что-нибудь?

— А ты хочешь узнать что-то конкретное? Спрашивай, не стесняйся. Может быть, я даже отвечу.

Какая честь, вы только на него посмотрите.

— Не хочу, — призналась я. — И о себе рассказывать тоже.

— Я тебя разговорю. У меня талант.

Сколько сомнения было в моем взгляде после этих слов — не описать. Я прямо-таки излучала скепсис.

Тишина все-таки вернулась к нам. Секунд на десять. Потом Ник невинно полюбопытствовал:

— Вот эта вот просьба от Ильи про покатать тебя — к чему она была? Он мне ничего не объяснил. Любовь к молчанию — это у вас семейное?

— Да, семейное.

— А первый вопрос?

Мне подумалось — ну, ладно, как-никак, он мне помогать собирается. Так что я все-таки решила ответить:

— Проникнуться атмосферой хочу. Чтобы дописать стих.

— Ты, типа, поэт? — и брови взлетели высоко-высоко.

— Можно и так сказать…

— Я тоже когда-то был. Те стихи, что ты читала до того, как я дал о себе знать, мои.

«Я выбрал бы трепетно-белый, трепетно-белый цвет».

— А потом прекратил?

— Перерос.

— Почему?

— Кто кого пытается разговорить, Ника? — он покосился на меня с легким недовольством. — Но мне нравится, что ты начала задавать вопросы. Да, продолжай. Ну, перерос. И все.

— Прошла любовь, что-нибудь в таком духе?

— Ты — опасный человек, Ника, — Ник покачал головой. — У вас это тоже семейное? У тебя, наверное, еще и память хорошая? Скажешь тебе что-нибудь, не подумав, а через пару лет это всплывет? И останется только подумать — вау, как это можно было запомнить?..

— У Ильи такая, — согласилась я. — У меня нет.

— Расскажешь?

— Что именно?

— Ну, например, историю про то, как ты забыла что-то важное. Или тщательно делала вид, что забыла. Нам, конечно, недалеко. Но и не близко. Успеешь.

А народу на улицах, как назло, становилось все больше и больше.

И нас в самом деле время от времени награждали взглядами. Меня немного волновало, что один из этих взглядов вдруг может оказаться взглядом кого-нибудь из моих знакомых.

Ник не был красивым в той степени, как того требует наше общество. Но притягивал к себе неимоверно сильно. Как будто прятал в себе какую-то особую ауру, к которой так и хочется прикоснуться. Не знаю. Ведь я разговариваю с ним несмотря ни на что…

А я… я-то к себе внимания никогда не привлекаю. Нет ничего выдающегося ни в моей ауре (запутавшейся в лабиринтах собственной души девочки), ни во внешности. Мне вечно что-то в себе не нравится. Слишком скучные, лишенные ярких красок глаза. Слишком бледные губы. Слишком круглые щеки. Слишком упрямые волосы. Слишком низкий рост, точнее, в целом-то он средний, но по сравнению с братом…

Бабушка всегда говорила — дурная ты, Ника. Спустя много лет будешь пересматривать свои юношеские фотографии и осознавать, какой была дурочкой. Вечно искала в себе недостатки, а следовало бы принять себя такой, какая есть, и осознать: красавица.

Не хватает мне ее.

Я слишком многое не успела ей сказать.

— Вспоминаешь? — поинтересовался Ник. — У меня на лице что-то написано, пытаешься прочитать?

Это невыносимо, вот правда.

— Ладно, — протянула я. Ну вот, уже волей-неволей начала подстраиваться под его интонации. — Сейчас будет история. Случай из реальной жизни. Был, значит, один мальчик, он очень любил задавать вопросы. Создатель нашего мира долго-долго слушал его, а потом так устал от этой болтовни, что однажды мальчик проснулся без языка.

— Спасибо, Ника, — от благодарности на его лице не было и тени. — Кринжанул.

Я обиделась.

И еще минуты две мы шли молча. Вот это да, заслужила наконец спокойствие, очень большое спасибо.

Идти до моего института было все еще весьма далеко. А сколько от него потом чесать, так и вовсе непонятно.

— Чем вообще по жизни занимаешься? — полюбопытствовал Ник.

— Отвечаю на глупые вопросы и заставляю людей испытывать кринж.

— Испытывать кринж. Красиво. Я знаю только, что ты будущая журналистка. Профессия, как по мне, в наше время весьма бессмысленная.

— Слово всего сильней.

— Таким вот наивным и пудрят мозги. Словами. Поступки куда больше слов говорят.

— Поступки? Опоздание на час, например?

— Проспал… С кем не бывает. Обстоятельства вчера вечером внезапно поменялись. Предупредить не успел, да. Но тебя должен был еще Илья предупредить, что я со временем не дружу.

— Твой Илья сам из дома ушел и в сети не появляется.

— Я его за это осуждаю. Поставил и тебя, и меня, выходит.

Я не выдержала:

— То есть, теперь еще и Илья виноват?

— Я в нем давно заметил любовь к этим вот исчезновениям, — продолжил жаловаться Ник. — Примерно на второй день знакомства. Когда он мне, новенькому в его школе, пообещал скинуть домашнее задание. И исчез. Так я и не стал отличником, как ты.

— История трогательная. Но при чем здесь я?

— Это была провокация.

Он протянул вверх руки, потянулся и зевнул, никого не смущаясь. Мамочка, идущая на нас с коляской, покосилась на него с легким удивлением.

— Любишь внимание?

— Люблю. И привлекаю независимо от того, хочу я этого или нет. Так что лучше хотеть внимания и получать, чем не хотеть, но все равно получать, как считаешь? А что насчет тебя? Как я могу судить по десяти минутам нашего знакомства, ты внимание не любишь. Ты его презираешь. Если бы кто-нибудь предложил создать стену вокруг каждого человека, эдакую капсулу, чтобы никто никого не видел и внимания не обращал, ты бы эту идею поддержала. Так?

— Нет, не так.

— Внеси свой законопроект.

— Вношу. После десяти минут такой содержательной беседы должно следовать десять минут тишины.

Ник наконец-то достал телефон. Но вовсе не за тем, чтобы проверить, во сколько же все-таки он должен был подойти к моему подъезду. А чтобы с самым демонстративным видом открыть таймер, выставить десять минут, нажать на «старт» — и затем продемонстрировать мне.

Я кивнула:

— Кто слово промолвит, тот ее и съест.

— Кого ее?

— Дохлую кошку с облезлым хвостом… Рыба карась, игра началась.

Он посмотрел на меня так, будто я была умалишенной. И был не прав абсолютно.

Но этот его взгляд и ознаменовал начало нашего молчания. Правда, сложно сказать, что было более неловким: молчание или все же разговоры. Ибо я со всей тщательностью смотрела в сторону, будто никогда не видела таких прекрасных серых стен, облезлых лавочек, детей, обжигающих ступни об нагретые под солнцем горки, и котов, выглядывающих из-за подвальных окошек.

А Ник смотрел на меня.

В его зеленющих глазах прямо-таки сквозила насмешка, когда я, не выдержав пристальной слежки, все же поворачивала голову в его сторону, чтобы тут же отвернуться. Тем не менее, нечто наивное внутри меня пару раз подкидывало шальные мыслишки — а если бы насмешка сменилась чем-то… более теплым? Было бы мне приятно ощущать этот взгляд?

Любовь разная бывает.

Бывает тягучая, вишневая, зрелая, испытанная временем, а оттого не так просто ее вывести, она впиталась во все, чего коснулась. Не такая эта любовь, может быть, страстная, как прежде, и условия на нее навешиваются, но она с каждым годом лишь крепче — как вино.

Бывает застывшая, сахарная, розоватая, как сладкая вата. Когда не видишь недостатки, или не хочешь видеть, или есть нечто, их затмевающее. Несколько искусственная. Перегореть может легко, как лампочка за стеклянной витриной.

Бывает алая — спелые ранетки; пульсирующая, как артериальная кровь, самая искренняя и безрассудная. Когда готов пойти на край света, и сердце выскакивает из груди, и хочется лишь рядом быть, и все на том. Боль от предательства самая сильная — будто насквозь пронзает сердце.

Алый очень красиво смотрится на ярко-зеленом. Так еще природой было задумано.

На моем, сером, не смотрится вообще ничего.

Любовь разная бывает, но она сейчас точно не то, что мне нужно, так почему я об этом задумываюсь?.. Тем более, в такой ситуации.

Таймер зазвучал резко, возвращая из мира грез суровее будильника, и причем в тот момент, когда я в очередной раз повернулась, чтобы ответить на насмешку своим не то смятением, не то смущением.

— У тебя тяжелый взгляд, — заметил Ник. — Как будто молнии из глаз летают. Такие вщух-вщух. Как у супергероини. Чудо-женщина, типа того. И вот опять ты так смотришь… Мне готовиться к обеду? Дохлым хвостом.

Я не выдержала и хмыкнула.

— Подрабатываю клоуном, — он улыбнулся.

— На полставки?

— На полставки.

— А еще половину куда?

— Ты совсем ничего обо мне не знаешь, — Ник даже сделал вид, что обиделся. — Я, конечно, подозревал, что Илья — ужасный молчун, но даже не мог предположить, что настолько. Я программист. Вообще-то. Лучшей шараги этого города, соседний факультет твоего гения-математика. Недавно повстречал статейку в интернете… что-то типа — выпускники нашей шараги занимают второе место в стране по размеру зарплаты. В айти-сфере, как положено. Посмеялся.

— Почему?

— Второй курс позади. Половина обучения. Практически позади, окей, завтра пересдать экзамен нужно. Физика, ура… А перспектив все еще не видно… Тебе не кажется, что я слишком много говорю? Пришел твой черед рассказывать о себе. У нас равноправие.

— Ну… — я даже несколько растерялась. — На свою бесполезную профессию я учусь вот там.

На дальнем конце улицы в самом деле замаячил знакомый силуэт — мой институт.

— Я знаю.

— Откуда?

Ник пожал плечами:

— Я неподалеку здесь живу все же. Раза три даже видел тебя, запомнил. У меня хорошая память на лица. Идешь — треть города знакома. А ты мелькаешь иногда на фотках рядом с Ильей, и внешность у тебя выдающаяся. Запомнить несложно.

— Чем это она выдается?

Я покраснела. Всеми открытыми участками тела сразу, конечно же. Ник это заметил, усмехнулся. Но отвечать не стал. Заметил вместо этого:

— Дважды ты была с каким-то милым мальчиком, лохматым таким… Но он, видимо, без мотоцикла, — Ник театрально вздохнул. — Твой парень?

— Нет.

Конечно же, говорил он про Пашку. Ни с кем больше я вдвоем ходить не могла.

И ничего лохматого в нем нет, особенно если с Ником сравнивать. Я, конечно, понимаю, мы окружающих судим по себе, но все равно это перебор.

— Он та-а-ак на тебя смотрит, — протянул Ник. — Я различил томление в его взгляде на расстоянии пятнадцати метров. У меня хорошее зрение, но его бы и слепой различил. И ты тоже должна была заметить, не поверю, что ты ему в глаза ни разу не смотрела своим взглядом тяжелым. Отшила, получается?

— Что за вопросы такие? Никого я не отшивала. Мы просто учимся вместе, в одной группе.

— Ты первый курс закончила, так?

— Так. И что с того?

— Как грубо. Неужели за год он ни разу не попытался к тебе подкатить?

— Я была в отношениях.

— Тогда понятно, — Ник демонстративно оттряхнул руки. — Была. В отношениях. Какой слог высокопарный… Поэтесса. Значит, смотри. Он ждет, пока ты немного отойдешь от… них. Чтобы потом уже заявляться к тебе со своими чувствами. Таким порядочным, слишком хорошим девочкам нельзя говорить о чувствах, когда они находятся в отношениях. И сразу после отношений нельзя, они же отходят… страдают. Нужно прождать… ну, скажем, полгода. И уже потом подаваться.

— Личный опыт, да?

За такими абсурдными разговорами мы и дошли до моего института. Я обвела взглядом красивые белые колонны, подпирающие его, и на мгновение (всего лишь на мгновение, к счастью) почувствовала тоску по тем временам, когда мне нужно было появляться здесь ежедневно.

С другой стороны, не успею заметить, как учеба начнется вновь. Тоска испарится тут же, одномоментно.

Нет, институт я люблю, несмотря ни на что.

У Ильи универ, может, и сверхмодный, и чересчур перспективный, второе место по стране, понимаете ли. Зато у нас — с богатой историей, со своей атмосферой. Ему недавно стукнуло девяносто четыре года, так и до сотни недалеко… Хотя я все равно не дотяну, даже если решусь пойти в магистратуру.

— Наблюдения, в основном, я-то не порядочная девочка, — ответил Ник. — Мне тоже нравится, как ваш универ выглядит. Хотя учеба в нем, слышал, сомнительная. Преподы с прогрессирующими психическими расстройствами. Некоторые, окей. Хотя у гуманитариев это явление частое.

Так талантливо делать комплименты, при этом высказывая несколько замечаний подряд, я не умею, так что мне остается лишь по-тихому восхищаться. Тему оскорблений универов, преподов и гуманитариев я решила не развивать, вместо этого заметила весьма честно:

— Ты не слишком похож на того, кто будет наблюдать. Скорее, на действующее лицо. Одно из главных, если не главное.

— Приятно слышать.

И улыбнулся так хитро, будто ни одного из сказанных мной слов не являлось правдой.

Разговоры на время прекратились. Мы вдруг резко завернули в переход между домами, стоящими сразу за моим институтом. Затем еще в один. Потом опять. Не то чтобы раньше у меня наблюдались проблемы с ориентированием на местности, но сейчас, признаться честно, я попросту заблудилась. К институту-то вернусь после плутаний, но вот понять, куда мы там мчимся стремительно, пока что не могу.

— Ну-у-у, вот и все, Ника. Пришли почти. Вот в дальнем подъезде — моя хата. Звать тебя внутрь я не буду, у меня легкий… м-м… беспорядок. А прямо за домом гаражи, с этим повезло. Сейчас мы быстро за байком сгоняем. А потом на нем погоним.

— Ты специально такими закоулками людей водишь, чтобы они дорогу не запомнили? — пробурчала я.

В этот раз взгляд Ника мне понравился. Посмотрел он так, что мне сразу стало понятно — я попала в точку. Вот же… хитрец. И все-таки интересно, насколько он часто этим приемчиком пользуется-то. Надеюсь, хотя бы раз в недельку, максимум в две. Иначе несолидно, такой профессионализм скрывать.

Гаражи в самом деле располагались непосредственно за домом.

Куча одинаковых жестяных коробок, преимущественно выцветших — горчично-красные, грязно-синие, серо-зеленые. Некоторые были открыты, в них наверняка копошились те самые товарищи, которым совсем никак не сидится дома, а вот в гараже стоится прекрасно. У лучшей подруги моей мамы такой муж, я от нее наслышалась мимолетом…

Но в целом гаражи выглядят мило.

И даже одинокая желтая лампочка-груша, свисающая примерно посередине (потому что точно никто не вымерял), добавляет своеобразный уют. Вечером, наверное, в нее еще и мотыльки стучатся, пытаясь отогреть свои тонкие крылышки…

Потом падают.

Крылышки складываются в форме стрелы — стыкуются у основания, затем расходятся под острым углом. Так и лежат мотыльки на спинке, застывшие, в одно мгновение сменившие шелк на камень. Я на таких вдоволь насмотрелась, еще когда бабушка была жива. Я складывала их под цветущие кусты, надеясь, что там им будет лежать спокойнее; а они потом сами исчезали куда-то.

— А к экзамену тебе не нужно готовиться? — очнулась я вдруг.

— Запомнила, — Ник удивился. — Все-таки что-то от злопамятности Ильи в тебе есть. Да черт с ним, с этим экзаменом. К нему подготовиться невозможно. Повезет — сдам.

— Хороший универ, — пробормотала я.

Даже мы себе такого не позволяем вообще-то… Только я, иногда, в критических ситуациях.

— Ага, и экзамены интересные. А вот моя вторая хата.

Гараж у Ника оказался серо-голубым, больше его ничего не отличало от остальных, такая же жестяная коробка.

Ник закопошился в рюкзаке, пытаясь отыскать ключ — судя по агрессивному шуршанию, внутри хватало всякого прочего хлама.

— Откуда у тебя гараж? — поинтересовалась я.

Вот не молчится ей, и все тут. Давно облезлыми хвостами не обедала или что?

Ему тоже это забавным показалось:

— Ника рассказывает о себе, да. Знаешь, из тебя бы получился неплохой шпион, у тебя хорошо получается выпытывать информацию. От… о! нашёл. — Ник извлек из рюкзака связку ключей, победно ими позвенел. — Я их когда-нибудь потеряю, клянусь. — Нужный ключ ловко зашел в замочную скважину. — От отца. Долгая история. Когда-то мы семьей жили в двадцати минутах ходьбы отсюда. — Ключ повернулся в скважине, неприятно скрипнув. — Потом переехали на землю, в особняки за город.

Он потянул дверцу гаража на себя — ту, что поменьше — и она заскрипела куда истошнее ключа.

— А сейчас ты живешь здесь?

— С семнадцати, на съемной хате. Неудобно было ездить каждый раз в школу, а потом еще и на допы.

— А родители?

— Ника, я от тебя в восторге, — Ник покосился на меня, но особо восторга в его глазах я все-таки не разглядела. — Ты такими темпами за одну прогулку вытянешь из меня всю мою информацию.

— Я просто поддерживаю разговор…

— Ну да. Признайся уже, что тебе просто хочется узнать меня ближе. И еще… И еще… — Он вдруг склонился ко мне и осторожно снял что-то с волос.

— Пылинка? — уточнила я, ужасно, конечно же, краснея.

— Тополинка.

Вот и меня коснулась эта участь.

Он шагнул внутрь, в темную затхлость, и уже оттуда ответил:

— Родители два года назад развелись. Отец остался здесь, но с головой ушёл в предпринимательство, а мать уехала, по каким-то своим педагогическим делам. Почему бы и нет? Дети взрослые. А гараж он так и не продал. Ну и вот, он достался мне.

Зажегся свет — тот самый, желтый, от той самой лампочки. Он создал вокруг волос Ника желтоватый ореол, будто его причислили к святым по каким-то неведомым никому причинам. Хотя кто его знает, вдруг причины все-таки есть. Смогу сказать к концу прогулки, когда в самом деле выведаю информацию обо всех его заслугах, докапываясь со своими вопросами.

Не боится запылить волосы-то?

Ник скрылся из виду, пришли в движение задвижки, и вскоре ворота раздвинулись— мне пришлось сделать несколько больших шагов назад, чтобы не снесло ненароком.

Гараж оказался на удивление пустым. Обычно в них хватает хлама, начиная от журналов десятилетней давности (когда папа купил гараж, в нем именно такое богатство обнаружилось, мы с Ильей, в то время еще ученики начальной школы, в восторг пришли), заканчивая кучей инструментов, болтов, масел десяти разновидностей.

А здесь была только пара полочек. Одна и в самом деле с инструментами, другая — со шлемами. Мотоцикл стоял в противоположной стороне от них, красивый, серебристый, огроменный такой… Еще б я в них что-то понимала.

Я осторожно вошла внутрь, и мои шаги отразились от стен.

— Эхо здесь такое, петь можно, как в храме.

— Ты поешь?

— Я-то нет… А ты?

— И не говори после этого, что ты не хочешь узнать меня лучше, Ника. Я-то… пою. Ну так, немного, под гитару. Я у тебя так и не спросил, куда едем?

— Мне все равно. — Вспомнилось объявление, которое я так нигде и не опубликовала. «До ближайшего коттеджного поселка», кажется, я как-то так писала, как будто вся такая смелая и рискованная. Впрочем, а разве не смелая? не рискованная? Ясно, что Ник — приятель моего Ильи, а Илья бы мне сомнительных личностей не подсунул. Но все-таки, кто знает, что Ник может вычудить…

— Вообще все равно? Может, тебе нужно по каким-нибудь делам?

— Вообще все равно. Нет, не нужно. Может, тебе нужно? Можешь довезти меня и оставить, я сама вернусь обратно.

— Теперь ты пытаешься выяснить, где у меня дела.

Ник проникновенно посмотрел мне в глаза — под приторным желтым светом его радужки приобрели совсем неестественный оттенок, несколько потемнели. Жутковато даже стало на мгновение.

— Ничего я не пытаюсь, — я покачала головой. — Можешь отвезти меня обратно, до квартиры. Чтобы я ненароком не узнала очередную твою страшную тайну. Ехать буду молча, честное слово. Могу даже два шлема надеть на себя для лучшей звукоизоляции.

Не знаю, что за чистосердечное выдала. Видимо, все же поддалась на провокацию. А Нику, похоже, то и надо было. Я думала, он начнет возмущаться в ответ. А он, такой бессердечный, улыбнулся.

— Цветочки любишь? Как девочка.

— Ты сексист?

Помнится, мы с Ильей так и не пришли к однозначному выводу по этому вопросу.

— Не уважаю сексизм, — протянул Ник, подняв вверх указательный палец. Тоже мне, мудрец нашелся. — Но я-то цветочки люблю. Как человек, окей. Цветочки любишь, как человек?

Что за вопросы такие странные… Как будто, исходя из этого факта, можно многое о человеке узнать. Может, я, конечно, просто пока не настолько в своем сознании преисполнилась?

— Ну, предположим.

— Наконец-то. Тогда я знаю, куда тебя везти. Держи, — он легко снял с полки шлем и вручил его мне. Поддавшись иллюзиям, я так же легко его приняла, как будто он весил максимум двести грамм. И покачнулась — шлем оказался немного тяжелее. — Второй, уж извини, оставлю себе. Безопасность, все такое. Диеты? — Ник недобро покосился на шлем в моих руках.

Решил, что я совсем бессильная. Понятно.

— Излишняя доверчивость.

— Тогда хорошо. Если ты от бессилия начнешь падать с байка, я тебя ловить не буду. Предупреждаю заранее, на всякий.

— Я и не надеялась, в общем-то.

Ник разорвал связь мотоцикла и стены, осторожно выкатил его из гаража (я отпрыгнула назад); удерживал крепко, на руках напряглись вены, и я подумала — какие же все-таки красивые у него руки, и пальцы длинные, как у музыканта, а я ужасно люблю, когда у парней такие красивые руки и пальцы…

Поймав себя на этих мыслях, мгновенно перевела взгляд на шлем, пока еще чего-нибудь себе не сочинила. Шлем тоже был серебристый, с неоновыми синими полосами. Вполне себе миленький. Хотя не настолько, конечно, как мотоцикл.

(Как мотоциклист).

Интересно, что скажут мои подруженьки, когда я обо всем этом расскажу? Не поверят, наверное, ни единому слову. Как так, Ника — и в такую авантюру ввязывается?

— Выходи, иначе я тебя здесь закрою, — вернул меня в реальность Ник. Руки его были уже не на руле — мотоцикл спокойно стоял себе на подножке, одновременно касаясь и обочины, и дороги.

— Это как дети в подвале, только сестры друзей в гараже? — полюбопытствовала я.

— В тебе проснулась ядовитая змейка?

— А ты боишься, что укушу?

— Нет. Продолжай, мне даже нравится. Куда лучше тишины — и этого пронзительного взгляда, в котором молнии сверкают… План, в общем, такой, — резко заявил Ник, не дав мне даже возмутиться. — Сейчас надеваем шлемы и садимся, я за руль, естественно, ты сзади и только после меня. Ноги на подножку, никаких труб мне не надо пытаться оторвать, были уже случаи… Обхватываешь меня бедрами, внутренней стороной… — он покосился на мои ноги. — И можно за корпус. За руки нельзя, будешь мешать. Ну и старайся сильно не наклоняться в разные стороны, центр тяжести будешь смещать, хотя ты и легкая, вроде бы… Но рисковать не станем. Все понятно?

— Понятно, — я сосредоточено кивнула. И в следующее мгновение осознала, что уже все забыла.

— Можем порепетировать, если хочешь, — улыбнулся вдруг Ник.

— Что именно?

— Ну там… Обхват корпуса… — Видимо, взгляд у меня стал совсем уж суровым, потому что Ник тут же замахал руками: — Я шучу. У меня новый одеколон, жаль, ты не оценишь… Через шлем не получится. Ладно-ладно, перестаю тебя смущать, гараж закрываю и едем.

Все то время, пока он закреплял большие ворота, затем замыкал дверь, я стояла в стороне, прижимая к себе шлем, словно кое-какое другое средство, предназначенное для защиты. Меч или щит, на крайний случай.

Я будто бы ожидала приговора, одного-единственного мгновения, которое кардинально изменит мою жизнь; хотя прекрасно понимала: на изменения всегда нужно время.

— Ну вот и все, — заявил Ник. Мне показалось, будто прошел по крайней мере месяц с тех пор, как он молчал; на деле же — минута, максимум две. — А, и еще. Давай свою сумочку, — и он потянул свои загребущие руки к моему клатчу, висящему через плечо. — Я её в свой рюкзак уберу, чтобы не мешалась при поездке.

— Это грабеж.

— Рюкзак я тебе вручу, для твоего же комфорта, чтобы прижиматься к моей спине, а не к пыльной ткани. Так что кто еще кого грабит.

— Наглость.

— Именно так. Давай.

Левой рукой прижимая шлем к себе, я стянула клатч. Еще мгновение, и он оказался в рюкзаке Ника. А потом Ник заботливо надел рюкзак на меня, как будто это не рюкзак был вовсе, а дорогое кашемировое (почему кашемировое, не знаю) пальто. Склонился… и правда весьма приятный одеколон — что-то наподобие смеси цитрусов и зеленой травы, чистое летнее поле. Отклонился тут же… Аккуратно подтянул лямки, как мамочка, отправляющая в первый класс ребенка. Ребенок маленький, но за спиной у него маячит огромный баул, в который можно половину дома вместить.

Потом Ник покосился на шлем в моих руках. Вздохнул, взял и его из рук. И осторожно надел на голову.

Голова тут же стала тяжелой, как будто я всю ночь готовилась к экзамену, а не спала. Захотелось опустить ее на что-нибудь — или кого-нибудь. В ушах зашумело. Резко сузился обзор зрения — сверху и снизу. А сейчас еще и стекло придется опускать, и все тогда.

Следом Ник надел шлем на себя. Ему, на самом деле, шло, добавляло брутальности. Ему в целом, наверное, хоть что пойдет.

Чувства немного успокоились, вернув мне возможность говорить.

— А ты в детстве хотел быть космонавтом? — Язык мой — мой враг. Все никак не могу умолкнуть.

— Нет, не хотел… — Он удивленно посмотрел на меня через прорезь в своем шлеме. — А, понял, про что ты. Я не помню, кем хотел быть.

А я хотела. Нет, серьезно. Думала, что буду бороздить космические просторы… Наблюдать за звездами вблизи, знать каждую по имени. А когда умру, то сама стану звездой, и новая, пока ещё человеческая, Ника тоже будет знать, как меня, прежнюю, зовут.

Но стала пока что лишь никем. Никем, наверное, лучше, чем кем-то плохим. Пусть и не вспомнят имя, но хотя бы не станут желать самых горячих котлов.

Ник наконец сел на мотоцикл, опустил стекло своего шлема, обхватил руль. Спохватившись, я приблизилась к нему вплотную. Мотоцикл вдруг показался слишком огромным для такой небольшой меня… Перекинула правую ногу, так и остановилась. До тех самых пор, пока Ник, передумавший держать руль, не подтянул меня к себе.

Сидение оказалось весьма удобным. И даже близость Ника не то чтобы сильно смущала. Рюкзак нервировал куда больше — он неприятно касался открытых плеч.

Что ж, обхватить так обхватить. Бедро к бедру, тело к телу… Его спина оказалась невероятно удобной и приятной на ощупь. И в какой-то момент мне даже захотелось еще и голову на него сложить. Давно не обнималась с мальчиками, совсем поехала кукушкой.

Ни на каком уровне не разбираюсь в управлении машин. Илью папа давно научил водить, меня тоже обещал, но я до сих пор за рулем не сидела. Так что совсем не знаю, что вообще должно происходить, прежде чем транспорт с места сдвинется…

Но мотоцикл сначала затарахтел, потом зарычал.

— Готова? — крикнул Ник, прерывая посторонний шум.

— Конечно! — И прижалась к нему еще крепче.

Мы сорвались с места.

То есть, конечно же, никуда мы не срывались, даже мотоциклу требуется время, чтобы разогнаться, а разгоняться между гаражами, где постоянно снуют люди, никто и не станет; мы, будем честны, едва-едва сдвинулись с места, но у меня, такой трусихи, будто все внутри остановилось на мгновение, а потом зашевелилось с удвоенной силой.

Вдобавок я глаза зажмурила.

Как же страшно, боже мой. Особенно после велосипеда.

Впрочем, мой приступ паники длился не так уж и долго; потребовалась пара секунд, прежде чем я открыла глаза — вокруг мелькали коробки гаражей, мы двигались куда-то вглубь. Нас слегка подбрасывало на каждой кочке, особенно если учесть, что дорога тут такая себе, укатанная колесами земля.

Мы ехали, похоже, на самой низкой скорости, чуть замедлишься еще — и упадешь, настолько она была низкой. И я позволила себе выдохнуть. Дышать было все же тяжеловато, этот шлем явно предназначен не для того, чтобы наслаждаться свежим воздухом.

Мы двигались, зная точно направление —

и —

в самом деле, как я и предполагала, в голове на какие-то секунды ничего не осталось, лишь только это бесконечное движение, покачивание, рев, тепло от спины, солнечные блики за черным матовым стеклом; я улыбнулась, чувствуя себя счастливой, способной на многое, очень многое, и ощущать это было отчего-то приятно.

Подумалось —

все впереди.

Одно поражение совсем не стоит того, чтобы из-за него убиваться. Потому что дальше — бесчисленное количество побед.

Воодушевление мое, правда, вскоре прекратилось. Потому что мы выехали на большую трассу, как назло, практически пустую. И Ник, видимо, решил, что это подходящее время, чтобы наконец продемонстрировать значение слова «скорость».

— Крепче держись! — крикнул он.

— Куда крепче! — крикнула я в ответ.

— Всегда есть, куда!

Тоже мне, идеалист.

Это была моя последняя мысль перед тем, как мы помчались. Я мгновенно поняла, что это значит, держаться крепче.

И зажмурилась вновь.

Однако ощущения никуда не делись. Зрение отошло, но тактильность обострилась; и каждой клеточкой своего тела я будто бы чувствовала, как касается меня воздух. Обволакивает нежно, точно создавая купол вокруг, и настолько этот купол плотный, что кажется почти осязаемым, можно притронуться. Притрагиваться я не стала, конечно же, не рискнула Ника отпустить.

Недолго это длилось. Минут пять.

Потом мы свернули.

Ровная дорога превратилась в волнистую, я зажмурилась еще сильнее и прижалась к Нику крепче прежнего, готовая едва ли не врасти в него… Что за дороги такие? В какой лес он собирается меня увезти?

Купол стал ослабевать, уходить вместе со скоростью.

И вскоре мы плавно затормозили.

— Наша остановочка. Просыпайся, красавица. Открывай глаза. Освобождай меня из своих страстных объятий. Возвращайся с открытого космоса на землю, попробуем в этом мире словить еще что-нибудь.

— Как-то слишком быстро, — пробормотала я. Но глаза все же открыла. Правда, увидела только волосы Ника, небрежно измятые шлемом.

Объятия спали мгновенно.

Как-то гораздо проще было обниматься с ним, не видя этих волос.

— Что-что? — уточнил Ник. Спрыгнул с мотоцикла первым, опустил шлем на сидение вместо себя. Потом помог мне расщелкнуть замки, стянул шлем, и я теперь наверняка была гораздо более лохматой, чем он, тем более, что хвост мой превратился не пойми во что, наполовину сполз.

— Ничего, — ответила я. Ник протянул мне руку, и только тут, проследив за ней взглядом, я сосредоточилась на том, что происходит. — Ничего… себе, красиво как.

Ник довольно улыбнулся и покивал.

Он удивительно гармонично смотрелся на фоне той местности, где мы оказались, будто был лесным эльфом или фейри, что так любят обманывать людишек. И хотел он не то просто пригласить меня на прогулку по его чудесному саду, не то напрочь задурманить голову чудесным ароматом, растекающимся по округе, чтобы я совсем никогда не нашла дорогу домой. Даже так — не попыталась этого сделать, потому что решила бы остаться здесь навсегда.

На его ладонь я все же оперлась, чтобы спуститься.

Пальцы у него были горячими, как крышка перегретого телефона. По сравнению с моими, вечно холодными, это чувствовалось очень остро.

— Случайно это место встретил. Понравилось.

А вокруг были пионы, множество цветущих кустов, начиная от белых и заканчивая темно-розовыми, они хаотично переливались, перетекали друг в друга, и даже на одном кусте можно было разглядеть как нежно-розовые цветки, так и фуксийные; как винные, так и… трепетно-белые, что ли.

Их было ряда четыре слева от нас, рядов пять справа. Ряды, впрочем, давно покосились, переплелись между собой, кустам пионов позволили расти, как им самим вздумается; кое-где между рядами еще виднелась квадратная плитка, мы сами стояли на такой же, с раскрошенными углами и опасно торчащим железным каркасом, я в детстве об такую разбила губу… И все-таки видно, что за кустами давно никто не ухаживает, не подрезает их и не подпирает, так что особо тяжелые бутоны склоняются к земле, хрупкие, беззащитные, но невероятно красивые и яркие.

Над кустами летают шмели, такие толстые, что их можно заметить, даже не приближаясь; они жужжат, каждый себе на уме, но мелодия все равно получается слаженной и гармоничной, будто бы они выступают с ней лето восьмое, а то и девятое. Сколько живут шмели? Переживают ли наши суровые зимы?

А запах…

Здесь стоял просто умопомрачительный запах, который никак не получится вывести искусственно: это были не только пионы, сладкие, но не обжигающие своей приторностью кончик языка; но и запах нагретой солнцем земли, и прилетевшей с деревьев пыльцы, и даже дорожной пыли — дорога скрывалась от нас темно-зеленой, точно вышитой крестиком, полосой деревьев, но присутствие леса все равно ощущалось незримо, как сильно не отгораживайся от этого.

Когда-то давно маме подарили открытку, если ее потереть, она начинала истончать запах роз; и на мгновение мне показалось, будто я вернулась в те детские времена, когда все было так легко и беззаботно, и для счастья хватало открытки, а сейчас счастье складывается из множества компонентов, причем уравнение тут же занулится, если не будет хватать хотя бы одного.

Солнце скрылось за пушистым белым облаком, напоминающим по форме лошадиное лицо, и подсветило ее гриву мягким золотистым светом.

— Год назад тоже ездил так, — вклинился в мою голову голос Ника, и эти его ужасные интонации показались как никогда подходящими, они чудесно вписывались и в шмелиный оркестр, и в шум стремительных машин, и в шелест листьев; ветер разделял одно слово на множество подслоев, одни плыли вверх, к небесам, другие близились к земле, обвивали бутоны пионов. И мне отчего-то необычайно нравилось все то, что происходит вокруг. — А тут мой верный спутник забарахлил вдруг. Решил посмотреть, что с ним вообще. Вижу — едва заметный съезд. Ну, съехал. А тут такое. Тоже был конец июня, все цвело.

Мы плавно шли вперед, вдоль кустов, и я смотрела на цветы, не отрываясь.

— Откуда они здесь? — спросила я.

И мой голос тоже неожиданно хорошо вписался в пространство вокруг, будто этот чудесный сад принял меня за родную.

— Может, скверик какой был. Я так и не нашел таблички. На картах тоже ничего не отмечено. Скорее всего, что-то запланировали, а деньги потратили не по назначению, вот и забросилось все.

— А что в итоге с мотоциклом было? Ничего серьезно?

Я с трудом оторвала взгляд от цветущих кустов и посмотрела на Ника. Глаза у него были такие же невероятно зеленые, как листья на кустах. Удивительная вещь, но я часто замечаю, что в пасмурную погоду голубые глаза будто становятся ярче, сами превращаются в два маленьких солнышка. А его, зеленые, наверное, зависят от солнца прямо пропорционально: чем ярче солнечные лучи, тем насыщеннее их цвет.

— Пакет на трубу намотался. Смешно, что из-за такой мелочи байк может к чертям сломаться.

Он тоже смотрел посмотрел на меня. Остановился вдруг, и я замерла тоже.

— Ты на Илью совсем не похожа.

— Ну да, — я пожала плечами. — Мне до него далеко.

— Может быть, в этом и смысл? Что люди не похожи друг на друга.

— Ну да, ты-то уж точно ни на кого не похож.

Я отвела взгляд первая. И двинулась дальше.

— Как тебе здесь, нравится? — Ник одним шагом преодолел расстояние, для прохождения которого мне понадобилось шагнуть трижды.

— Да, нравится.

Я совсем не это хотела получить, когда ввязывалась в подобную авантюру. Но это оказалось куда лучшим вариантом, более полным.

Обида за то, что Ник опоздал на целый час, отошла куда-то на второй план.

И осталась благодарность.

Она расцветала в груди пионом, пока что белоснежным, но с постепенно розовеющими кончиками лепестков…

— Сколько тебе лет? — спросила я вдруг.

То состояние, которое называют вдохновением, было поймано, и я уже никак не могла себя остановить.

— Девятнадцать, — ответил несколько удивленно Ник.

— Я так и думала.

— Это логично. Ну, двадцать исполнится меньше, чем через месяц. А зачем спрашиваешь? Продолжаешь выведывать из меня всю информацию, конфиденциальную и нет?

— Нет, просто подумалось…

— О чем подумалось?

— Да так, метафоры…

— Поделись, интересно.

— Ну… — я притронулась к одному из цветков. Шмель, летающий неподалеку, покосился на меня возмущенно и даже на мгновение жужжать перестал. Еще бы, произошло такое наглое вторжение на его территорию. — Восемнадцать лет — это сирень. Такая вот, нежно-фиолетовая, с тонким ароматом, не слишком смелым, привлекающая внимание, но не затмевающая собой все остальное. Как будто совершающая первые шаги по покорению человеческих душ.

Я покосилась на Ника, чтобы проверить — смеется, нет? Ник не смеялся, даже более того, слушал меня внимательно, и тогда я решилась продолжить:

— А девятнадцать лет — это пионы. Они ярче, и аромат у них насыщеннее, они будто бы желают представить себя во всей красе, а красота у них живая и искренняя, воздушная, вот как этот розовый цвет, расползающийся по лепесткам… Не растворяется, а заполняет собой. Наверное, непонятно объяснила.

— Весьма понятно. Но я даже в далекие времена, когда был гораздо более творческим, чем сейчас, над таким не задумывался. Это интересно. Мне нравится. Двадцать лет в таком случае — какой цветок?

— Пока не знаю, — я пожала плечами. И вновь покраснела. Вообще-то я ожидала, что Ник в лучшем случае никак не отреагирует. А в наиболее вероятном — в очередной раз посмеется. Честно говоря, я не люблю делиться своими такими вот придумками, они только в стихи иногда попадают. Я пробовала, честно, но чаще всего люди меня не понимали, и это, в целом, нормально, ибо у каждого из нас взгляд на мир свой. — Может, пойму вскоре, надо внимательнее за Ильей понаблюдать.

Забегая вперед, могу сказать вот что, —

двадцать лет оказались ромашкой,

но это уже другая история,

и да, она про Илью.

Мы побродили здесь еще немного, каждый думая о своем. Добрели-таки до края пионовых рядов, не такими уж они оказались и бесконечными, как подумалось вначале, просто земля шла под наклоном, вниз.

Создалось ощущение, что каждый думает о своем. Что там творилось в голове Ника, я не знаю, но за себя могу сказать вот что, в моей впервые за долгое время совсем не было никаких мыслей.

Мне просто было хорошо.

Дошли — какое-то мгновение постояли. Сказать бы что-нибудь. А что именно, непонятно. Удивительно, что мы вообще нашли, о чем поговорить. Ибо мы с Ником, по сути, два материка, слишком разных. Между нами есть тоненький связующий мостик — это Илья. Но находиться на нем весьма рискованно. Можно вниз сорваться, в бесконечную пропасть.

Ник двинулся обратно, я пошла за ним.

— Не будешь собирать букет? — спросил Ник.

— Нет, пусть цветут… Я запомню и так. — И не удержалась от очередного невероятно важного вопроса: — А часто девушки, которых ты сюда возишь, собирают букеты?

Ник покачал головой. Не ответил. Но все же улыбку не смог сдержать. Она буквально излучала умиление моей непроходимой глупостью.

Но что поделать!.. Пусть лучше так. Наверное.

Обратно мы возвращались очень хитрыми путями. Не по той короткой дороге через гаражи, которой мы ехали, а через город, так что большую часть времени нам приходилось стоять на светофорах. И направлялись мы не к дому Ника, а к моему.

Во второй раз ехать было спокойнее. Я вертела головой (недолго, Ник начал тяжело вздыхать, и мне пришлось перестать).

Так удивительно ощущать себя среди машин — чем они ближе, тем больше кажутся. И тут ты, на каком-то там мотоцикле. А относятся к тебе все равно как к большому и взрослому.

Ник со всей своей любезностью высадил меня прямо у подъезда, где недавно я сама его ждала.

Забрал мой шлем и свой тоже снял. Мотоцикл остался стоять в стороне. Ник стянул с меня рюкзак, о котором я уже успела позабыть, и миролюбиво протянул мне мой клатч (про него я тоже не подумала, клуша).

— Сколько я тебе должна?

А быть должницей я не люблю больше всего на свете.

На этот раз Ник не улыбался. Смотрел на меня со всем недоумением, которое мог выразить, даже левую бровь артистично изогнул.

Потом все же ответил:

— Это я твоему великому брату все еще должен. Так что нисколько.

— Хорошо… — Даже не представляю, что можно было задолжать Илье, чтобы потом так долго расплачиваться. — Спасибо, что прокатил. И что показал цветы.

— Да не за что, — он пожал плечами.

Наши взгляды случайно пересеклись — и Ник улыбнулся. А я улыбнулась в ответ. И, отворачиваясь, пробормотала:

— Пока.

— До встречи, Вероника.

И прежде, чем я успела возмутиться, он развернулся. Я развернулась тоже, зашла в подъезд, больше ни разу не оглянувшись.

А Ник будто никуда и не делся.

Я поднесла к лицу ладони, которыми обнимала Ника за пояс.

И правда.

Он так переживал, что я не смогу насладиться его одеколоном. А я не только насладилась, но еще и частичку унесла с собой. Почему на мне любые духи держатся от силы полчаса, а его вот такими стойкими оказались?..

Апельсин, скошенная трава, кедр. Могу и ошибаться, слабо разбираюсь в запахах.

Зачем-то прижала ладони к груди.

И почувствовала, как быстро стучится сердце.

Куда ж я влипла, мамочки…

Дома никого не оказалось.

Было бы славно пообедать, пока не пришло время ужина. Однако, сняв обувь, я первым делом рухнула на кровать. И некоторое время пролежала, уткнувшись лицом в подушку. У меня есть просто чудесная подушка в виде крысы с нежно-зеленой шерсткой. Мне ее подарила Полинка на новый год. И вообще-то изначально никакой подушкой крыска не была, но мне слишком сильно понравилось, как она ложится под шею…

Затем я села, не переставая обнимать крыску. И открыла заметку, в которой у меня были записаны первые строчки того самого стихотворения, про ветер.

«И этим нежным июньским утром,

мой встречный ветер,

мне стань попутным».

Смотрела на эти строчки пристально до того самого момента, пока экран не погас — бережет свой заряд, но ничуть не бережет мое сердце, которое отчего-то в который раз за день забилось сильнее обычного.

Слов не хватало.

***

Вообще-то я все и всегда рассказываю моим подружкам.

Чтобы не повторяться, у нас есть чат на троих, где мы постоянно делимся информацией. Абсолютно каждой мелочью, которая кажется в конкретном моменте невероятно значимой.

Я никогда и ничего от них не скрываю. И про то, что я каталась на мотоцикле с Ником («другом моего Ильи»), подружки тоже знали.

Оля эту идею всецело поддерживала. Развеюсь, мол, во всех смыслах, и переносных, и прямых. Может, и мальчик окажется неплохим. В моем вкусе (чтобы я наконец перестала вспоминать о своем прежнем человеке, Оля считала, что я до сих пор думаю о нем постоянно). А вдруг мальчик окажется даже и в ее вкусе, тогда я смогу их познакомить…

А вот Полина ко всему относилась со скепсисом, в этом мы с ней очень похожи. Она мне до последнего доказывала, что ничего хорошего из этой идеи не выйдет. И что лучше уж обратиться к профессионалам. И вообще у нее самой вроде как есть какие-то знакомые, которые вызывают много меньше сомнений. Если бы мы с Ником заранее не договорились, можно было бы написать им…

Вообще говоря, непонятно, кто оказался наиболее близок к правде.

Похоже, все же Полина. Она абсолютно всегда права, в отличие от нас с Олей, глупышек.

Хотя бы потому, что встреча с Ником привела к совсем непредсказуемым последствиям. Например, таким, —

я впервые рассказала моим подруженькам не всё, решив оставить детали при себе.

Я рассказала, что он опоздал на целый час — за это мы Ника осудили втроем, он наверняка намучился от икоты.

Рассказала, что мы проехались по гаражам, по городским улицам, по трассе за городом. И что сначала мне было страшно до жути. А потом я ощутила, как обволакивает меня ветер, разглядела блики солнца — и всё это мне понравилось.

Но самое главное я умолчала.

То, что он привез меня в свой укромный уголок, где мы вместе наслаждались пионами и я делилась с ним своими глупыми мыслями. То, как мы улыбнулись друг другу, прежде чем разойтись. То, как я прижимала ладонь к груди, стараясь подольше сохранить запах его одеколона вокруг себя…

«Симпатичный хотя бы?» — спросила Оля.

«не твой типаж. но харизматичный…..» — ответила я.

«Знаем мы этих харизматичных».

Мы как-то совершенно случайно перешли на обсуждение тех, с кем Оля успела познакомиться за время пребывания в Питере. По словам Оли, там все до единого были ужасно талантливыми. Либо что-то создавали — писали музыку и стихи, играли в театрах, занимались спортом. Либо были суперумными, гениями наук, и занимали места на самых крутых олимпиадах во Вселенной.

Оля прилетела в Питер вместе с двоюродной сестрой, и они гуляли там дни напролёт — мы с Полинкой каждый день получали фотографии новых достопримечательностей. И даже чуть-чуть завидовали.

Хотя отдых и у Полинки шёл, в общем-то, неплохо.

Она заметила, что дома чувствует себя так, будто приехала в какой-нибудь санаторий. Ее родители живут в частном секторе одного маленького городка, в собственном доме. Воздух — наисвежайший, на территории — свои собственные деревья и кусты, ягоды можно есть прямо с куста (сейчас вот жимолость отходит; тут я точно обзавидовалась, потому что ужасно любила жимолость в детстве).

Это только Ника приросла к квартире и не сдвинулась ни на сантиметр даже после поступления в институт. А мои девочки приехали сюда специально, чтобы учиться. Причем получается, что не только журналистике, но и самостоятельной жизни. Необходимости каждый день собственной головушкой решать, что приготовить на ужин и как поддерживать чистоту в комнатах.

Совсем одни в чужом городе, в один миг повзрослевшие.

Вообще себе не представляю, как им это удалось. Уехать куда-то от своей семьи, едва закончив школу. Когда ты всю свою жизнь проводишь с родными людьми, друзьями, в знакомых глазу местах, — а потом тебя радуют чудесной новостью, ты поступила. В один день собираешь вещи, во второй — трясешься на сидении машины или полке плацкарта. А потом — лишь приезжаешь навещать место, в котором родилась и выросла, дважды в год. Как будто оно в один момент становится тебе чужим.

Не знаю, смогла ли бы я вынести такое испытание.

Смогла бы, наверное, не останься других вариантов. Люди, конечно, очень трусливы. Но, когда приходит время, собираются с силами, — и я бы тоже собралась.

«Ничка, — Полинке тоже нравится звать меня Ничкой. — Может, ты в гости ко мне приедешь? Родители будут не против, комната старшей сестры пустует, она работает до августа. Отдохнешь от шума».

Я пообещала подумать.

Но ничего конкретного сказать пока не смогла.

***

— Ника, — Илья шумно выдохнул. Мое имя, что обычно звучит как перелив, шумная горная речка, тоненькая, но бойкая, прозвучало подобно надвигающимся грозовым тучам. — Когда-нибудь твои гениальные идеи меня с ума сведут.

Моя гениальная идея заключалась всего лишь в том, чтобы подарить маме мысль. А уж мама твердо решила собрать нас всех на выходных. И отправить на прогулку в парк.

Сейчас попытаюсь вспомнить, когда мы последний раз гуляли вчетвером.

Такое точно случалось, когда мне было десять лет (почти одиннадцать), в сентябре. Стояла очень красивая осень, теплая и томная, листья на деревьях поражали обилием красок. У нас на стене даже висит фотография с того дня. Там Илье двенадцать, он еще не такой длинный, но все равно превосходит меня на голову, и у папы почти нет седых волос, и у меня совсем детское лицо (не то чтобы сейчас взрослое, и все же взгляд поменялся и черты стали острее). Лишь только мама не изменилась, она у меня всегда красивая…

И на этом, пожалуй, все.

Сейчас мне восемнадцать. А Илья так вообще взрослый, третий десяток разменял в марте.

— Илья, — я вздохнула в ответ, передразнивая его. — Ничего с тобой страшного не случится, если ты на два часа оторвешься от своего компьютера.

Папе срочно нужно было доделывать документы по работе, да и мама на сегодня запланировала еще кучу домашних дел, так что про два часа я, пожалуй, загнула — хоть бы на час нас хватило.

А погода на улице стояла великолепная. В самом деле.

Совсем не та ужасная жара, что преследовала нас с Ником позавчера… Облачно, но ветер теплый, его можно почувствовать на себе, даже не разгоняясь на мотоцикле, а просто покинув дом. Тепло его будто даже проникает под кожу и сохраняется там — согревать будет в зимние вечера.

Шел третий день июля.

Целый месяц лета остался позади. А я все никак не могла в это поверить. Да что уж говорить. То, что начался июль, я осознала только в субботу, то есть вчера, то есть второго числа. Пятничный Ник ознаменовал начало моего нового месяца, получается.

Время стремилось к пяти вечера, тот самый час-пик, когда многие предпочитают выходить на прогулку.

Мы сразу это осознали, стоило лишь покинуть дом. Даже наш дворик, в своем обыкновении тихий и мирный, был полон детей, взрослых, голосов, улыбок…

Вечер воскресенья, а что мы еще хотели получить?..

Впрочем, на какой-то там дворик мы решили не размениваться. Пошли в один из городских парков, ближайший к нам (а также к моему институту). И все равно пилить до него было достаточно — больше двадцати минут пешком.

Это было просто супер-странно — идти куда-то вместе с родителями, если учесть, что вместе мы с ними только пищу принимаем по выходным, и то не всегда, а как повезет.

Я не могла восхищаться всем вокруг, как делаю в порыве вдохновения, когда мы гуляем с девчонками. И приставать к Илье со всякими вопросами смысла не было. Он в принципе неохотно что-либо мне рассказывает, а в компании с родителями и вовсе будто принимает обет молчания.

Так что мы слушали маму, которая делилась новостями с работы, и от родственников, и от знакомых. Папа время от времени уточнял детали (выглядело так, будто ему и в самом деле интересно). Мы с Ильей плелись сзади, как самые настоящие братик с сестричкой, и изредка поддакивали.

Получалось примерно так:

— Недавно встретила Аню, она, оказывается, кофейню открыла свою. Исполнила мечту, десять лет всё планировала… Говорит, сложно, со стороны легче казалось. Благо, дочь ее сейчас на каникулах, отдыхает перед одиннадцатым классом и помогает ей. — Это мама.

— Аня — та, с которой ты в институте училась? — Это папа.

— Да-да. В следующий раз пойдем гулять и зайдем к ней, возьмем кофе. Вы же любите кофе, дети?

Мама любит называть нас так — «дети». Хотя никакие мы не дети уже давно.

— Угу. — Вот и всё наше участие в диалоге.

У мамы блестели глаза, как происходит всегда, когда она чем-то вдохновлена. Папа выглядел чуть-чуть смущенным. Это на своей работе он уверенный начальник, а среди незнакомых людей может и растеряться ненароком. Так что все вопросы, требующие активных действий, у нас мама решает.

Но вообще, спустя минут двенадцать таких диалогов, мы с Ильей единогласно решили, что всем живется чудесно, кроме нас. Молча обменялись тяжелыми взглядами.

К счастью (уж простите мне мою искренность…), скоро мы дошли до парка. Илье это тоже счастьем показалось, ибо он с невероятным воодушевлением заметил:

— Мы с Никой сбегаем за мороженым. Вы пока погуляйте, понаслаждайтесь… не знаю, видами… Вам взять?

— Возьмите. Простой пломбир, — ответил папа.

Он, кажется, понял, что прогулка нам вроде и в радость, а вроде и нет.

— Денежку тебе перевести? — улыбнулась мама.

Илья махнул рукой:

— Мне стипендия пришла.

— Стипендия это на личное. Я переведу.

Короче говоря, мы с братцем сбежали. Сначала заставили маму спонсировать нас деньгами, а потом смотались по-тихому. Вот такие мы были молодцы…

Сначала Илья шел очень быстро. Но, стоило ему завернуть за угол, шаг замедлился раза в три.

— Не будем спешить, — обворожительно улыбнулся братец, хотя прекрасно знал, что на меня его улыбочки не действуют.

— Тебе как будто десять лет, — на всякий случай заметила я.

— Спасибо, Ника. — И посмотрел на меня с очень сильным осуждением. Вот уж у кого действительно взгляд тяжелый. Хотя, вполне вероятно, это у нас семейное (как и злопамятность, или чем нас там Ник упрекал?).

Илья ведь даже не спросил у меня, что я думаю по поводу его великого друга.

Удостоверился, что я жива, и на том всё.

— Но я в принципе удивлена, что тебя смогли вытащить из дома. Ты почему стал такой слабохарактерный?..

— Спасибо, Ника…

— И раз уж мы наконец-то можем поболтать, скажи мне, где ты начал пропадать в последнее время.

Как будто я была старшей сестрой, а не младшей, честное слово. Шла «не спеша», как Илья и хотел, вся такая грозная в легком розовом платье, что и плечи открывало, и колени не прятало, ну куколка просто (не знаю, зачем мне мама его купила). И отчитывала парня двухметрового.

— По свиданкам хожу, Ника, — ответил Илья. — Прости, что не сказал сразу.

— Так я тебе и поверила. Никто не ходит в десять утра на свиданки, а ты тем более. Только если с твоими мальчиками, обсудить ваши компьютерные приколы.

Магазин оказался ближе, чем нам бы хотелось. Он стоял буквально через дорогу, приветливо маячил нам насыщенной желтой вывеской. Мы с Ильей уже начали поворачиваться друг к другу, чтобы одним лишь взглядом договориться, что дойдём до следующего магазина… как из-за поворота появилось новое действующее лицо.

Я глазам своим не поверила, правда.

Так и застыла, спасибо, что рот не стала ладонью прикрывать от изумления.

Зато вот на лице Ильи распустилась разноцветными лепесточками радость. Он заметил, довольно покосившись на меня:

— Ну, вот и один из моих мальчиков.

«Илья точно не может ходить ни на какие свиданки», — это была моя мысль, прежде чем его мальчик, как же все-таки звучит глупо, нас заметил. И широко помахал рукой, никого не смущаясь.

Вот такой он был.

Ник.

Я не думала, что мы увидимся вновь так скоро.

А Илья, конечно!.. Тот еще предатель. Сам ведь сказал — спешить не будем. Но, стоило ему заметить Ника, как он помчался вперёд на крыльях своей любви. И ладно бы он при этом ничего не замечал вокруг. Но нет, Илья постоянно оборачивался на меня, как будто боялся, что его сестренку, такую прекрасную, могут украсть.

Лучше бы меня украли, честное слово.

Потому что ноги вдруг совсем перестали меня слушаться, я готова была споткнуться в любую секунду о мельчайшую пылинку. Не знаю, чего так испугалась…

Волосы Ник на этот раз собрал в низкий хвост на затылке — что ничуть не помешало мне его узнать. И вообще, по-моему, ему так шло даже больше, открывало высокий лоб и точеные углы лица. В отличие от моего Ильи, фаната темных цветов (он и сейчас был в черной футболке, ну кто вообще ходит летом в черной футболке?..), на Нике были песочного цвета шорты, футболка белая… до трепета. В этот раз без рисунков. Прямо-таки две противоположности, битва зла и борьба. И я — бантик — сбоку.

Они наконец остановились друг перед другом, обменялись рукопожатием… как и полагается настоящим друзьям, конечно. Я смотрела на Ника, не моргая, и он наконец заметил меня:

— Ника, привет, — Ник и мне протянул руку, как будто бы мы тоже со школы дружим. Впрочем, он убрал её тут же, стоило мне лишь его коснуться. Я не успела почувствовать его тепло, лишь только уловила молниеносные нотки уже знакомого мне парфюма — Красивое платье.

Илья наблюдал за нами с легкой ухмылочкой, и от этого было раз в пять более неловко, чем если бы с Ником встретились наедине.

— Прогуливаетесь? — поинтересовался Ник, отступая на шаг назад.

— Спасибо, — пробормотала я, но навряд ли кто-то меня услышал.

— Вывел любимую сестру подышать воздухом, — Илья покивал. Противный какой. Я толкнула его локтем — легонько! невесомо! а Илья поморщился с таким страдальческим лицом, будто его пуля насквозь пронзила. — Ты мне лучше скажи, что ты тут забыл.

— Дела, как без них… Куда идете?

— Дела, — Илья фыркнул. В наличии дел у Ника он сильно сомневался, и я задумалась — почему? Надо будет спросить, но обязательно как-нибудь незаметно. — Идем за мороженым для моей любимой сестры. Развлекаю ее.

И Илья приобнял меня за плечи. Но тоже едва задев.

Может быть, от меня пахнет неприятно? Или я током ударяю при каждом прикосновении?

— Вообще-то это ты мороженое захотел! — напомнила я. — Точнее, использовал его покупку как предлог сбежать от родителей.

Илья посмотрел на меня, как на дурочку — «И зачем ты это ляпнула?».

Ник — с легкой насмешкой, бровь изогнул привычным (даже мне) образом — «Серьезно, у вас здесь еще и родители?».

— Да, да, нам по пять лет, — ответила я на немой вопрос. — Илюшка еще и за ручку меня вел, пока тебя не заметил. Боится, как бы я не потерялась.

Ник рассмеялся. Кажется, даже искренне; и смех у него был каким-то открытым, что ли, будто он и смеха своего ничуть не стесняется.

— Так и есть, — Илья вздохнул. Как он сегодня перед выходом сказал? Что моя фантазия его с ума сведет рано или поздно? Что-то мне подсказывает, что схождение с ума занимает не несколько минут и даже не сутки, так что мой Илья может быть уже в процессе — и кто знает, какой год, вдруг девятнадцатый?.. — Верониченька у нас любит вечно сворачивать не туда. Ходишь потом, заглядываешь под кусты… Ищешь.

— Спасибо, Илюшенюшка, но я не гном, чтобы искать меня под кустами, — заметила я.

Илья посмотрел на меня очень сильно сверху вниз… и я даже несколько засомневалась в своих словах. И все-таки — я не настолько маленькая, тоже мне, гений метафор.

Впрочем, очень скоро я стала Илье безразлична, и он все свое внимание переключил на Ника:

— Скажи лучше, твои делишки в какой стороне? Проводим, может… Хочется оттянуть момент воссоединения с семьей.

— Вообще-то в той, с которой вы только что пришли.

— Там наверняка есть продуктовые магазины, как думаешь?

— Думаю, наверняка есть.

— Ну вот и пройдемся.

— Окей.

— Мы тебя не сильно отвлекаем?

— Нет, — Ник пожал плечами, и в этот момент я почти уверилась в том, что на самом деле он опаздывает.

— Тогда погнали.

И мы пошли обратно.

Вернулись на дорожку, где оставили родителей, и я прямо-таки чувствовала, как Илья косится вправо, пытаясь их разглядеть. И идет куда стремительнее обычного, а он у меня по жизни вечно куда-то мчится.

Впрочем, я-то была не такой осторожной, как Илья, и смотрела открыто — родителей не увидела, наверное, тоже куда-нибудь свернули (желая спрятаться от нас).

Так что можно было и не бежать.

— Вот так я ему надоела, — пожаловалась я Нику. Илья с его километровой длиной ног и стомильной тревожностью шёл впереди от нас, а мы, птицы гордые, не сговариваясь, решили от него отстать. Хотя Нику, пожалуй, догнать Илью было бы весьма легко.

И вообще, чего это он вперед убежал? Общался бы со своим другом… Опять маниакальные идеи посетили его дурную головушку, вот даже не сомневаюсь.

— У вас очень милые отношения, — заметил Ник, улыбнувшись. — И ты рядом с ним другая.

— Какая?

И вновь я в слишком открытой, выставляющей все мое смущение напоказ, одежде.

— Не знаю. Теплая. Не сторонишься его. Наоборот… позволяешь себе больше, как будто под защитой. Не боишься сказать что-то не то, потому что все будет тем. Даже немного жаль, что у меня нет младшей сестры.

— Это ты по трем репликам такие выводы сделал? — удивилась я.

— Я вижу людей насквозь, — и Ник мне подмигнул.

— У тебя нет брата или сестры, получается?

— Старший брат, но между нами девять лет.

Я вдруг подумала, что сейчас самый подходящий момент для еще одного вопроса:

— Отправить тебе то мое стихотворение? Когда допишу…

— Отправь, — Ник пожал плечами. Не выразил протест, но и особого вдохновения я тоже не заметила. Ну что ж, ладно…

Солнце совсем скрылось за облаками, сероватыми и пышными, как сложенный в дальний угол свитер. Такие облака не предвещают дождь, но дарят прохладу, весьма приятную. И окрашивают все вокруг в какие-то совершенно новые цвета.

Под солнечными лучами все яркое, слепящее; сейчас же сгладилось, будто даже углы ушли. Ничто не пытается выделиться, вырваться вперед, затмевая остальное. Все сочетается со всем, мир погрузился в гармонию. Хочется быть к нему открытой. Говорить обо всем на свете, ничего не тая.

И все же — некоторое время мы шли молча. Почти приблизились к противоположному концу парка, и да, где-то там, за несколькими пыльными полосами дороги, магазины все же стояли.

— Ребята, — Илья обернулся назад и только сейчас понял, что мы прилично от него отстаем. Взмахнул руками, как мамаша-курица, потерявшая своих цыплят, и остановился.

— Да-да, Илья Георгиевич, что такое? — полюбопытствовала я. Ник прыснул.

Илья в два шага уничтожил расстояние между нами, остановился, грозно посмотрел:

— Меня тут обсуждаете наверняка.

— Конечно, — ответил Ник, выражение его лица было серьезным донельзя. — Ты — смысл нашей жизни, наше солнышко, Илюша. Только тебя мы и можем обсуждать.

Илья остался невозмутимым:

— Я это прекрасно знаю. Но все же предпочел бы обсуждать себя вместе с собой. Вы почему не сказали, что отстаете?

— Надеялись, что ты сам догадаешься, — пробормотала я.

— И за ручки возьмешь, — добавил Ник.

— Детский сад, и правда, — он приложил ладонь ко лбу. А в следующее мгновение на телефон Ильи пришло уведомление, и он тут же погрузился в виртуальный мир, начисто забыв про нас. Разблокировал экран, сосредоточенно посмотрел, что же такое ему написали. А потом заметил: — В общем, мне надо отойти на пару минут.

— Куда это тебе надо отойти? — возмутилась я.

— Штуку забрать одну…

— А мороженое?

Илья вынул из кармана джинсов банковскую карту, молча протянул ее мне:

— Там около пары тысяч. Думаю, хватит.

— Скромные нынче стипендии у лучших студентов лучшего универа.

У Ильи и правда очень тяжелый взгляд, когда нужно.

— Мне тоже возьми. Ну, как и договаривались. Спустя двадцать минут встречаемся на этом же месте. Ник, — он кивнул, — приятно было увидеться.

— То пара минут, то двадцать.

Илье вдруг оказалось совсем всё равно на мои комментарии.

Он махнул рукой и ушел куда-то направо, ничего больше не сказав. Видимо, решил не дожидаться, пока я по-настоящему возмущаться, а не язвить.

— Мне тоже через дорогу, — заметил Ник. — Идем?

Я пожала плечами. Ну а что еще остается?

Нам то ли не повезло, то ли наоборот. До того, как красный свет для пешеходов сменится зеленым, оставалось семьдесят четыре секунды. И я подумала, что будет как-то совсем некрасиво молчать, стоя вот так, совсем рядом. Пешеходов, желающих оказаться на другой стороне, вокруг слишком много. Велик шанс, что спустя семьдесят четыре секунды мы потеряем друг друга в этой толпе.

— И часто ты здесь ходишь?

Ник покосился на меня:

— Иногда приходится. А ты?

— Практически никогда. Предпочитаю сидеть дома.

— Оно и логично.

— Почему? — удивилась я.

— Ты мало похожа на ту, кто будет с утра до ночи проводить время вне своей зоны комфорта.

— А вот ты похож.

Несильно, но все же его слова меня задели, это следует признать.

— Тоже сомнительно, — Ник чуть улыбнулся.

— Почему вы с Ильей вообще подружились? — вдруг вклинился в мою голову вопрос. — Вы же совсем разные.

— Все люди разные. По твоей логике так вообще дружить нельзя.

Я пожала плечами, не зная, что на это сказать.

— Какие планы на лето, Вероника? — поинтересовался Ник. Видимо, решил поддержать мою разговорную инициативу — сам же на нашей первой встрече умолял меня не молчать.

— Пока не знаю. Буду отдыхать, хотя, может, чем-нибудь полезным займусь. Надеюсь, что куда-нибудь съезжу. А у тебя?

Ник не стал отвечать. Посмотрел вперед и заметил:

— Три секунды. Идем.

Наша толпа (покидающих парк) двинулась навстречу толпе, что, напротив, хочет в него попасть. Хотели весьма себе агрессивно, и Нику пришлось потянуть меня за плечо, чтобы я не заблудилась (какие же всё-таки горячие у него пальцы!).

А в следующее мгновение в этой опасной толпе я вдруг заметила знакомое лицо.

Это был Пашка.

Мой одногруппник. Тот самый, с которым мы всегда сидим вместе. И который до последнего стоял рядом со мной перед аудиторией, когда мы сдавали английский…

Я заметила его на секунду раньше, чем Пашка меня. Узнала по вечно растрепанной прическе.

Он сначала обратил внимание на моего спутника, что не успел пока освободить мое плечо или не захотел, решив не рисковать моей жизнью до тех пор, пока мы не закончим переходить дорогу. А затем Пашка перевел взгляд на меня; в первое мгновение на его лице установилось неподдельное удивление, затем он попытался улыбнуться…

И тут же остался позади — мы все же были в разных волнах людского потока.

Не знаю, заметил ли его Ник. Если и заметил, то не узнал. Хотя в прошлый раз упоминал его… В весьма любопытном контексте. А в этот раз никак не прокомментировал.

В общем, мы с Ником разошлись наконец.

Я купила мороженое, как того требовал сестринский долг и дочерний. Три одинаковых пломбира. И один фисташковый рожок, сверху посыпанный орешками — ничего не поделаешь, несмотря на всю мою взрослость, внутренний ребенок напоминает о себе до сих пор.

И потом я еще не меньше десять минут (а то и часов) ждала Илью, так что три пломбира успели практически полностью изменить свое агрегатное состояние. Хотя бы мой рожок исчез прежде, чем растаял. Деловой этот Илья, однако. Даже из простой прогулки с семьей смог из себя выгоду извлечь. Забрать ему нужно одну штуку, понимаете ли.

Интересно, а Пашка куда шел?

И почему не поздоровался? У него, может, принцип такой, вне университета одногруппниц игнорировать?

Я, конечно, тоже промолчала, но это я, мне всегда нужно много времени на подумать. Пашка мог среагировать и быстрее. Он на семинарах знает ответ прежде, чем преподаватель заканчивает вопрос.

Ник его смутил, что ли… Что же, в таком случае, приятно понимать, что Ник действует таким сомнительным образом не только на меня.

Возвратившийся Илья посмотрел на свое мороженое с сомнением, и я весьма справедливо заметила, что он сам во всем виноват. Взгляд у любимого брата в этот момент был примерно такой — «что ж, эта клуша не может даже мороженое купить нормально».

А уж когда мы до родителей дошли, то там вообще стало не до мороженого.

Оказалось, что, уйдя за своей штукой-деталькой, Илья забыл про существование телефона, так что на мамины звонки он не ответил. А мой телефон, вообще говоря, лежал у Ильи в левом кармане, потому что платья наподобие моего не предполагают наличие карманов.

У моей мамы очень богатая фантазия.

Чуть что, она готова нас с собаками разыскивать. Илья вечно злится из-за этого, доказывая, что уже весьма взрослый и не обязан каждый час отчитываться о том, чем именно он занят. Они прямо-таки спорят из-за этого. Мама говорит — гуляй, где хочешь, но всегда будь на связи, чтобы я могла до тебя дозвониться. А у Ильи, как можно понять, со связью проблемы. И не только с ней…

Я-то что.

Последние полгода я если не учусь, то сижу дома или — очень редко — встречаюсь с подружками. До этого еще с прошлым своим человеком виделась хотя бы пару раз за неделю… Теперь круг развлечений сильно сузился.

В общем, да. Мама успела себя накрутить. Папа, конечно, ее подбадривал всеми возможными методами и шуточками, но нашу маму таким не возьмешь…

Мороженое решили убрать в морозилку, как вернемся. Чтобы застыло там в форме упаковки.

Мы еще прогулялись, но недолго, минут двадцать. Ибо у всех были дела. Впрочем, все мы с самого начала прекрасно понимали, что из этой затеи получится мало чего веселого. Взрослея, мы разучиваемся проводить время со своими родными.

Родители с Ильей решили идти в сторону дома, а в меня последний момент вдруг будто что-то остановило. Я придумала себе, что мне прямо-таки необходимо еще раз пройтись по парку, туда и обратно. И заявила об этом во всеуслышание.

— Я буду на связи, мам, — пообещала я. И вытащила из кармана Ильи телефон, чтобы затем сжимать его в ладонях неловко.

— Куда это ты? — спросил папа.

— Да так, — я пожала плечами. — Забрать одну штучку.

Мы с Ильей никогда не учимся друг у друга чему-то хорошему. Только дурному.

В общем, я сбежала быстрее, чем успели появиться новые вопросы. Пошла в обратную сторону. Туда, где мы сегодня Ника повстречали.

Я правда не знала, в чем смысл этих похождений.

Догадывалась. Но признаваться не спешила даже самой себе.

Большая часть моей самостоятельной прогулки прошла бесполезно. Я посидела в телефоне — мне никто не писал. Прочитала пару нотаций голубям, которые расселись на велосипедной дорожке, совсем не боясь, что их могут снести слишком активные дети. Зашла в магазин, чтобы купить себе еще одно мороженое, но в процессе вспомнила, что не взяла с собой карту, и вышла ни с чем.

Решила возвращаться.

Только крюк сделать небольшой, последний раз… Все равно теперь нескоро вновь выйду из дома. Пусть посмотрят на меня, пока я в таком красивом платье, пусть и с настолько печальным лицом…

Почти покинув парк, затормозила резко.

Мне показалось, что я заметила Ника вновь — его светлые волосы, собранные в низкий хвост, и белую, слегка мятую, футболку. Но, скорее всего, я ошиблась. Потому что рядом с предполагаемой макушкой Ника была еще одна, принадлежащая девушке. У нее было идеально прямое каре необычной окраски — начиная от корней, волосы были цвета горького шоколада, а с середины переходили в насыщенный малахит. Почти касались черных бретелек на худенькой спине.

Они шли параллельно нам, но по другой дорожке, отделенной аккуратно подстриженными кустами, так что полностью их разглядеть я все равно не смогла бы.

Почувствовав мой взгляд, девушка обернулась на мгновение — я успела заметить лишь темные брови и острые черные стрелки на глазах, взгляд у нее был строгий, с легкой ноткой превосходства… Ничего интересного не заметив, она тут же отвернулась.

И я остановилась, чтобы не привлечь ее внимание к себе еще раз. Хотя, честно говоря, внимания девушки-то я не боялась. Гораздо больше меня пугала перспектива вдруг осознать, что рядом с ней действительно идет Ник, которого я — буду честной и все же заявлю на весь мир — зачем-то пошла искать… Глупая, нет?

А тут вот одномоментно решила, что прогулок с меня на сегодня наверняка хватит. Хоть прыгай в такси с затонированными стёклами. Слишком много встреч и впечатлений.

Не буду у Ильи спрашивать, что же за делишки такие обычно Ника занимают.

Не хочу знать.

***

История еще одного моего столкновения, кстати, тоже не завершилась просто так.

«Прости, я растерялся, — написал мне Пашка часов в девять вечера. — Это был твой брат — рядом с тобой? Вы совсем не похожи».

Никакой это был не Илья, конечно.

Я так и ответила:

«нет, это был его друг… Илья нас бросил и убежал, он вернулся, как только ты немного отошел, чуть-чуть не успели познакомиться. но мы с моим братом тоже не похожи, кстати».

«Понятно. Гуляли втроем?=)»

И вот попробуй пойми, что он прячет за этой улыбочкой.

«нет, мы его случайно встретили….»

Как будто оправдываюсь.

«Хорошо. Я так и подумал. Мы завтра на дачу уезжаем, но во вторник вернемся. Не хочешь прогуляться, например, в среду, пока тепло?»

В памяти всплыли слова Ника, будь он неладен. Что-то там про томительные взгляды и сроки длиною в полгода. А потом этот Ник еще на фантазию жалуется. Хотя, скажем по правде, у него ну чересчур богатая фантазия.

Я молчала минут пять, потом все же выдала:

«можно, если будет время».

«Здорово! =) в таком случае, я напишу во вторник, если ты не против».

«хорошо, я не против».

Это же мой Пашка. Мало ли что про него придумали. Нику бы я вообще доверять не стала. Трепло он. Ничего мне не обещал, вообще ничего, но все равно знаю, что трепло. Я таких ненадежных вижу за километр, спасибо жизненному опыту.

Но как же все-таки к ним тянет!..

Точно мотылёчка к пылающему огоньку. Нет, даже не к лампочке, прицепленной примерно к центру гаражного потолка. При столкновении с лампочкой мотылек все еще имеет весьма неплохие шансы на выживание. При встрече с открытым огнем — нет у глупого никаких шансов.

***

Будь моя воля, я бы писала стихи постоянно. Нашла бы время, позаимствовав его от залипания в социальных сетях, просмотра роликов, разглядывания стены перед сном. За последнее, конечно, особенно обидно, но ничего не поделаешь.

Но чем старше я становлюсь, тем яснее осознаю одну вещь:

написание стихов — это тоже работа, и она требует затраты определенных ресурсов.

Я не знаток компьютерных игр.

Сейчас к ним вообще никакого отношения не имею.

А класса до седьмого (пока братец не стал слишком взрослым) мне иногда удавалось постоять у Ильи за плечом, наблюдая за творящейся на экране чертовщиной. Изредка он даже передавал мне клавиатуру. Включал, значит, режим дуэли, где нужно было сразиться со злодеем, которым управляет компьютер. И смеялся, наблюдая за тем, как я сначала выписываю комбинации для ударов на отдельный листок, а затем хаотично жму на все кнопки подряд.

Но эту вот полосочку в левом нижнем углу помню отлично.

Герою нужно было некоторое время… ну пусть активно существовать, прежде чем эта полоска наберется полностью, и можно будет совершить суператаку. Один яркий всплеск, и пожалуйста, нужно ждать вновь, часто очень долго.

Так вот, суператака — это в какой-то степени появление стихотворения.

А все предшествующее и последующее — то время, когда ничего написать не получается. Ещё не настолько велик груз накопленных мыслей и прожитых чувств, чтобы его на целое стихотворение хватило.

Время от времени в перерывах между стихами могут возникать строчки.

Но почти никогда не бывает так, чтобы я дописала их до чего-то цельного. Только если спустя время. И то лишь с таким условием, что затрагиваемая ими проблема будет все еще актуальна.

Иногда на то, чтобы накопить энергию, уходит очень много времени, вплоть до полугода. Устанавливается период молчания и осмысливания.

И что-то мне подсказывает — как только закончится лето, начнется один из таких периодов. Слишком много мне нужно будет переварить и осознать, прежде чем я смогу подобрать к этому слова.

***

Нет, пожалуй, от рассматривания стен я никогда не смогу отказаться полностью.

Близится четыре часа утра. По-хорошему, половина ночи осталась позади, а я все никак не могу уснуть, продолжаю думать над нашим последним прощанием, что случилось уже несколько часов назад, но до сих пор не может меня отпустить. И нескоро еще отпустит.

«Ну, до скорого», — бросил Ник прежде, чем я направилась к магазину, а он по своим делам, тем ли, что я заметила после (надеюсь, с той девушкой был все же не он), или еще по каким-то другим.

Махнул рукой, будто отпускал на все четыре стороны. И ушел в своем направлении. Видимо, в пятом. Открыл новое измерение.

Зато я почему-то еще несколько минут простояла на том же самом месте, глядя ему вслед, как завороженная. И в голове уже начинало зарождаться осознание: влипла я по-крупному. Осталось теперь понять, что с этим делать.

А это “до скорого”, так невзначай брошенное, грозило растянуться на длинный, слишком мучительный период ожидания.

Но об этом, конечно, я могла пока только догадываться.

***

Н. (от Н.):

спасибо, что ты появился в моей жизни,

пусть и на такой краткий миг.

Так происходит практически постоянно.

(За такой лид наша преподавательница по литературному мастерству меня бы возненавидела — и попросила бы добавить конкретики, как можно больше деталей, чтобы зацепить читательский взгляд. И всё-таки я его оставлю).

Так происходит практически постоянно. Задумывая что-то одно, на выходе я получаю абсолютно другое.

Так получается и со стихами. Как иначе объяснить, что легкий городской стишок — я всерьез планировала писать про лавочки и тротуары, про витрины магазинов и стены домов, подрумяненные рассветом, —

превратился в одну сплошную метафору?.. Сменил цвет с серебристо-сиреневого на контрастный, черный и голубой с всплесками рыжего и зеленого.

С другой стороны, значит, так было нужно. Лавочкам и тротуарам свое время, я думаю. Всему своё время, но одно дело — это осознавать, а другое — ждать терпеливо, пока оно наступит, и не паниковать чуть что. И даже так — радоваться каждому мгновению настоящего, не зацикливаясь на чем-то, в данный момент не достижимом.

А самое смешное, что июнь в стихотворении все же остался, как я и хотела изначально. Но ведь катались-то мы в июле… Первого числа.

Сейчас шестое июля, первая его половина. Я успела проснуться, в гордом одиночестве выпить кофе, а потом села за стол — и дописала это стихотворение наконец. Править почти не пришлось, слова появлялись сами, как будто мне следовало лишь провернуть ключик в шкатулке и отбросить крышку, или приподнять скрипящую половицу и взглянуть под нее — и, пожалуйста, я уже могу наблюдать новый мир. Ничего не придумываешь, только смотришь. Одно из волшебных вмешательств в творческий процесс.

А что касается всякого бытового, Пашка написал мне вчера —

сдержал собственное слово.

Рассказал про то, как прошла его поездка на дачу. Пообещал угостить земляникой. Спросил, не появились ли у меня какие-либо планы на среду, и я ответила, что не появились. Так что он забронировал меня на пять вечера, раз сто еще уточнив, точно ли это наглое вторжение его скромной персоны в мою личную жизнь не слишком меня смущает.

Смешной такой.

Договорились мы встретиться в том же парке, где пересеклись недавно. Сложно найти иное место для прогулки в этих каменных джунглях.

Мама с понедельника уходит в отпуск на две недели. А папа пойдет только в августе. Можно бы было съездить куда-нибудь, хотя бы на озеро, если бы мы смогли найти денечек на то, чтобы провести его вместе.

Мне кажется неплохой идея посидеть на берегу, глядя на переливающуюся белыми кристаллами водную гладь. И даже пройтись по каменистому дну, эдакая Русалочка наоборот. Разводишь ладони в стороны — вода покорно следует за твоими движениями. Отрываешь ноги от камней — и вот ты уже одновременно и под водой, и внутри, и вне; и сама ты будто вода, такая же переменчивая и ненадежная, в одно мгновение спокойна, в следующее — захлестнешь волной, и бывайте.

Интересно, Илья сильно обидится, если мы у него еще одно воскресенье позаимствуем?.. Впрочем, сначала надо с родителями договориться, уже потом с Ильей обсуждать такие деликатные вопросы.

А у моих девочек все было хорошо.

Полинка продолжала вовсю отдыхать и набираться сил, утром делала разминку на травке, а по вечерам читала книги, лежа в обнимку с их Барсиком, серым желтоглазым котом. Полина скинула мне его фотографии. Так вот, я никогда не видела настолько огромных котов.

А Оля осуществила свою давнюю мечту наконец — посетила все залы Эрмитажа, в которые хотела попасть — и потратила на это два с половиной дня, зато счастливая была, как никогда. Совсем скоро, в пятницу, она должна вернуться. И почти сразу уедет вновь — на этот раз навестить семью. Да и Полинка все еще продолжает звать меня к себе, в гости, обещая едва ли не санаторий…

И все-таки где-то глубоко внутри меня существуют причины, по которым я пока не хочу уезжать.

***

Впрочем, не соответствуют задумкам часто не только стихи.

Удивительное дело, но пророческими оказались и слова Ника (в разное время сказанные), и мои опасения. Но обо всем по порядку, конечно, — никто никуда не опаздывает.

Я все-таки собралась на встречу с Пашкой. К пяти, как мы и договаривались. Совсем не планировала показывать свою творческую натуру в виде образа, но получилось так, что вырядилась я как никогда ярко и нестандартно.

Короткий желтый топ с квадратным вырезом, толстая серебряная цепочка, которую я уже не надевала года два, клетчатая юбка примерно с тех же времен… Еще с более ранних лет я откопала палетку цветных теней и нарисовала ярко-красные стрелки. Хотя я в принципе не особый фанат стрелок.

В такую красивую себя я бы сама влюбилась, чего уж там. Берегись, Пашка, раз сам навязался. Побеспокоил, так сказать, личный покой ее светлости…

В этот раз у меня было много времени собраться. Даже слишком.

И это тоже вдруг показалось каким-то странным и неправильным. Я успела сделать кругов двадцать семь по дому. Илья, как назло, сидел в комнате. Я заглядывала к нему примерно один раз из трех моих обходов, и где-то на четвертое мое заглядывание (то есть, во время двенадцатого круга) Илья спросил, куда я намылилась и когда оставлю его в покое наконец.

Я ничего не ответила. Слишком он любопытный. Кто много знает, тот мало спит. Судя по Илье, он очень мало спит. Умный, что ли?..

Но вот время наконец подошло.

До парка идти минут двадцать, но уже в половину пятого я закончила обувать босоножки. Накинула на плечо небольшой рюкзак — в который успела запихнуть, кажется, половину своей комнаты, — и крикнула Илье, что ухожу.

— Хорошего свидания, — пожелал он из-за приоткрытой (после моего последнего заглядывания) двери.

— Я не на свидание.

Я ужасно оскорбилась.

Все еще испытывая это оскорбление, резко распахнула дверь… и едва не ударила ей по человеку, стоящему в подъезде возле нашей квартиры.

Он успел в последний момент отойти…

Ник.

А он-то что здесь забыл?

— Впечатлен, что меня здесь встречают, но впредь попрошу делать это не так агрессивно, — заметил Ник вместо приветствия. — Вау, Ника, непривычно видеть тебя в таком образе. Но тебе идет, правда.

Мне было приятно слышать этот комплимент. Хотя не могу сказать, что после него почувствовала себя более уверенной — скорее, наоборот…

А ведь встреча оказалась скорой. Он был прав.

— Тебе Илью? — это я сказала вместо «извини» и «спасибо».

— Ага, — Ник кивнул. — Он обещал мне, что будет сидеть в комнате и верно ждать меня. Ещё секунда — я бы постучался. Разрешишь?

— Входи, — и я шагнула назад.

— Уходишь куда-то?

Кивнула.

— Не в сторону твоего института, случаем?

— Туда…

В первое мгновение я удивилась — Ник следит за мной, что ли, недоделанный программист, взломавший мои соцсети? Но потом вспомнила, что он живет рядом.

— Если не сильно опаздываешь, подожди пару минут, вместе пойдем, я к себе. О чем я… — Ник коснулся лба, признавая свою оплошность. — Ты опаздывать не можешь. Подожди тогда, если хочешь.

Мне почему-то хотелось.

Ник и сам выглядел ничуть не хуже моего. Нежно-сиреневая футболка, бордовые шорты, серебряный браслет на запястье, кулон на шее… волк с зелеными глазами-камешками. Ник наклонился, стягивая кеды, и камешки сверкнули.

— Тебе этот кулон кто-то подарил?

Ник посмотрел на меня — и, клянусь, глаза его сверкнули точь-в-точь так же.

— Если подождешь, расскажу.

В общем, я осталась стоять в прихожей, убеждая саму себя, что мне просто очень хочется узнать историю кулона.

Ждать в самом деле пришлось недолго — эта пара минут пролетела за мгновение. Все познается в сравнении, я столько времени уже потратила сегодня на ожиданик, что эти две минуты оказались каплей в море, неощутимыми.

Друга Илья вышел проводить (чего не произошло в случае с любимой сестрой). Завидев меня, братец весьма сильно удивился.

— Ты ведь уходила?

— Ну да, — я пожала плечами. — Но вот решила еще на мгновение задержаться. Помолиться на дорожку.

Илья посмотрел на Ника, потом вернулся взглядом ко мне.

— Его ждешь, что ли?

Они весьма любопытно смотрелись рядом — мой Илья куда сдержаннее в проявлении себя: на нем широкая черная футболка и домашние шорты, волосы растрепаны, легкая щетина, вечно занятой все-таки. И Ник — как с иголочки.

Степень разности тоже может отличаться; если у нас с подружками она измеряется килограммами, для Ильи и Ника потребуется как минимум пара центнеров, а то и вся тонна.

— Нам в одну сторону, — и Ник почти в точности повторил мой жест. В далекие времена, классе в девятом, я увлекалась книжками по психологии, пусть и недолго. Совет — повторять жесты, чтобы втереться в доверие — встречался абсолютно везде. Правда, сомневаюсь, что у Ника есть цель куда-либо втираться — похоже, у таких обаятельных людей, как он, это срабатывает автоматически.

Илья посмотрел на Ника взглядом старшего брата — строгим и предостерегающим. И мне даже захотелось улыбнуться. Несмотря на все наши бесконечные споры, мне все же повезло с ним.

— Но к разным конечным целям, — кивнула я.

— Еще бы, — Илья провел ладонью по стене, пытаясь смахнуть пятнышко с обоев, и нахмурился, потому что пятнышко не смахнулось. Сам, наверное, и оставил его когда-то. — Я бы очень удивился, узнав, что ты собралась на свиданку… с ним.

— Спасибо, друг, за твое высокое мнение обо мне, — Ник белозубо улыбнулся. — А ты на свидание? Тогда понятно.

Я помотала головой из стороны в сторону — как они меня уже замучили со своим свиданием… И вышла первой, чтобы прекратить эту клоунаду. Ник пошел следом, перепрыгивая через ступень. И очень быстро меня обогнал.

Спустились мы молча.

В принципе не люблю разговаривать в подъездах. Мне кажется, в них звук мгновенно разносится что вниз, что вверх. Чем дальше от источника звука, тем сложнее различить слова; но гул-то все равно остается. И случайно в твой диалог вмешиваются все, кому не повезло оказаться в подъезде.

На улице было тепло, даже душно. Но солнце не светило бедным гуляющим в макушки, оно будто окутывало наш город целиком, проникая через нежные облака.

Я резко затормозила:

— Ты не на мотоцикле? Я совсем забыла.

— Нет, пешком. Я не так часто им пользуюсь в обычной жизни. Чаще всего езжу на учёбу. Вновь возникло желание прокатиться? — Ник улыбнулся.

— Напротив, — я помотала головой.

Ник покосился на мою юбку и хмыкнул. В этот раз он был на удивление молчаливым.

Стоило пройти мимо любимого угла, и меня опять потянуло на вопросы:

— Почему Илья удивился бы?

— Это надо у Ильи спрашивать.

— Но его здесь сейчас нет.

— Спросишь, как вернешься.

Я внимательно посмотрела на Ника — и правда, глаза у него зелено-волчьи. Наблюдательные такие. И опасные.

Он, видимо, в моих глазах тоже что-то разглядел — уж не молнии ли, о которых так беспокоился во время нашей первой встречи? И все же соизволил ответить:

— Предполагаю, он считает, что ты — не мой типаж.

— А какой у тебя типаж?

— У меня есть скорее типаж отношений.

Молчаливый, зато душнее погоды в сто раз.

— Ну и какой у тебя типаж отношений?

— Сложно объяснить, — Ник пожал плечами. — Ты взрослая девочка, должна сама понимать, что главное во взаимоотношениях.

— И что же?

Задавать этот вопрос оказалось немного страшно — мало ли, что Ник может сказать. Ляпнет сейчас что-нибудь неприличное… Но нет, он меня приятно удивил.

— Словить общую волну. И сходить с ума вместе. Когда окружающие могут вас не понимать и не принимать — но вам друг с другом будет хорошо. Как-то так.

— И Илья считает… что мы с тобой по разным волнам ходим? — Я почему-то покраснела.

— Что мы с тобой разные океяны. Ты — Тихий, а я — Северный Ледовитый, — Ник улыбнулся и коснулся кончика моего носа как бы в шутку.

Ядовитый, скорее.

— Тебе этот кулон подарила твоя бывшая, да? Подходящая по типажу. Ты обещал рассказать.

Ник отвел взгляд в сторону, хмыкнул как-то совсем невесело. И показался мне куда более взрослым и опытным, чем я сама.

— Да, это мне девушка подарила. Но мы с ней не встречались.

— Почему?

— Это я уже не обещал рассказывать.

И отвернулся едва ли не целиком.

Наверное, я заставила его вспомнить нечто, что не слишком-то хотелось вспоминать. Не осуждаю его замкнутость. Спроси у меня сейчас о ком-нибудь из прошлых моих людей, я тоже расстроюсь. О них всегда неприятно вспоминать.

Мы шли сейчас вдоль многоэтажек — справа дома, слева детские площадки. Я заозиралась по сторонам, пытаясь придумать, чем бы таким отвлечь Ника. Идеальные кандидатуры обнаружились почти сразу.

— Смотри, какие собаки мохнатые.

Их было две штуки, очень похожих друг на друга. Низенькие и ужасно пушистые, настолько, что из-под шерсти виднеются лишь кончики лапок. Шерсть свалявшаяся, неухоженная, то ли рыжая, то ли коричневая, с белыми, точно искры, и черными, точно угольки, пятнами. Брови с длинными волосками, так что глаза кажутся завешенными челкой-шторкой.

Вела их за полосатые шнурки бабушка лет семидесяти в розовом кружевном чепчике и цветастом платье. Держалась она бодро, умудрялась своим питомцам даже выговаривать что-то.

— Чудовищные.

— Почему сразу чудовищные? — я посмотрела на Ника не самым своим добрым взглядом. — Вполне хорошие собаки. Люблю собак.

— Не удивлюсь, если больше, чем людей.

— Нет, людей больше. Можешь удивляться.

— Мы взглядами на мир не сошлись, — признался Ник. Я не сразу поняла, о чем он, и в первое мгновение даже опешила. Не нашла ничего лучше, чем спросить:

— С собаками?

— Да нет, — и Ник горестно-горестно вздохнул. — С той девушкой. Мне вечно казалось, будто она чего-то ждет. Но, сделай я хотя бы шаг в ее сторону, она тут же замыкалась. Отворачивалась, отшучивалась. Сложно подолгу находиться в таком состоянии.

И чего это Ника на такие откровения потянуло?

Одна из собачек грозно тявкнула, другая толкнула ее в бок, будто желала утихомирить. У бедняжки, выразившей свое недовольство, даже челка съехала набок.

Хочу завести себе собаку, когда начну жить самостоятельно. Однажды папа сказал — для нас даже кот слишком большая ответственность. Так что у нас никогда не было и кота.

— Вы давно с ней общались? — Ну а что я должна была еще спросить?

— Порядочно мы никогда не общались. Неделя-две активного общения — затишье на пару месяцев. Последний раз списывались… наверное, в апреле? Она бы, думаю, была рада, если бы я однажды исчез навсегда. Но я все равно время от времени даю о себе знать.

— Намеренно?

— Скорее, нет, — Ник пожал плечами. — Пересекаемся случайно. Она меня чем-то цепляет… каждый раз, так что не получается пройти мимо. Таких, наверное, нет больше, — признался он, и что-то внутри меня больно кольнуло.

— Видимо, она очень тебе понравилась. Раз ты даже решился об этом заговорить.

Я наблюдала за собачками, лишь бы не смотреть на Ника. В этот раз они сработали синхронно — засекли голубя, с умным видом шагающего по периметру лужи. И помчались к нему в яростном стремлении пообщаться, а несчастную хозяйку утащили следом. Выговоры в воспитательных целях стали тут же куда более бодрыми.

— Ты спросила про кулон, — напомнил Ник. — Не задавай вопросы, если не готова услышать ответы, дорогая.

Почему-то мне кажется, что, если парень обсуждает с тобой других девушек, тебя саму в качестве его возможной избранницы он не рассматривает.

Какое-то время мы шли молча.

Затем остановились совсем неподалеку от входа в парк. Небо сегодня было удивительное — светло-серое, но совсем не такое, как перед дождем. Листья деревьев на его фоне казались насыщенно зелеными, хотя в солнечный день было бы видно, что они теплеют, сгорают на жаре.

— Тебе неожиданно хорошо в желтом, — заметил вдруг Ник.

То ли вдруг почувствовал себя виноватым, в чем я все же очень сомневаюсь. То ли воспользовался своей привычной тактикой — говорить, что придет в голову.

— Это потому что я солнышко, — пожала плечами. Как будто во всем остальном мне плохо.

— Ну да, ну да, именно это я и хотел сказать. Тебе дальше?

— Чуть-чуть вглубь.

— И мне. Не боишься, что твой избранник нас засечет? Ревновать начнет… стоит ему лишь раз взглянуть в мою сторону, как у него тут же рухнет самооценка. Твое свидание будет испорчено.

— У меня не свидание… Ого.

— Ого?

— Интересно так.

Стоило лишь немного отойти от входа, как нам открылась любопытная картина — прямо на траве, на клетчатом пледике, сидели двое. Рыжая девушка в блузке с воланами. И парень с хвостом кудрявых волос в помятой белой рубашке. И он, и она держали в руках по скетчбуку. Только она сидела лицом к дорожке парка, по которой мы шли. А он смотрел в противоположную сторону, за скрываемые тополями дома.

Оба рисовали что-то увлеченно.

Повезло же им отыскать друг друга…

— Представь семью, где есть два таких творческих человека, — заметила вдруг. — Тяжело им живется, наверное. Сложно подстраиваться друг под друга.

Подумалось мимолетом — а Ник ведь раньше тоже писал стихи. Сидели бы мы с ним… вот так, вместе. Писали об одном и том же — только смотрели на это с разных сторон.

— Представь семью, где есть две те чудовищные собаки. Ей, думаю, еще тяжелее.

— Ник, — я недовольно покосилась на него. Но мне все равно было очень сложно сдерживать улыбку.

— Да, Ника?

— Ты невыносим.

— Я и не сор в избе.

— Тебе направо, светлячок.

— Спасибо, я помню. Светлячок?

— Так и сияешь. Самодовольством.

Мне отчего-то невыносимо сильно захотелось набраться смелости — и самой позвать его прогуляться. Чисто приятельская встреча. Конечно, не я должна ходить на приятельские встречи с другом моего брата. Но мне так нравится перебрасываться с ним всеми этими нелепыми фразами… Как будто мы хотим друг друга задеть. Другие бы обиделись. Но мы прекрасно понимаем, что это игра.

Игра, правила которой мы сами придумываем. На ходу.

Я не осмелилась.

— Куда ты идешь, если не на свидание? Или это страшная тайна?

— На приятельскую встречу, — пробормотала я. Правда, встреча это не с тем, с кем мне бы самой хотелось — стоит уже признаться.

Ник хмыкнул:

— Ну что ж, тогда удачи тебе.

— И тебе.

— Мне пригодится. Спасибо, Никуся.

Мы стояли на перекрестке. Мне прямо. Нику направо. Прощание застыло в воздухе, как застывает горячее дыхание во время морозов, несмотря на то, что едва-едва начался июль.

— Я отправлю, как вернусь, — сказала я. А хватило бы простого «пока». — Закончила наконец.

— Твое стихотворение?

Он понял сразу, о чем я говорю. Это было приятно.

— Ну типа того.

— Окей, я прочитаю. Буду ждать. Ты хорошенькая, когда не пытаешься испепелить взглядом. И я рад, что, чем чаще мы видимся, тем реже ты пытаешься стереть меня с лица земли.

И развернулся, быстрым шагом пошел прочь. Ну и правильно, прощания для слабаков. Обидно только, что он не дал мне поделиться своим особо ценным мнением. Что он хорошенький, когда не строит из себя короля этого мира.

Настрой на встречу с Пашкой был потерян.

В реальности я шла к нему, как и планировалось изначально.

А в мыслях… вслед за Ником, и мы продолжали говорить обо всем. Отчего-то, как только он ушел, стало пусто. Так странно. По сути, рядом с Ником мир оставался таким же, каким был до него, по улицам не начинали скакать единороги и никто не предлагал бесплатное мороженое. Но в этом, точно таком же, мире будто появлялся дополнительный объем, вуаль нереальности, будто только так ты полностью осознаешь, как все обстоит на самом деле.

Не знаю, как такое называется.

Что такое любовь, я тоже не знаю.

Мне бы хотелось вывести для нее единую формулу. Запатентовать несколько обязательных компонентов. Для каждого встреченного мной человека завести отдельную страницу в записной книжке, отмечать компоненты галочками. Когда соберутся все, заявлять однозначно — влюблена.

Но чувства всегда проявляются по-новому.

И любовь к каждому человеку своя, особенная. Ты испытываешь что-то иное, не то, что прежде, но почему-то это вновь очень похоже на любовь. Так что же тогда на самом деле является ей? Может, любовь бывает лишь единожды в жизни, а все остальное — это просто привязанность, просто интерес, просто зависимость, просто выдумка и обман? И, в таком случае, как понять — прошла ты испытание любовью, или оно впереди? Вдруг там, в будущем, тебя ожидает нечто такое, что с чрезвычайной ясностью станет понятно — это любовь, ибо прежде никогда не штормило настолько сильно?

Может, только в самое последнее мгновение жизни можно осознать наверняка — любила ты или нет?

Но если ты не любила на самом деле? А решишь, что любила, да так и не успеешь понять свою оплошность.

Каждый ли может испытывать любовь? А испытать ее — это вознаграждение? Или наказание…

На меня иногда нападает такое состояние. Размышлений обо всяком. Особенно когда в жизни что-то происходит, будто река вдруг решает свернуть не в ту сторону. Не в ту…

Очнувшись резко, я решила проверить время. Последний раз брала телефон в руки, когда Ник еще не успел заявиться в наш дом. Тогда времени у меня оставалось предостаточно. Но вот сейчас… Глазам своим не поверила. До встречи — три минуты, а мне пилить не меньше пяти, даже если ускориться. Вот это я понимаю, клуша. Решила прийти пораньше, тоже мне.

А очень сильно тоже не ускоришься. Волосы тотчас взлохматятся и макияж может поплыть. Спасибо, Ник, удружил. Мало того, что заболтал, так еще и заставляет опаздывать, а я очень не люблю опаздывать к кому-то на встречу. Однажды прочитала фразу — чем больше времени человек тебя ждет, тем больше твоих косяков успевает вспомнить. С тех пор стараюсь быть осторожнее.

Остается только надеется, что Пашка задержится на пару минут. Как и я.

Но нет.

Я подошла на три минуты позже, чем договаривались. И сразу заметила Пашку — его прическу трудно не заметить. Он сидел на одной из свободных лавочек, спиной ко мне. Смотрел прямо, на одну из дорожек, будто надеялся, что я появлюсь оттуда. Милый такой, в клетчатой бело-голубой рубашечке.

Я подошла к нему со спины, осторожно дотронулась до плеча. И тут же отдернула руку.

Пашка вздрогнул. Покосился на меня, а потом выдохнул с облегчением:

— Это ты. Привет.

— Привет. Да, это я, к сожалению. Долго ждешь?

Он помотал головой. И мне вдруг подумалось — а ведь всякий раз, когда нам с ним приходилось пересекаться, я приходила позднее. И на пары, и в буфет. Так что Пашка, как истинный рыцарь, парту нашу охранял. А в буфете даже пропускал меня вперед.

— Нет, недолго.

И поднялся с лавочки.

Я, честно признаться, слабо представляла, как следует себя с ним вести вне стен института. Он наверняка запомнил меня вечно недовольной всем на свете и слегка зацикленной на бесконечных проблемах. Но сейчас — лето. Мечталось, чтобы меня видели легкой, — будто вот-вот взлечу, став еще одним облачком. Не хочется ничем Пашку сейчас грузить. Да и нечем. Не про Ника же ему рассказывать.

Покрутившись на месте, я полюбопытствовала:

— Как тебе мой образ? Немного клоунский, да?

— Красивый образ. Тебе идет.

Он будто размышлял о чем-то своем. И не желал раскрываться. Наверное, тоже в ускоренном темпе пытался придумать, как нужно вести себя со мной.

И вот зачем тогда позвал… Еще и мыслишки в голове пляшут всякие сомнительные… Надо бы избавиться от них как можно скорее. Ибо почему нет? Почему Пашка не может позвать меня на прогулку? Я с ним в этом году общалась ничуть не меньше, чем с Полиной и Олей вместе взятыми, а то и больше. Мы столько вечеров провели в читальном зале, пытаясь осознать, в чем смысл жизни в целом и учебы на нашем факультете в частности, что Пашка вполне может считаться четвертым человеком по значимости в моей жизни. Мама-папа, Илья, а потом он.

— Спасибо большое. Времени было много. А мне нравится твоя рубашка. Совсем как аристократ. Еще бы расчесался.

И, не выдержав, я дотронулась до его волос.

Пашка опустил взгляд. Я улыбнулась, но неловко, — и опустила руку. Каждый старается в меру своих возможностей. Он вдруг стянул с плеча рюкзак и вытащил пластиковый маленький пластиковый стаканчик, до краев наполненный красной ягодой и обернутый пакетом.

— Земляника для Ники. Как обещал. Думаю, к тебе она поместится. Боюсь, что забуду отдать после встречи.

Я осторожно приняла стакан. И разулыбалась:

— Спасибо большое! Я про нее забыла. Земляника, здорово.

Пашка улыбнулся в ответ. Было видно, что ему действительно приятно доставить мне радость.

А мне теперь будет, с чем пить чай вечером. Главное, чтобы эта земляника не стала поводом поскорее сбежать со встречи.

Пашка спросил:

— Куда хочешь пойти? У меня есть несколько вариантов. Но я бы хотел сначала послушать твои.

— Мне никуда не нужно, — пожала плечами. — Я так, впустую трачу драгоценное время, отведенное нам на жизнь. Ой, — если исходить из моих слов, можно было предположить, что потраченное на встречу с Пашкой время я считаю пустым. — Я в целом про лето. Говорила маме — пойду работать бариста, в кофейню.

И замолчала.

— А твоя мама что?

Кажется, он все-таки не обиделся. Или не успел заметить мой косяк. А Ник бы целую трагедию уже закатил, я более чем уверена. Посмотрел бы, не тая превосходства во взгляде. И, насмехаясь, заметил, что время, проведенное рядом с ним — самые насыщенные и ценные мгновения моей жизни.

— Посоветовала не позориться. Надеется, что я все-таки буду работать по профессии. Не зря же они на мое образование столько денег тратят.

— После всего, что нам пришлось пережить, мы просто обязаны работать по профессии.

Я рассмеялась невесело:

— У тебя точно получится. А я в себе не уверена. Вдруг передумаю.

— Можешь?

— Я все могу. Так как у меня предложений нет, послушаю твои.

И Пашка назвал все мероприятия, проходящие в радиусе трех километров от нас. Там выставка, сям сегодня эксклюзивный кинопоказ. А где-то недавно стену разрисовали дивной жар-птицей — и вроде как-то неприлично и осуждаемо это, разрисовывать стены, но все равно хочется посмотреть на красоту, потому что жалко, скоро ведь закрасят. И еще в магазин со всякими бытовыми безделушками завезли новую безделушковую коллекцию. И в соседнем сквере сегодня будет выступать местная группа, хотя Паша, конечно, музыку такую не слушает, но…

К концу перечисления у меня закружилась голова. Я столько мероприятий за жизнь не посетила, сколько проходило одним-единственным сегодняшним вечером.

Я спросила у Пашки, откуда он все это знает. И Пашка ответил, что следит за городскими новостными каналами. Каково их количество, я уточнять не стала.

Все-таки, наверное, журналистами рождаются. Должно быть в человеке нечто, что заставляет его копаться во множестве источников, проверять последние новости как минимум раз в час и разговаривать с незнакомыми людьми, как со старыми приятелями. Мне кажется, это нечто большее, чем просто работа. Образ жизни, не меньше. А-то и целая жизнь.

В общем, мы решили идти уже хоть куда-нибудь. И останавливаться по пути, если заметим что-то интересное.

И мы пошли. Зря, наверное, Пашка наизусть выучивал программу сегодняшнего вечера. Хотя, вообще говоря, память у него неплохая. Куда лучше моей. Когда мы занимаемся домашкой, он очень легко и просто вспоминает то, о чем рассказывали на семинарах. А у меня будто бы существует отдельная личность, семинарская, и она всегда остается в кабинете, приклеенная к стулу, как бы я не пыталась унести с собой новые знания. А во время пар засыпает.

Не считая шутовского вступления, большую часть времени я молчала.

Спросила у Пашки подробности его поездки на дачу. И, слово за словом, он начал потихоньку разговаривать(ся). А мне оставалось только слушать и кивать.

Чтобы добиться от меня высказанного вслух мнения, Пашке приходилось конкретно формулировать вопросы. «Ув. Вероника Георгиевна, а как вы относитесь…» — что-то по типу такого. Но, если честно, в большинстве случаев я не относилась никак.

Пашка рассказывал мне про фильмы, которые я не смотрела. И про места, о которых не слышала прежде. Я давно, ещё на первом курсе, заметила за ним эту тенденцию — говорить о том, о чем никогда не говорю я. Но раньше эти рассказы были порционными и короткими, а сейчас сконцентрировались вокруг меня, одной-единственной.

Ну, как говорится, угу.

Мы все-таки дошли до стены… пока я слепо следовала своей интуиции, Пашка ведь наверняка придерживался определенного маршрута, такой хитрый. Впрочем, стена мне понравилась, даже очень. Два рыже-золотых крыла раскинулись на левой половине, хвост с рубиновыми искрами — на правой. Птица летела вверх, к небесам, к солнцу, к свободе, и чья-то жадная рука пыталась ухватить перья с ее хвоста, но не смогла дотянуться. А реальна ли была эта птица? Или представляла олицетворение чудесной мечты, до которой мы никак не можем дотянуться?

Пашка предложил сфоткаться.

Я встала рядом с лицом птицы — совсем невежливо называть его мордой. А Пашка слева от меня. В итоге на фотографии было целых три лица. И одна улыбка (я умею улыбаться, когда того требует ситуация) — Пашка лишь чуть приподнял уголки губ.

Фотки он пообещал скинуть. Ну ладно. Будут хоть какие-то летние кадры. Раньше любила фотографировать все подряд — и даже себя. А сейчас в галерее одна скучнота, сплошь конспекты.

На выставку и кинопоказ мы все-таки не попали.

Мимо концерта прошли, но не стали останавливаться. Не Пашкин жанр, да и не мой тоже. Я вечно слушаю меланхоличную музыку, созданную для того, чтобы рассматривать стену. А здесь была бодрая, кто-то даже танцевал. Откуда у людей берется смелость танцевать посреди улицы?

Зато на безделушки полюбовались вдоволь.

Я, правда, ушла из квартиры без карты, со мной постоянно случается, что я забываю о существовании у меня головы — и, соответственно, возможности думать. Зато глаза у меня всегда с собой, на месте. Так что я умудрилась присмотреть себе нежно-лавандовую свечку. Пожаловалась Пашке, что сегодня вышла из квартиры без денег. И он предложил зайти сюда в следующую нашу прогулку.

— А когда будет следующая? — полюбопытствовала я. Даже свечку как-то на автомате вернула на витрину.

— Когда захочешь, — Пашка пожал плечами. — Можем в пятницу. Или на выходных, чтобы успеть друг по другу соскучиться, — и улыбнулся, такой довольный. А следом нахмурился: — Или ты не хочешь больше гулять?

Я внимательно посмотрела на Пашку. И всего лишь одно слово сказала в ответ:

— Можно.

Видимо, у нас планировалось весьма много (точно больше одной) прогулок. Что ж, и то неплохо. Мои девчонки занятые, как и любые иногородние студенты. Это нам с Пашкой, местным, заняться больше нечем. Надо с кем-то общаться. Иначе я сойду с ума.

Сколько времени мы потратили на прогулку? Часа, кажется, два или чуть больше.

Вернулись в сквер и разошлись на том же перекрестке, на котором встретились. Пашке было в одну сторону, а мне в другую. Разошлись так, не по-настоящему, потому что знали наверняка, что скоро встретимся вновь. Не уверена даже, что все-таки успеем соскучиться.

Обдумывая все сразу и ничего одновременно, я добрела до выхода из парка. И впервые часа за три зашла в сеть. Полистала ленту — ничего интересного. И, главное, никаких новостных каналов…

А вот и Ник. Его безличный профиль.

Отправила ему заявку в друзья.

Мы ведь друзья?.. Не могу же я делиться своими стихотворениями с незнакомыми людьми…

***

Все-таки мы оказались друзьями.

Стихотворение я отправила без десяти девять, когда от земляники уже и стаканчика не осталось.

Во втором семестре у нас был преподаватель, который со всей дотошностью учил нас хорошим манерам. В том числе, интернетным. Так вот, по его правилам, нельзя отправлять сообщения до девяти утра и после девяти вечера. Стоило хотя бы на минуту опоздать со своим письмом (а задания мы отправляли именно в письме) — пожалуйста, выслушивай нотацию на всю лекционную аудиторию.

Я тянула до последнего. И все же этикет не стала нарушать.

А следом за стихотворением отправила мою любимую фотографию моего любимого куста сирени: через листья просвечивает яркое солнце, так что видно все прожилки. Отвлекла внимание.

И получилось у меня это весьма неплохо.

Ник ответил минут через сорок. Его хорошим манерам, видимо, никто не научил.

«не романтичен я к природе…»

Вот тебе и раз. Ни ответа, ни привета. Сразу с обвинениями накинулся.

«а пионы?»

Я продержалась лишь две минуты, прежде чем выдвинуть ответные обвинения.

«это было для тебя… девушкам всегда такое нравилось».

Ну понятно. Значит, в том цветущем уголочке я была в лучшем случае четвертой.

«а к чему романтичен?»

«к небу. ночному. или закатному».

И далее:

«а насчет стихотворения… красивое, правда».

А я-то уж думала, он сейчас каждую строчку разложит на составляющие. И скажет, насколько я неправа и бездарна. А он вот так, лаконично…

Решила сама себя поругать:

«рифмы, правда, косые получились. и с размером, кажется, проблемы, я иногда пересчитываю слоги, а здесь на слух писала».

Ник не проникнулся моими поэтическими проблемами. Ответил:

«это не отменяет того факта, что оно красивое.

хотя я бы, конечно, на месте твоей героини лирической не надеялся на ветер. нельзя ни на кого полагаться, особенно, если хочется изменений».

«личный опыт?»

«однако, любишь ты интересоваться моим личным опытом.

можно и так сказать, да.

когда ты меняешься, ты оставляешь позади не только свои привычки и распорядок дел. но и людей, дорогая…. если твое дерево не найдет в себе силы уйти, никакой ветер ему не поможет».

«как оно уйдет?? у него ног нет, только корни».

«а это тебе лучше знать, твое же дерево. пускай эволюционирует».

В мою комнату ворвался Илья. Как всегда, без стука. Хотя я ему примерно десять тысяч раз говорила — стучись. Он у меня совсем дурачок, недалеко по развитию отошел от пещерного человека. Вот уж кому точно нужно эволюционировать.

— С кем общаешься? — поинтересовался он, едва ли не касаясь носом экрана моего телефона. Переписку я, конечно же, мгновенно потушила.

А за окном яркими красками разгорался закат, скользил по моим стенам красными полосами; волосы Ильи в этом цвете казались розовыми, и длинные ресницы подсвечивались, такого никаким искусственным путем не получить.

— С подружками.

— Вообще-то я все видел.

Я о-о-очень недовольно посмотрела на Илью. Он посмотрел в ответ, но куда уж ему. Сдался первым. Покосился куда-то в сторону, на окно.

Думаю, Нику бы этот закат понравился.

— Мой лучший взгляд, — заметила без лишней скромности.

— Единственный, скорее. — Илья прошелся по комнате, успев за несколько секунд навести хаос: подвинул записную книжку на столе, помял штору, покосил плюшевого зайца, что стоит у меня на тумбочке уже лет десять. Создал достойную себя атмосферу, одним словом. Потом спросил: — Так что у вас там?

— У нас?

Лучше бы и дальше гулял по комнате, вообще говоря.

— У моей порядочной младшей сестры и друга-раздолбая.

— Раньше приличным человеком его называл… А что у нас может быть?

— Вот и мне интересно узнать.

— Ну, в общем, слушай. — Я поднялась с кровати и задрала голову. Потому что сидеть при стоящем Илье вообще невозможно. Чтобы разговаривать, приходится кричать — слишком высокий. — Однажды я захотела порассуждать со своим старшим братом на тему свободы, которую нам дарят ветер и ощущение полета. Но он был настолько безразличным к моим творческим порывам и занят своими делами, а также оладьями, что разговаривать не стал и скинул меня на своего друга. Чтобы тот меня покатал на мотоцикле.

И улыбнулась.

— Прежде не замечал за Ником интереса к таким врединам.

А вот это мне уже не понравилось. Я покраснела — конечно же, от злости! И продолжила свой рассказ:

— Мы покатались и разошлись. Потом пару раз случайно столкнулись — вообще говоря, мой любезный, покладистый и очень вежливый старший брат видел эту пару раз своими глазами. Вот и все, что между нами было и есть. Сомневаюсь, что будет что-то еще.

— Тогда зачем ты ему пишешь?

— Я скинула стихотворение. Я согласилась на эту поездку ради того, чтобы его дописать. Пообещала поделиться потом.

Пожала плечами. Абсолютная невинность.

— У тебя глаза горят.

— Чего-чего? — Такого от Ильи я и вправду не ожидала.

— Глаза у тебя горят. Мне не сложно повторить. — И он даже руки сложил на груди. Кто из нас двоих ещё вредина!

— Это из-за экрана телефона. Если ты не заметил, уже вечер, полумрак. А экран белый.

— Нет, моя милая сестра, это из-за твоей наивности и мечтательности.

— Нет, это из-за легкого раздражения по поводу того, что ты врываешься в мое личное пространство. Ну, что ты хотел сказать?

Настал мой черед гулять по комнате. Я вернула записную книжку на место, расправила штору. Схватила зайца и обняла, выставила перед собой, как щит. Вот же доколебался до несчастной. К своему другу бы и приставал, раз так много вопросов.

Илья вздохнул.

И признался все же:

— Просто не хочу, чтобы тебе было больно потом. Чтобы история повторялась.

— Какая еще история?

— С твоим Вадимом.

Это имя часто звучало в моей голове. Но уже очень давно никто из моего окружения не произносил его вслух. Я даже замерла на какое-то время. А Илья продолжил тем временем:

— Ник… у него своеобразные отношения с девушками. Скажем так. Они постоянно вокруг него есть, но никогда надолго не задерживаются. Не цепляют его, что ли. Понятия не имею.

Я вспомнила, как Ник рассказывал мне про ту девушку, с которой сходится время от времени. И подумала — все ли Илья знает о своем друге? Или только то, что тот позволяет о себе знать?

— И ты думаешь, что я могу стать очередной?

Илья медленно кивнул.

— Ну, значит, ты ошибаешься, — взмахнула руками, и несчастный зайчик отлетел в сторону. Приземлился, благо, на кровать, а не куда-нибудь на подоконник, в один-единственный мой цветочный горшок, с фиалкой. — Больно мне нужно возиться с твоими друзьями. С чего ты вообще решил, что я с ним вожусь? Ты так уверенно вошел в комнату. Ты так делаешь только тогда, когда четко осознаешь свои цели.

— Да так. Просто.

— Что значит — так просто?

Он ведь совсем не умеет меня обманывать. Не понимаю, почему все еще пытается.

— То и значит. Наш многоуважаемый теперь уже общий знакомый написал мне сейчас. Поинтересовался, как ты относишься к тому, что тебе посвящают стихи. Захотел, скажем так, ответить на твое творчество, или как это называется в вашей литературной тусовке?

Сердце внутри запорхало трепетным мотыльком. Честное слово — никакой закат не смог бы так окрасить мои щеки, как приправленное радостью смущение.

Наверное, те художники из парка тоже посвящают друг другу свои картины.

Вслух я сказала совсем другое:

— Ну и что? Если ты вдруг решил, что это — знак внимания, то ты ошибся.

— И что же это тогда, Ника?

— Его очередное чудачество, — я пожала плечами. — Он рот не прикрывает, когда смеётся, и на встречи опаздывает на час. Ему нужно делать что-то, чтобы выделяться. Написать своё стихотворение в ответ на моё — еще один способ проявить эксцентричность.

Мне раньше никогда не посвящали стихов.

Кажется, в наше время о таком уже и не мечтают.

— Как тонко ты научилась чувствовать психологию других людей. — И в словах — ни капли восхищения.

И все-таки интересно, почему Ник не передал это стихотворение мне напрямую. Зачем было осведомлять Илью? Чтобы в случае чего снять с себя все обвинения? Мол, Илья знал, так что это он виноват, если вдруг его сестра…

А что я?

Сочиню себе что-нибудь лишнее?

— Как тонко ты научился выделять время на семью. У меня дела, Илья. Отстань, пожалуйста.

Очень занята —

жду мгновения, когда прочитаю посвященные мне строчки.

***

Запутался неба плащ

в ветках колючих ив.

Я клялся тогда молчать —

Решаюсь на рецидив.

Не люблю встречать прошлых своих людей. Когда идешь, ничем не защищенный, а навстречу тебе — человек, который значил когда-то слишком многое, а потом внезапно исчез, будто никогда и не существовало его.

(Прочти этот лид наша преподавательница по литературному мастерству, она бы, может, даже меня похвалила, за интригу. Но никакая это не интрига — просто жизнь).

Недавно, кажется, говорили обо всем подряд и не стеснялись плакать, глядя друг на друга; творили вместе всякие глупости, — а я человек такой, что свою дурашливую сторону могу показывать только тем, кому действительно доверяю.

Зато сейчас — останавливаетесь как-то неловко, спрашиваете друг у друга, как жизнь, и жизнь, в общем-то, прекрасно, только теперь она у каждого своя, а раньше в какие-то моменты, точнее, в множестве самых разных моментов, была общей.

Мне всегда после таких встреч очень грустно. Ощущение такое, будто я имела нечто важное, но не смогла это уберечь. Лучше бы нам вообще никогда не видеться. Никогда больше, если однажды один из нас или мы вдвоем, такое тоже бывает, решили перевернуть страницу и попробовать начать сначала.

Но вот — Вадим снова передо мной.

Стоит в двух метрах от меня, в очереди на кассе. А я узнала его по бордовой футболке — у него невероятная страсть к красным футболкам. И по рыжеватому отливу темных волос. По спине, по ладоням, по маленькому шраму на правом запястье, по татуировке на левом предплечье.

И по тому, что меня-то он абсолютно не замечает.

Две буквы «В». Вадим и Вероника. Весьма гармоничное сочетание, как по мне.

Я уже называла прежде его имя. Хотя ужасно не люблю его вспоминать. Он был и остается первым и последним Вадимом, с которым я когда-либо была знакома, так что это имя целиком и полностью принадлежит только ему, а, значит, с головой погружает меня в воспоминания обо всём, что было однажды — и что закончилось.

Вадим.

И Вероника.

Два фиолетовых лепестка, которые сливаются в единую фигуру, похожую на сложенные ладони. И ничего страшного, что кто-то вкладывается больше, пытаясь сохранить эту конструкцию. А кто-то все время хочет развернуться, нарушить гармонию, ведь там, во внешнем мире, куда интереснее, и неважно, что тем самым он рушит механизм.

Кассир спрашивает у него — нужен ли вам пакет? Вадим кивает и говорит — нужен, а я всегда порицала эту его привычку бесконечно покупать пакеты вместо того, чтобы носить их с собой. И вот прошло больше полугода с тех пор, как мы расстались, а он всё еще продолжает их покупать.

Сосиски, макароны, чипсы, булка хлеба, апельсиновый сок. Год назад Вадим переехал в съемную квартиру, и теперь кормит себя сам. Выходит, что именно сосисками с макаронами.

Кассир пробил товары, скидочную карту. И, по классике, поинтересовался, каким именно образом Вадим планирует расплачиваться — наличными деньгами? безналичными? Вадим ответил, как отвечал всегда прежде — безнал. Ярый антифанат материальных денег. Когда мы ехали в маршрутке, я всегда за него платила…

А в следующий момент Вадим посмотрел на меня и замер.

И я тоже замерла. Как дура, прижимая к себе кучу продуктов, потому что изначально пришла за слоеным текстом для круассанов, а в итоге взяла еще яблоки, шоколад, авокадо, молоко, губки для мытья посуды…

Можете оплачивать — и Вадим ожил. Приложил карту, подхватил пакет и скрылся с моих глаз. Следом за ним начали обслуживать мужчину с уставшим лицом. А после и до меня дошла очередь. Пакет мне не пригодился — я беру с собой шопер, когда иду в магазин.

Вышла из магазина, не ожидая совсем никакого подвоха.

Зато подвох в лице Вадима ожидал меня. На улице, возле дверей. Я сразу же попала под прицел его глаз — льдинисто-голубых и внимательных.

— Привет, Вероника, — сказал он.

— Привет, Вадим, — отозвалась я.

— Давно не виделись.

— Это точно, — и я зачем-то пожала плечами. По коже пробежал холодок — и это при том, что последние деньки июля выдались необычайно жаркими. Август будет холодным, вывод на основе многолетних наблюдений.

— У тебя прическа новая.

Точно. Он ведь помнит меня с длинными волосами. Причем все-таки помнит, — а я-то думала, что он забыл обо мне в следующее мгновение после расставания.

— Да, немного поменяла имидж.

— Как у тебя вообще дела?

Вот же прицепился.

Дверь распахнулась, чуть не прибив меня, и я предложила:

— Мы можем отойти, если тебе так хочется поговорить.

— Вижу, что всё по-прежнему.

Я исподтишка разглядывала его лицо, стараясь не задеть взгляд. Не могу смотреть ему в глаза.

Щетина всё та же. Мгновенно накидывает ему парочку лет. Под левым глазом — родинка, и оттого лицо сразу кажется каким-то неместным, диковинным, что ли. Челка лежит на левом боку, и он смахивает ее каждые две секунды, чтобы не лезла в глаза.

Вот уж кто ничего в себе не поменял.

И не поменяет, поскольку ему комфортно в той оболочке, которую он для себя создал, и в той нише, которой он себя окружил.

— Можно сказать и так, — ответила наконец. — Закрыла второй семестр. Отдыхаю. У тебя как?

И что это за новая глупая тенденция — разговаривать спустя продолжительное затишье так, будто и не было его? Ещё бы я с Вадимом разговаривала, как со старым приятелем…

— Да тоже неплохо, в целом. Тоже учусь. Устроился на подработку.

— Но всё еще не шикуешь, — я покосилась на пакет.

— Ты и правда прежней осталась, — вздохнул Вадим. — Всё такая же язва.

— А у меня это в генах заложено. Пока?

В самом деле, сколько же можно стоять вот так, будто нам совсем нечем заняться? У меня тесто скоро растает, под такой-то жарой. Кто мне новое потом покупать побежит? Вадим? Ага, особенно когда узнает, что это Илья меня попросил испечь что-нибудь. Они друг друга никогда не любили.

А ведь раньше я могла стоять так, напротив Вадима, часами, и даже ноги не затекали и солнце не припекало макушку. Всё ещё восхищаюсь этому парадоксу — как в одно мгновение человек может стать совершенно чужим.

— А мы, кстати, с Викой расстались, — сказал Вадим совсем невпопад.

Вика — это та самая давняя моя подруга, которая когда-то познакомила нас с Вадимом, а после и развела.

Он нашел себе новый фиолетовый лепесток — тот самый, который был похож на него больше, чем я. Чтобы конструкция была прочной, необходима правильная стыковка углублений и выпячиваний; как в паззлах или конструкторах. Два одинаковых элемента красиво смотрятся рядом, симметрией радуют глаз.

Но рядом — это еще не вместе.

Или уже?

— Очень тебе сочувствую, — заметила я.

— Спустя месяц, — продолжил жаловаться он.

— Это вы еще долго продержались.

Вадим качнул головой и предложил:

— Давай помогу донести.

— Спасибо, но мне близко.

— Я помню. — Еще бы он не помнил. Заявился в мой район и давай задерживать. Вадим в принципе никогда особой скромностью не отличался. Ставил свои интересы выше интересов окружающих, вот только поняла я это слишком поздно.

— Я обидел тебя?

Смешной такой. Что надеется услышать? Нет, ни в коем случае? Меня предают ежедневно, поэтому я перестала обращать на это внимание?

— Ты не дал сказать мне всё, что я бы хотела, тогда, в январе. А сейчас — разве есть смысл разговаривать?

— Давай я тебя провожу, — стоял на своем Вадим.

— Давай. Проводи.

Шопер оказался в его руках. Вадим нес его безбожно, как пакет, сделав петлю из ручек, едва не задевая им асфальт.

Я думала, он сейчас начнет рассыпаться передо мной в извинениях, убеждая меня — и себя, вне всяких сомнений — какой он замечательный.

Но Вадим молчал.

Шел чуть впереди по маршруту, который мы с ним проходили неоднократно; случалось в нашей жизни и такое, что мы вместе наведывались в этот магазин, набирали всяких вкусностей, а потом шли ко мне смотреть фильмы.

И мне вдруг захотелось представить на одно лишь мгновение, что с тех пор ничего не изменилось. Что вот сейчас мы вместе зайдем в подъезд, поднимемся на третий этаж. Я открою дверь, и он придержит ее, пока я буду входить.

Зажмурила глаза, и наваждение тут же спало.

— Хорошо поговорили, — не удержалась от наблюдения я, когда мы повернули за угол, тот самый, мой любимый, и до конца прогулки осталась одна минутка.

А вот если бы рядом был Ник…

Это он все испортил. Он и Пашка. Приучили меня к тому, что парни должны болтать без конца.

— О чем ты хотела поговорить?

Мы остановились возле моего подъезда друг напротив друга. И я впервые за нашу встречу открыто встретилась с Вадимом взглядом.

Серо-голубые глаза.

Он вечно жаловался — недостаточно яркие, скучные. Я качала головой и говорила, что у него самые красивые глаза на свете, и под солнышком они становятся голубыми-голубыми, точно летнее небо. Это моим уже никак не помочь — ничто не внесет в них краску. Лишь свет, и то — нужно сильно постараться. Погасить свет в глазах значительно проще, чем зажечь.

Спросила несколько даже резко:

— А ты о чем хотел? Зачем-то же вызвался меня провожать.

— Я тебя знаю, и говорить с тобой бесполезно.

— А, ну я же типа мартышка, — я помотала головой из стороны в сторону. — Человеческих слов не понимаю.

— Нет, принципиальная ты. И гордая, как лебедь. Просто хотел пройти рядом, вот и всё.

И он первым отвел глаза. Пробормотал куда-то в сторону:

— Встретила всё-таки достойного?

И чего это с ним? Впервые в жизни стало стыдно? Нет, я — уж точно не та, из-за которой он стал бы беспокоиться. Играет, актёр. Надо было на актёра поступать, экстерном бы выпустился спустя полгода обучения. Гений непризнанный.

— Да нет, — ответила я и вспомнила зеленющие глаза Ника. — Мне всё время какие попало встречаются.

— Хочется пожелать тебе хорошего встретить, — Вадим покосился на меня.

— Пожелай, если хочется, — великодушно пожала плечами.

Он вздохнул.

— Желаю. Ника, встреть самого хорошего.

— Обязательно. Ты тоже повстречайся с такой, с которой будет интересно каждое мгновение.

Без лишней скромности потянулась к его руке, чтобы забрать шопер. И случайно задела ладонь. Пальцы Вадима подались вперед, намереваясь коснуться моих. Но я вовремя выхватила шопер и закинула его на плечо.

— До встречи, — сказал Вадим. И я ответила — пока.

Ключи нашлись мгновенно, на самом верху кармана. Радует, что я не выронила их за время дороги.

Спряталась в приятной прохладе подъезда, дала себя несколько мгновений спокойствия, чтобы осознать то, что только что произошло.

И с удивлением поняла, что прикосновение к Вадиму прошло бесследно, как если бы я потрогала стол или какую-нибудь табуретку, подогретую солнышком или чьими-то ногами. Обида ещё не прошла, но любовь уже осталась позади.

А следом за этим подумалось — значит, теперь я должна от других прикосновений трепетать.

Энергия трепетания ведь никуда не уходит. Вообще любая энергия. Я знаю. Как-никак, брат у меня — практически физик, почти программист.

***

Я провела на кухне основательных два часа и приготовила целую гору шоколадных круассанов (очень вкусных, проверено собственнолично). И только потом спросила у Ильи, зачем же ему «что-нибудь съедобное». В то, что он их пойдет раздавать их всем нуждающимся, верилось с трудом. Я бы скорее поверила в то, что он схомячит всю эту гору в одно лицо.

И тут внезапно выяснилось — Илья взял с меня пример, хороший уж или нет, не знаю. Для кого, наверное, как. В общем, он вдохновился нашими с Полинкой и Олей посиделками. И решил устроить свои собственные — суровые мужские.

Это было удивительно уже потому, что Илья никогда никого не приводит в гости, сам уматывается. Говорит, нас здесь слишком много, и, если сюда привести кого-нибудь еще, квартира не выдержит и взорвется. Я у него интересуюсь — а как же мои подруги? А Илья говорит, что я сравниваю мух и слонов. Не потому что мои девочки — мухи, а потому, что занимают куда меньшее пространство, чем эквивалентное количество его друзей.

Но сегодня родители заняты допоздна — папа все еще не вышел в отпуск, а мама вернулась на работу, после которой у неё к тому же было репетиторство до вечера (это я ее так загрузила, добрая дочь). Из лишних людей осталась только я, и ту приспособили для полезного дела.

Я провозилась на кухне еще час, чтобы сделать тосты — мои круассаны суровые парни наверняка засмеют, надо было у Ильи сразу целевую аудиторию уточнить.

Резала колбасу и сыр, поджаривала хлеб, всё как обычно, и все-таки еда летала во все стороны, что-то падало, что-то проливалось. Было волнительно. А вдруг он придет? Уже вернулся — и придет? Что мне ему сказать? И… как случайно коснуться? Теорию одну проверить надо…

Он не пришел.

Их, Илюшкиных друзей, оказалось всего двое.

Заявились они ровно в тот момент, когда я заканчивала уборку на кухне — подметала пол, хотя понимала прекрасно, что после себя эти товарищи оставят куда больше мусора, чем успело скопиться на кухне.

Дорога в комнату-убежище пролегала через прихожую, и столкнуться с ними я была вынуждена. Единственный вариант, при котором я бы этого избежала — если бы все они сначала дружно завалились в комнату к Илье. Но в квартире основательно поселились ароматы моей готовки, и — так Илья говорит — надо быть совсем уж сытым, чтобы в такие моменты идти куда-либо, кроме кухни.

Мы встретились на полпути. Илья с товарищами только что покинули прихожую, а я кухню. Да так и застыли в коридорчике с ванной и туалетом в легком полумраке. Гогот тут же стих, Ника испортила всем настроение одним своим видом.

— Ника, привет, — Илья разулыбался так, будто не видел меня пару месяцев, хотя всего лишь час назад я отчитывала его за то, что он не сказал мне о гостях заранее. — Хочу познакомить тебя с моими друзьями.

Насытилась я уже такими знакомствами, хватит. Это мне хотелось сказать, но вежливость не позволила.

— Ника, это Саша. Саша, это Ника. Ника, это Саша, Саша, это Ника.

И нет, это не он два раза повторил одно и то же, будто считал и сестру, и друга за умственно отсталых. Просто оба его приятеля оказались Сашами. И если существование Ника я предполагала, поскольку они с Ильей общались со школы, то Саши были мне в новинку.

Образное, на самом деле, имя. Мне сразу представляется высокий худой мальчик, у него бледное лицо, чуть-чуть веснушек на носу, а любимый предмет гардероба — серая водолазка, которая висит на худых плечах. Вплоть до того, пока он не станет совсем взрослым, над ним воркует мама — мальчик болеет чуть чаще остальных. И еще он обязательно гений, причем гениальность его может касаться как игры на фортепиано, так и, например, физики.

Эти-то наверняка технари, раз с Ильей дружат. Ведь всех остальных он осуждает, как мы уже успели понять.

Но с описанием внешности не совпадают. По крайней мере, на них нет водолазок. Хотя это еще ничего не значит — никто не носит водолазки в конце июля.

— Очень приятно, — сказала я. И протянула ладонь — для рукопожатий, а не для поцелуев, разглядывая их исподтишка. Первым мою руку пожал тот Саша, что выше. Пальцы у него были холодными даже в такую жару. Волосы — светлые и короткие, на лице — круглые очки с черной оправой. А второй не носил очков, и волосы у него были темные, заправленные за уши. А глаза — хамелеоны, в сумраке кажутся темными, но, стоит выйти на солнышко, окажется, что они серые, почти как мои.

Забавно наблюдать за их неловким молчанием.

Как будто я высокоманерная дама лет семидесяти. Вот был бы здесь Ник… он бы наверняка разрядил обстановку. Пошутил бы как-нибудь по-дурацки. Как обычно. Но его почему-то решили не звать. Впрочем, справедливо — меньше народу, больше кислороду, тостов, круассанов.

А я тоже хороша. Засмущалась. Пикнула:

— Хорошо провести время. Илья, я к себе, — и скрылась за дверью собственной комнаты.

Могла ведь остаться. Посмущалась бы еще немного, но потом Илья обязательно взял бы всё в свои руки и нашел темы, которые интересны всем нам. Могла, но сразу же убежала, и никто не успел мне ничего предложить, даже если хотел.

Время, видимо, они и правда проводили неплохо (я видела, когда шла в туалет).

Стулья расставили по всей кухне и заполнили собой все скромное пространство. Тостов парочка еще осталась, а вот круассанов уже не наблюдалось. Благо, несколько экземпляров я спрятала в холодильник, чтобы родителей угостить…

Обсуждали недавно вышедшую игру. А не свои умные технарские штуки, как хотелось бы предположить. Илья махнул мне рукой — он единственный сидел лицом к коридору; и я махнула в ответ, но заходить в кухню все равно не стала.

Они не слишком долго прогостили. Ушли минут за пять до того, как вернулся с работы папа. А я даже проводить не вышла. Впрочем, Илья тоже никогда моих подружек не провожает. Более того, он не всегда знает, что сейчас они у нас в гостях.

Илья заглянул ко мне, стоило квартире опустеть.

Спросил, всё ли нормально, а я молча оторвала взгляд от книжки, с которой провела весь вечер, и Илья кивнул также без слов. Мол, конечно же, в порядке, Ника ведь ушла в мир грёз.

А книжка, меж тем, была очень даже интересная. Детектив в антураже викторианской Англии с примесью магии. Герои попадали в неприятности — но как же ловко из них выпутывались. Кто-то без приключений не может просто-напросто прокатиться на мотоцикле.

Кстати, о мотоциклах и мотоциклистах.

Я ведь обещала, что эта история будет именно о них.

Он написал мне одно-единственное сообщение, уже когда я лежала в кровати:

«завтра возвращаюсь».

И я оставила его непрочитанным. А про себя подумала, засыпая, — какой же Илья бесстыжий, не дождался еще одного своего друга, совсем немного не дождался, прежде чем собираться компанией. Они ведь съели все до единого круассаны. А повторно их выпекать я пока не собираюсь.

***

Я поняла, что прятаться бесполезно. Если Пашка хочет что-то мне сказать, он это сделает.

Всё это время, пока я из кожи вон лезла, неведомо кому демонстрируя, как мне грустно и одиноко, он не переставал мне писать. Звал погулять, и в театр, и в кафешку, а я все время отмахивалась — мол, безумно занята, надо помочь маме, Илье, соседке с пятого этажа, бездомным котятам, да еще и погода, и настроение плохие, может быть, в следующий раз?

Сама затянула нас в болото, омут неопределенности, а это часто куда страшнее, чем прямой выстрел в сердце. Ты вроде бы жив, но скован, не смеешь шагнуть ни влево, ни вправо, и всё, что остается — ждать погибели, а в тайне надеяться, что спастись все-таки возможно.

Ник написал — я возвращаюсь, и я подумала, что неплохо бы и мне вернуться. Сбросить с себя болотную тину, пока я сама в нее не обратилась.

Тщательно всё это обдумав, я написала Пашке уже в полдень следующего дня. Ответила на вопрос, который он задал еще предыдущим утром… Что-то про группу, которую он порекомендовал, а я так и не успела послушать. А следом добавила:

«у меня, кстати, появилось побольше свободного времени. поэтому можем все-таки погулять, если ты хочешь».

Пашка, наверное, сидел с телефоном в руках, готовый в любой момент разблокировать экран. Иначе не знаю, почему он ответил так быстро.

«Можем!=) Разобралась с делами? У меня сейчас как раз нет заданий по работе».

Вот так, месяц прошел, а он уже практику стал работой называть. Развивает полезные навыки, кропит над текстами и общается с будущими коллегами, пока я тут возглавляю театр одного актера.

Добавил следом:

«Можно сегодня, или в любой день на этой неделе =)»

Не хочу превозносить свою скромную персону, и все-таки мне кажется, что, если бы даже у него была тысяча заданий, он бы согласился пойти на прогулку. А вдруг он и сейчас загружен по уши — просто решил умолчать об этом, чтобы встретиться с такой труднодоступной мной.

А если бы Ник мне вдруг написал с предложением прогуляться? Я тоже ответила бы молниеносно? И согласилась бы на всё что угодно?

«вечером?»

Мне нужно было еще приготовить обед — суд с фасолью. И написать паре маминых воспитанников, но это вряд ли займет много времени. Часа через три освобожусь. Потом соберусь… И к пяти буду готова. Всё четко. Захотел — сделал. А мы вечно почему-то всё усложняем.

«Зайти за тобой?»

Страшно представить, что за прогулка нам предстоит, раз Пашка готов даже тащиться до моего дома. Настолько хочет увидеться как можно скорее — подумала бы я, если бы с ним были лучшими друзьями. Но сейчас я о наших взаимоотношениях не могу ничего конкретного сказать. Запуталась.

«может быть, возле института? в 17, или лучше в 17.30, боюсь опоздать».

«Хорошо =)

Я подойду к пяти. Если ты опоздаешь, ничего страшного».

Вот так вот и живем. Кто-то готов ждать тебя, сколько будет нужным. А кто-то, кого ты сама ждешь, только спустя три недели сообщает, что уехал из города. Что еще несправедливее — первого ты отвергаешь, ко второму тянешься.

А погода сегодня выдалась прохладная — так странно, если вспомнить вчерашнюю жару.

Первое августа, впрочем. Не так много времени осталось до осени.

Март и август — два самых чудных месяца. И тот, и другой переменчивы погодой и настроением. И тот, и другой — коты, только март — голубоглазый, полосатый, линии белого снега на сером асфальте, а август — пятнистый, блики тени и света, а глаза желтовато-малахитовые.

Пришлось надевать толстовку. Мятного (и мятого) цвета, с большим капюшоном и карманами, в которые я тут же спрятала руки. Даже Илья не стал спрашивать, куда это я отправляюсь, потому что выглядела я так, будто отправлялась в магазин за хлебом. Стоило немного отойти от дома, как поднялся ветер, растрепав и без того печальные кудри, так что я собрала их в пучок на затылке. Пашка увидит и сразу поймет, что я действительно весь этот месяц работала без продыху — настолько замученная.

Главное, чтобы дождь не пошел.

Небо-то серое, да и ветер такой часто предшествует дождям, и тут меня уже никакие капюшоны не спасут. А зонтик взять я не догадалась.

Пронесло бы нас. Если недолго гулять будем, пронесет.

Я подошла к институту в 17.12, предав собственную пунктуальность. А Пашка уже был там, как и обещал. Единственный, кто умудряется меня опередить. Стоял возле одной из колонн, будто подпирал ее. Черная рубашка поверх бежевой футболки. Его белая кожа все-таки умудрилась немного загореть — красиво, ему шло. А от красных волос почти ничего не осталось.

— Смылось? — спросила я вместо приветствия.

— Ещё немного держится.

И он первым шагнул ко мне. Осторожно заключил в объятия, будто боялся лишнего миллиметра коснуться. Стоило мне обнять его в ответ, коснуться скрытой одеждой спины, как он тут же отошел назад. И сказал:

— Привет.

— Привет, — я попыталась улыбнуться. — Как ты?

— Скучал.

— Было бы, по кому, — заметила справедливо. И всё-таки внутри забился тревожно маятник. Скучал… — Придумал, куда пойдем?

Он помотал головой:

— В этот раз афишу не выучивал.

— То есть, ты ее все-таки учил?

— Ну, скажем так… запомнил основные моменты. Не мог же я перед тобой стоять с телефоном и всё это искать. Ты ведь шла гулять, а не наблюдать, как я сижу в телефоне.

Это было весьма справедливо. И хотелось бы заметить коварно — ага, и вот опять! Но ведь Ник тоже не залипал в телефоне, когда мы шли рядом. Неужели еще есть в нем что-то приличное?..

— Можем просто походить по парку, — предложила я. — Не знаю, что еще придумать.

— Давай походим.

Напряженная какая-то получалась прогулка. Обычно Пашка постоянно о чем-то болтает, и мне вообще не приходится задумываться, что же еще можно обсудить. А теперь он молчит, смотрит в стороны — в целом, ведёт себя так, как обычно веду я, то есть весьма закрыто.

Было непривычно гулять по парку вот так, вдвоем с кем-то. Я целый месяц нахаживала круги в гордом одиночестве, а следовало всего лишь отправить парочку сообщений. Почему люди — и я в том числе — любят всё так усложнять, сама не знаю.

Почему Пашка молчит — тоже.

Я разглядывала всё вокруг, пытаясь придумать, за что же такое можно зацепиться. Но рядом, как назло, не оказалось ни одной лохматой или хотя бы лысой собачонки, и даже голуби с детьми (или дети с голубями, если кто больше любит детей) не попадались на глаза. Все будто бы куда-то попрятались. То ли чтобы нам не мешать, то ли чтобы не попасть под весьма вероятный дождь ненароком…

— А как думаешь, дождь сегодня будет?

Молодец. Отыскала вопрос.

Но небо действительно оказывалось чуть темнее каждый раз, когда я поднимала голову наверх. Плавно плыло по палитре серых оттенков, от светлых к самым темным и мрачным.

Пашка почему-то сначала посмотрел на меня, а только потом — на небо.

— Можно посмотреть по прогнозу.

— Ой, точно. Прогноз.

И я нарушила Пашкино негласное правило — воспользовалась телефоном. Прогноз погоды обещал дождь в шесть, то есть уже через пятнадцать минут. Я радостно сообщила об этом Пашке, и он сказал — это всё, конечно, очень прекрасно, но не лучше ли нам спрятаться под крышу?

Мы казались мне марионетками, которых бросили их кукловоды. Качались из стороны в сторону, поддаваясь любому дуновению ветерка, а на решительные действия не находили смелости. Легче действовать, имея строго заданные рамки. А мы в один миг как-то их лишились.

Неподалеку была кофейня, я много раз видела ее, когда ходила мимо. Туда мы и направились. Ну, как направились. Неспешно пошли, ведь до дождя еще целых пятнадцать минут. И на середине пути на нас упали первые капли.

Стоит отдать дождю должное — он внес в наше общение чуть больше жизни. Мы переглянусь, ускорили шаг, а следом и вовсе побежали, чтобы не промокнуть насквозь. На ходу Пашка успел стянуть с себя рубашку — и накинуть мне на голову, не дожидаясь разрешения. Я поблагодарила его от всей души, а про себя подумала — пришел конец моим кудрям. Мало того, что под водой они потеряют форму, так еще и взлохматятся под рубашкой. Стану одуванчиком.

Дождь резво тарабанил по всему вокруг, под его дробь мы влетели в кофейню и еще минуты три стояли на пороге, отряхиваясь, как воробьи.

— Умею я время выбирать для прогулок, — пробурчала я, смахивая с толстовки намертво впитавшуюся воду.

— Да нет, весело, — фыркнул Пашка. И даже позволил себе улыбнуться.

— Ты сегодня странный, — не то пожаловалась, не то побеспокоилась.

— Почему?

— Молчишь.

— Ты, выходит, всегда странная?

Ну вот опять я попалась на эту ловушку — когда хороший Пашка начинает надо мной смеяться.

— От тебя таких подстав ждешь меньше всего. Давай придумывать, что будем брать.

Нечасто, но и в институте мы иногда покупали кофе в буфете на первом этаже. Слишком дорогое и не слишком качественное… или, по Пашкиному мнению, абсолютно ужасное. Он — невероятный ценитель кофе, наверняка на вкус может отличить арабику от робусты, а я всегда беру латте с сиропами, за которыми не чувствуется кофейный вкус, и мне все равно.

— Обижаешь, — Пашка вздохнул.

— Не обижаю.

Молоко в сочетании с кофе он тоже не признает. Всегда брал строго американо. И я ведь пару раз попробовала эту его несусветную гадость — «настоящий кофе» — и для себя сделала вывод, что пить его можно только под пытками.

Посетителей было немного, человек пять на весь зал. Мы заняли круглый деревянный столик возле окна, чтобы лучше видеть, как снаружи бушует стихия. Милая бариста, наша ровесница (а ведь на ее месте могла быть я), приняла заказ — американо для Пашки и латте с кедровыми орешками для меня. И Пашка, на особо благородных правах, оплатил обе чашки.

Здесь пахло шоколадными кексами и взбитыми сливками; по периметру окна шла гирлянда из золотых лампочек, мягко подсвечивая подоконник. Этот уют ничуть не противоречил ливню за окном. Будто так и надо — прятаться в тепле от любых невзгод.

— Как тебе тут?

Пашка смотрел на меня неотрывно, будто и не было ему никакого дела ни до погоды, ни до запахов, ни до гирлянд.

— Мне нравится.

— Надеюсь, этот праздник жизни ненадолго установится… И закончится хотя бы до того, как тут все закроется. Хотя, конечно, в идеале было бы до темноты вернуться домой.

«Ваш заказ готов» — и вот перед Пашкой высокая черная чашка, а передо мной широкая, белая, и сверху — сердце с нечетким контуром.

Я сделала глоток — верхнюю губу покрыл слой молочной пены. Попыталась слизнуть его так, чтобы Пашка ничего не заметил. Он отвернулся, но только спустя секунду.

— Прости, что я завлекла нас в этот апокалипсис.

Кофе у меня оказался вкусный, даже очень. Мягким бархатом разливался внутри. Рядом с бабушкиным домом рост кедр, ближе к концу августа папа взбирался на него и скидывал шишки, а мы принимали их, как божьи дары. Потом щелкали орехи всей семьей и ещё долго ходили с липкими от смолы руками.

— Меня ничего не смущает, — Пашка пожал плечами.

— Ну да, когда бы мы еще посидели вот так… спрятавшись от дождя за стеклом.

— Осень скоро.

Осенью дожди другие. Моросящие и бесконечные. Капли мелкие и бьют слабо — куда им до летних ливней, подобных потоку стрел с неба? Сейчас можно различить отдельные удары — острая длинная капля бьет по стеклу. Она затем распластывается, медленно ползет вниз, а новые капли беспощадно ударяются в ее тело, сливаются, и уже невозможно понять, где начинается одна капля и заканчивается другая.

И еще — в отличие от осени, летом дожди заканчиваются быстрее. Если судить в среднем, добавил бы Илья. Он-то специалист средних, медиан, еще чего-нибудь.

За чашкой кофе общение шло легче — если не учитывать, что я все время смотрела в окно, боковым зрением отмечая, что Пашка смотрит на меня. Мы обсудили наши работы, как самые настоящие взрослые люди. Я объяснила, чем же таким таинственным занимаюсь. Пашка согласился — и выглядел при этом серьезно, — что контактировать с людьми весьма энергозатратно, а постоянно проверять расписание еще и трудоемко. Я покивала. И как это только мама без меня справлялась?..

А сам он пообещал принести мне нашу местную газету, в которой напечатали его репортаж. До этого Пашкины тексты пару раз появлялись на интернет-ресурсах, и он даже отправлял мне ссылки, но, каюсь, я открывала их, лишь чтобы полистать.

Потом дождь закончился так же резко, как начался. Мощность начала ослабевать, прошла ещё минута — и он сошел на нет, как будто кто-то сдвинул тамблер на «выключение». Я не успела даже с кофе разобраться: молочная пена на дне чашки потрескивала время от времени, когда лопались пузыри. Еще минута — и тучи потянулись в разные стороны, точно кто-то тянет их собачью свору за поводки… Или, быть может, это пастух решил перегнать тучи по другим местам?

Когда я победила пену, выглянуло солнце. Но, само собой, его лучи не могли в одно мгновение исправить все те пакости, что натворил дождь.

— Уже и не погуляем, — заметила я, разглядывая дно чашки. Но никакой кофейной гущи там не было, а жаль — срочно требовалась хоть какая-нибудь подсказка.

— Только если недолго. — Пашка то ли согласился со мной, то ли все-таки нет.

— Просто даже не знаю, — пожаловалась я, — что бы обсудить такое, чтобы ты во время нашей прогулки не умер от скуки.

— Я не умру от скуки, даже если мне придется молча сидеть рядом с тобой.

— А если стоять? На семинаре у Ивченки…

О, это были легендарные семинары — по визуальной журналистике. Даже само название предмета предполагает, что придется много смотреть. Но проектора в аудитории не было. Мы боролись за перенос пары в нормальную аудиторию — честно, но, видимо, недостаточно энергично, потому что добиться переноса не удалось. Поэтому весь семестр от перемены до перемены стояли возле маленького экранчика — картинки нам показывали на ноутбуке. После физкультуры меньше устаешь.

— Даже тогда. — Мы отсмеялись, и он добавил: — Мне просто нравится находиться рядом с тобой.

Попрощавшись с бариста, мы покинули кофейню.

Воздух пропитался влажностью и свежестью, капельки дождя блестели на листьях хаотично, как рассыпавшиеся хрустальные бусины, и ручейки бежали по тротуарам — хоть сейчас хватай бумагу и складывай белоснежные корабли. А солнце светило по-дурному яркое, будто за несколько предзакатных минут пыталось отыграться за весь пасмурный день. Припекало даже через толстовку, и смотреть прямо было невозможно — только вниз.

Мы направились в сторону института — расходиться — и в этот момент Пашка заметил:

— Я хотел сказать тебе одну вещь.

— Говори, — ответила, и голос сел, хотя я еще не успела понять, что волнуюсь.

— Ника…

Да и сам Пашка, кажется, растерялся на несколько секунд. Но затем настойчиво повторил:

— Ника.

И еще несколько секунд молчания.

— Да?

Он остановился, заставив затормозить и меня. Повернулся в мою сторону, вцепился взглядом во взгляд, и зелень, исходящая из каемки его радужки, будто зашелестела, заволновалась на ветру.

— Ты мне нравишься. Не как друг.

Проговорил на одном дыхании. И плотно сомкнул губы.

— А как?

Всё слилось в одну картину — солнце, воздух, листва, асфальт, кораблики, что и в реальности-то не существуют. Я услышала собственное сердце так отчетливо, будто вынула его из грудной клетки и поднесла к уху подобно морской ракушке.

— Как девушка.

Он отвернулся в сторону. Зажмурил на мгновение глаза.

Я обхватила левую ладонь правой… или правую — левой, не имеет значения, потому что пользы от этого действия не было никакой.

— Паша. — Назвать его так же, как всегда зову в собственной голове, я не осмелилась. — Я очень ценю общение с тобой.

Он кивнул — будто именно такой ответ и ожидал.

— Но, если честно, я не знаю, что и сказать.

Хотя знаю — Ник был прав.

Такой момент, до невозможности личный для нас с Пашкой, а я все равно вспоминаю о Нике.

С куста спорхнула мелкая коричневая птичка, и брызги полетели во все стороны. Неужто сидела в укрытии все это время, пока не закончился дождь? Нужна особая кофейня — для птиц… Чтобы им было, где прятаться от погодных невзгод.

И еще было бы неплохо придумать местечко для людей, где они могли бы скрываться от всяких тяжелых разговоров.

— Мы можем остаться друзьями, — сказал он тихо. И вновь сдвинулся с места, только пошел в три раза быстрее обычного. Я и не знала, что Пашка может развивать такую скорость.

А я помчалась следом, выкрикивая ему в спину:

— Я тебя обидела?

Пашка затормозил:

— Нет, ты была честна.

— Но я ведь ничего не сказала. Мне нужно подумать над этим.

— Если бы тебе было, что сказать, ты бы сказала сразу.

Он вернулся к типичному сегодняшнему себе. Вновь не смотрел в мою сторону. И, кажется, собирался молчать до самого конца прогулки, но я все никак не могла завершить этот разговор.

— Нет, ты не прав. Мне нужно время, чтобы… подобрать слова, что ли?

— Подбирать слова — это профессия. А я хотел услышать искренние. Я знал, что каким-то таким, скорее всего, твой ответ и будет, но не мог не рискнуть, верно?

Мы ведь уже разговариваю об этом. И сошлись на противоположных мнениях.

— Хорошо, — сказала я.

А что хорошего — и сама не поняла.

Мы вышли из парка, осталось пять минут до тех институтских колонн, возле которых мы встретились. И тут Пашка начал, как ни в чем не бывало:

— Когда в последний раз на дачу ездили, птичку видел забавную. На дрозда похожа, только брюшко белое, а грудка рыжая…

Будто наш предыдущий разговором оказался паззлом, случайно вставленным не в то место. А тут эту нелепую ошибку обнаружили, и паззл скинули в общую коробку до более подходящего случая.

Обсуждать птичек оказалось куда приятнее.

Вот так, на правах людей, взаимно романтичных к природе и невзаимно — друг к другу, мы и дошли до колонн. Пашка хотел меня проводить, а я отказалась. Вдруг опять дождь? Как он тогда домой побежит? И все в таком духе. Тогда Пашка предложил:

— Погуляем еще?

— Наверное…

Романтичность (к природе) испарилась мигом. А неловкость (друг к другу) осталась.

Мне показалось, что Пашка потянулся к моей ладони, но быстро остановил сам себя.

— Ты ведь избегала меня, потому что боялась это услышать?

Я помотала головой из стороны в сторону, но как-то совсем неубедительно.

— Ты тогда намекал. Когда красили голову.

— Да, — он слабо улыбнулся. — Это был намёк. Можно обнять тебя на прощание?

— Можно, — я пожала плечами. — Вроде как мы еще до этого решили, что можно.

Пашка резко шагнул вперед и прижал меня к себе — куда крепче, чем в прошлый раз. Носом уткнулся в волосы, и кожей головы я почувствовала его дыхание.

Эксперимент. Я хотела попробовать. Трепетания не было.

И почему я не утопаю в этом объятии? Почему по коже не бегут искорки, не мерцают, как лампочки на гирляндах? И, что тоже немного интересно, — тонет ли Пашка, сияет ли он? Впрочем, если бы он сейчас решил ответить на эти вопросы, я бы не стала слушать.

— Останемся друзьями, — сказал он не то для меня, не то для себя. И шагнул назад.

— Получится? — Я поправила прядь волос, упавшую ему на лоб. Он перехватил мою ладонь, плавно опустил — и отпустил.

— Получится.

А я подумала… все-таки вот где она — та черта, которая отдалит нас друг от друга.

С дождями, кажется, на сегодня все-таки было покончено. Когда я вернулась домой, уже смеркалось, но небо было до того чистое-невинное, что прошедший ливень выдавали только лужи.

Мама была на занятии — знаю, поскольку сама занималась ее расписанием. А папа, впервые за долгое время вернувшись с работы вовремя, сразу после ужина ушел в гараж. Об этом мне сообщил Илья. Он сидел на кухне с кружкой чая, оттопырив мизинец, как какой-нибудь аристократ. Вообще, удивительно было видеть его за кухонным столом, а не за рабочим.

— А ты чего тут расселся? — спросила сразу же после того, как Илья сдал папу.

— Ну вообще — жду тебя.

— Опять что-то должна?

— Вот иногда думаю, Ника… — братец очень тяжело вздохнул. — В кого же ты такая злая? Кто тебя так сильно обидел, что ты теперь вымещаешь всю злость на мне, ни в чем не виноватом…

— Нормальная я, — буркнула. Но все равно — стало немного стыдно. — Так зачем ждешь?

— Просто. Погода нелетная. А у тебя прогулки.

— Волновался, что ли?

Илья ничего не ответил. Только наградил меня тяжелым взглядом. Затем поднялся — и я заметила, что левое запястье у него обмотано эластичным бинтом. Он достал кружку, бросил в нее случайный пакетик чая из моей коллекции, залил водой, уже, вероятно, остывшей. Поставил на то место, которое я обычно занимаю я.

— Присаживайся, рассказывай, как погуляла. Должна рассказать, не мог же ждать зря?

Спорить перехотелось, и я покорно плюхнулась на стул.

— У тебя рука болит?

— Немного, — Илья пожал плечами, — видимо, из-за компьютера.

— Может, к врачу?

Мой Илья — балбес, он может до последнего терпеть, но не обращаться за помощью. А вдруг там что-то серьезное?

— Ну и что он мне скажет? Посоветует мазь. Или сменить профессию. Ника, давай-давай. Я жду, опять.

Он вернулся на свой стул и даже мизинчик вновь оттопырил.

В кухне царил сумрак, тенями гнездился на лице, прятал детали того, что происходит по сторонам. Видно было лишь, что творится прямо перед тобой — мы, наверное, постоянно находимся в состоянии сумрака, раз не привыкли (не хотим или не можем) замечать вещи, происходящие вне нашего поля зрения.

Прямо перед были глаза Ильи.

Уставшие, что ли, будто он самолично только что бегал под дождем. Тоже нашел бы себе подружку, чтобы она о нем заботилась и вселяла немного живости. Главное… главное, не такую, как я, которая отвергает чуть что.

— Мне одногруппник в симпатии признался.

Сказала — и сама не поверила, что это совсем недавно произошло именно со мной. Приснилось — пожалуйста, или придумалось в порыве мысленного полета. Не могло это всё быть в реальности.

— Типа в любви? — Илья совсем не выглядел ошарашенным.

— Такого слова не прозвучало. Он сказал, Ника… — Голос задрожал, будто еще мгновение — и меня во второй раз за день попросят ответить на это признание. — Ника, ты мне нравишься, но больше, чем друг… или не как друг, а как девушка. А я сказала — нет слов. Прямо так и сказала. Обидела.

Илья несколько мгновений помолчал, потом заметил:

— Даже если обидела — в этом нет никакой твоей ответственности.

— Позволила понравиться кому-то больше, чем друг, — я хмыкнула. Звучало ведь по-глупому, но как сильно беспокоила вся эта ситуация. — А где эмоция? Что-то не вижу, чтобы у тебя глаза округлились.

Не выдержав, я все-таки щелкнула выключателем. Кухня залилась желтым светом плавно, неравномерно, как будто поглотилась туманом. Илья сощурился.

— Чему тут удивляться? Я скорее удивлен тому, что ты таких признаний не приносишь по несколько штук в день.

— А должна?

Вот у меня уже точно глаза стали двумя фарфоровыми блюдцами с серой каемочкой.

— Прикольная ты. — Честное слово, я не помню, чтобы кто-то когда-то говорил мне, что я прикольная… — Такая вся… с тонкой душевной организацией, себе на уме, но цепляет.

— Ну спасибо, — пробурчала я. Обозвал меня чокнутой, но сделал это красиво. Типичный мой Илья. — Но делать-то мне что? Как теперь с ним общаться?

Илья пожал плечами.

— Ему тоже будет не в кайф, если ты будешь разыгрывать взаимность, но при этом ее не испытывать.

— А что мне тогда разыгрывать?

— Ничего. Если ничего к нему не испытываешь, так и скажи, чтобы он не ждал. Хотя я уже понял, что ты любишь заставить всех подождать. — В меня полетел укоризненный взгляд. — И, если после таких признаний в принципе не сможешь продолжать общение, то тоже не молчи об этом.

— Так и сказать? Прости, не могу говорить? — И тонна сомнения в словах.

— Лучше так, чем по темным закоулочкам прятаться.

— Тебе, умному, легко советовать. — А сама задумалась: подобные советы ведь спроста не берутся. Значит, и Илье однажды приходилось наблюдать, как кто-то там прячется?..

— Вот именно, — Илья поднялся со стула и щелкнул меня по носу рукой, свободной от бинта.

Вернулась с занятий мама, а вскоре и папа спустился к нам, простым людям, с гаража в квартиру. И оба спросили у меня, не попала ли я под сегодняшний ужасный ливень, и еще дважды я призналась, что попала, пока гуляла. Но про признание больше никому не сказала. Даже подружкам. Думаю, они сами все поймут, как только начнется сентябрь.

Год назад, в первые дни учебы в институте, я постоянно бродила по коридорам, силясь отыскать нужную аудиторию. Здание старое, со множеством поворотов, и даже корпуса у нас есть, в которые можно пройти лишь через определенную дверь определенного этажа…

Помню, был второй или третий учебный день, и мне нужно было попасть как раз в один из этих корпусов, а я не могла понять, как туда перейти — обидно было чуть ли не до слез. Потом услышала шаги за спиной. Это был мой одногруппник — взъерошенные волосы, но выражение лица донельзя ответственное. Сказал, что узнал меня. И предложил поискать аудиторию вместе. Так и началась вся эта история.

Но теперь-то мы будем ходить по-отдельности.

Сможет ли меня найти? В самых темных закутках…

***

Одна из ночей, когда совершенно не получается уснуть, хотя в день накануне — этот конкретный день — не случилось ничего такого, что могло бы настолько сильно задеть хрупкую душу.

После Пашкиного признания прошло целых четверо суток. Он еще пару раз спросил у меня, как дела, а я ответила, что все идет как всегда, но дальше наше общение не продвинулось. Зато сейчас, рассматривая потолок в поисках истины, я осознала вот какую забавную вещь — ведь не так уж тяжко мне было пережить это волнительное событие.

Преимущества творческого человека.

Я как будто смотрела на все, что происходило тем днем, со стороны — сбоку ли, или сверху, не знаю. Будто это не я участвовала в том разговоре, а моя лирическая героиня. Которая нужна была ровно на единственное мгновение, то самое. Может, однажды я напишу об этом стих: как кто-то признался, а кто-то отверг, и ведь даже тогда я буду писать не про себя…

И так каждый раз. Множественное расщепление личности.

Иногда скажу какую-нибудь глупость или решусь на поступок, на который бы не решилась в здравом уме. И где-то внутри себя оправдываю это опытом, который получу в итоге — и который пригодится мне в творчестве. Чаще всего, правда, случается так, что опыт никаким образом не пригождается, а я жалею потом, что вообще решилась во все это ввязаться.

Кто-то достаточно смелый, чтобы признаваться другим, а мне бы найти смелость самой себе признаться — из волнующих событий было еще одно. Ник.

Он написал — я возвращаюсь, и я подумала, ну и черт бы с тобой, делай что тебе угодно, меня это никак не должно волновать. Но вчера, то есть спустя двое суток после этого сообщения (отоспался?), пришло следующее:

«можем наконец по-нормальному встретиться и погулять».

Брошусь ли я — помнится, задавалась вопросом, — так вот, я брошусь.

***

Были и приятные новости во всей этой кутерьме.

Следующим утром я проснулась поздно, если этот насильственный подъем можно назвать пробуждением. Пошла пить кофе, в голове крутилось — день испорчен, и так всегда, когда не высыпаюсь… И там, уже на кухне, меня настигла Полинка: она оживила нашу общую беседу своим сообщением. Бабушка выздоравливает. Из больницы ее уже выписали, хоть и на строгий постельный режим. Полинкина семья еще немного побудет рядом, наблюдая и ухаживая, но до конца лета все точно нормализуется.

Мы с Олей бросились наперебой ее поздравлять. И напоздравлялись аж до того, что после обеда решили созвониться, чтобы обсудить последние новости.

Пашка молчал. И Ник тоже — его время придет чуть позже.

Целый день я вновь была предоставлена сама себе. Впрочем, непрочитанных книг у меня по-прежнему оставалось много… Взялась за подростковый роман. И как же так получается? У тебя, всей такой необычной (и прикольной — цитата Ильи) в жизни не происходит ничего захватывающего. Зато героиня, которую представляли совершенно невыдающейся и даже скучной, ввязывается в воодушевляющие приключения… Я явно делаю что-то не так.

Сначала слово дали Полинке. Она не стала подробно распространяться о бабушкином диагнозе — все-таки, думаю, это слишком личное и касается лишь их семьи. Зато поделилась нелепыми случаями, которые успели с ней произойти. Говорит, в больницу не хотели пускать — очень уж охране не понравились провода ее наушников…

Так удивительно. Чем старше человек, тем меньше уверенности, что он освободится от очередной болезни. Я рада за Полинку, но каждый раз мне еще и становится грустно за себя. Слишком рано наступил тот момент, когда моя бабушка проиграла. Боролась так упорно, а потом, холодным декабрьским утром, мама разбудила меня и сказала, что бабушки больше нет.

До того самого момента думалось — вот я стану взрослой, и найду себе кого-нибудь достойного, и издам сборничек своих стихов, и мы приедем к бабушке в гости, и она скажет, что ни разу во мне не сомневалась, ни единой секунды. А теперь приезжать — некуда. Не перед кем быть внучкой, хрупкой и ранимой.

И все-таки на созвоне говорила в основном Оля — как и всегда, когда мы собираемся втроем. У Оли-то с приключениями дела обстоят нормально, по законам логики. Интересная Оля — интересные истории. Ей либо самой пора за перо браться, либо в срочном порядке надо искать кого-то, кто сможет достаточно полно описывать ее жизнь. Потому что у меня, например, никогда не получается подобрать слов даже для того, чтобы ее истории пересказать; не говоря уж о том, чтобы преподнести свои собственные.

Много там чего было, а уж с историй про котов ее мамы мы вообще хохотали до упаду, мгновенно позабыв обо всех беспокоящих нас вещах. Оля когда-то принесла их с улицы, брата (черного котика) и сестру (у нее шерсть белая с черными вкраплениями, как у барса), и это были самые гордые и непоколебимые коты, про которых мне когда-то доводилось слушать. Людей заставляли ходить по струночке.

А еще она познакомилась с мальчиком.

Точнее, так. Они ехали в одном автобусе из одного и того же пункта отправления в один и тот же пункт назначения по дороге Оли домой. И вообще это он с ней познакомился. Приметил с самого начала, когда влетел в автобус за две минуты до отправления. И нагло занял свободное место слева от нее, что ей очень не понравилось. Ибо эту поездку Оля хотела провести в одиночестве.

Он оказался нашим ровесником — тоже закончил первый курс.

Правда, учился в авиационном институте. На инженера-технолога. А вообще папа у него пилот, и в принципе весь отцовский род связан с самолётами — тётя работает стюардессой, вечно шлёт фотографии с южных стран, дедушка когда-то на кукурузнике обрабатывал поля. А мама очень любит путешествовать, правда, воздуху предпочитает железные дороги. Но, как мы помним, далеко не уедешь на поезде…

Когда они покидали город, Оля про себя отметила, как завораживающе отражаются облака в стеклянных окнах высотки — близился закат. А он придвинулся ближе к ней и сказал вслух — смотри, как красиво, показывая на те самые отражения.

Оля думала, что той легкой, но совсем ничего не значащей беседой все и закончится. Так что даже с нами не стала ей делиться. Однако они встретились вновь — уже на следующий день. Парень обрадовался Оле, как родной; зато она сделала вид, что видит его впервые, и вообще они шли в магазин вместе с мамой. Однако мама Оли уделила парню куда больше внимания. Спросила у Оли, знакомы ли они, и тот, довольный, тут же оказался рядом, будто кто-то его приглашал.

Звали его Костей.

В автобусе Оля не успела спросить, как его зовут. Зато в их вторую встречу он прежде всего назвался. И только потом уже заявил, что они с Олей, дескать, старые друзья-студенты.

Оля, во-первых, была еще молода, для старого-то друга. Во-вторых, с подобными личностями дружбы не водила.

А потом выяснилось, что им нужно в один супермаркет (хотя что-то подсказывало Оле, что Костя несколько перестроил свои планы, стоило им пересечься). И как-то так всё закрутилось и завертелось, что они до сих пор продолжают видеться каждый день.

Он высокий и широкоплечий, волосы светлые и мягкие — такие завиваются, стоит слегка отрасти. Мы с Полинкой синхронно поинтересовались, откуда настолько любопытные тактильные оценки, но Оля ничего не ответила и вообще засмущалась, хотя обычно отшучивается.

Жизнь у девчонок налаживалась, и я подумала — а вдруг налаживается и у меня? Если в какой-то период жизненного пути мы с ними соприкоснулись, то и тренд развития у нас сейчас общий: одновременно достигаем успеха и идем на спад. Всё налаживается, а мелкие неприятности — это чтобы не расслаблялась. Где-то я читала, что после пяти приятных событий должно происходить одно неприятное, таков закон, иначе теряется вкус жизни.

Столько всего хорошего происходит, решила я, а потом, уже после нашего разговора, по привычке проверила соцсети. И обнаружила то, чего никогда уже не надеялась увидеть (но когда-то — очень хотела).

Вадим написал. Прежний мой человек.

У него даже аватарка была прежняя. Черно-белая фотография, он на фоне кустов сирени, держит цветущую ветку — показывал мне, как надо позировать. А лицо скептичное-скептичное, чтобы ни у кого и мысли не возникло, что Вадим занимается подобными демонстрациями всерьез.

Прошлая весна.

Моя аватарка — с того же дня, только я стою в профиль, тогда еще длинные волосы собраны в пучок, развевается на ветру нежное белое платье, я тогда надела его в первый и последний раз. Кусты сирени уходят вдаль, цивилизации совсем не видно, и я уже не я, а героиня викторианского романа, Элизабет Беннет, не меньше.

Вадим говорил — слишком печальная. Потом он остался в прежней жизни, а радостнее я так и не стала.

Теперь зачем-то вернулся.

Звал гулять.

Так и написал — Ника, пойдем гулять по-настоящему, намекая на те несколько минут, что мы шли рядом по дороге от супермаркета до моего подъезда. Я зажмурилась в первое мгновение — думала, это сообщение принесет мне боль, и приготовилась заранее.

Но сердце осталось спокойным, и я открыла глаза.

Не нашлось места для боли. Лишь для удивления и, может, светлой скорби — «спасибо за то, что случилось», но никак не «мне так жаль, что этого больше не повторится».

Море высохло.

Я теперь была свободна.

Перестало болеть нечто внутри при упоминании Вадима. Нашелся новый кандидат, который любезно предоставил себя на эту роль — того, от кого всё внутри будет болеть.

Одно сменяет другое.

Когда-нибудь я с головой уйду в работу и творчество, и, клянусь, перестану так сильно зависеть от людей.

***

— Ни-ку-ся.

Тон торжественный, а сокращение моего несчастного имени весьма ужасное. Хотя это еще что. Когда-то мама называла меня Николеттой — уж не знаю, насколько глубокие бездны сознания ей пришлось покорить. Илья смеялся, как не в себя. Ходил потом, переспрашивал — «Не клюёт ли это?». А я ужасно злилась и спрашивала, кого, в конце концов, он подразумевает под «этим».

А он ещё и говорит — фантазия у меня плохая, не то что твоя. При том что я до таких изощренных издевательств ни в жизнь не додумаюсь.

— Да, мам.

Как будто пришла на поклон.

— Глянь в твоих табличках, есть ли кто-то у меня кто-то в конце недели, с четверга по воскресенье.

Сегодня был понедельник.

Я послушно открыла телефон — все-таки личный секретарь. И уже через несколько секунд сообщила, что есть пока что лишь один человек (точнее, маленький человечек) — на пятницу. Всё лето расписание занятий у маминых воспитанников плавало, особенно во второй половине недели — дачи, поездки, слишком жарко, слишком дождливо, чересчур хочется поиграть на детской площадке. Мама постоянно жаловалась на отсутствие дисциплины.

— Попробуй перенести на другой день. Конечно, очень искренне извинись. И на эти числа никого не записывай.

— А что такое?

— Ну, дочка, — мама улыбнулась, и лучики побежали из уголков глаз. Помню, с детства мечтала о такой же улыбке — но так тепло улыбаться не научилась до сих пор. — Я ведь обещала тебе путешествие.

Меж тем, путешествия я устраивала сама себе.

Прямо сейчас, натягивая босоножки возле входной двери. Это мама еще вовремя успела меня словить. Минута, и я бы на крыльях воодушевления летела по улице.

— Правда? — отреагировала наконец. — И куда отправляемся?

— Далеко не получится, слишком долго думали. Но на озера съездим, мне посоветовали хорошую базу отдыха. Тут недалеко, пять часов на машине… Итак, — сказала мама строго, даже пальчиком покачала, — всех, кто будет записываться, предупреждай — у меня отпуск. У нас!

— А Илью возьмем?

Я покосилась на экран телефона. Уже опаздываю. Слишком долго собиралась… Конечно, мне хотелось обсудить с мамой предстоящий (!) отпуск (!), и все же на повестке дня было куда более актуальное событие…

— Куда это вы там собрались меня не брать?

Конечно, он слышал чуточку больше, чем мой последний вопрос. Однако — очень хочется на это надеяться — специально отвлек мамино внимание, чтобы я наконец-то смогла уйти.

— Всем пока! — И молниеносно перескочила порог.

Интересно, знает ли все-таки Илья, куда я иду, или нет?

Ступеньки перескакивала через одну, хотя я вообще не любитель подобных рисков, все время боюсь сломать ногу.

Кнопка выхода маячила в подъездном полумраке зеленым колдовским огнём, а в ответ на нажатие пискнула, как птенчик, который только вылупился из гнезда. Я толкнула дверь плечом, для пущей надежности… и едва не убила человека, который стоял с наружной стороны. Мы прыгнули в разные стороны, одновременно. Он едва не свалился с лестницы, я почти запнулась о порожек.

— Ой! Простите, пожалуйста. Я не хотела.

— Извините, что испугал!

Собрались как-то два вежливых человека.

Напротив меня стоял парень, мой ровесник, в красивой апельсиновой рубашке. Мой Илья бы под пулей такую не надел. Он придерживал подъездную дверь — и продолжил это делать, когда я уже покинула подъезд. Наверное, боялся, что дверь захлопнется, а очередного ее открытия он уже не перенесет.

— Нет, — сердце училось заново биться в нормальном темпе, я ведь и правда испугалась. — Правда, простите, я спешила, поэтому не подумала…

— Правда ничего страшного. Буду знать. Мне часто прилетает дверьми, а я все никак… Подожди-ка, я вас помню.

Я только сейчас внимательнее всмотрелась в его лицо. И правда, знакомое. Рыжие веснушки на загорелом лице, темно-русые волосы с легкой волной, четко очерченные губы.

— В июне или июле виделись, — пояснил он. — Вы ко мне подходили жаловаться, что через брата договорились встретиться с каким-то парнем, а он всё никак не приходит. Встретились?

И правда. Было дело. Очередное мгновение моего позора. Удивительно, что я не узнала его сразу же — успела бы сбежать, чтобы окружающие лишний раз не напоминали мне о моих промахах.

А ведь всего полтора месяца прошло. Полтора месяца с того дня, когда я понятия не имела, как выглядит Ник, и до того момента, когда я, несмотря на всё его пренебрежительное отношение…

— Встретилась, — ответила кратко. — А вы девушку ждали. Дождались?

— Дождался.

— Насколько помню, вы в тот момент стояли у другого подъезда.

— Да, как я уже говорил, у меня такое хобби — вставать под дверь и ждать, когда она откроется. Хочу, чтобы на каждой подъездной двери осталась вмятина от моего твердого лба.

А день сегодня чудесный-чудесный. Тепло, но не жарко, и на небе — фактурные облака, будто бы сделаны из синтепона, зарыться бы в них руками… Воздух несёт сладковатый древесный привкус, хочется лизнуть его, как карамель. Листья на деревьях покрыты дымкой из серебра.

Я фыркнула. И зачем-то рассказала:

— Помню, в детстве вычитала такое подъездное гадание. Встать в лифт и ждать, когда его вызовут. Если он поедет вверх, это да, а если вниз — нет. Но ни разу так и не попробовала.

Этот парень оказался плодотворной почвой для взращивания моих болтологий. Выходит, не повезло дважды: сначала получил дверью, потом — порцию рассуждений. Бывают же люди, рядом с которыми развязывается язык.

— В таком случае, я бы спросил — попытаются ли меня сегодня прихлопнуть? И вместе с лифтом завис на первом этаже, для однозначности ответа. Иначе бы мы не пересеклись.

Я не нашла, что на это сказать. Но, кажется, это все-таки был флирт? А как же девушка?

— А вы, кажется, все-таки запутались в подъездах? Вам подсказать, куда идти?

— Сейчас у меня другие дела. Просто так совпало, что они все время сосредоточены на вашем доме, — он пожал плечами.

Точно. Я бросила взгляд на экран телефона, который продолжала сжимать в руках. Как же сильно я все-таки опаздываю. Не так сильно, как Ник на нашу первую встречу, но правило пятнадцати минут сегодня точно нарушу.

— Тогда удачи вам в ваших делах. На самом деле, я опаздываю.

— И тебе удачи. Думаю, после всего, что между нами было… Кажется, можно уже на ты. Спасибо, что выделила время. Выглядишь здорово.

— Ну спасибо.

И покраснела.

Я так старалась сегодня выглядеть здорово, что даже волосы уложила на бигуди, которыми не пользовалась, наверное, со средней школы — хотела убрать пушистость и сделать волну более мягкой. В шкафу нашла белые джинсовые шорты, лежавшие там с таких же древних времен, а вот футболку взяла новую — сиреневую в черную полоску, типа тельняшки. Мне казалось, я буду неплохо сочетаться и с небом, и с зеленью, и с серыми домами. И мне действительно хотелось, чтобы это заметили. Точнее, заметил — тот, к кому я иду.

Еще и неудобные босоножки нацепила, белые — они всегда натирают мне мизинец, причем левый.

Я проскользнула мимо собеседника — и, сбежав со ступенек, зачем-то обернулась. Он продолжал держать подъездную дверь и делал это с такой торжественностью, с которой, подозреваю, Атлант не держит небесный свод.

Заметив слежку, махнул рукой, как будто прощался. И только потом шагнул внутрь.

Кровожадно закрылся подъезд. Он каждый раз закрывается так, будто собирается переварить всех вошедших. Днем еще ничего, а вот зимними-осенними вечерами в подъезде постоянно перегорают лампы, и приходится пробираться сквозь полную темноту. Тогда действительно страшно.

Жалко, конечно, что мы не смогли поговорить подольше.

Внезапный знакомый Оли на второй встрече уже представился. А мой нет, и это значит, что он не собирается продолжать со мной общение. А если бы даже и не собирался… У него есть девушка, а я вообще прямо сейчас иду на первую настоящую встречу с Ником. Считайте, свидание. Не знаю, как так получилось, но он предложил, и я согласилась.

Все не то свидания, не то встречи, на которых мне повезло побывать этим летом, начинались в одном и том же месте — возле моего института. Конечно, его, такой белокаменный, тяжело не заметить. Уверенно стоит, с четырех сторон скрытый многоэтажками.

Сколько раз я побывала здесь этим летом? Оно у меня началось с опозданием, и тем не менее.

Так странно проходить мимо места своей учебы, когда тебе не надо заходить внутрь. Чувствуется в сердце какая-то тоска, и тем она явственнее, чем ближе осень. Скоро я сюда вернусь и скучать перестану. Но сейчас — на окнах такие родные белые занавески, и сердце чуть-чуть замирает. Я теперь тоже буду ходить в белом, чтобы с ними сливаться и оставаться незаметной…

Я не опоздала.

Зато Ник написал, уже когда я была почти на месте, что задерживается. Никак не победит кое-какие документы. Государственные электронные сервисы сошли с ума, с ними не в силах разобраться даже гении-программисты, так что уж говорить о простых обывателях.

Я ждала его, сидя на лавочке в гордом одиночестве. Подставляла лицо августовским солнечным лучам — ведь сгорю, более чем уверена.

Он пришел минут через тридцать после назначенного срока, уже когда я начинала засыпать, побеждённая теплом.

— Ника, привет, — и остановился напротив, загораживая свет. — Рад, что в этот раз ты не стала брать с собой семью.

Не успели встретиться, а он уже язвит.

— А я рада, что ты рад. Привет, Ник.

Мы неловко обнялись — я даже не успела почувствовать его тепло, что уж о трепетании говорить — и застыли друг напротив друга, не зная, что еще такого можем сказать.

Оделся он не так ярко, как прежде: джинсовые шорты, бежева футболка. Ни браслетов, ни кулона, к которому я когда-то проявила так много внимания. Видимо, и правда был занят, собирался на ходу. Светлые волосы спустились к лопаткам. Быстро растут. Быстрее моих. На глазах — темные очки, через которые так сложно разглядеть радужку, и я даже начала сомневаться, действительно ли глаза у него зеленые, как я помню?

Я солнечные очки не стала надевать, постеснялась.

Душу отчего-то охватило сомнение.

С момента нашей предыдущей встречи произошло уже столько виртуальных диалогов, а если точнее — то попыток диалогов, что я даже не знала, как следует себя вести. И в принципе не понимала смысл этой прогулки. Пока сидела на этой лавке, сто раз успела пожалеть, что в принципе согласилась куда-либо идти.

— Куда пойдем? — спросил он.

— Мне неважно.

Ник колебался недолго:

— Тогда зайдем возьмем попить.

И я только сейчас поняла — он ведь даже не извинился за то, что опоздал. Как и в прошлый раз. Это, видимо, врожденная особенность; и на каждую следующую встречу он будет точно так же опаздывать, а я — точно так же буду его ждать.

До ближайшего более-менее приличного супермаркета было минут десять пути, мы с девчонками часто ходили в него во время обеденного перерыва. Так что путь я знала прекрасно.

— Ну что ж, Ника. На тебе всё еще висит долг с нашей первой встречи.

Мне казалось, будто он только физически находится здесь, а душа его сейчас парит где-то далеко от меня, как минимум, в облаках.

— Это какой?

— Я много чего о себе рассказал. А ты всё время молчала.

— Ты спрашивал у меня, злопамятна ли я. Или что-то в таком духе. Выходит, ты и сам злопамятен. — Мы затормозили рядом с пешеходным переходом и одновременно покосились друг на друга. Теперь Ник стоял ко мне в три четверти, и я заметила, как длинные ресницы касаются поверхности стекол.

— Выходит, так, — не стал спорить он. — Ну, давай.

Светофор запищал, и мы в ускоренном темпе пошли через дорогу. Сквозь тяжелое дыхание я заметила:

— Я не знаю, что именно тебе интересно услышать. Ты можешь спрашивать, а я буду отвечать.

— Такое ощущение, что я уже это слышал.

— Наверное, не со мной…

Ник согласился вновь:

— Скорее всего.

Мне вдруг захотелось спросить — гулял ли он с какой-нибудь девушкой тем днем, когда мы с Ильей встретили его в парке. Но я не спросила. Даже если гулял, вряд ли помнит вплоть до даты. Даже если помнит, вряд ли я обрадуюсь ответу.

Несколько секунд молчания. Я могла бы задать вопрос самой себе — отчего же в первую нашу встречу общаться с Ником было куда проще? Но не стану, потому что прекрасно знаю ответ.

Может, было бы лучше, если бы мы остались друг для друга знакомыми одного дня?

Пожалуй, не самой глупой идеей было все-таки выложить то объявление о поиске мотоциклиста (на что в июне мне смелости не хватило). Слишком сильно меня отягощает мысль о дружбе Ника с Ильёй. Может, только из-за брата он и продолжает до сих пор со мной общаться.

— Давай с самого начала, — предложил Ник.

— С самого начала? Это как? С имен?

— Если ты считаешь нужным напомнить мне своё имя, то пожалуйста.

Мне хотелось обсудить его стихотворения, зачитанные до дыр, и песню, заслушанную до аккорда. Еще я бы поговорила о небе с его рельефными облаками и пении удивительной птички — мелодичное чирикание и яркий росчерк в конце. Мне хотелось замолвить слово о цветных буквах и о словах, которые сливаются в необычайной красоты картину. Чуть-чуть приоткрыть ему душу, как тогда, среди пионов. И, конце концов, настолько погрузиться во всю эту лирику, чтобы заговорить о чувствах.

— Меня зовут Вероника, — и я протянула ему ладонь. Ник принял рукопожатие: у него ладонь была шире и длиннее моей, пальцы тонкие, с аккуратными ногтями. Я сжала ее на краткое мгновение, прежде чем отпустить. Холодная, хотя на улице тепло. — Я родилась седьмого ноября, спустя полтора года с того момента, как появился на свет Илья.

Трепещет. Едва заметно, но трепещет.

— Выходит, ты скорпион, — заметил Ник. Хотя по его лицу было видно, что он совсем не ожидал таких откровений.

— Выходит, так. Ранимые души.

— Скорее, ранящие.

Я продолжила:

— Наш папа — электроэнергетик. Заведует подстанцией неподалеку от города. Работа нервная… Особенно летом, когда грозы.

— Это лето было небогатым на грозы.

— И хорошо. В детстве мы с Ильей не знали, чего бояться больше — грохота и вспышек за окном или папы, который нервно ходит по квартире с телефоном, а потом едет через все эти природные аномалии. А мама у нас логопед. Хотя вообще у нее филологическое образование, она училась в вашем универе на гуманитарном факультете.

— Сменила квалификацию?

— Говорит, в те времена, когда она закончила учиться, необходимость в лингвистах была невеликой.

Из-за поворота появился супермаркет. Ну вот, тридцать секунд, и придём. Шустро.

— А Илью ты уже знаешь. Все время со мной нянчился, забирал после уроков, когда я еще в началке училась.

— Видимо, это было до того момента, как я перевелся к вам.

— Илья в пятом классе ушел в вашу гимназию, а я в своей школе осталась до конца… Не такая умная. Так что с четвертого класса я самостоятельно постигала это искусство — возвращаться домой. Жалко было его гонять, он вечно умудрялся посещать кучу кружков.

Когда мы заходили внутрь, Ник придержал дверь, пропуская меня вперёд. Манеры, понимаете. Все-таки иногда Ник о них вспоминает.

— Нам туда, — он указал пальцем на бесконечные ряды бутылок и коробок. А затем поделился: — У меня тоже есть старший брат. Не помню, говорил об этом или нет.

— Тоже вместо родителей был?

Едва я успела согреться, как нас окутала магазинная прохлада, и я в очередной раз пожалела, что не взяла с собой одежды теплее.

Ник помотал головой.

— У нас разница почти в одиннадцать лет. Так что интересами мы мало когда совпадали. Он рано появился у родителей, возиться с ним было некогда, и они приучили его к самостоятельности. И, видимо, им очень понравился самостоятельный ребенок, так что они решили сделать второго. Я у матери был весь июль. Она из бухгалтера переквалифицировалась в психолога, покоряет теперь столицу. Уже почти два года.

— Скучаешь?

— Обычно это дети уезжают, когда поступают в шарагу.

Думаю, он все-таки скучает. Только самому себе в этом не признается. Рано стал самостоятельным, если вспомнить нашу первую встречу. Он тогда говорил, что живет в квартире один с семнадцати? Или даже с шестнадцати?

Не представляю, какого это — когда в один день между тобой и родным человеком устанавливается расстояние в сотни, а то и тысячи километров. Когда вы видитесь в лучшем случае раз в сезон. Ты становишься сам себе на уме, обретаешь свободу, о которой раньше мог только мечтать, но выдерживаешь ли ты груз ответственности, который свобода обязательно несет вместе с собой?

Пожалуй, внутри Ник куда взрослее и меня, и даже Ильи.

Я думала, он остановится на обычной воде, однако Ник оказался куда изощреннее. И выбрал клубничный молочный коктейль. Литровую коробку.

— Ты будешь что-нибудь?

— Прохладительные напитки? Точно нет. Если бы что и взяла, то теплое. Не очень-то жарко на улице, или уже вечереет…

Ник раздосадовано вздохнул, весь такой жаркий. И мы отправились на кассу.

Теперь у Ника было целых два щита, с помощью которых он мог от меня обороняться — очки и ярко-розовая коробка.

— Куда теперь? — спросила я.

Он с треском открутил крышку, сделал несколько глотков прямо из коробки и только потом ответил:

— Ну-у, давай подумаем. — Ник поднял голову к небу, вздохнул. — Если тебе не лень и ты никуда не спешишь, можем посмотреть на кроликов. Но здесь далеко идти, минут сорок, как минимум.

— А тебе не лень?

— Мне — нет.

— Ладно, пойдем.

— Ладно… — Ник расправил руки в стороны, потягивая спину. — Целых сорок минут пыток, в течение которых такой злой Ник будет выведывать у несчастной Нички информацию.

— Может, это ты несчастный? — я недобро покосилась на Ника.

— Нет, я ведь сам позвал тебя гулять.

По доброй ли воле? Или чтобы отвязалась наконец?

А вечер и вправду приближался. Готовясь к прощанию, солнце залило весь наш город таким ярким цветом, что он стал выглядеть слишком непривычно — будто был локацией, в которой разворачивается действие компьютерной игры. Четко вырисовывались контуры, а тени казались огромными и темными, как карикатуры.

Мне так сильно захотелось запечатлеть эту нереальность на камеру, но я не рискнула делать фотографии при Нике. Почему-то подумала, что он будет надо мной смеяться.

— А как у тебя с отношениями? — спросил Ник, пока я озиралась по сторонам.

— А как должно быть?

— Как-то, думаю, наверняка было.

И вот что еще удивительно — за всю прогулку я не встретила никого из своих знакомых, да и Ник тоже ни с кем не здоровался (или делал это незаметно для меня). Может, вселенная придумала именно для нас очередной мир? Чтобы этот вечер состоялся наконец. Значит, он очень важен, а я все равно продолжаю думать о таких мелочах, как надвигающаяся прохлада и мозоль на левой ноге.

— Разве Илья ничего не рассказывал? Так, мимоходом.

— Он не из тех, кто любит посплетничать. Даже о себе ничего не рассказывает, — Ник закатил глаза.

— А ты из тех?

— Если ты про то, что я люблю поговорить о себе — да, я люблю… Но в случае с тобой это еще и вынужденная мера, потому что сама ты рассказывать ничего не хочешь.

Мы свернули на незнакомые мне улицы, хотя только что были среди знакомых, и это в очередной раз подтвердило мои догадки. Если не параллельная вселенная, то хотя бы новое пространство, созданное на некоторое время, обеспечило нам этот вечер.

— Ну, были, — ответила я наконец.

— Много?

Мне показалось, что он хочет взять меня на слабо или подловить на обмане — хотя, подозреваю, я просто-напросто поддалась на провокацию.

— Одни, но долгие.

— Точно. — На лице Ника проявилось такое озарение, будто только что он понял секрет, как же создаются миры протяженностью в один вечер. — Ты говорила об этом… как о препятствии, которое мешает твоему лохматому другу поговорить с тобой начистоту… Как он там, кстати?

— У меня нет друзей-собак.

Ник рассмеялся:

— И правильно, ты, как настоящая ведьма, то есть женщина, наверняка дружишь с котами… — И на этом он решил оставить Пашку в покое. — А почему они прекратили своё существование? Те твои отношения.

Я вспомнила нашу с Вадимом последнюю встречу — мы пытались о чем-то говорить, но не находили общих тем.

— Переросли друг друга.

— Ну, а если менее поэтично? Кстати, почему из множества способов самовыразиться ты выбрала именно стихи?

— Нравится тебе в чужом грязном белье копаться, — заметила я. — Почему стихи — не знаю, но, если бы не они, мне было бы очень непросто. Утонула бы в собственных мыслях.

— Если бы не стихи, было бы что-то другое, — Ник пожал плечами. — Люди весьма адаптивны.

— Я пробовала много чего. И только стихи остались.

Ник зевнул, прикрывая рот ладонью.

— Сужу на личном опыте, и все же, несмотря на мою оригинальность, у подавляющего большинства он будет таким же. Всё это останется в стороне, точнее, так, перейдет в разряд приятных воспоминаний. И когда-нибудь ты с ностальгией попытаешься зарифмовать пару строчек, и у тебя даже сможет что-то получиться, но поэтический, скажем так, дух, который вдохновлял тебя творить изо дня в день, из месяца в месяц — он уже никогда не вернется. Появятся другие приоритеты.

Говорить с Ником о стихах оказалось так волнительно, что меня даже бросило в дрожь. Стихи, пожалуй, были самым откровенным, с чем я сталкивалась в своей жизни, и вкладывала я в них многое, так что внутри все бунтовало и двигалось.

Стихи.

Переживает ли так художник за свои картины? Гончар — за вазы?

— Я так не думаю. Если это дело — действительно твое, ты ему останешься верным. Могут быть перерывы, и весьма долгие, но ты к этому вернешься, рано или поздно. И всегда будешь возвращаться.

— Что значит — твое? Думаешь, на компьютере мистера бога есть папка, где он напротив каждых ФИО прописывает дело, которым должен заниматься человек? Как, интересно, выбирает? По родословной или с помощью функции «рандом»?

— Ты не хочешь разговаривать серьезно. — Я сложила руки на груди.

— Зато ты все возводишь в абсолют. — И он так выразительно покачал головой, будто хотел, чтобы мне стало стыдно. — У тебя были долгие перерывы в стихосложении? Реально долгие. Несколько лет?

— Полгода, — ответила я.

— Мало, — уверенно заявил Ник. — Чем больше проходит времени, тем сильнее ты убеждаешься, что такого уровня, как прежде, уже не достичь. И даже если что-то получится, это все будет не то, и сам ты уже так себе, и с фантазией проблемы, и мысли мелковаты. Раньше плавал среди дельфинов, теперь ловишь на крючок карасей, и те по пять сантиметров.

Мне вдруг сильно захотелось его коснуться. И сказать, что будут у него еще дельфины, а то и киты. Что невозможно стать худшей версией себя, потому что человек так настроен, что он стремится к совершенствованию (в собственных глазах, по крайней мере). И что последний стих, про «Нику — весну», очень даже неплохой.

Но я так сильно над этим задумалась, что спросить ничего не успела. Ник возобновил разговор быстрее меня (освоил правило — задавать вопросы).

— Он тебя обидел, так?

И я даже не сразу поняла, о чем он говорит. Потом дошло.

— Прежний-то… бывший? Нашел себе такую, которая с ним не спорит, — и в очередной раз недобро посмотрела на Ника.

Видимо, он наконец понял, что я совсем не рада этому разговору, и прекратил до меня докапываться. Зачем вообще начал об этом говорить? Разве больше нечего обсудить?

Некоторое время мы шли молча, и я внимательно осматривала все вокруг — дома, повернутые к нам то лицами, то спинами, то боками; траву на газонах, истоптанную подошвами ботинок; лица проходящих мимо людей — все они казались незнакомыми, что прекрасно соответствовало моей теории параллельных миров; однако каждую отдельную черту — волосы, глаза, топик на тонких бретельках, мятного цвета рюкзак, я видела уже когда-то прежде. Что-то создается из чего-то. Материал предоставили лишь однажды, в самом начале пути, и теперь человечество только и занимается тем, что его преобразовывает. Исходники за бесконечным количеством модификаций уже не различить.

Мне понравилась эта мысль, и я даже почти решилась обсудить ее с Ником, однако он погряз в размышлениях о чем-то своем.

Местность всё больше наполнялась кустами и деревьями, будто мы близились к лесу, и у одного из деревьев мы одновременно заметили несколько пожелтевших листков. Подул ветер, лишив их покоя, и даже этот порыв был холодным, совсем не таким, как в июне или в июле.

— Лето заканчивается, — сказала я.

— Как и каждый год, было бы, чему удивляться.

— А, ну да. Ты же к природе не романтичен.

— Да я вообще злодей. Все эти листья пожелтеют, облетят и скрючатся, а я не пророню ни одной слезы, даже скупой. Мы уже, кстати, почти дошли до кроликов. Не пропустить бы поворот.

Все-таки пропустили. Городская местность внезапно сменилась лесной, будто мы прошли через телепорт, и вот впереди уже — длинная острая травища, посреди которой (подозреваю, людьми, не равнодушными к животным, но равнодушными к поворотам) протоптана тропинка. Ник недовольно зашипел и предложил:

— Давай здесь попробуем пройти.

Он пошел первым, я следом. Всколыхнулось множество не то крупных мошек, не то мелких мотыльков — белые, полупрозрачные, они закружились вдоль наших ног, и Ник стал отбиваться от них коробкой.

Так мы оказались возле сетчатого забора с огромной желтой табличкой в красной рамке: «Осторожно! Опасная зона». Чуть правее в заборе обнаружилась дыра, которой прекрасно хватит, чтобы попасть в ту самую опасную зону. Тропинка заботливо продолжалась прямиком до этой дыры.

— Нам точно надо сюда? — спросила на всякий случай.

— Боишься? — Ник глотнул молочный коктейль. — Люди ходят, значит, не так уж там и опасно. Не может же эта дорога быть односторонней.

Он хмыкнул, а вот мне смеяться совсем не хотелось. Я все же пошла за ним следом. Мы выбрались наконец из травы и оказались на истоптанной стоянке. Слева стояла трансформаторная будка (или нечто, очень на нее похожее), огороженная еще одним заборчиком. Зато впереди можно было различить калитку — закрытую.

— Вон они уже, — Ник кивнул куда-то вперёд, за деревья, которые окружали ворота. — Видишь крышу? Рядом с этой больницей кролики нор понарыли себе.

— И чем она им так понравилась?

— Не знаю, я не изучал поведение кроликов. Может, сбежали с опытов… Да так и прижились.

Постепенно чувство опасности отходило; ну да, подумаешь, «опасная зона» висит на заборе в виде больших красных букв. Может, каждый такой сетчатый забор обязан нести на себе такую табличку, даже если огораживает курятник.

(У бабушки когда-то был такой сетчатый забор, за которым курицы проводили большую часть времени. Хотя я не припомню там подобных табличек).

Калитка приближалась к нам неминуемо, и я даже, кажется, начала различать, что никакого замка на ней не висит. А потом за нашими спинами раздался грозный мужской голос:

— Вы что здесь делаете? Ну-ка идите отсюда!

Как будто мы были школьниками, которые пытаются стащить конфеты.

Еще и солнце, как назло, спряталось за облака, и наш город утонул в тени. Не самая вдохновляющая атмосфера.

Я думала, Ник сейчас начнет что-то ему доказывать, намеренно растягивая слова, так что у охранника (или какую роль этот мужчина здесь выполняет?) от злости заскрипят зубы. Но вместо этого Ник кратко посмотрел на меня и предложил:

— Пойдем быстрее.

Его взгляд метнулся куда-то мне за спину (я не решилась тоже обернуться и посмотреть). В следующее мгновение Ник обхватил мое запястье — сомкнулись кольцом пальцы. Холодная рука — неужели тоже мерзнет? Трепет усилился. Под его пальцами, в тех местах, где они соприкасались с моей кожей, что-то будто искрилось и пощелкивало. Впрочем, судя по равнодушному Нику, он ничего подобного не испытывал, а узнать наверняка я не решилась. Он потянул меня к калитке, и, чтобы поспевать, мне приходилось едва ли не бежать. Калитка и вправду оказалась незапертой, хотя меня это уже слабо волновало.

— Что ты там увидел такое? — заговорила я, когда мы покинули опасную (судя по всему, еще и наводящую ужас) зону.

Мое запястье тут же отпустили в свободное плавание.

Первый раз, когда мы подержались за руки. И, видимо, последний.

Ник помотал головой:

— Человек в форме. Работник, подозреваю.

— А чего так испугался?

Вообще, это совсем недавно меня он обвинял в трусливости.

— Скажем на нашем, поэтичном, не стал лезть на рожон. — Похоже, к Нику начала возвращаться привычная манера общения. — Это ты любишь нарываться на неприятности.

— Ну да, все-таки с тобой пошла гулять.

— Ну да.

Если честно, я подумала, что он начнет спорить.

Потребовалась еще пара мгновений — и вот мы уже возле больницы, здесь все тихое и мирное, четыре этажа, белые стены. Территория облагорожена и выглядит, как в диснеевских мультиках: зеленые холмики и клумбы красно-желтых цветков, огороженные белыми камешками. По всей территории стоят разноцветные гипсовые фигуры: гномики, улитки и даже олененок. Вдоль тропинок, в кустах ириса, прячутся фонари в изящных черных шляпках. Ворота для въезда автомобилей закрыты, однако у забора (куда более благородного, чем тот, сетчатый) все равно стоят люди. И пытаются кого-то разглядеть.

Вполне может быть, что кроликов.

Мы подошли к женщине, которая держала за руки двух дошкольников, подозреваю, что своих сыновей. И попытались проследить за их взглядами.

Кролик был. Один.

Он крутился возле самых больничных стен, и узнать его получилось лишь по длинным ушам. Невнятно серо-коричневое пятно.

Ник очень внимательно осматривал территорию, я видела, как он прищуривает глаза. Но никаких других кроликов не обнаружил.

Он заметил со вздохом:

— Когда мы здесь были в прошлый раз, их было куда больше.

Были… опять с кем-то другим (хотя, скорее всего, с другой). Я постаралась об этом не думать. Он волен проводить время с тем, с кем сам считает нужным.

— Наверное, если бы кто-то пришел на встречу вовремя… — Я покосилась на Ника. А кролик в это время и вовсе исчез в одном из холмов. Видимо, норы у них запрятаны именно там.

— Ну-ну, не надо на меня смотреть так злобно, — он вздохнул со всей характерной ему артистичностью. — Я в этой ситуации пострадал больше всех.

— Почему? Так и не удалось победить документы?

А вдруг там что-то не самое приятное? Расстрою сейчас своими вопросами, а Ник и без того не особо весел на нашей прогулке. Я вновь вгляделась в траву и уже в следующее мгновение заметила:

— Ой, смотри! Кролик!

Мы взглядами прилипли к тому, что творится за забором. Впятером: я, Ник, мальчишки и их мама.

Он появился из норки, которая располагалась совсем рядом с нами. И вблизи оказался куда большего размера, чем показалось сначала. Точно не крольчонок, самый настоящий взрослый крол. Размером с огромного упитанного кота. Шерсть рябая — смешение коричневого, белого, серого и черного. Уши длиннющие и просвечиваются солнцем, так что можно различить капилляры. Нос тонкий, и усы в обе стороны торчат едва ли не на полметра. Глаза большие, черные. Смотрит на нас и не моргает. Водит носом, вынюхивает что-то.

— Ну красавец, — заметила я тихо.

— Чем, интересно, кормят, что они вырастают такими алабанами, — полюбопытствовал Ник, тоже едва не шепча.

Зато мальчишки вдруг активировались. Один из них, в оранжевой кепке, так сильно захотел приблизиться к кролику, что стукнулся головой о забор. Железная конструкция затряслась. В струну вытянулись кроличьи уши, на мгновение он замер, а затем со скоростью света драпанул обратно, в нору.

— Кролик ушел спать, — сказала женщина назидательным учительским голосом. — Скоро сядет солнышко. Пойдемте.

Мальчишки ушли, явно расстроенные, а мы остались постоять еще недолго. Хотя не особо верилось, что кролик вернется. Может, и правда уже смотрит свой первый сон.

— Дети… — вздохнул Ник.

— Все равно успели посмотреть. Повезло.

— Ты про документы спрашивала, — вспомнил он вдруг. — Да, там все не очень хорошо.

Мне хотелось спросить про эти документы подробнее, но я не решилась. Если бы хотел, наверное, рассказал бы сам. Не из тех, кто будет умалчивать что-то из скромности.

Мы, не сговариваясь, пошли вдоль забора — надеялись, что ли, еще кого-нибудь разглядеть? Но не встретили больше ни одной зверюги.

Зато вдруг обнаружили приоткрытую калитку, которая вела на территорию больницы.

Сегодняшний опыт (хождения по территориям) прошел абсолютно бесследно, потому что мы все-таки вошли внутрь.

Кроликов не было. Да и неудивительно. На этой половине не осталось даже солнца, она целиком пряталась в тени от здания. Зато здесь были широкие деревянные качели. Что-то мне подсказывает, что предназначались они посетителям больницы или хотя бы персоналу, но никак не случайным прохожим. И все-таки Ник предложил:

— Сядем отдохнуть?

— А можно? — Все-таки порядочность была сильнее.

— А отсюда кто должен прогнать?

Даже если и прогонят — это будет возможность еще раз почувствовать ладонь Ника на моем запястье.

Мы смогли уместиться на этих качелях практически втроем: справа я, слева Ник, а посередине его рюкзак, на который Ник без лишней скромности водрузил руку. Его пальцы замерли совсем рядом с моим плечом, сантиметрах в пяти. Вдобавок к тени, которая царила здесь, поднялся ветер, и я почувствовала, что начинаю замерзать, но с места не сдвинулась.

Ник снял наконец очки. И смотрел сейчас вдаль.

Зеленые у него глаза. Не обманула память…

Мне представилось вдруг, будто мы плывем в лодке — и воображаемая лодка, и настоящие качели скрипят совершенно одинаково.

Над нами раскинулось ночное небо, а волны величественные, но спокойные, бьются о борта, то усиливаясь, то ослабевая. Лодка деревянная, и на ее носу — фонарик в красном абажуре. Он должен указывать путь, но впереди настолько непроглядная тьма, что нам все равно не удается ничего рассмотреть. Зато позади нас тьма рассеивается, а это значит, что фонарь — предатель, он указывает наше местоположение оставшимся на берегу. Поэтому одновременно с тем, чтобы наслаждаться уединением, я так сильно боюсь, что совсем скоро нас заметят — и разрушат это волшебство. А оттого и наслаждаюсь не в полной мере.

— Тебе нравятся животные? — спросила я, чтобы как-то разбавить тишину, унять разбушевавшееся сердце. — У нас никогда никого не было. Родители говорили, слишком большая ответственность.

— Думаю, с такой ответственностью, как у Ильи, ваши животные были бы самыми счастливыми на свете, — заметил Ник. — Мы жили на земле, поэтому да. Когда-то у нас была овчарка. Кабель.

— Давно?

Он опустил голову и — было видно по взгляду — сам в себе утонул.

— Не так уж. Но прожил десять лет, провожал меня в школу и встречал. Сидел во дворе, сторожил, морда была тоскливая… все время. Иногда выводили его гулять, но редко. В начале одиннадцатого класса, я жил в тот момент уже на квартире, отец был в отъезде, мама написала — приезжай, посмотри, что с ним. Сидела в доме, а сама не решалась выйти. Написала, что он молчит… Я приехал, как только закончились уроки, а они в тот день были бесконечными, как назло.

— И что с ним было?

Я знала, что ничего радостного не услышу в ответ.

— Последние пару месяцев лишь ходил без сил с места на место, мало ел, родители говорили, от жары… Жара… — Кончики пальцев дернулись, и Ник вовсе убрал руку с рюкзака, прижал к себе. — Я уговорил свозить к ветеринару. У него взяли кровь, но, как потом выяснилось, — он будто специально говорил с безразличием, — опухоли в поджелудочных железах по анализу крови плохо выявляются. Так что он уснул и больше не проснулся.

Ник вдруг резко оттолкнулся от земли, и качели с ужасным скрипом принялись покачиваться назад-вперёд, назад-вперёд, назад-впёред…

На нашем море — шторм, велик шанс упасть за борт.

— Он знает, что ты сделал всё возможное.

— Значит, пора признать, что я человек с ограниченными возможностями, — он оттолкнулся вновь. — Когда он умирал, меня даже не было рядом. Он всякий раз радовался, когда я приезжал к родителям. Потому ли, что чувствовал, что каждый раз может стать последним. Ладно. Я не хочу больше это обсуждать.

Мне вдруг так захотелось прикоснуться к нему, чтобы успокоить. Внешне Ник оставался безмятежным, но я видела — нечто прячется на глубине глаз, зеленых глаз, и несет он в себе куда больше боли, чем пытается показать.

Пока я соображала (слишком долго, как всегда), Ник опомнился:

— Еще успеем сходить к реке. Посмотрим на закат. Я знаю хорошее место, травка и песочек рядом с водой.

«Спускаюсь к большой воде, маленький человек».

— Тогда надо было брать с собой бутерброды — типа пикник. — И не удержалась: — Откуда ты знаешь так много хороших мест?

И снова на лице — эта беспечно-хитрая улыбочка:

— Иногда приходится вот так прогуливаться.

Ну конечно. Ну конечно.

— Идем, — согласилась я. — Хотя бы что-то будет на этой прогулке, к чему ты романтичен.

Ник закатил глаза, но спорить не стал. Само собой, я и не надеялась, что он тут же возразит рьяно — словами, что романтичен ко мне… Но мечтала об этом тайно.

И все-таки — после этого разговора между нами повисло напряжение, и движения будто стали резче, тревожнее. Ника всего лишь решила задать вопрос. Ника-Неловкость, Ника-Нелепость, Ника-Ничего-Лучше-Не-Спрашивай.

Но ведь надо поддерживать разговор?

Когда я не знаю, о чем говорить, я говорю об Илье.

— А ты не знаешь, что за проекты у Ильи?

Кажется, этот вопрос оказался для Ника самым неожиданным за сегодняшним вечер.

— Он мне не рассказывает. Иногда просматривает мои.

Я вспомнила, как Илья упоминал некого своего друга-гения, который совершает тысячу опечаток в минуту. Может, это и вправду Ник, но Илья вряд ли раскроет его инкогнито.

— Почему вообще так? Вы ведь на разных факультетах учитесь. А проекты у вас одинаковые.

— Все законы уже открыты. Так что все современные технари занимаются одним и тем же, по сути. Можешь непосредственно у него узнать, Илья в этом разбирается лучше.

В общем, разговор у нас совершенно не клеился.

Даже у Ника закончились вопросы. И желание вытягивать из меня какую-либо информацию. Мы шли в сторону воды — маленькие люди, и впрямь. Как много на свете людей — и как много проблем у каждого… Если взять каждую проблему каждого человека и превратить в саженец сирени, лет через двадцать каждый июнь на снимках планеты с космоса вся суша будет выглядеть сплошным пятном. Нежного сиреневого цвета.

А солнце меж тем уверенно клонилось к горизонту.

Мы уже даже не могли его видеть, и я отчего-то ужасно боялась не успеть на закат. Зато Ник испуганным не выглядел. И в целом — я не уверена, что очень-то уж хотел насладиться закатом. Удивительно, что он вообще решил пойти на набережную. Точнее, в какое-то там секретное место возле реки, где открываются такие чудесные виды, которых больше нигде не встретишь.

Вообще-то я люблю воду.

По моему стилю изложения видно.

Но если без шуток — пожалуй, это самая близкая ко мне стихия. Абсолютная меланхолия. А если уйти на дно — то еще и полная отрешенность от внешнего мира.

А Ник — ветер.

Мой встречный ветер, мне стать попутным, моим стань… Ветер с водой не друзья, он вызывает у нее слишком много волнений. Вода достигает равновесия лишь в штиль. Да, без ветра кораблю никогда не сдвинуться, но стоит лишь чуть усилиться порывам — и на море случится буря, которая превратит корабль в призрак.

О! У меня появился вопрос. Почему я думаю обо всем этом вместо того, чтобы говорить вслух? Если решусь, Ник или необычайно восхитится моим нестандартным мышлением и влюбится в меня по уши, или посчитает слишком уж странной, чтобы где-либо появляться в моей компании.

И еще — все-таки далеко мы ушли от моего дома. А ведь еще возвращаться обратно… Замерзну, более чем уверена.

— Обратно можно будет на маршрутке уехать, — заметил Ник, будто мои мысли подслушал.

Ну вот. Он уже думает над тем, как бы со мной попрощаться.

Не то чтобы я люблю переобуваться на лету, но сейчас подумала — согласна померзнуть еще немного, прежде чем вновь разойдусь с Ником на неопределенный срок.

— Здесь ходят?

— От главной набережной. Но до неё ещё пешком минут двадцать, насколько я помню…

— Это, наверное, та самая, на которой я однажды едва не осталась ночевать?

— Да? — удивился Ник.

— Когда ездила на концерт. Писала тебе.

Пару секунд он смотрел мне в глаза, будто пытался что-то в них прочитать. Потом заметил:

— Да, было дело. Зато теперь знаешь необычный маршрут… На случай, если пешком все-таки придется идти.

— Он гораздо короче, чем я себе представляла. Но сегодня, надеюсь, не придется его повторять, — я поёжилась.

— Устала? Или заскучала?

— Замёрзла.

— Сказала бы сразу… — пробурчал Ник. — У меня с собой бомбер.

Он остановился, вытянул из рюкзака толстовку прямиком из типичных американских сериалов — бордовый жилет, белые рукава, манжеты, нашивки. И протянул мне.

— А самому не холодно?

Ник отмахнулся.

Река раскинулась перед нами шелковым полотном. Волны то создавались, то разрушались, и мне в голову вновь пришел тот образ с лодкой.

По рассыпчатому гравию мы спустились прямо к воде, на берег. Он представлял собой метра три песка, после которых начинались кустарники с длинными колосками фиолетовых цветков. Я уже видела их в тот самый счастливый-злосчастный вечер, когда пропустила все свои маршрутки.

— Знаешь, как называются? — спросил Ник, и я помотала головой. — Вероника, да, с ударением на «о». Из того же семейства, что подорожники. Только не спрашивай, откуда я это знаю.

Веро́ника.

Было в этом что-то символичное.

Совсем рядом с нами стояла опора автомобильного моста. Такая величественная вблизи. Она была погружена в воду, и метрах в двух от поверхности каменная кладка окрасилась в более темный серый оттенок — видимо, из-за того, что уровень воды в зависимости от сезона то снижается, то растет.

Слышала, что выше всего река весной, когда тает снег.

Я спросила, кивнув на нее:

— А эта опора знаешь, как называется по-умному?

На набережной всегда шумно и многолюдно, а здесь — тишина, лишь только машины проносятся над головой и плещется вода.

— А ты знаешь?

— Нет.

Ник хмыкнул:

— Я подумал, хочешь поделиться. — И следом добавил: — Вроде, бык. Промежуточная балка. А главные, те, что по берегам, фермы.

— Забавно. Пасутся на воде?

Неужели он настолько часто бывает здесь, что знает и такие факты? Откуда? Успел сводить в это место кого-то, кто знает и ботанику, и архитектуру? А, может, именно кто-то из знатоков показал ему этот уголок?

— Выходит, так. Нестандартные быки.

А непосредственно на закат мы все-таки не успели.

Солнце погрузилось в воду совсем ненамного раньше, чем мы оказались на берегу. Его макушка укрылась покрывалом буквально за мгновение до того, как наши ноги коснулись гравия на спуске, совсем незаметном, если смотреть с тротуара.

Солнце ушло, но оставило след.

Невероятно красивое небо.

Совсем не то, розовое, которым я любовалась вечером после концерта.

Но огненное, будто и в самом деле пытается сгореть без остатка. Желтые, оранжевые и красные горизонтальные полосы расчертили его по диагонали. Облака, которые весь день загораживали небо, попрятались где-то, и теперь не видно ни единого.

Проносятся над поверхностью воды силуэты чаек — небрежно вырезанные из небесной ткани лоскуты.

А на наших глазах то ли завершается жизнь, то ли рождается новая. Или же все сразу. Одно перетекает в другое, свет во тьму, а тьма в свет, и каждый раз эта трансформация сопровождается такими яркими вспышками.

— Давно такого не видел, — заметил Ник.

Я и забыла, что он стоит позади; так сильно засмотрелась на небо.

Повернулась к нему со скрещенными руками — это и дополнительная поддержка для бомбера, который норовит соскользнуть с плеч, и защита собственных границ.

Ник оказался совсем рядом. Не дальше, чем в полуметре от меня. Надо смотреть на небо, пока оно такое красивое; или на чаек, пока они не попрятались в гнездах; или на цветы вероники, пока те не отцвели; а он почему-то смотрит мне в глаза.

В такой момент сложнее всего решиться.

Шагнуть вперед, зажмурив глаза; приподнять голову и ткнуться наощупь подобно слепому котёнку. Именно в это мгновение всегда срабатывает магия, ибо ты случайно касаешься того, чего и нужно коснуться.

Если бы я знала Ника чуть лучше — или чуть хуже знала себя, я бы решилась.

Пока смелости моей хватало лишь только на разговоры.

— Почему смотришь так внимательно?

И вновь эта чересчур богатая фантазия — я викторианская леди из знатного рода, которая любит лошадей и книги больше моды и сплетен; волосы у меня длинные, до пояса (как в прошлом году), и собраны в косу, что успела уже порядком растрепаться. Мы стоим на берегу реки, над нами раскинулась ива, а вместо чаек отчего-то лебеди. На мне длинное платье и шаль, в которую я кутаюсь несмотря на летний сезон. А Ник — джентльмен, весьма молодой и привлекательный, но напрочь разочаровавшийся в жизни. Мы стоим друг перед другом, соревнуясь, кто отвернется первым или кто принесет больнее уколет своим острословием.

— Запрещаешь? — спросил Ник.

Вновь снял солнечные очки — и крутит теперь в руках, как будто тоже нуждается в защите, некой стенке, что будет ограждать его от меня. Коктейль-то он допил.

На закате и не различишь, у кого какие глаза. В глазах Ника отражается желто-красное пламя, а вот что он чувствует, я не смогу сказать, даже если сильно захочу.

— Просто интересуюсь, — я пожала плечами.

— Насыщенно погуляли, — вместо ответа заметил Ник.

— Выполнили летний план за одну прогулку.

Он вдруг склонился и в одно мгновение стал куда ближе. Я видела как в замедленной съемке — расцепились его ладони, ключ с замком. В левой остались очки, правая приблизилась к моему лицу. Мазнула по щеке и утонула в волосах.

Я бы тоже сейчас так сильно хотела если не утонуть, то провалиться сквозь землю.

— Застрял листочек, — пояснил Ник. Продолжает следить за моей опрятностью.

Он слегка отодвинулся, и я расслабилась, решив, что на этом закончится наша близость.

Но уже в следующее мгновение Ник обнял меня обеими руками. И теперь щеки коснулись уже не руки, а губы. Интересно, глаза он успел зажмурить? По телу пробежала дрожь, но касание длилось совсем недолго. Ибо я тоже расцепила руки, и бомбер упал с плеч, повиснув в районе талии, на руках Ника.

Интересно, а куда именно он хотел попасть?

Неужели магия сломалась?

Неужели это не моё заветное желание — развернуть голову в правильном направлении, чтобы наши губы все-таки соприкоснулись? Поцеловать его так жадно, будто умираю от недостатка воды. Будто река ни при чём, картонная декорация, а он, именно он — источник целительной влаги?..

Об этом я думала, разворачиваясь и тем самым высвобождаясь из кольца рук. Еще как-то так глупо воскликнула:

— Сейчас упадет на песок!

От песка, на самом деле, избавиться весьма сложно — приходится выметать еще полгода из всяких темных закутков. Как будто песчинки непрерывно делятся: из одной получается две, из двух четыре. Причем чем темнее угол, тем выше скорость их деления.

— Да, — сказал Ник.

Я стояла к нему спиной, прижимая к себе бомбер. Сердце колотилось как бешеное, иной раз даже невпопад — то раньше, чем нужно, то слишком поздно, и даже непонятно, что пугало больше.

— Думаю, совсем скоро на набережной будет наша маршрутка, — добавил он. — Если поспешим, можно успеть.

Обернувшись, я взглянула на него наконец, но вновь не смогла прочитать ничего на его лице.

И вот мы уже смеемся, пытаясь вскарабкаться по гравию на нормальный тротуар — это оказалось куда сложнее, чем спуститься. А потом продолжаем смеяться, когда едва ли не бежим к остановке. Подначиваем друг друга — мол, сейчас опоздаем и вернемся в лучшем случае к часу ночи. Ник возмущается больше всех, у него, оказывается, есть режим. А я авторитетно заявляю, что у студентов не может быть никаких режимов, кроме двух — расслабленного и напряженного (во время сессии).

Мы успели.

Маршрутка набилась под завязку, втиснуться нам удалось еле-еле. Внутри стояла ужасная духота и теснота, так что разговаривать совсем не хотелось. Ник вышел раньше меня, на прощание отсалютовав мне рукой. Я проехала еще три остановки и только потом, накануне выхода, поняла, что так и не отдала ему бомбер.

Надо ж было так оплошать…

На всякий случай я вывернула его на изнаночную сторону и сложила белой стороной наверх, чтобы хоть как-то спрятать — рюкзаков у меня с собой не было. Не хотелось, чтобы Илья за одну секунду понял, с кем именно я проводила время.

И с кем едва не.

На улице успело полностью стемнеть, начали проявляться звезды. Я совсем плохо знаю астрономию — могу найти лишь полярную звезду, которая всегда указывает на север. Даже полярная звезда знает, что к гармонии ведет лишь тишина, спокойствие и холод.

А мне бы так хотелось туда, где тепло.

***

Мои инициалы представляют собой маленький лоскуток алфавита — Б, В, Г. Плавный перелив из красного в фиолетовый, из фиолетового в каштановый. Выглядит так, как будто я должна весьма уверенно встраиваться в этот мир в качестве закономерной его деталь.

А я почему-то все время выбиваюсь, как чужая.

Если бы я поделилась этими мыслями с кем-то взрослым, меня обвинили бы в юношеском максимализме, более чем уверена. Все мы не такие как все, когда нам восемнадцать. Но затем почему-то всё равно превращаемся в безликую серую массу.

В десятом классе между учениками нашего района проводился конкурс. Тогда я еще претендовала на звание отличницы, поэтому одноклассники выдвинули меня практически единогласно.

Одним из заданий было творческое, и руководство нашей школу голову сломало, придумывая, чем таким интересным я могла бы развлечь жюри. За пять минут на сцене актового зала я вряд ли бы что-то приготовила, а ничего другого они не могли придумать.

Я и сейчас особо не распространяюсь о том, что увлекаюсь стихосложением. А в школьные времена тем более предпочитала это умалчивать. Тем не менее, тогда я все же призналась, что пишу стихи. И что-то могу даже прочитать.

Наиболее креативная учительница (информатики) тогда посмеялась — мол, кто из нас в юности не писал стихов? Она и сама писала.

Вот только я воспринимала стихи не мимолетным увлечением.

Я ничуть не обманывала Ника, когда говорила, что для меня это — единственный способ быть откровенной и с внешним миром, и с внутренним.

Вместе с тишиной приходит чувство, будто жизнь протекает неравномерно.

Даже если сама я молчу, нечто внутри меня должно говорить, а иначе жизнь чувствуется неполноценной. К базовым потребностям — пить, есть, принимать душ, разговаривать с людьми, — у меня прибавляется еще одно. Творить.

Последние полтора месяца месяца, с тех самых пор, как я познакомилась с Ником, в моей творческой стороне жизни творится настоящий кавардак. А последние три дня я и вовсе не могу выдавить из себя ни одного слова, которое бы хоть сколько-нибудь мне понравилось.

По бумаге раскинулись точки — её родинки. Когда всё складывается так, как нужно, они образуют определенный узор. На моем листе же сейчас творится настоящий хаос. Я пыталась соединить точки в созвездия (бесконечными перечеркиваниями), но очень быстро сдалась.

На всякий случай закинула блокнот и карандаш в сумку.

Сегодня мы уезжаем отдыхать — вдруг мне поможет смена остановки?

С другой стороны, разве она заставит меня прекратить думать о нем? Не знаю, насколько быстро нужно бежать, чтобы из головы раз и навсегда выветрились все мысли.

Меня отпустило бы.

Если бы я смогла написать стих, который в полной мере описал бы все то, что я чувствую. Он бы стал ловушкой — той самой, в которую я заключила бы эти чувства. Каждый раз, возвращаясь к стихотворению, я бы проживала их вновь и вновь, и сердце каждый раз болело бы, как впервые. Однако я бы вновь становилась собой, как только задевала взглядом последнюю точку.

Но могу ли я описать все свои чувства? Разложить на спектр нечто яркое и необъятное, чтобы понимать наверняка, что прячется в каждом уголке сердца?

И хочу ли?

Хочу, чтобы отпустило?

К слову, на том самом конкурсе два из четырех моих соперников тоже читали стихи. И не мне, а кому-то из них отдали награду как самой творческой личности.

***

Летняя поездка на машине — это особый вид удовольствия. Тем более если день выдается жарким. Открыты все окна, ветер трепещет, да так, что волосы мгновенно превращаются в гнездо. Хочется высунуть голову, а следом и язык, как делают собаки. Мама бурчит — закройте окна, пока не продуло. Мы слушаемся, но, стоит маме отвернуться, как Илья с самым хитрым выражением лица на свете вновь открывает окно. Он с самого детства такой пакостный.

А август на то и август, что дни его куда короче июньских. Близится к закату солнце. Поскольку дорога наша проходит через лесополосу, солнца мы давно не наблюдаем — зато видим тени от бесконечных сосен, темные и светлые штрихи, которые мелькают так быстро, что рябит в глазах. Я взяла с собой книжку, но прочитать смогла от силы две страницы, потому что очень скоро начало подташнивать.

Сколько себя помню, мама всегда покупает нам в дорогу вкусняшки. Раньше об этом Илья беспокоился — мам, заедем в магазин? — а потом мама стала покупать их без напоминаний, хотя ни я, ни Илья уже не сходим с ума по чипсам и сухарикам, как это происходило в детстве.

Вообще, конечно, много что сейчас не такое, каким было раньше. Илья, например, тащит с собой ноутбук, потому что пообещал кому-то что-то посмотреть. Может, даже Нику. Мамин пятничный воспитанник отказался переносить занятие, так что завтра они будут беседовать по видеосвязи (что еще лет шесть назад вряд ли бы стал кто-то осуществлять). Лишь только мы с папой остаемся неизменными. У меня с собой гора хлама — блокнот, пара книг, ручки, скетчбук, несколько комплектов одежды, как будто я буду всем этим пользоваться. А папа то и дело отвечает на телефонные звонки, потому что без него работа не может никуда сдвинуться.

Когда мы приехали на базу отдыха, небо усиленно темнело. И все же время было слишком ранним, чтобы ложиться спать (хотя я, в отличие от всех остальных, к концу поездки начала уже клевать носом). Мама с папой остались в домике, чтобы приготовить ужин (у мамы с собой была гора продуктов, потому что она думала не только о собственных развлечениях). А мы с Ильей отправились исследовать территорию.

Вообще здесь было симпатично.

Незаметный съезд с трассы, лес, а потом вдруг появляется полянка, заставленная рядами одинаковых деревянных домиков. Внутри они небольшие, зато есть все необходимое — две спальни, кухня, совмещенная с гостиной (если судить по старинному дивану), ванная комната с горячей и холодной водой, батареи. В спальнях стены покрыты гипсокартоном, да так и брошены. Кухня сохранила первозданный деревянный вид.

Дорога между домиками вытоптана, по бокам растёт низкая трава и цветут ромашки. Я набросилась на ни в чем не виновные цветки, как дикая. Сорвала самую симпатичную ромашку и начала гадать. Любит, не любит, плюнет, поцелует, к сердцу прижмет, к черту пошлет, любит, не любит…

В воздухе повис тот самый ромашковый запах, лекарственный.

…Не любит, плюнет.

Лепестки нормального размера закончились, но осталось несколько недоразвитых лепестков длиной миллиметра по три. Я задумалась, можно ли посчитать и их, чтобы выиграть в ромашковой лотерее что-нибудь приличное, и в этот момент Илья спросил:

— На кого гадаешь?

Он и вправду смотрел на меня, как на дикарку.

— На тебя, дорогой братец, — ответила я. — Ромашка сказала, что ты меня ненавидишь.

Я думала, Илья начнет возмущаться. Но вместо этого он тоже сорвал цветок (не повезло же этому кусту ромашек попасться нам на глаза). Пересчитал лепестки — я видела, как он их перебирает, нашептывая: «Пять, десять…». Затем Илья на мгновение поднял глаза к небу, что-то там посчитал и выдал:

— Ромашка сказала, что и ты ко мне аналогичные чувства испытываешь.

И еще мы нашли качели.

Не так давно я уже вполне себе преисполнилась качанием, и все же невозможно было удержаться от такого щедрого предложения — давай тебя покачаю.

Качели были хорошенькие, недавно выкрашенные, со спинкой. Я расслаблено растеклась по сидушке, и зря. Совсем забыла, что Илья подразумевает под покачиванием. Каких-то пятнадцать секунд, и вот я уже начинаю визжать, чтобы он перестал надо мной издеваться и раскачивать качели. По ощущениям — еще чуть-чуть, и начну делать солнышко. На деле, подозреваю, всё куда менее грандиозно, и тем не менее, тем не менее…

Илья смеялся, как не в себя. Но качели вскоре остановил. Я спрыгнула на землю, пошатываясь из стороны в сторону. И пригрозила ему кулаком, чтобы больше не смел так делать.

Хотя, подозреваю, хватит с меня качаний.

Только возвращаясь к домику, я поняла, что за весь вечер мы не встретили ни комара, ни мошки. Повымерли, что ли? Ведь раньше как было — приезжаешь к бабушке, и тебя облепляет с ног до головы. На летней кухне дедушка всегда зажигал зеленые спирали, которые своим дымком должны были отпугивать комарье. Не помню, помогало ли. Но от бабушки я всегда возвращалась, покрытая красными волдырями.

***

Первые два дня нашего путешествия погода в самом деле была неплохой. Мы успевали посещать по два озера в сутки. Хотелось бы мне сказать, что на каждом мы валялись по полдня, но прежде, чем попасть к каждому из озер, сначала нужно было отыскать к нему верный маршрут. А это зачастую занимало даже больше времени, чем сам отдых.

И все же мы успели вдоволь накупаться и наесться помидоров. Почему именно помидоров, не знаю, но, кажется, мама взяла их с собой килограмм десять, не меньше.

А я еще и полторы книги одолела. Не зря брала все-таки.

Третий день стал неудачливым. Во всех планах, если смотреть со стороны путешественника. Но мне понравился больше прочих.

Во-первых, выдался он пасмурным и прохладным.

Уже к вечеру второго дня небо затянуло тучами, так что с четвертого озера мы уезжали впопыхах, чтобы не попасть в непогоду. Вечером дождь так и не начался — решился на это лишь ближе к утру. Я прямо-таки слышала, как он барабанит по наружной стороне подоконника сначала менее интенсивно, а потом все громче и громче. Мне не спалось.

Во-вторых, пятое озеро оказалось самым красивым (об этом позже), но и самым трудно обнаруживаемым из всех. Мы пару раз пропускали повороты, ибо на карте они присутствовали, а на деле давным-давно уже поросли травой. Нам предлагали новые маршруты, и вместо того, чтобы сокращаться, расстояние между нами и озером лишь только увеличивалось…

И все же в конце концов мы его нагнали.

Папа ругался. Говорил, теперь только по проверенным картам ездить будет, никак не по навигаторам. Мы с мамой кивали — да-да, именно так, и все же взгляд был устремлен вперед.

Озеро было необычайное — розово-красноватая вода на фоне мрачного серого неба. Бьются о песочный берег волны, точно морские. Ударяются о поверхность косые дождевые капли, расходясь на неуверенные круги. Народу, кроме нас, пара человек — все остальные то ли так и не смогли отыскать дорогу, то ли испугались дождя.

Вдалеке — холмы, верхушки которых прикрыты дымкой, как вуалью. И парусник с белым крылом. Кто же оказался настолько смелым, чтобы соревноваться с непогодой?

Аргиллиты. Так назывались минералы, из-за которых казалась розовой вода. Пока я искала это, смахивая с экрана дождевые разводы, Илья уже побежал вдоль побережья, чуть-чуть загоревший за эти два дня. А вскоре и вовсе скрылся в воде с головой.

Я не рискнула сегодня купаться.

Но, справедливости ради, мама тоже.

Мы немного походили по берегу, мама вдохновилась на фотоискусство, и даже я несколько раз попала в кадр — получилось красиво. Можно будет выбрать что-нибудь для новой аватарки. Разбушевавшийся ветер трепал волосы и одежду, и казалось, будто, стоя на краю обрыва, мы в какой-то момент сделали лишний шаг, и вот уже летим вниз, в бесконечную злобную пропасть.

Парусник вскоре пропал — надеюсь, просто причалил к противоположному берегу, а не поглотился на ужин этой красивой розовой водой…

А погода с каждой минутой портилась все больше, усиливался дождь, и мы с мамой очень быстро свернули всю деятельность. Стояли на берегу, укрываясь куртками. И кричали нашей дорогой родне, чтобы они как можно скорее возвращались к нам, дурные (мало того, что мокро, так еще и опасно).

Илья кричал в ответ, что вода здесь — самая теплая из всех тех мест, где мы успели побывать.

Только и наших, и его слов было почти не слышно — слишком сильно шумел в голове ветер. В какой-то момент я и вовсе прикрыла глаза, на мгновение представив, что нахожусь на необитаемой планете. Той, куда есть доступ лишь у меня… а так хотелось, чтобы его знал кто-нибудь еще.

Обратный путь оказался куда менее запутанным, чем путь к озеру. И все же мы ехали домой, а не на базу, поэтому выдался он долгим.

Непрерывно работали дворники — дождь сопровождал нас всю дорогу. Настолько же непрерывно болтал Илья. Видимо, очень уж он вдохновился этой поездкой, хотя ехать хотел меньше всех. Илья-то, к слову, ноутбук так свой и не открыл ни разу…

А я нацепила наушники и включила музыкальную волну: подборку треков из разных периодов моих жизни. Задумалась обо всем этом и кое-что поняла.

Если я что-то и покорю, то, наверное, не сейчас. Позже.

***

Мне отчего-то казалось, что теперь, после нашей первой настоящей прогулки, все стало совсем по-другому. Что исчезли всякие недомолвки, установившиеся между нами, и уж теперь-то мы начнем общаться как нормальные люди, которым не то чтобы все равно друг на друга.

Но я ошиблась.

Недомолвок стало лишь больше.

Во время нашего небольшого путешествия я и вовсе не писала Нику, убеждая себя в том, что занята отдыхом. Причем моя ужасная занятость не запрещала отвечать на сообщения, если Ник напишет первым. Я почти не появлялась сети, всем своим видом демонстрируя, насколько поглощена процессом отдыха.

Я бы ответила, если бы он написал, но ни того, ни другого не случилось.

Хорошо. Я убедила себя, что и у Ника сейчас имеется множество развлечений. Он ведь совсем недавно вернулся, наверняка разгребает дела. Я позабыла это величественное слово — «гордость» — и написала ему первой, как только мы переступили порог квартиры. Спросила, не хочет ли он прогуляться.

Ник ответил довольно быстро. Но не то, что я хотела услышать.

«погода не очень вдохновляет гулять….»

А в нашем городе, как оказалось, тоже вовсю идет дождь. Не удивлюсь, если громадная черная туча захватила всю страну, а то и планету — и скоро свершится новый всемирный потоп.

И все же я продолжала стоять на своем:

«август заканчивается, теперь еще два месяца будут дожди».

«когда-нибудь закончатся».

Когда-нибудь закончится мое терпение, если Ник продолжит отвечать в том же духе.

«вместе со свободным временем. ибо если в нашем институте студентов не щадят, то что уж говорить о вашем».

«ибо?»

«тебе перевести?»

Не знаю, откуда во мне взялось столько злости. Быть может, в нее трансформировалось разочарование? Ну хорошо, сегодня и вправду не погуляешь. Завтра тоже обещают ливень каждые два часа. Но почему бы не встретиться послезавтра? Через пару дней?

«я знаю это слово…

просто раньше только в стихах его использовал».

Ну вот мы и говорим о словах, как я когда-то хотела. Где же радость?..

«я еще и «ежели» знаю.

красивое слово, острое, как веточка крыжовника. взгляд через плечо, и вот благородная дама бросает: «ежели так»… как будто укол».

«ежели и я знаю. необычные ассоциации… как по мне, оно скорее мягкое».

И больше ничего не написал. А мне тоже перехотелось с ним разговаривать. Хотя уж о словах я точно могла сказать многое.

Будет ли Ник вспоминать обо мне каждый раз, когда встретиться с этим «ибо?». Будет ли вспоминать обо мне хоть когда-нибудь, хотя бы вдесятеро реже, чем я вспоминаю о нем?

И надо ли мне это — о нем вспоминать?..

***

«сегодня солнечно».

«вижу….»

«не хочешь прогуляться? пока опять не начались дожди».

«сегодня не получится, много дел…..»

«удачи тебе во всех твоих делах».

«спасибо:) и тебе».

***

— Илья, слушай.

— Да?

Три дня отдыха обернулись для него неделей работы. Сидит за компьютером, бедняга, сгорбившись, глаза краснющие и вид замученный. Как будто мешки таскал всю ночь или тусовался. Как говорится, каждый в молодости гробит здоровье по-своему.

— Это твое?

И протянула ему бордово-белый бомбер, который со всей тщательностью прятала в углу шкафа. Думала, отдам при следующей встрече, но до сих пор не знаю, когда она состоится и состоится ли.

Илья покосился на бомбер с огромным сомнением. И ответил:

— Точно не мое. Дай сюда.

Развернул, всмотрелся в нашивку.

— Кажется, Ник в такой ходил.

— Видимо, забыл, когда приходил к тебе что-то забрать?

У меня взгляд невинный-невинный, а у Ильи — чересчур подозрительный. Тем не менее, бомбер он свернул и бросил на кровать. Видимо, это было такое своеобразное обещание вернуть его при случае.

— Давно его уже не видел, — заметил братец.

— Занят?

— Я да. А вот Ник… — Илья качнул головой и вновь уставился на меня. Даже когда он смотрел снизу вверх, со стула, взгляд у него все равно был полным превосходства. — Хорошо, я у него спрошу, не мог ли он забыть у нас эту свою толстовку.

— Хорошо.

Илья будто бы пытался вывести меня на чистую воду. Уличить на обмане — и почему же я всем кажусь лгуньей?

Быть может, я поспешила с тем, чтобы отдать Илье этот груз.

Быть может, я даже хотела обсудить с кем-то свои чувства. Если бы Илья продолжил гнуть свою линию, я бы во всем призналась, рассказала правду до мельчайших подробностей, как я сама ее вижу.

Но, видимо, Илья и в самом деле занимался чем-то важным. Ибо он просто махнул рукой, отпуская меня на все четыре стороны.

Вот и все. Теперь совесть моя перед Ником чиста. А перед самой собой нет, как будто я сделала недостаточно.

***

Зато был Пашка, готовый отправиться со мной гулять в любое время, в любую погоду. Даже при условии того, что я не так давно отвергла его чувства.

Наверное, мне не нужно было соглашаться ни на какую прогулку.

Но Пашка в самом деле вёл себя так, будто тот откровенный разговор мне лишь приснился. Я в целом начала сомневаться в реальности — ибо (ибо!) происходящее совсем не соответствовало моим ожиданиям. Случился ли тот наш с Пашкой разговор? Была ли встреча с Ником? И если да, то почему всем настолько все равно?

— Мой любимый месяц в году, — признался Пашка, когда мы встретились. И вот мы вернулись к тому, от чего пытались уйти — ни он не стал обнимать меня при встрече, ни я его.

— Август? Почему?

— Все еще лето, — он пожал плечами, — меньше солнца, но свобода действий все еще остается. Куда ты хочешь сходить?

Туда, где будет Ник, чтобы высказать ему всё, что думаю. Но такое, конечно, я говорить не стала.

— Полина попросила забрать заказ. Она только завтра приезжает, а срок выдачи истекает сегодня. Привезли на неделю раньше.

— Это где-то поблизости?

— Да, десять минут от общаг.

А общаги — в десяти минутах от нашего института, возле которого (по традиции) мы встретились.

Пашка кивнул, и я спросила:

— А тебе куда-нибудь нужно?

— Сейчас нет, но через полтора часа придется уйти. Пригласили на мероприятие, чтобы я потом написал про них.

Я только сейчас заметила, что на нем — белая рубашка, чуть-чуть более официальная, чем он носит обычно. И волосы слегка спокойнее прежнего.

— Ого, у тебя, наверное, еще и бейджик есть с именем.

— Нет, но на месте выдадут. — Он качнул головой и добавил: — Полтора часа — мало.

— А мы быстро, — я улыбнулась, — за заказом и немного погуляем.

Пашка кивнул со всей серьезностью. Мы двинулись в сторону общежитий (потом уже придется смотреть по картам, где именно находится пункт выдачи). Пашка напомнил:

— Ты говорила, что вы ездили на озера. Расскажешь?

Повествование я начинала неохотно. Да, ездили, жили там-то, плавали там-то. Там была целебная грязь, а вот там — розовая вода, ливень, и я не осмелилась…

— И я не осмелилась в воду войти дальше, чем по колено. Стояла на берегу, и еще этот ветер… А я в платье. Не знаю, почему мне смелости ни на что не хватает.

— Ты и не должна была заходить, если не хотела.

— Значит, трусиха.

Пашка помотал головой:

— Значит, посчитала наиболее надежным для себя не заходить. Люди любят оценивать риски — и отказываться от чего-то, когда они слишком высоки, — хмыкнул он.

Я поняла — Пашка говорит про свои отвергнутые чувства.

В которых он мне признался, несмотря на высокие риски быть отвергнутыми.

Почему мой мир сконцентрировался на Нике? Не на нем? Пашка вдруг показался мне взрослым, знающим куда больше меня. Будто я бумажный кораблик, пущенный по течению ручейка вдоль автомобильной дороги. А он — судно длиной в три футбольных поля, что рассекает океан, оставляя за собой след из волн. Мне ничуть не проще, чем ему, но, если сравнить нас в масштабе, я буду настолько ничтожна, что никто меня даже не заметит.

Мы приблизились к общежитиям (или они приблизились к нам). Невзрачные снаружи, они и внутри были неидеальными. Пару лет назад общежития отремонтировали, но лучше они не стали. Две кухни на этаж, но в каждой — холодильник высотой по пояс, которым должны пользоваться все жители крыла (места, конечно же, не хватает). Сломанные духовки, одна рабочая конфорка на две плиты. Внезапные отключения света (на день) и горячей воды (на пару недель). Души, которые спустя год после ремонта перестали функционировать, все до единого, и теперь вновь переделываются, что сопровождается пылью и шумом.

Подружки мне постоянно жалуются на это безобразие.

А самое забавное — в общежитии живут журналисты, которые умеют работать с прессой, и каждый общажный катаклизм где-нибудь, да мелькает, но толку от этого мало, ибо (ибо…) руководство общежития на все имеет собственное мнение.

Навигатор заботливо проложил маршрут — девять минут петлять между домами.

— А у тебя что нового? — поинтересовалась я, чтобы прервать затянувшуюся паузу.

На удивление, ничего нового у Пашки не произошло. Хотя, помнится, на предыдущих наших прогулках у него постоянно имелось множество новостей.

И все-таки все совсем не так, как прежде.

— Как дела у Полины и Оли?

Раз друг о друге мы больше не говорим, можно, видимо, и других обсудить.

— У Оли неплохо. У нее намечается любовь.

— Хорошо, что хотя бы у кого-то… — пробубнил Пашка.

— Что?

Всё я прекрасно слышала. Просто не сразу поняла, что это упрек в мою сторону. Не ожидала… Пашка помотал головой — мол, ничего.

— И у Полины неплохо, — продолжила я, умолчав про все те проблемы, с которыми столкнулась ее семья. — Завтра вот приедет, узнаю подробнее. А если…

Вдруг захотелось спросить то, о чем я думала периодически, на что иногда надеялась (с каждым днем все меньше и меньше).

— Да?

— Сейчас на пешеходный… А если я вдруг начну с кем-то встречаться, ты не будешь обижаться?

Пашка опешил. И ступил на дорогу лишь спустя три секунды после того, как на пешеходном светофоре загорелся зеленый.

Небо серое, а каемка Пашкиных глаз, листва на тополях и светофорный фонарь — зеленые. Красивый контраст.

— Почему я должен обижаться?

Спросил совершенно будничным тоном, но мне показалось, будто в голосе его стало вдруг меньше жизни.

Зря спросила. Да и сама не знаю, с какой целью. Просто мы так быстро перестали притворяться, что разговора с признанием не было, и я решила, что теперь можно говорить с учетом того, что он был. Меня беспокоило, что Пашка может увидеть, как я гуляю с кем-то другим (хотя не то чтобы я делаю это часто). Наверняка это заденет его настолько же сильно, как меня задевает вероятность, что с кем-то другим гуляет Ник.

Я не стала ничего объяснять, пожала плечами.

— Нет, я не буду обижаться, — продолжил Пашка. — С чего бы? Ты можешь общаться с теми, с кем сама посчитаешь нужным. Я не хочу никак ограничивать твою свободу, да и прав на это не имею.

— Ну хорошо.

Он отвернулся. Что ж, не будем больше развивать эту тему.

Интересно, а мне было бы обидно? Если бы я знала, что, вероятнее всего, вместе с этим человеком мне не быть. Болело бы внутри от осознания факта, что он счастлив с кем-то другим?

Думаю, да.

Было бы мне легче, если бы я не знала, что он встретил человека, который симпатизирует ему больше, чем я? Если бы я чуть-чуть, но надеялась, что он может поменять свое отношение ко мне?

Скорее всего, тоже да.

— Нам сюда.

— Куда именно?

Друг за другом, в соседних подъездах — три пункта выдачи самых больших интернет-магазинов. С одной стороны, выглядит нелепо. А с другой — наверное, это удобно, можно сравнить цены на товар и сделать заказ там, где будет выгоднее всего.

— Налево.

На выдаче сидела наша ровесница — девушка с яркими рыжими волосами. Пискнул сканер, и она скрылась в подсобке, за синей шторкой.

— Там что-то объемное?

— Нет, книга. Мне в сумку влезет.

На приклеенной этикетке значилось — «Код: создание, анализ…» и что-то еще, разглядеть я не успела, потому что сразу спрятала ее в сумку от чужих любопытных глаз. Интересно. Не припомню, чтобы Полинка увлекалась программированием, не то чтобы это наша специальность. Может, взяла на подарок? Вот и заказала заранее, чтобы успеть в срок. Спрошу, предварительно извинившись за любопытность.

Спасибо, до свидания, и вот, пожалуйста, мы вновь на улице, с начала нашей прогулки прошло полчаса, и у нас еще два раза по столько же — всё-всё-всё обсудить.

— Как думаешь… — начал Пашка. Не сговариваясь, мы двинулись в сторону института, в более знакомые края. Глядишь, еще и по парку пройдемся. Слишком много событий лета связывают меня с этим парком. Клянусь, весь учебный год буду обходить его по касательной.

— Да?

— Раз уж мы все-таки заговорили об этом. Каким он должен быть, идеальный парень или девушка, с которыми приятно проводить время?

Звучит как очередной вопрос с подвохом. Я пожала плечами:

— Таким, чтобы тебе самому нравился. Не думаю, что есть универсальный рецепт. Это же не кулинария.

— А лично у тебя?

Угадала.

— Тоже. В разное время мне нравятся разные люди.

— Все равно должно быть между ними что-то общее. Хорошо, давай я начну, — предложил Пашка. Я кивнула, хотя мне очень сильно хотелось избежать всех этих сомнительных разговоров. — Мне нравится, когда человек искренний и открытый. Смело делится переживаниями, потому что доверяет. Люблю, когда люди идут на контакт.

Это точно был упрек в мою сторону, так что я решилась ответить:

— А я люблю, когда необязательно говорить, чтобы понимать друг друга.

— Да? — Пашка заинтересовался, ну или хотя бы сделал вид.

— Да. Бывает так, что и при разговорах некомфортно. А бывает так, что у вас и тишина общая, одна на двоих. И еще надо, чтобы постоянно хотелось смотреть в глаза.

— В глаза… — протянул Пашка. — Разве не важнее то, о чем человек думает, говорит?

— Вот ты знаешь, какого цвета мои глаза? — Я демонстративно отвернулась. Как назло, когда мы оказались на пешеходном переходе. Благо, дорога была пустой. Вообще-то, когда дорогу переходишь, нужно постоянно смотреть по обеим сторонам, так что, может, зря я тут драматизирую.

Несколько секунд Пашка молчал, потом заметил:

— Не знаю. Как будто ты знаешь, какие мои.

Я всплеснула руками — мол, после таких заявлений нам с тобой нечего больше обсуждать. И потом все же заметила:

— Да, знаю. Карие, и по краям — зеленая дымка.

— Извини.

Вновь посмотрела на него. Пашка будто просил прощение за свои чувства ко мне — и за то, что не является тем идеальным человеком, которого я бы хотела видеть рядом с собой. Я помотала головой:

— Нет, это ты извини. Каждый имеет право на собственное мнение.

Зря я цепляюсь к тому, кто ни в чем не виноват. И все же, возвращаясь к этому извечному вопросу — виновата ли я?..

Пашка заглянул мне в глаза и заметил:

— Серо-голубые.

Помнится, когда-то давно я обещала рассказать, что же можно понять о человеке по тому, как он описывает цвет глаз.

На самом деле, тут всё просто.

Если человек — технарь до мозга костей, для него существует всего два цвета глаз: темные и светлые.

Если человек творческий и ранимый, он будет использовать природные эпитеты. Васильковые, небесные, цвета болотной тины. Если человек знает цену вещей, он использует драгоценные камни — сапфир, малахит, горный хрусталь.

Если человек мягкий и душевный, он сравнит глаза… с едой. Шоколад, мёд, орех.

У тех, кто считает себя неординарной личностью, глаза обычно всех цветов сразу. Зеленые весной, синие под солнечным светом, серые по четвергам.

Если человек одинок, для него все глаза имеют один цвет.

— Не вижу в них ничего голубого, хотя хотелось бы. Расскажи лучше про мероприятие, на которое тебя позвали. Или про те, на которых ты уже побывал. Думаю, будет полезно. По крайней мере, замотивирует.

— Хорошо. Ника, ты ведь пишешь стихи?

Этот вопрос оказался неожиданным, я ответила растерянно:

— Да, пишу…

— Отправишь? Я бы хотел почитать.

Я будто наяву увидела эту картину: время перевалило за полночь, Пашка попеременно смотрит то на потолок, то на экран телефона, где белыми линиями на темно-синем фоне светятся мои строки. Он читает их снова и снова, пока не выучит, и он видит меня настоящую, но такую, какой я никогда для него не стану.

— Я не люблю делится своими стихами. Может, потом.

Он кивнул.

Не решился настаивать.

И еще сорок минут я слушала Пашкин рассказ, изредка уточняя детали. И почему-то думала, что нескоро мы еще погуляем вот так, если вообще погуляем однажды. Пашка продолжит задавать провокационные вопросы в попытках выяснить, что именно мне в нем не понравилось. А я буду обижать его своими ответами.

Он говорил, после признания можно сохранить дружбу. Но были ли мы когда-то друзьями? Такая я на самом деле, какой он меня видит? Несу ли такие качества, благодаря которым его зацепила? Во мне нет ни искренности (слишком часто обманываю даже саму себя), ни, тем более, открытости. Полная противоположность идеальному Пашкиному образу.

Влюбляются не благодаря, а вопреки?

Ник ведь тоже понравился мне несмотря на свои многочисленные недостатки. Или из-за положительных качеств, которые я в нем разглядела? И продолжает мне нравиться, хотя все плюсы так старательно затмеваются его полным равнодушием ко мне.

И вот мы с Пашкой пришли к остановке — ему пора отправляться. Правда, согласно расписанию, до автобуса остается еще восемь минут. Я не стала уходить, решила дождаться, когда подойдет автобус.

Поднялся ветер, было боязливо — хоть бы дождь не начался. Тучи неслись по небу как летучие корабли, одна за другой. Хорошо, что я не стала надевать юбку — иначе давно улетела бы. А у Пашки и вовсе растрепались приглаженные волосы, но я не стала их поправлять.

— И какого цвета глаза у него? — спросил вдруг Пашка.

И все-таки дождь начинался.

На землю по одиночке падали крупные капли. Сейчас они разведают обстановку, а потом в одно мгновение хлынет дождь. Знаем, проходили. Придется и мне ехать на автобусе. Я спряталась под крышу остановки, а Пашка остался стоять, как будто совсем не боялся растаять.

— У кого?

— Того, с кем ты собираешься встречаться, — терпеливо пояснил Пашка.

— Я ни с кем не собираюсь встречаться, — пробормотала я.

— Тогда бы не спрашивала.

Я просто пожала плечами.

Наши автобусы подошли практически одновременно. И вот мы уже разъехались по разным сторонам, друг другом недовольные. Даже не обменялись взглядами на прощание.

…Насыщенно-зеленые. Как заросли травы, сквозь неё бежишь, не различая дороги, и она оставляет порезы на ладонях и застревает в обуви. Как листва, через которую просвечивает июльское солнце. Не совершенная, присущая маю, а с неровностями и потемнениями. Как сон, в котором у тебя имеется все, что нужно для счастья, а сам при этом ты ничего не должен, лишь находиться в гармонии с этим миром.

Вот какие у него глаза.

***

На этот раз я оказалась права.

На наш город опустился сезон дождей. И если раньше оставалась хоть какая-то надежда, что тепло еще придет, то теперь надеяться уже и не на что.

Последние августовские дни.

Печальнее может быть лишь начала января, когда новый год наступил, а ты все еще осталась прежней. В квартире свежий воздух перемешивается с прошлогодним и так тихо, будто ее все покинули, при том что все сидят дома.

Полинка вернулась вчерашним вечером, а сегодня мы договорились встретиться (чуть-чуть не доходя до нашего любимого института). Обычно мы ходим куда-то втроем, но Оля вернется лишь послезавтра. Надеемся, она простит нам такую самоорганизованность.

Я шла к месту встречи с Полинкой, кутаясь в толстовку, еще и зонтом укрывалась. Надо будет зайти куда-нибудь посидеть. Гулять в такой дождь совершенно невозможно. Пожалуй, не так уж сильно был неправ Ник, когда оправдывался плохой погодой.

И все-таки — почему-то мне и Полине это не помешало.

Если захочешь, и в град пойдешь, и в метель. Правда, лишь ради немногих решишься на такие подвиги. Ник явно не станет жертвовать собой, чтобы меня увидеть. А вот я? Была бы готова принести себя в жертву? Ради Ильи — пожалуйста. Ради мамы и папы, ради девчонок — тоже. А ради него?

Может быть.

Мы с Полинкой подошли одновременно. Быстро обнялись, сцепившись зонтами. И потом, смеясь, пошли искать место, где можем посидеть. Впрочем, институтские окрестности мы знаем неплохо, так что и искать долго не пришлось.

— Какую хочешь пиццу?

Полинка сказала, что не против перекусить. Так что мы завалились в ближайшую пиццерию. Народа здесь было немного — занята от силы треть столиков, в большинстве своем люди сидят возле стен, чтобы заряжать ноутбуки.

А мы, не сговариваясь, заняли место около окна, как будто всё никак не могли насмотреться на дождь. Нашли друг друга, такие драматичные.

Мой Илья — фанат пепперони. Каждый раз, когда мы вдруг заказываем пиццу на дом, он вопит громче всех. А я для меня пепперони слишком солёная.

Мы остановили выбор на «Цезаре» в надежде, что листья салата окажутся такими же симпатично-зелеными, как на картинке. Милая девушка на кассе сказала, что пицца будет готова минут через двадцать. Так что мы с Полинкой расселись друг напротив друга, слегка взбудораженные тем, что встретились впервые за долгое время.

— Так давно не виделись с тобой вживую! — заметила я.

— Всё лето общалась с молодыми людьми? — Полинка хитро взглянула на меня.

Хотелось улыбаться, и смеяться, и чуть-чуть даже прыгать. Не знаю, откуда во мне вдруг проснулась такая игривость.

— Ага. Илью учила мыть посуду сразу после того, как поешь, но он так и не научился. Зачем, когда есть сестра-посудомойка? Еще с Пашей виделись вчера, забрали, кстати, твою книгу, сейчас отдам!

Глаза у Полинки округлились:

— Подожди. С Пашей? С нашим?

Я отчего-то была уверена, что говорила девчонкам о наших прогулках. Так что вопрос Полинки поставил меня в тупик.

— Да. А я не рассказывала?

Подруга медленно покачала головой из стороны в сторону и заметила:

— Даже не намекала, Ника.

В общем, я выложила всё как есть. Казалось, что времени до пиццы предостаточно. Но рассказ затянулся, так что к тому моменту, как я начала рассказывать про признание, мы с Полинкой уже держали в руках по кусочку пиццы. Ароматному, между прочим, кусочку, от которого пахло курицей, помидорами и сыром, аж слюни текли.

Я думала, Полинка удивится.

Но она лишь пожала плечами:

— Я так и думала.

Полинка со спокойным лицом откусила пиццу — лист салата уместился в рот лишь со второй попытки. Зато я свой кусок едва не выронила. Вот тебе раз.

— Почему вы всё так думали?

— Он постоянно вьется вокруг тебя. И смотрит слишком красноречиво.

— Обычно он смотрит, как на всех, — пробубнила я.

— Так что ты ему ответила?

Я так старательно пыталась стереть из памяти всё слова, произнесенные после признания, что не сразу нашлась с ответом.

— Сказала, что ничего не могу сказать. А он сказал, что мы можем остаться друзьями. — Я отвернулась к окну. — И вот вчера пытались общаться как обычно, но я ведь знаю, что он что-то там ко мне чувствует. И не могу воспринимать его, как друга.

— Значит, и не нужно, — Полинка вздохнула.

— Но почему?

— Тебе ведь нравится тот мотоциклист.

Полинка подхватила новый кусок пиццы. Она сейчас так была похожа на француженку — тельняшка, прямые темные волосы, красная помада, которая намертво прилипла к губам. Да еще и этот серый дождь за окном.

— С ним отдельная история, — попыталась улыбнуться, но получилось плохо. — Лучше ты мне скажи. Я нечаянно разглядела название твоей книжки. В подарок берёшь? У тебя завелся знакомый программист? Жду историй.

А вот у Полинки классная улыбка получилась.

— Нет, для себя. А подсматривать нехорошо…

— А там упаковка целлофановая, прозрачная, — оправдалась я. — Но это ведь совсем не по нашей области.

— Зато интересно. Может, я все же больше технарь, чем гуманитарий?

— С чего это ты вдруг решила, что ты технарь? Они же все чудики. — Что-то тут было нечисто, я сердцем чуяла. — Взять хотя бы моего Илью. У него так вообще изолированный мир, расположенный где-то в другой системе галактик. Наверное, на него насмотрелась? — попыталась пошутить.

— Да, насмотрелась на твоего Илью.

Игривость вдруг куда-то испарилась, и взгляд у Полины стал серьезным. Она продолжила:

— Я бы не стала рассказывать… Но раз у нас сегодня день откровений, и, поскольку я тебе доверяю… да. Насмотрелась.

— Что это значит? — Конечно же, я всё поняла сама. Но не сразу — потребовалось несколько секунд, чтобы осознать это внезапное откровение: — Тебе нравится Илья?

— Нравится.

Пришла Полинкина очередь всматриваться в дождь за окном.

— Никогда бы не подумала…

— Ты Пашу не заметила, — напомнила Полинка. — А я, наверное, еще более скрытная, чем он. — Чуть-чуть помолчав, она добавила: — Ты первый человек, кому я про это сказала. И, надеюсь, последний.

— А Илья?

— Что Илья?

Полина покраснела. Ее лицо вдруг показалось мне совсем белым — выделяются лишь темные глаза, красные губы и румяные щеки, как будто она пару часов гуляла на морозном воздухе.

— Ему ты не хочешь об этом сказать?

И тут же я вспомнила, как доказывала Пашке, что никогда и никому не признаюсь в любви, если не буду на сто процентов уверена, что меня не отвергнут. И вот, пожалуйста, переобулась на лету. Испугалась самой этой мысли — испытывать чувства, но при этом молчать.

Выходит, Пашка всё же был прав. А я ошибалась. Почему-то в последнее время так часто приходится осознавать свои ошибки.

— Мне достаточно того, что он просто есть, — Полинка помотала головой. — И ничего мне от него не нужно.

— Но как же так? — спросила я. Голос прозвучал неожиданно тихо. — Может, у вас могло бы что-то получиться? Он ни с кем не встречается, иначе я бы знала. Но… — И все еще я никак не могла полностью осознать Полинкино признание. — Вы ведь с ним даже не разговариваете. Только обмениваетесь колкостями.

— Поэтому я и говорю — не нужно ему об этом знать. Мне понравился образ. — Она во всем любит четкость и даже сейчас попыталась рационально объяснить свои чувства. — А образ — это еще не человек. Может, это и вовсе такая подсказка? — Полинка взглянула на меня. — Я в нем увидела тот идеал, которым сама хочу стать. И теперь знаю, в каком направлении мне нужно двигаться.

— Илья — далеко не идеал, — я помотала головой. — И им уж точно не нужно становиться.

— Ты и не могла сказать по-другому, — она фыркнула. Как будто бы всё пришло в норму, и мы вновь сидим и сплетничаем. Но румянец продолжал алеть на ее щеках — вспышка огня среди бескрайнего тумана. — Ты обещаешь ничего ему не говорить?

Я вдруг вспомнила, что у нас совершенно безобразным образом остывает пицца. И подхватила кусок, мимолетом заметив:

— Я была бы рада, если бы он обратил на тебя внимание.

— Ника. Я не смогу простить, если ты скажешь.

— Хорошо, — я улыбнулась, но как-то невесело. — Я обещаю не говорить, и, когда он тебя заметит, в этом не будет никакой моей вины. Вкусная пицца, хорошо, что ее выбрали.

— Да, вкусная, — Полинка кивнула.

С ее щек ушел румянец — осталась лишь мертвенная бледность. И тогда Полина сказала:

— Он на меня не посмотрит.

***

«как насчёт погулять в последний летний день?

ты, наверное, видел меня с подружками возле института. так вот, та, что со светлыми волосами — это Оля. а есть еще вторая, с темными волосами, высокая (я не буду называть имя). недавно мы с ней ели пиццу и болтали обо всяком, и тут выяснилось, что ей нравится Илья. да-да, тот самый наш общий знакомый, а кому-то еще и брат

она приказала мне молчать (приказываю тебе то же самое). и даже мысли не допускает о том, чтобы Илья каким-либо образом узнал о ее чувствах

и мне вдруг показалось это таким несправедливым

мне кажется, это великий дар — испытывать чувства. или скорее даже награда — значит, не такой уж ты плохой человек. а молчать о чувствах попросту глупо

(хотя сама я не так давно думала по-другому. а потом… в общем, ты оказался прав, тот мальчик все же признался мне в любви. и я подумала — о нет, как же так, лучше бы не признавался! а сейчас думаю, что он был прав, что не стал молчать)

я так корю себя за всю эту трусость. но ничего не могу с собой сделать. наверное, мне надо родиться заново, чтобы стать смелее, больше уже ничего не поможет

чувства — это то, о чем нужно говорить. они, что ли, дают дополнительную ось (или как у вас это называется по-умному?). поступки, слова, чувства, и вот уже плоский мир становится объемным

в общем, я все-таки скажу это.

Ник, ты мне нравишься.

я бы хотела написать это в стихах, самыми красивыми словами, но что-то в последнее время у меня в голове совсем нет никаких поэтических слов

ты мне правда нравишься, и я бы хотела видеться с тобой почаще. обещаю не молчать, а говорить без конца, пока у тебя не отвалятся уши и не заболит голова:) шучу…… мне кажется, у наших с тобой миров есть что-то общее. отправимся покорять эти дикие места вместе? на наше общее море, ловить самую непокорную волну…

но если нет, я всё пойму, прости за такое письмо длинное-предлинное, меня иногда заносит».

За окном — яркие звезды и луна красивая-красивая, как перламутровая жемчужина. Всё уже спят, даже Илья, лишь только я полуночничаю. Завершающая ночь августа — как пронзительный аккорд.

Я стерла всё, кроме первой строчки.

«как насчёт погулять в последний летний день?»

«прости, у меня не получится».

***

Тридцать первое августа.

Вот и закончилось лето, которое я так сильно ждала и на которое возлагала надежды. Вроде и много чего произошло за это время, а всё как будто без толку.

Подруженьки вдруг возомнили, что последний августовский день — это не печальное событие, а великий праздник, и придумали собраться втроем. Завтра начнется учеба, и видеться мы будем едва ли не ежедневно, но, сказала Оля, не по собственному желанию. Так что никакие возражения не принимались.

И всё-таки встретились мы именно возле института. Ну конечно, зачем усложнять себе жизнь и напрягать голову, если место встречи изменить нельзя. Часто приходилось видеть институт этим летом. Реже, чем хотелось бы, и всё равно часто.

На Оле было зеленое платье, яркое, как июль. А на Полинке — черная блузка с объемными рукавами и юбка в клетку. Они чуть-чуть опоздали, потому что вновь ждали друг друга в разных местах, шли из общежития. И все-таки такие они были яркие и разноцветные, что им можно было всё простить.

А я надела джинсовые шорты, в которых пробыла половину лета, и широкую серую футболку. Не очень-то мне хотелось наряжаться в этот безрадостный день.

Я обнялась с девчонками, и мы решили прогуляться. Сегодня было достаточно тепло, лишь только время от времени дул прохладный ветерок. Стоит наступить дню третьему или четвертому осени, как это тепло исчезнет без следа. Удивительно, что осень каждый раз приходит так внезапно.

Мне нечего было рассказывать девчонкам — всё, что хотела, я сказала Полинке два дня назад. По негласной договоренности мы решили хранить тайны друг друга даже от Оли. Оля бы посмеялась над тем, какие глупости волнуют наши души, но ничего более грубого не совершила бы. И тем не менее — не уверена, что мы без последствий переживем подобный разговор еще раз.

А Оля тоже оказалась сегодня удивительно молчаливой. Так что мы просто шли по аллее — отдельные листья уже начали желтеть. И время от времени обменивались фразами, которые мало что значили.

«Погода сегодня хорошая». «Да, неплохая».

«В институт завтра». «Да, там уже в первый день четыре пары».

А потом из-за очередного поворота появился высокий широкоплечий парень со светлыми волосами, и Оля расцвела. Он нас пока что не заметил, а, если точнее, смотрел он в противоположную сторону, явно слегка потерявшийся в пространстве.

— Видите, вот там? — Оля махнула рукой в его сторону и слегка замедлила шаг.

— Видим, — сказала Полинка. — И кто это?

— Костя…

— Тот самый Костя? — спросила я.

— Тот самый.

— И что он здесь делает? — пришел Полинкин черёд говорить.

— Думаю, ждет меня, — и улыбка такая радостная, будто Оля только что экстерном получила диплом о высшем образовании.

— Выследил? — ужаснулась я. — Маньяк.

Оля посмотрела на меня так, будто я только что сморозила несусветную глупость. И пояснила:

— Нет, это я пригласила. Подумала, что вы окажетесь чуточку дружелюбнее и захотите познакомиться.

Она выпрямила свою и без того прямую спину, заправила за ухо прядь волос, что выбилась из высокого хвоста. И поспешила навстречу возлюбленному.

Не то чтобы мне стало обидно за Илью — все-таки, у меня все еще остается подруга, которой он нравится. И тем не менее, если Оля так быстро смогла переключиться на кого-то другого, причем со всей искренностью…

Думаю, это попросту значит, что мне нужно за нее порадоваться.

— Костя!

Он обернулся, а на лице улыбка того же уровня интеллектуального развития, что и у Оли.

В общем-то, наша компания тут же оживилась. Оля с Костей болтали между собой, изредка задавая нам с Полинкой уточняющие вопросы. Мы чаще всего угукали или отвечали невпопад. И еще думали, действительно ли мы так здесь нужны… по крайней мере, я-то уж точно задавалась об этом беспокоилась.

А потом я разглядела знакомый силуэт вдалеке.

Точнее, два знакомых силуэта, и двигались они нам навстречу. Это был Ник — в той самой футболке с розами, которую я когда-то видела; волосы у него на голове были собраны. А слева от него шла девушка на голову ниже ростом. Я вдруг ее вспомнила — темно-русые корни волос, зеленые концы, я ведь уже видела ее давным-давно, в июле, когда мы гуляли в парке всей семьёй. А вдруг это та самая девушка, которая подарила ему кулон с волком? Или другая? Илья говорил, Ник пользуется у женского пола неплохим спросом.

— Там мой знакомый идет, — сказала я тихо. — Наверное, надо будет поздороваться.

Она красивая. Голубые глаза подчеркнуты длинными стрелками, большие губы — розовой помадой. И взгляд хитрый и чуть-чуть нахальный, а не грозный, как у меня. Обтягивающее черное платье выгодно подчеркивает фигуру. На месте Ника я бы тоже гуляла с ней, а не с собой.

И еще — ее ладонь с длинными темными коготками крепко держит его ладонь.

Мы остановились друг напротив друга, стенка на стенку. Нас больше — четверо. Но они сильнее — влияют на меня, как цветки, которые испускают яд, чтобы угнетать своих соседей. Лучше бы мы пошли по другой тропе парка или вовсе по другим местам. Чтобы я не видела его с ней.

Лучше не знать, чем знать, вот и ответ, только он мне уже не нужен.

Оказалось, волосы у Ника не собраны, а подстрижены. От длины осталось сантиметров пять, и та зачесана назад.

— Привет, — произнес Ник.

— Привет, — ответила я. — Сменил имидж?

Так захотелось коснуться его волос, проверить, какие они сейчас на ощупь. Но я не рискнула.

Смотрела Нику в глаза, гордо задрав голову. Июльская зелень. Вот какого они цвета, Пашка. Лучше бы я никогда этого не знала, и тем не менее, судьба сложилась так, что мне суждено было посмотреть в них однажды.

А вот касаний его губ мне узнать уже никогда не удастся — я поняла это четко и ясно, в одно мгновение.

— Есть такое, — ответил Ник.

— Это мои подруги, — сказала я. — Полина и Оля. А это Костя.

Его спутница представилась самостоятельно. Протянула мне руку, свободную от ладони Ника:

— Лера.

Я приняла рукопожатие — пальцы у неё оказались тоненькие.

— Мы пойдем, — предложила я, — не будем вам мешать.

И мир вокруг будто не существует вовсе, кружится, кружится, мы с Ником друг напротив друга, на карусели, а остальные перестали существовать, и я думаю — если мы сейчас уйдем, я еще нескоро увижу его; но, если мы останемся, мне с каждой секундой будет становиться всё хуже и хуже, заболит голова, закончится воздух. Я рухну прямо здесь, в самом центре карусели, которая ускоряется и продолжит ускоряться.

Я запомню. Светлые волосы (длинные, которые были у него, когда мы познакомились). Глаза, а если точнее, то взгляд: на поверхности озорная насмешка, под ней — интерес к познанию этого мира, а в глубине скрывается нечто искреннее и очень печальное.

Запомню и буду возвращаться — ибо именно он стал смыслом моего девятнадцатого лета.

А если бы мы остались друзьями? Было бы мне проще?

И плохо ли это, что друзьями мы остаться не можем, потому что никогда ими не были?

— Пожалуй, — заметила Лера. Я и забыла, что она здесь, совсем рядом. — Хорошей прогулки, ребята.

— И вам — приятно провести время. — Впрочем, не уверена, будто я действительно желала им нечто подобное.

Не помню, говорил ли кто-то что-то еще. Они бы успели обсудить абсолютно каждую вещь, начиная с вопроса о зарождении мира и заканчивая тем, сколько времени лучше варить макароны, ибо я все равно не обращала на посторонний шум никакого внимания — смотрела Нику в глаза.

Мы разошлись.

Будто кто-то сильный и беспощадный схватил меня за плечи — и в следующее мгновение мое тело оказалось вне карусели, а душа все еще продолжила кружиться. Где я? Кто я? За что именно я? Почему нельзя прятать мгновения в смолу, как насекомых, чтобы никакое внешнее воздействие не могло их разрушить?

— Это тот самый? — шепнула Полинка.

Я кивнула. И даже попыталось улыбнуться.

Мои ноги шли вслед за подружками, рот пытался вклиниваться в разговор (получалось невпопад), а голова думала, и думала, и думала о нем, вспоминая слова, когда-то сказанные или написанные, и приходила всё к новым и новым выводам…

«теперь понятно, почему ты не смог встретиться», — напечатала я, не сдержавшись. Думала, Ник ответит мне не сразу, если вообще ответит, но уже через минуту получила сообщение:

«а был ли смысл нам встречаться?»

«а не было?»

А ведь совсем недавно я едва не отправила ему то признание. Следует поблагодарить саму себя за нерешительность — хотя бы когда-то она сыграла мне на руку. Продолжила печатать:

«впрочем, ты прав. не так уж много смысла общаться с человеком, который сам не знает, чего хочет».

«и кто же этот человек? например, ты?»

Вы на него только посмотрите — каков наглец.

«например, я. а также, например, ты».

«что ты имеешь в виду?»

Сейчас или никогда.

«зачем звать меня на прогулку, а потом исчезать без объяснений? зачем то приближаться, то отдаляться, никак это не комментируя? мог бы ты сначала понять, что тебе нужно, прежде чем усаживать меня на эмоциональные качели и толкать со всей дури?»

«ого…..

ты не думала над тем, что я отдалился, потому что на той нашей прогулке тебе было неприятно находиться?»

«с чего ты так решил?»

«ты была закрыта».

«что ж, если ты готов быть абсолютно честным и искренним на _первой_ встрече…. это не значит, что все могут такими быть».

«нет, но я готов работать над тем, чтобы и мне, и моему собеседнику было комфортно».

«значит, я не готова? и со мной тебе было некомфортно?»

Я наделялась, он ответит — нет, но вместо этого Ник написал:

«да, и мне в том числе. чувствовался некий… холод».

Не сдержавшись, я фыркнула. Оля наконец оторвала взгляд от Кости, посмотрела на меня и спросила:

— Всё хорошо, Ника?

— Да, всё нормально. — И вновь уткнулась в телефон. — Тут просто появились вопросы… Кое-какие.

А Полинка продолжала смотреть на меня так, будто видела насквозь — все мои мысли, переживания и чувства. Впрочем, быть может, так оно и было на самом деле, я не рискну у нее спросить.

«окей, в таком случае — прости мне весь тот дискомфорт, который я заставила тебя испытать. хорошей тебе прогулки и неплохой жизни».

«спасибо. ничего страшного….»

Мне еще хотелось поинтересоваться, что он думает насчет нашего дальнейшего общения; и почему, обнимая меня, ходит под руку с другой девушкой.

Но никаких сил уже не осталось.

Прекрасно уже, что нам наконец-то удалось хоть о чем-то поговорить.

Жалею лишь об одном — что мы не сказали всё это, глядя друг другу в глаза.

***

— Ник забыл свой худи на вашей совместной прогулке. Он в этом честно признался. В отличие от тебя, Ника. — И в голосе сквозит разочарование. Илья нависает надо мной, грозный, как греческий бог, а в руках будто бы весы правосудия, на одной чаше — братская любовь и забота, а на другой — мой подлый обман.

— Да, — согласилась я. — Было и такое.

Илья, наверное, думал, что я начну яростно отнекиваться или хотя бы оправдываться, так что слегка растерялся. Спросил уже куда менее грозно:

— Почему не сказала сразу?

Никогда не думала, что буду мечтать о завершении лета. Но это тридцать первое августа выдалось таким долгим и болезненным, что я тянулась к первому дню сентября, как промокший под дождем человек тянется к огню. Мне так хотелось, чтобы все летние страсти остались наконец позади.

— Эта прогулка была не настолько приятным событием, чтобы делиться ей с окружающими.

И всё забылось — кролики, вероника, закат — перечеркнулось теми сообщениями Ника, в которых он наконец честно сообщил, что думает обо встречах со мной.

— Он тебя обидел, — не то спросил, не то констатировал Илья.

— Я просто слишком много себе придумала, — пожала плечами. — Не виноват же он, что я разглядела в нём того, на кого сама хотела бы стать похожа…

Илья присел на корточки, прямо напротив меня. Обхватил мои ладони своими и внимательно посмотрел в глаза. Я думала, меня ожидает длинная речь, полная добра и поддержки. Но вместо этого братец сказал:

— Ну и фиг с ним.

Я фыркнула.

— Невежливо как-то.

— Зато справедливо… — И все-таки получила порцию утешения: — Через много лет обернешься, а он уже не больше, чем одна из множества точек на горизонте. Подумаешь — ну вот, какая я была маленькая и глупая, зря расстраивалась.

— Ну спасибо.

— Ну пожалуйста. Всегда к вашим услугам.

И Илья щелкнул меня по носу.

Думала, этой ночью дам волю своим эмоциям, буду хлюпать носом и тереть глаза, а на утро встану красной и опухшей. Однако достаточно было прислониться к подушке, как я мгновенно уснула.

Снилось что-то радостное и красочное. Меня как таковой не было, и в то же время я являлась всем — шумела листвой, благоухала цветами, пчелой копошилась в траве.

Лето бывает разным. У меня вот такое получилось, и разве могу я назвать его плохим?

Столько материала — осмысливать теперь весь год, наблюдая, как желтеют и опадают листья, как опускается на землю снег… Ведь вечного лета не бывает — кроме того, в которое можно погрузиться, посмотрев Нику в глаза.

***

Учеба в институте несет на себе один существенный недостаток — совсем не оставляет времени на что-либо другое.

А ещё преимущество, и звучит оно точно так же.

Я, к слову, по итогу летней сессии заработала скидку на обучение в этом семестре. Если буду продолжать в том же духе ещё два семестра, то стану претендентом на бюджетное место. Но я себе такие глобальные цели пока не ставлю. Сейчас моя цель — дожить до весны.

Как-то неожиданно выяснилось, что в моей группе учатся не такие уж плохие девочки. Оля, спасибо ее интуиции, поняла, что между мной и Пашкой произошло что-то неладное, так что быстренько отыскала мне новую компанию. Не могу сказать, что эта компания была кратно лучше Пашкиной… но я больше пришлось по нраву винить себя в том, что заняла другое рабочее место, чем в том, что отвергла чувства, но продолжаю находиться так близко — запретный плод перед самым носом.

Впрочем, если первую пару недель у нас все еще было время болтать на перерывах, то потом я полностью погрузилась в учебные заботы и в большей степени проводила время сама с собой.

Пашка подловил меня однажды, дней через пять учёбы, когда я стояла в очереди к буфетной кассе. Это был короткий перерыв в середине лекции. Все мои подруги, и старые, и новые, не стали покидать аудиторию, а вот мне история зарубежной журналистики с кучей имен и дат не оставила совсем никаких шансов.

Пашка остановился слева от меня и устремил взгляд вдаль, как будто мы были совсем не знакомы. Пришлось здороваться первой.

— Привет, Паша.

— Привет.

— Проголодался?

— Немного.

Вспомнились мгновения, когда мы радостно бежали друг за другом, кружилось солнце, небо, голуби, и все вокруг было хризалитово-зеленым.

Как я уже говорила, это лето собирается преследовать меня долго, очень долго.

— Как тебе лекция? — спросил я.

— Интересно. А тебе?

Пашка соизволил все же посмотреть в мою сторону.

— Большой поток информации. Не успеваю осознавать.

Он пожал плечами. И, быть может, даже вспомнил, как весь прошлый год я жаловалась ему на учёбу. Подумал, мол, чего взять с нее, глупой.

Не стала больше задавать вопросы. Не хочет разговаривать, ну и ладно.

Буфетчица шустро обслуживала бедных-голодных, так что и очередь двигалась быстро. Перед нами оставалось человека два, когда Пашка вдруг заметил:

— И всё равно я не жалею, что попробовал.

— Что ты имеешь в виду? — уточнила я. Но, следуя традициям, прекрасно всё поняла.

Он будто и вовсе меня не услышал:

— Хотя, конечно, теперь непонятно, что будет дальше.

— Ребята, что заказываете?

Буфетчица будто бы слилась со стеной, которая и без того возвышалась между мной и Пашкой. И оттого эта стена стала шире раза в два, а то и три.

Пашка оплатил мой чай и булочку быстрее, чем я успела что-либо сообразить. И молниеносно исчез, ничего себе не купив. Уже подходя к аудитории, я различила его спину — Пашка поднимался к верхним рядам. Но догонять не стала.

Возник закономерный вопрос — жалею ли я? Жалею, что Пашка попробовал?

Но звонок прозвенел прежде, чем я успела на него ответить.

***

— Не надоело тебе еще с моей малышнёй возиться, Ничка?

Мы с мамой, как истинные аристократки, пили чай из фарфоровых блюдец и смотрели в окно. Всё происходило в точности так, как я предсказала. И за три недели сентября деревья успели сбросить свои наряды почти целиком; в воздухе теперь лишь изредка кружились запоздалые листья, и даже танец у них был неровно-нервный. А как иначе, когда берешься за работу в последний момент? Подозреваю, в прошлой жизни эти листья были студентами и до сих пор придерживаются давних пагубных привычек.

Зато какое светило солнце!

Рыжеватое, пьянящее, хотелось выбежать на улицу и пуститься в пляс.

Чайная лотерея выбила мне пакетик со вкусом кленового сиропа — вряд ли что-то могло лучше попасть в настроение. Сладковатым теплом он разливался внутри, и я, пожалуй, могла бы просидеть так сутки, а то и двое, даже не пытаясь встать из-за стола.

— Нет, не надоело, — я помотала головой. — Ничего сложного, но тебе все равно легче.

— Ну ладно… — протянула мама и посмотрела на меня коварно-коварно. — Ира — помнишь ее? — спрашивала, нет ли у меня знакомой начинающей журналистки, и я сказала, что одна, вроде бы, есть…

— Которая одежду продает? Помню…

Печальная красота, что творится за окном, отошла на второй план, и я сконцентрировала все свое внимание на маме.

— Ответить ей, что я ошиблась? — поинтересовалась мама.

— А что нужно делать?

— Писать красивые слова, — она пожала плечами, — совсем как ты любишь. Как там это называется… тренды… в общем, нужно, чтобы кто-то помогал вести соцсети. Ну, знаешь, написать что-нибудь трогательное про новую коллекцию, или про то, как подобрать размер, или про то, как одно-единственное платье может раза в три улучшить настроение. Конечно, не репортаж из жерла вулкана, и все-таки какой-никакой опыт. А у Иры, к тому же, много полезных знакомств, и она сможет продвинуть тебя дальше.

Сделав несколько глотков чая, я с сомнением посмотрела на маму.

С одной стороны, было бы и в самом деле неплохо попробовать. Работать с мамой — это одно. Увы, не все мои работодатели будут настолько же понимающими.

С другой стороны, это ответственность иного уровня, когда ты должен что-то чужому человеку, и в какой-то степени и от тебя будет зависеть, купят у Иры платья (поднять себе настроение) или пройдут мимо.

И еще — нужно будет синтезировать тексты не по велению души, а из-за обязательств. Смогу ли я? Тонкая грань — превратить хобби в работу и при этом гореть им не меньше прежнего.

— Обещала платить, — добавила мама. То ли неправильно растолковала мои сомнения, то ли решила подкинуть аргументов первой стороне, той, что «за». — И не нагружать сильно, потому что понимает, что ты учишься… У нее самой сын — студент, но с ним ты, насколько помню, не знакома.

Я кивнула. Я и Иру видела последний раз года три назад, когда она приходила к маме в гости.

Они учились когда-то вместе, в одном институте, пусть и работают сейчас в разных сферах.

— Он учится на маркетолога, — продолжила мама, — обещал заняться рекламой. Но с текстами, по словам Иры, ладит так себе, поэтому ты им очень нужна. Подумай, и, если надумаешь, можете встретиться завтра. Я предлагала Ире встретиться у нас, в неформальной обстановке, но Ира хочет сразу тебе показать, с чем придется работать. И угостить чашечкой кофе, как на настоящем собеседовании.

Всё это было, конечно, очень прекрасно, но меня беспокоил один момент.

— А если я им не подойду?

Мама покачала головой и посмотрела на меня с лёгкой насмешкой:

— Это они могут тебе не подойти. А ты у меня умничка. Подумай. Не захочешь ввязываться в эту авантюру, так и ладно.

…И вот уже я, прячась от дождя под зонтиком невероятно красивого малахитового цвета, иду от автобусной остановки на первую в моей жизни деловую встречу. Зонтик мне Илья подарил на восемнадцатилетние. Всю прошлую осень я насквозь промокала под дождем, а зонтик получила в ноябре, когда на землю уже начал падать снег. Полгода он ждал своего часа.

Встречу Ира (теперь, наверное, уже Ирина) назначила на три часа. Так что первую половину дня я маялась и кружила по квартире. Как назло, вся родня была дома, так что, в какую комнату бы я не вошла, в меня обязательно летели вопросы, чего это я так нервничаю (и почему не занимаюсь ничем полезным — это от Ильи).

Обидно будет, если сейчас меня развернут по причине недостаточной квалификации. Искали человека, который умеет работать с текстами, а приду я, весьма посредственная студентка…

— Ника, здравствуй! — Ирина встретила меня на перекрестке: справа торговый центр, слева жилой комплекс, а перпендикулярно им идет шоссе на три полосы в каждую сторону. Шумно здесь, людно — значит, и поток клиентов большой. — Ты так повзрослела, настоящая красавица!

— Здравствуйте, спасибо…

Всё утро пыталась вдолбить в голову, что я уже взрослая и уверенная в себе, но в одно мгновение про это позабыла.

— Предлагаю сначала заглянуть ко мне в шоурум, он рядом. Затем обсудим все в спокойной обстановке, и с моим сыном познакомитесь. Побежали?

А Ирина мне всегда нравилась. Приветливая и стильная. Впервые мы познакомились, когда мне было лет восемь — Ира вернулась в город, в котором училась. Тогда она и попросила называть себя Ирой и никак иначе. Не предполагала, наверное, что спустя десять лет я буду наниматься к ней в работники.

Даже сейчас, когда большинство людей предпочитает серые оттенки в одежде, она в красном пальто, на которое волнами спускаются рыжие волосы. Глаза зеленые, как у кошки, и хитрые-хитрые. Хочется оборачиваться ей вслед и смеяться над каждой шуткой. И еще — поблекнуть на ее фоне, слиться с городом в одно невзрачное пятно.

— Побежали…

Мы свернули налево, к жилым домам, и минуты через три поднялись на крыльцо. На ступеньках мерцали золотые блики — отражения от пайеток на вывеске шоурума.

— Алина, привет! — Ирина остановилась на пороге, чтобы я успела убрать зонтик. Сама она каким-то образом обходилась без него. — Ну и погодка сегодня! Как у нас дела?

— Здравствуйте! — Она была старше меня года на три, темные волосы собраны в хвост, большие глаза обрамлены пышными ресницами, которые делают их еще больше. — Все хорошо.

Они обсудили что-то еще — я не особо вслушивалась, поскольку рассматривала обстановку. Белые стены, золотой декор, одежда рассортирована по цветам и висит на изящных светлых плечиках. Грамотно расставлен свет, есть несколько больших зеркал, украшенных гирляндами и искусственными цветами — рука так и тянется сделать фотографию.

Кроме нас, здесь было еще четыре девушки, которые усердно выискивали что-то на витринах. Каждая — скорее ровесница меня или Алины.

— Алина, познакомься, это Ника, она будет помогать нам с продвижением в сети. Ника, представляю тебе Алину. Она даже лучше меня знает обо всем, что здесь творится.

— Привет, — Алина протянула мне руку. — Классные кудри!

— Привет, спасибо! — Я ответила на рукопожатие. — Приятно познакомиться. А мне нравится твоё платье. — Синее и короткое, оно выгодно подчеркивало фигуру. Я бы тоже хотела носить что-то подобное, но пока не решаюсь.

— Местное, — Алина мне подмигнула.

Мне кратенько показали ассортимент: одежда здесь и вправду была красивой и необычной, а стоила чуть выше среднего. Впрочем, за хорошую вещь такие деньги не жалко отдать… Ирина объяснила, что часть одежды они привозят, а часть шьют здесь, сами разрабатывая модели. И сообщила по секрету, что скоро собирается открывать филиал на другом конце города, чтобы клиентам было еще удобнее совершать покупки.

Как будто дела идут неплохо, и не так уж сильно я им необходима.

— Сейчас попытаюсь объяснить, что мне нужно от тебя, — наконец сказала Ирина. — Вон там, смотри, напротив — неплохая кофейня. Мой уважаемый сын обещал подойти к четырем, надеюсь, он не задержится — он очень старается не опаздывать, но, если честно, у него не всегда это получается.

Ирина совсем не походила на строгую начальницу: мне казалось, будто мы подруги, которые встретились после долгого расставания. И теперь вместе хотим захватить вселенную, а начать решили с магазинов женской одежды. Даже не знаю, хорошо это или нет.

Кофейня и вправду оказалась ничего себе такая. Хотя бы потому, что там было меню и официанты. И цены на кофе в два раза выше привычных (хотя мне и привычные цены кажутся слишком высокими, так что кофейнями я не увлекаюсь). Я выбрала себе капучино с ванильным сиропом, а Ирина — американо; официантка, еще одна молодая девушка, приняла заказ, и только тогда на горизонте появился тот самый сын Ирины, фотограф и менеджер, ради которого мы все здесь собрались.

Я заметила его в самый последний момент, когда он вплотную подошел к нашему столику. Подняла голову — и замерла.

В этот раз я узнала его сразу же. Каштановые волосы, рыжие веснушки, взгляд любопытный и чуть-чуть насмешливый. А глаза, я разглядела только сейчас, светло-карие, и нет в них даже намека на зелень.

— А вот и он! Пришел практически вовремя, — Ирина бросила взгляд на часы, — опоздав всего на семь минут. Успех! — И в следующее мгновение Ирина заметила моё беспокойство. — Всё хорошо?

— Да, — ответила я, — просто мы уже знакомы.

— Ну, я бы так не сказал, — Это был тот самый парень, который однажды, с моим содействием, едва не поцеловался с подъездной дверью. Он улыбнулся, глядя на меня сверху вниз. — Ваше… прошу прощения, твое!.. имя я так и не узнал, но не сомневаюсь, что оно прекрасно. За опоздание прошу простить, мэр шэри, пробки.

Мы с Ириной сидели друг напротив друга, а он плюхнулся на стул по левую сторону от меня. Невольно, но я сравнивала каждого молодого человека с Ником — и он был совсем на него не похож, ни формой губ, ни очертаниями бровей, ни носом, ни скулами.

— Эта прекрасная девушка однажды очень меня выручила, когда открыла дверь в подъезд, — пояснил парень. На мгновение отвернулся от Ирины и подмигнул мне. — Мы немного поболтали обо всяком, но потом разошлись, увы… Мама, ты нас представишь?

— Мон шэр франсэ, прекращай гримасничать, — Ирина покачала головой. — Представлю, и с радостью. Эта прекрасная девушка — Вероника. Вероника, этот артист — Федор, мой сын.

— Лучше Ника, — попросила я.

— Лучше Тэд. Шучу… — сказал Федор. Он протянул мне руку, и я протянула свою в ответ. Но вместо того, чтобы пожать ее, Федор оставил едва ощутимый поцелуй на тыльной стороне ладони. На мгновение в его глазах появилась серьёзность. — Очень приятно наконец познакомиться.

Наш столик вдруг оживился, и вся неловкость куда-то ушла. Федор говорил за двоих (себя и меня), а шутил за троих, так что оставалось лишь улыбаться и время от времени кивать. Удивительно, что им потребовался некто, который будет отвечать за письменные слова, если устных из меня вылетало минимум.

В общем и целом, мне пообещали дать тестовое задание, но мои скромные ответы всех устроили.

Суть такова: Федор фотографирует, я пишу сопроводительный текст, Федор распространяет его, куда нужно, а Ира нами гордится.

(«Зови меня Ирой, как раньше», попросила она).

Гордится, а также платит за каждый пост фиксированную сумму. Весьма небольшую, но, если написать двадцать таких постов, получится уже неплохой бонус.

— Фотки не чаще одного раза в две недели, — несколько раз повторил Федор. — Иначе я буду закрывать глаза и видеть бесконечные ряды платьев…

— И что же в этом плохого? — поинтересовалась Ира.

— Видишь, Ника? Нелегко нам с тобой придётся — слишком требовательный работодатель. Но, думаю, мы справимся. Если вдруг, то это я буду виноват, — он улыбнулся.

За беседой незаметно пролетел час. Ирина успела выпить две чашки американо, а себе (и заодно мне) Федор заказал по большому апельсиновому фрешу, так что кофейню я покидала почти сытой.

А снаружи лил серый столетний дождь — вольно или невольно, но все равно ты однажды попадешь в его ловушку.

Ира оставила нас. На пять вечера у нее была запланирована очередная деловая встреча, а ведь до нее еще нужно добраться. Мы с Федором остались на крыльце, и он принялся выпытывать мои контакты, чтобы как можно скорее отправить тестовое задание. Не так уж не любит помогать маме, как пытается это выставить.

— Ника Баринова, — продиктовала я. В поисковике среди своих тезок я выскочила первой.

— Ты даже тут Ника, — заметил Федор, и я кивнула. — Один общий друг. С твоей фамилией.

— Илья, — не спрашивала я. — Удивительно, что он всё время либо учится, либо спит, либо смотрит сериалы, а все равно дружит с половиной города.

— Не скажу, что мы друзья. Были в одной летней школе еще класса после десятого. Твой брат?

— Ага.

— Вы похожи.

— Обычно говорят наоборот…

Пять часов вечера, воскресенье, но людей на улице куда меньше, чем летом. Да и те в своем большинстве шагают по улице быстро и нервно, иногда поднимают взгляд на небо и хмурятся. Совсем скоро и я к ним присоединюсь.

— А сама ты случайно не хочешь побыть моделью? На полчасика, — предложил Федор за мгновение до того, как я вышла из-под козырька в объятия дождя. — Не обязательно для моей любимой мамули… просто так. Чем раньше, тем лучше. Сейчас последние мгновение красивой осени.

— А какая потом? — поинтересовалась я.

— Слякотная, — ответил Федор и поёжился. — Какое у тебя любимое время года?

Я пожала плечами:

— Зависит от возраста. В детстве, страшно признаться, я обожала зиму. Все эти снежные вихри…

— А сейчас?

Я вспомнила зеленую листву, сквозь которую просвечивает солнце, и кое-что еще; так что ответила, даже не сомневаясь:

— Поздняя весна. Или раннее лето.

— Мне кажется, тебе к лицу осень. Что-то такое… весьма переменчивое и многогранное.

— Да? — улыбнулась. — Такого я еще не слышала прежде.

И распахнула зонт.

***

— Никаниканиканиканика, — Оля шла в мою сторону, руки в боки, взгляд грозный. Ника-Каника, то есть я, замерла и на всякий случай скукожилась — от Оли можно что угодно ожидать. — Почему это ты ушла и не дождалась нас?

А это, вообще говоря, был вечер пятницы, и мне очень уж хотелось домой, отдыхать.

— Вас — это кого?

Мы стояли метрах в ста от парадного входа в институт, и вокруг было безлюдно, как на пустыре. Столетний дождь дал нам небольшую передышку — и все же весь сегодняшний день небо было хмурым и пасмурным.

— Полина уже убежала. Но обещала вернуться, красиво нарядившись. Хотели предложить тебе небольшую авантюру.

— Это еще какую?

— Посидеть втроем, как в старые добрые времена, — Олины ладони взметнулись в стороны, как у дирижера. — Отметим твою новую должность, ну и еще всякое… Тут есть неплохие бары неподалеку, мне рассказывали. Либо! Мы с Полинкой приедем к тебе. Что-то мне подсказывает, что ты тоже захочешь принарядиться, — Оля кокетливо улыбнулась.

Неподалеку…

Внутри зажглась лампочка надежды, и я ответила, не задумываясь:

— Нет, давайте лучше здесь. Я подъеду. Через сколько встречаемся?

— Так, — Оля взглянула на наручные часы. Они у нее были красивые, с изящным серебристым ремешком. — Сейчас почти половина седьмого. В восемь было бы уже неплохо собраться. Успеешь?

Я пообещала успеть.

И примчалась на встречу даже раньше девчонок — усталость мгновенно куда-то улетучилась. Надела приталенное черное платье, новое пальто (бежевое и строгое), поправила кудри и подкрасила губы. Мама сказала, что я будто попала сюда прямиком из шестидесятых. А Илья без лишней скорости поинтересовался, куда это я такая собралась.

— К девочкам!

Кто много знает, тот плохо спит.

— Передавай им привет, — не отставал Илья.

— Передам им радостную новость, ты наконец-то признался, что балбес!

А подружки мои были еще в сто раз краше, чем я. Полина каким-то совершенно необыкновенным образом сделала пробор, еще и украсила волосы жемчужной заколкой, так что стала напоминать дикую кошку. А у Оли, напротив, была голливудская волна и невероятно красивые бежевые брюки. Стало вдруг даже жалко, что мы, такие чудесные, идем всего лишь в полутемный бар, а не на красную ковровую дорожку.

Я была вовлечена в момент, с радостью поддерживала разговор, много смеялась — совсем не походила на ту себя, какой предстала на собеседовании в конце прошлой недели. Как сильно компания может менять твое поведение, страшно представить!

И все же нечто во мне было не таким, как прежде — год назад или даже три месяца, пока мы еще не вышли на каникулы. Никто ничего не заподозрил, и все же я вглядывалась в лицо каждому встречному что по пути к бару, что внутри него.

Ведь Ник живет совсем неподалеку отсюда. Почему бы ему не пройтись по этим тротуарам в тот же момент, когда проходим по ним мы? Почему бы не собраться в этом баре с кем-нибудь на пару, отдохнуть после тяжелой недели…

Даже если с девушкой.

Той, зеленоволосой, или новой — не сомневаюсь, что у него их большой ассортимент, самая настоящая палитра со всевозможными оттенками. Какого цвета я — и есть ли в ней вообще, не выброшена ли еще за ненадобностью?

Наши встречи прервались так внезапно…

Да, летом мы тоже виделись нечасто, но тому была причина, его отъезд. Зато сейчас и Ник, и я здесь, но будто бы назло друг другу ходим параллельными ли тропами, в разное ли время. А вдруг он уже видел меня, и неоднократно, просто решил не привлекать к себе внимание — после всех тех холодных слов, которыми мы обменялись в переписке?

Ведь не может быть так, чтобы Ник просто взял и исчез с концами.

Не стану докапываться до Ильи, но он у меня умный, наверняка смог бы посчитать, с какой вероятностью мы с Ником можем встретиться, если проводим время на одних и тех же улицах, ходим в одни заведения. И эта вероятность точно будет выше числа наших с Ником осенних встреч — точнее, их полного отсутствия.

Мы с девочками заказали по пине коладе с кусочками ананаса на стеклянном бортике. Потом еще по одной… Сидели за столиком, чуть в отдалении от всех, болтали ногами и обсуждали все, что придет в голову. Начиная от преподавателей, приятных и не очень, и заканчивая вселенной, которая к кому-то справедлива, а к кому-то не то чтобы. Коктейли развязали язык — Полинке даже чуть больше, чем мне.

— И какой во всем этом смысл, — говорила она грозно, сжимая кулак, — вот мы закончим учиться, и нам опять надо будет выставлять себя в лучшем свете, играть тех, кто на самом деле… не мы? Немы, — она фыркнула, — по сути, так и есть, мы можем много что сказать, но только если это будет вписываться в определенные границы дозволенного. Если представить область, в которой существуют все слова…

Полинка приподнялась над диванчиком и обвела руками пространство, будто хотела нарисовать окружность самого большого из возможных размеров. Оля отклонилась, чтобы не получить локтем по лбу, и это получилось у нее как-то забавно, карикатурно.

— То мы можем сказать многое, но все оно уместится вот здесь, — и Полинка сложила большой и указательный палец в круг диаметром сантиметра в четыре. — И так везде. Везде нужно себя продавать. Даже в любви… тем более в любви.

— Нужно лишь встретить своего человека, — заметила Оля мягко. — Тогда будешь говорить обо всем и не придется выбирать слова.

— Ты говоришь с Костей совсем не так, как с нами, — парировала Полинка. И это было абсолютной правдой. Стоило Оле встретиться с Костей, и она становилась куда более осторожной на слова, таинственной и нежной… Удивительно, что и думали мы в этот вечер с Полинкой об одном и том же. — Не хочешь потанцевать?

Она вдруг хитро посмотрела на меня. Моя Полинка, всегда, со всеми и каждым, такая строгая.

В обычное время я бы отказалась, но тут и моя натура пустилась в пляс:

— Можно!

— Я тогда здесь посижу, — Оля посмотрела на нас со смешком, как преподаватели смотрят на студентов, пытающихся выполнить их донельзя креативные задания.

Музыка была знакомой и непривычной одновременно: в популярные песни добавили больше динамики и скорости, перемешали их так, что сложно было различить конец одной песни от начала другой. По небольшой танцевальной площадке носились разноцветные искры, не стесняясь задевать ни лицо, ни одежду, и от них удавалось спрятаться, даже когда закрываешь глаза.

Когда закрываешь глаза, открывать их больше не хочется.

Мерцает что-то незримое, бьет по ушам музыка, и ты будто погружаешься в транс. Хочется кружиться, и как попало двигать руками, и мотать головой, совсем не беспокоясь о бедной шее.

Я все же иногда смотрела, на месте ли Полинка и не грозит ли кому смерть от моих танцев.

А потом все прекратилось одномоментно. Точнее, так: и музыка, и мерцающий свет остались, но атмосфера рассеялась, как дым в чистом небе. Перед нами стояли двое парней, средний рост, темные волосы; на лицах застыли улыбки, но глаза были будто стеклянные, пьяные. Я невольно схватилась за Полинкино предплечье.

— Одни тут отдыхаете? — спросил тот, что был в белой футболке.

— Нет, не одни, — ответила Полинка.

— Неужели кто-то нашел этих птичек раньше нас? — возмутился парень в красной рубашке.

— Мы заняты, мы уходим. — Моя ладонь переместилась на Полинкино запястье.

— А ты мне больше подружки понравилась, — заметил он же, глядя в мою сторону. — Кудри такие, ух! — Улыбнулся, и я поежилась, не было в этой улыбке ничего приятного.

Конечно, мы сглупили, когда пошли прямиком к нашему столику. Надо было свернуть куда-нибудь в противоположную сторону, а затем слиться с толпой и уже так попасть к Оле. Нас бы в любом случае обнаружили, но так на поиски потребовалось бы чуть больше времени.

Они шли за нами.

Медленно — ускориться не позволял одурманенный вестибулярный аппарат. Но уверенно, как будто желали достичь цели… Какой?

— Вызывай такси, — Полинка упала на диван. — Оля, вызывай скорее.

— Что случилось? — подруга отвела взгляд от экрана мобильника. Пока мы не пришли, она активно с кем-то переписывалась… Может, с Костей? — Почему у вас такие напуганные лица?

— К нам пьяные прицепились, — быстро объяснила Полина. — Оля, не тормози! Пожалуйста!

— Давайте позовем охрану, — Оля серьезно посмотрела на нас. — Я не думаю, что они могут…

— Идут, — шепнула я, и девчонки синхронно повернули голову.

Белая футболка, красная рубашка. Белая рубашка, красная футболка. Все слилось, и сердце задергалось, будто в самом деле было птицей (запертой в крошечной клетке, но все равно рвущейся на свободу). Мне передался Полинкин страх, или же мы обе выпили непривычно много; однако отчего-то нам казалось, что, если мы сейчас попадемся в их лапы, когти хищников, спасения ждать не стоит.

Метра четыре, не больше, и парни замерли. К ним подошел еще один, чуть ниже ростом, одетый в желтую толстовку; он что-то спросил у них, Белая футболка ему ответил, а потом Красная рубашка махнул в сторону нашего стола и (музыка затихла):

— Сейчас, только украду эту принцессу.

Оля быстро оценила обстановку. Посмотрела сначала на Полинку, потом на меня, и сказала одними губами:

— Нас спрячут, и пойдем.

Вновь взревела музыка. Мы рьяно подхватили сумочки, мир все еще продолжал жить по законам, отличным от наших. От преследователей нас укрыла компания человек из шести; не могу даже сказать, как они выглядели — было совсем не до того, чтобы рассматривать.

Уже на пороге, перед коридором с гардеробной, я обернулась.

Парни шли за нами.

Номерок, на котором висела наша верхняя одежда, был у Оли. Гардеробщица шла медленно, шоркая ногами, как будто была заодно с нашими преследователями. Мы не стали одеваться, помчались на улицу в платьях. На выходе Оля потянулась к охраннику, крикнула ему — здесь пьяные, они опасны, — но охранник посмотрел на Олю так равнодушно, что мы поняли — помощи ждать не стоит.

А на улице, как назло, пошел дождь.

Мы кутались в пальто, не решаясь выйти из-под козырька. Но дверь за нами могла открыться в любой момент, и что тогда?

— Ты заказала? — крикнула я. По сравнению с баром улица казалась удивительно безлюдной, и ушам требовалось время, чтобы привыкнуть к тишине.

Она кивнула.

— Еще четыре минуты.

До этого вечера самыми долгими минутами в моей жизни были те, что я посвятила ожиданию ответных сообщений от Ника. Минуты ожидания такси переплюнули их с легкостью. Всё познается в сравнении, так что не всё хотелось бы познавать.

Если бы кто-нибудь говорил хоть что-то, было бы проще.

Но мы молчали, как загнанные в угол мышки. Будто, стоит издать хоть звук, и нас за хвосты вытянут из тени, поставят под свет фонарика, а там уже никак не притворишься кем-то другим, не спасешься.

А на стоянке перед баром было пусто, как назло — ни единого человека, лишь несколько пустых машин. Когда мы только пришли сюда, улица казалась оживленнее самого бара. Зато сейчас — никаких свидетелей. Может, мы все-таки просчитались, когда решили выйти наружу? Может, проще было бы затеряться среди людей, выскользнуть через запасной выход? Они наверняка есть, и, если бы мы попросили…

Дверь открылась резко, мы разбежались по сторонам, мыс Полинкой прыгнули вправо, а Оля влево. Мы могли держаться друг за друга, а что же делать Оле?

Они замерли на крыльце. Красная рубашка, белая футболка, жёлтая толстовка. Замерли, вглядываясь в нас. Как будто хотели убедиться наверняка, что нашли именно того, кого хотели.

Оля не дала им ничего сказать — вдруг бросилась вперед, к машинам, и Полинка потянула меня следом (сама я будто к асфальту приросла). Они пьяны, но и мы плохо ощущаем себя в пространстве, разве эта пробежка может закончиться чем-то хорошим? Не попадем ли мы всё-таки в ловушку, соблазнившись кусочком сыра (свободой)?

— А ну-ка стоять!

Оля знала, куда бежит.

Светлая машина, как знак поражения, остановилась прямо перед нами. Оля мгновенно запрыгнула внутрь, вперёд, а мы с Полинкой за секунду оказались на заднем сидении. И машина сорвалась с места.

За рулём была женщина лет сорока, чем-то похожая на Иру, и на душе стало в несколько раз спокойнее.

— Неприятная история? — только и спросила она.

— Кто-то выпил и решил, что… — Полинка замолкла на полуслове. Затем устало посмотрела на Олю и спросила: — А ты правда считаешь, что нам грозила опасность?

— «Неприятная история» мне нравится больше, — Оля хмыкнула.

Я прислонилась щекой к оконному стеклу, наблюдая одновременно и за подругами, и за сменяющими друг друга огнями нашего большого города.

— Девчонки вы мои, — продолжала Оля, — с вами рискованно куда-нибудь выходить, такие вы прекрасные, но беззащитные.

Мимо нас промчался мотоцикл, и человек, сидящий на нем, показался мне знакомым.

Бордовые рукава, шлем с синими полосами. Не хватает лишь светлых волос, что будут выглядывать из шлема, гонимые ветром.

«Мечтал ли ты стать космонавтом?»

«Я не помню, кем мечтал стать».

Будто он был всё время здесь, рядом, и мог защитить меня и моих подруг, если вдруг вознамерится случиться что-то действительно страшное. Будто он высшая сила, оберегающая покой. Ну и нет ничего неправильного в том, что он перемещается на черном мотоцикле, современные проблемы требуют современных решений.

Мне вдруг так захотелось, чтобы мы догнали его, и я смогла вытянуть руку, прикоснуться к бомберу, шлему, убедиться, что мне все это не привиделось. Но он умчался далеко вперёд, если это все же действительно был он, а не фантом.

— Оля, а куда мы едем? — спросила я, точно вырываясь из томительного сна — не время спать.

— К тебе. Первое, что предложило такси.

Подруги остались у меня на ночь — я не рискнула их отпустить. Мы разложили диван из гостиной на запчасти, раскидали их по полу в моей комнате — самодельная кровать заняла почти все свободное пространство. Спать легли почти вовремя (первую пару в субботу никто не отменял, неуклонно следуя традициям). Но уснули нескоро. Всё болтали о чем-то постороннем. О каком-то таком мире, в котором на первое место ставятся законы чести, в котором люди ценят чувства друг друга.

Таком, в котором мы сможем пожить, только если сами его построим.

***

«Паша, привет!

даже не знаю, с чего начать

точнее, как начать знаю, но не знаю, как продолжить

итак. от всей души поздравляю тебя с днём рождения!! желаю расти большим — в том, что тебе нравится. пока в мире существуешь ты, журналистике точно не о чем волноваться (даже если весь наш остальной поток отчислят)

еще желаю тебе всякого яркого в жизни — цвета волос, событий, впечатлений, чтобы у тебя было еще больше классных историй:)

ну и слушателей для этих историй

я хотела извиниться перед тобой, вот что, наверное. сказать о том, что ты ни в чем не виноват. и что ты прав в своем желании делиться чувствами, а я неправа (в желании их умалчивать)

всё с тобой в порядке, а вот со мной явно какие-то сбои. если я вдруг сказала что-то, что тебя задело, то, во-первых, не принимай это на свой счет и, во-вторых, на меня не держи обиды — я правда ничего плохого тебе не желала и не желаю

можно даже так сказать, я благодарна судьбе за то, что однажды мы встретились:)

еще раз с днем рождения!!!!

и пусть всё у тебя будет хорошо».

Пашкин праздник выпал на субботу.

И уже через день, за несколько минут до начала первой пары, мы с ним пересеклись. Одновременно оказались у турникета. Пашка пропустил меня вперёд — пикнуть пропуск. А сам пошёл следом.

Я дождалась его.

Наконец-таки дождалась.

«Ты ни в чем не виновата, и мне не за что тебя прощать, — написал он мне вчера. — И спасибо за поздравление! =) Наверное, это самое длинное поздравление за всю мою жизнь».

— Привет, — и улыбнулась со всей искренностью, потому что в самом деле рада была его видеть.

— Привет, — он улыбнулся мне в ответ.

Хотелось сказать что-то ещё — что-нибудь такое, что развяжет Пашке язык, и он начнет общаться со мной, как прежде.

Но я молчала, глядя на него, и улыбалась, как дурочка. Он тоже молчал, стоя напротив меня, совсем рядом.

Глаза с зеленой каемкой. И рубашка в коричневую клетку.

Кто-то из вечно опаздывающих студентов задел мою спину, я покачнулась, и магия момента мгновенно исчезла. Кивнув своим собственным мыслям, Пашка пошёл вперед. Спина его слегка ссутулилась — не оттого ли, что я смотрела ему вслед?

Итак, я осталась одна.

Как тогда, год назад, когда каждый нашел себе компанию (кроме меня). Как тогда, когда Пашка решил, со всем присущим ему благородством, стать моей компанией сам.

Наверное, и остается теперь только лишь улыбаться, завидев друг друга в стенах института — последнем месте наших встреч.

***

Октябрь выдался долгим и томительным даже несмотря на учебу, которая с каждой неделей требовала к себе всё больше и больше внимания. Скучную серую жизнь слегка разбавляла лишь моя первая настоящая работа — ей я посвящала весь вечер субботы. Федя говорит, у меня хорошо получается. Хвалит тексты — таинственные и нежные. Я в ответ убеждаю его, что стараюсь.

У Ильи тоже жизнь идет вполне себе неплохо. А хотя… Иногда у него случаются глюки, он цепляется за какую-нибудь идею и держится, пока ее не одолеет. Так вот. В сентябре (не настолько печальном) Илья вспомнил о водительских правах, которые получил еще в одиннадцатом классе. И теперь потихоньку вспоминает, как надо ездить.

Получается у него неплохо. Так что в какой-то момент папа перестал во всем его контролировать. Даже разрешил самому ездить в недалекие края.

В последнее воскресенье октября, когда мне вдруг стало совсем грустно, я попросила Илью отвезти меня в одно особенное место за городом. Вот уже две недели, как временами на наш город сыплется снег, но сегодня погода чем-то даже напоминала солнечную; так что Илья не стал мне отказывать.

Я совсем в себя не верила, но все же ни разу не ошиблась с дорогой. Мы выехали за город, Илья вёл машину приятно, плавно, и спустя минут семь затормозили на обочине. Здесь, в лесополосе, была дорожка — грязная и чумазая.

— Ника, ты сама будешь отмывать машину, — предупредил самый добрый на свете брат.

— Так ты меньше по лужам прыгай, поросёнок, — ответил ему идеал дружелюбия.

От былого величия сада, спрятанного за деревьями, ничего не осталось. Друг за друга цеплялись ряды кустов, с которых уныло свисала пожухлая листва, некогда темно-зеленая. Закрылась дверь, ведущая в загадочный мир лесных королевств и фей с их цветочным волшебством.

Впрочем, даже если бы все было точно так же, как в июле, в этот мир можно было бы попасть, лишь только держа принца за руку.

Может быть, Ника — это в какой-то степени еще и «Никогда».

— Здесь когда-то все в пионах было, — объяснила я, чтобы нарушить молчание.

Честно признаться, думала, Илья надо мной посмеется. Скажет, что поздней осенью цветы на улице не цветут, и что обстановка здесь не настолько прекрасна, чтобы ехать ради нее на машине; но он ничего этого не сделал.

Лишь посмотрел на меня — во взгляде печаль и легкая жалость — как будто он прекрасно все-все-все понимает. Знает, что причина моей хандры не только в осени.

— Давай тебя с кем-нибудь познакомлю, — предложил он вдруг, — хочешь? Другим.

— Нет-нет, — я замотала головой активнее, чем было нужно. — Пожалуй, в следующий раз.

Закончилось наше лето.

Но жизнь-то продолжается, движется куда-то согласно собственным правилам.

Пожалуй, главное правило взаимоотношений, которое я усвоила за прошедшую часть своей жизни, не такую, может быть, и продолжительную пока что, заключалось вот в чём: тоска должна быть взаимной.

Скользит ли он взглядом по толпе, пытаясь меня отыскать (вольно или невольно)?

Он здесь, в одном городе со мной — но встретимся ли мы хоть ещё однажды? Если и да, вряд ли это произойдет в ближайшее время. Пока то ли слишком рано, то ли уже невероятно поздно. Мы сказали друг другу всё, что хотели, и все эти слова были не теми, которые мы должны были сказать.

Надеюсь, вспоминая о форме слов и смысле стихов, о пышных цветах пионов и соцветиях вероники, о скорости и ветре, —

он вспоминает еще и обо мне хотя бы ненадолго.

***

Когда наступает «три», мир входит в её права.

Она открывает дверь, и сердце твоё поёт.

Есть то, от чего сильнее закружится голова?

Есть что-то весны живей? И ярче цветов её?

Помню — он говорил, что не умеет сочинять длинные поздравления, но ради меня обязательно постарается что-нибудь придумать.

Но утром седьмого ноября я получила от Пашки всего несколько слов. С днем рождения, исполнения желаний. И на том все. Впрочем, с учетом всех обстоятельств, вряд ли следовало ждать чего-то другого.

Ну вот мне и девятнадцать.

Подружки обещали устроить великий праздник, но особенно и не разгуляешься, когда день рождения выпадает на воскресенье — учёбу в понедельник никто ради тебя отменять не станет. Впрочем, до позднего вечера мы с празднованиями все равно не собирались задерживаться. До сих пор оставались свежи неприятные воспоминания о наших последних вечерних посиделках…

В общем, мы решили, что пойдем в боулинг, а потом заглянем в ресторанчик. Я пригласила еще пару девчонок из группы, с которыми успела сдружиться за эти два месяца. И даже Федю зачем-то позвала, а он по непонятным причинам согласился. Вырядился в оранжевую рубашку и начал переманивать внимание моих одногруппниц. Илье я тоже предлагала пойти, но он сразу же (со всей скромностью) признался, что не хочет стать звездой вечера. И остался дома.

Родители подарили мне новый телефон, как мы договаривались когда-то. Камера на нем была прекрасная — особенно она понравилась Оле, так что фоток за день мы сделали целое множество. Вот я выбила страйк (сорок фотографий радости), вот Полинкин шар свалился в желоб (тридцать фотографий печали). Вот мы с девчонками (сто десять выражений лиц)… вот я с Федей, и он осторожно обнимает меня за талию. На мне фиолетовое платье, и мы с ним одновременно выглядим и контрастно, и гармонично.

Вот мы в грузинском ресторанчике, и Федя учит нас манерам. И очень сильно просит не фотографировать то, как он ест. Мы — прилежные ученицы, но я все равно съедаю хвостики от хинкали, как же выкинуть?

День выдался веселым и насыщенным, таким радостным, что даже осень отошла на второй план. Я впитала в себя столько впечатлений, что уже в полночь ужасно захотела спать. Необходимые вечерние процедуры — и вот, пожелав Илье спокойной ночи, я уже легла в кровати.

Прежде чем закрыть глаза, я на всякий случай проверила уведомления — и увидела целых четыре новых сообщения (и все — от одного отправителя).

«Ничка, с днем варенья тебя…

двадцать минут как кончившимся, правда, но…

што поделать…..

все мы не без греха».

Не то что благодарить за поздравления — я даже открывать эти сообщения не стала (хоть и прочитала их через экран блокировки). Как ни в чем не бывало, проснулась и пошла в институт. Отсидела все до единой пары, притворяясь ответственной студенткой; но каждую секунду думала о том, что хочу вернуться домой как можно скорее.

И, уже сидя на собственной кровати, я наконец-то открыла наш заброшенный диалог (страшно сказать, как много раз я порывалась его удалить, но так и не решилась. Слишком дороги пока что мне были сообщения, которыми мы обменивались когда-то).

«спасибо, Ничок…

на девятнадцать часов опоздавшее, правда, но…

што поделать………

первый мой грех».

Когда пришло время ответа, Ник оказался немногословен. «…..», а затем «да-да…» — как будто он совсем не поверил в то, что я никогда не грешу.

И все равно я сидела радостная, как дурочка. И ругала саму себя, как будто улыбаться теперь тоже запрещено официальными законами церкви. Но я все равно улыбалась, даже светилась — солнце-доброволец в серый ноябрьский день.

Как будто ко мне на мгновение вернулась вера в то, что наша история еще не закончилась.