Стивен Сигал сконцентрировался и в мощном прыжке взмыл в воздух. Удачно ли он приземлился на крыше соседнего вагона, можно было только догадываться: американский триллер прервали на рекламу:

По реке плыл сказочной красоты теплоход, а разудалый хор пел на мотив «Попутной песни» Михаила Глинки:

Закадровый баритон, умело, играя на доверительности, проникновенно советовал гражданам воспользоваться банкетоходом для проведения свадеб, дней рождения и корпоративных вечеринок. Автономность и конфиденциальность фирма гарантировала. А упоминание о комфортабельных каютах, сделанное с придыханием, придавало рекламе особую пикантность.

По крайней мере три человека — из тех, что не выключили звук у телевизора, пока шла реклама, — пробормотали себе под нос: «Интересно». Или что-нибудь другое в этом духе. Например, председатель процветающего банка, удивительно похожий на американского актера Вуди Аллена, улыбнулся и произнес загадочно: «Ага!»

— Ты это о чем, Чебурашка? — поинтересовалась жена, вынимая изо рта толстенную сигару и пуская в сторону супруга похожие на баранки колечки дыма. Курить сигары ее научила приятельница, с которой они еще полгода назад работали в модельном агентстве:

«Кукленок, когда выйдешь замуж, обязательно перед тем, как лечь в постель, закури сигару. Мужиков это всегда заводит».

Но Чебурашку, похожего на Вуди Аллена, а по жизни — олигарха Петра Некваса, «сигарные» упражнения жены в этот вечер не завели. Он «запал» на банкетоход.

— Этот банкетоход — самое подходящее место, чтобы отметить юбилей нашего банка, — задумчиво сказал Неквас. А подумал с внезапно охватившим его воодушевлением: «Соберу всю свору наших топ-менеджеров, напою до зеленых чертиков, доберусь, наконец, до этой недотроги Андрейченко! А потом…». Это «потом» имело такой зловещий смысл, что Неквас, даже думая о своем плане, оглядывался: нет ли кого рядом? Вдруг прочитают его мысли?

Жена была не в счет. Честно говоря, он уже не помнил, какой она у него была по счету.

Банкир снова улыбнулся, но не плотоядно, как следовало бы при воспоминании о самой красивой женщине принадлежащего ему финансового учреждения, а зловеще. И обратил наконец внимание на супругу, опять засунувшую в маленький красный ротик свою огромную сигару.

«Надо же! Еще полгода назад она казалась мне богиней, когда прогуливалась по подиуму. А стала настоящей кошелкой. Ни кожи, ни рожи, ни голоса, ни волоса! А груди скоро свесятся до пупка!»

Мягко говоря, Петр Григорьевич был неправ. И кожа у его молодой супруги Ксении была нежной и шелковистой, и черты лица привлекательные, и голос, волнующего мужчин низкого тембра, с легкой хрипотцой. О волосах и говорить нечего: не волосы, а просто каштановый водопад. А груди. Да любой голливудский режиссер про такие груди мог бы снять крутой блокбастер, а на гонорар от проката купить небольшой остров на Средиземном море! Покупать острова на Средиземном море сейчас было модно.

Вот только подбородок у Ксении Неквас подкачал. Ну, быть бы ему на сантиметр покороче!

Как ни странно, мужу этот длинненький подбородочек нравился! Он считал его знаком отличия, своим личным тавром. Любил услышать в толпе на каком-нибудь сейшене: «А вот эта с остреньким подбородочком — Ксения Неквас. Жена знаменитого олигарха».

У самого банкира с подбородком было, как говориться, напряженно. Эту деталь банкирского лица можно было заметить только при ближайшем рассмотрении.

Неожиданно образ жены поблек, подернулся «бананово-лимонным» туманом. Сквозь туман нарисовалась Андрейченко. Высокая, стройная и до умопомрачения загадочная. Не в силах совладать с собой, Петр Неквас представил на месте жены гордую Андрейченко, отбросил в сторону непогашенную Ксенину сигару и принялся смирять гордыню будущей любовницы и разгадывать ее неразгаданную тайну в объятиях жены.

Супруге такой Петин напор понравился. «Иногда и подруги дают дельные советы», — подумала она, не забывая слегка постанывать. Опять же по совету все той же сослуживицы по модельному агентству.

[2]

Плотоядно улыбнулся, посмотрев рекламу праздника на водах, Виктор Макаркин, крутой человек по кличке Стах, две недели назад вернувшийся «из-за речки», а если по-человечески, из колонии строгого режима.

Макаркин был «авторитетом», настоящим вором в законе. Жены не имел, только любовницу Ольгу. Но жил с нею уже девять лет, растил двоих «грызунов», мальчика и девочку.

Вернувшись из колонии строгого режима, Макаркин недельку пообщался с братвой, проверил «общак». Дома он починил всю капающую и гудящую сантехнику — этим премудростям Стах научился в «зоне», когда полгода проработал в слесарной бригаде. Был в его жизни такой неприятный период, о котором он предпочитал помалкивать: из вора в законе Макаркин превратился в вора в загоне. А что поделаешь, если все начальство на тебя наехало и гнобит навылет, без предела?

Подлатав домашнее хозяйство, Виктор позволил себе расслабиться: отъедался Ольгиной стряпней, лениво потягивал пивко лежа на диване перед теликом.

Вот тут-то он и услышал про «банкетоход».

Стах так реально в деталях представил себе картину налета на «банкетоход», что тут же стал перебирать в памяти своих дружков-бойцов понадежнее и поумнее. Накаченных дураков Макаркин не жаловал. О том, тянут ли они еще срок на зоне или гуляют на свободе, Стах не думал. Любой вопрос можно решить, считал он, если в твоей «мансарде» больше двух извилин.

Ольга не слышала зажигательную песенку про новое чудо сервиса. Как только Стивен Сигал взмыл в воздух с крыши вагона, она встала с дивана и отправилась на кухню. Пока по телику «давали» рекламу, Ольга всегда успевала сотворить на кухне массу полезных дел: почистить десяток картофелин, перемыть гору посуды и даже приготовить Стаху кофе и поджарить тосты с сыром.

На этот раз она зажарила яичницу с помидорами и мелко нарезанной ветчиной — Макаркин сильно уважал такой закусон, а Ольга любила доставить ему удовольствие. Не так уж часто ей выпадала возможность это сделать.

Когда она торжественно внесла в комнату дымящееся блюдо, на приготовление которого ушло полдюжины яиц, и поставила на сервировочный столик перед Стахом, то почувствовала, что пока занималась стряпней, в его настроении произошел крутой перелом. Куда только подевались его расслабленность и благодушие?! Лицо стало сосредоточенным, взгляд озорным и жестким одновременно. Ольге такой взгляд был хорошо известен.

«Ну, вот! Чертики в глазах забегали, — огорчилась она. — Не успел жирку нарастить, а уже запал на что-то новенькое».

— Хорошая мысль посетила? — спросила Ольга дипломатично.

Макаркин не торопился с ответом. С удовольствием оглядел яичницу, обильно присыпанную тертым сыром, и поднял вверх большой палец.

— Ну, ты у меня и кудесница! Такую бы кашеварку нам на зоне иметь! Из говна конфетки бы стряпала.

— Обойдешься! Загремишь по новой — черствой краюхи не принесу. Будешь баланду хлебать, как последняя шестерка. По глазам вижу — новое дельце себе придумал.

Ворчание подруги Стах пропустил мимо ушей. Спросил с мечтательной улыбкой:

— Ольга, ты такие стишки слыхала:

— В ушах от этих стишков свербит. Каждые пять минут рекламщики подвывают! И по телику, и по радио.

— Устрою-ка я тебе большую жрачку на этом «банкетоходе». Наедимся на неделю вперед. А то и на целый месяц! Можешь себе представить, среди каких «сазанов» и «стерлядок» будем там кайф ловить?

— Видала я их всех!.. На этом хреновом «банкетовозе», наверное, половина пассажиров — личная охрана этих самых «стерлядок». И ментов немерено. Нашел бы ты, Макаркин, дело попроще.

Ольга сразу сообразила отчего «забегали чертики» в глазах сожителя. Как говорится, с кем поведешься…

— Да уж проще только пень в роще, — задумчиво пробормотал Стах и с жадностью набросился на еду.

Проявил интерес к рекламе и успешный шоу-бизнесмен, режиссер Семен Семеныч Забирухин.

«Классный блокбастер можно снять: “Ограбление банкетохода”. Раздобуду для съемок современный речной лайнер. На нем городская элита, звезды эстрады, вся богатая московская шваль. Место действия — Московское море. В разгар гулянки, под покровом ночи лихие молодцы…»

Забирухин представил себе накал страстей на подвергшемся разграблению банкетоходе и восторженно произнес: «Ну, просто пираты Московского моря! А в предводителях у меня будет Владик Гарденский. Сценарий напишу сам. Та еще будет штучка! Надо только спонсора побогаче найти. Может, этого… как его? Крутого банкира…»

Фамилию «крутого» банкира Забирухин никак не мог вспомнить. Вспомнил только, что его жену зовут Ксения, у нее красивое лицо и остренький, как у лисички, выдающийся подбородок.

«Эх, если бы не этот подбородок, — подумал режиссер, — можно бы было банкиршу в киношке задействовать! Банкир бы легче раскошелился».

Перед мысленным взором Забирухина, почему-то возникло лицо известной американской актрисы с подбородком, похожим на Ксенин. Ее фамилию режиссер тоже не мог вспомнить.

Частный сыщик Фризе, услышав бодрую песенку про банкетоход, укоризненно покачал головой. Он уже давно дал себе слово не раздражаться по поводу рекламных роликов. Не произносить по их адресу, ни вслух, ни мысленно, никаких нехороших слов. А таких слов сыщик знал предостаточно.

Вспоминая мощный прыжок актера Сигала, Владимир подумал: «Как будет правильнее сказать? Сигал приземлился? Или “привагонился?” То бишь приземлился на крышу вагона? Ерунда, какая-то».

Следователь прокуратуры Центрального округа Москвы Галина Романовна Надеждина, которую частный сыщик Фризе нежно величал Дюймовочкой, иногда подолгу жила в его просторной квартире. Владимир называл это событие «стоять на постое». Иногда «постой» затягивался на несколько недель. Иногда даже на месяц. Но никогда не больше.

Лет пять-шесть назад у Фризе была любовница, нежная баскетболистка Берта. Потом она уехала в Швейцарию, тренировать местную команду. Через два года контракт закончился, но Берта так и осталась в Швейцарии. Наверное, потому, что ей уж очень понравилось смотреть из окон собственного шале на швейцарские Альпы и наслаждаться любимым шоколадом «Альпен-гольд». Она всегда была к нему неравнодушна. Владимира временами мучило сомнение: уж не любит ли Большая Берта шоколад «Альпен-гольд» больше, чем его самого?

В те времена любовники соблюдали твердое правило: стояли «на постое» друг у друга попеременно. Квартира у Берты была ничуть не хуже, чем у Владимира, сыщик чувствовал себя в ней вполне комфортно.

А Дюймовочка своей квартиры не имела. Жила в общежитии. И радовалась, когда ее любимый Владимир Петрович приглашал к себе «на пару недель». Особенно во время сессий — Галина училась на заочном отделении юридического института, а у приятеля имелась прекрасная библиотека. В том числе и книги по юриспруденции.

Она лежала на диване в гостиной и просматривала старые выпуски «Следственной практики». Искала подходящие примеры для курсовой работы на тему: «Роль интуиции в работе следователя». Дюймовочка никогда не решилась бы писать о такой зыбкой материи, как интуиция, но Фризе уговорил. Он умел уговаривать.

— Своей работой ты приятно удивишь преподавателей, — сказал Владимир. — Им надоела тягомотина, которую из года в год сдувают друг у друга заочники и выдают за курсовые. А, удивившись, преподы решат: перспективная девица, мыслит свежо и нетрадиционно. В вашей богадельне ведь кое-кто из Генпрокуратуры лекции читает. Глядишь, и пригласят в свою контору. Как нетрадиционно мыслящую.

— Я мыслю традиционно, — обиделась Дюймовочка. — И не вам, Владимир Петрович, бросать мне такие обвинения!

Фризе смутился. Отсутствие чувства юмора у приятельницы, иногда ставило его в тупик.

— Галина, нетрадиционно мыслить, совсем не означает иметь нетрадиционную сексуальную ориентацию.

— А-а…

— Бэ-э… — сердито бросил сыщик.

— Разыгрываете скромную девушку, — усомнилась Дюймовочка в искренности Фризе. Но после некоторых раздумий решила писать о следовательской интуиции. И теперь мучилась. Коллеги по службе и авторы журнала «Следственной практики» делали вид, что о слове интуиция и слыхом не слыхивали. Наверное, стеснялись упреков в ненаучном подходе к теории доказательств.

Наконец в одном из выпусков «Следственной практики» Галине попалось на глаза описание любопытного следственного казуса, решенного не без помощи интуиции.

В одной из московских квартир был обнаружен труп мужчины с огнестрельными ранами. Причем на одежде убитого было одно отверстие от пули, а на груди — два раневых канала. В правоохранительных органах ломали головы, как это стало возможным. И вот тут-то один из следователей проявил свою интуицию. И раскрыл с ее помощью преступление. И даже употребил это «кощунственное» слово в журнальной статье.

Дюймовочка достала из-под подушки толстый блокнот и карандаш, чтобы переписать туда долгожданный пример следовательской интуиции, но в этот момент тихо зажужжал телефон. Фризе не выносил громкого перезвона и поэтому настроил аппараты так, чтобы они едва-едва посвистывали.

— Але, — сказала Галина в трубку. — Вас слушают.

— Вы почему не смотрите телевизор? — спросил мужчина. Голос у него был напористый и звонкий. Незнакомый Дюймовочке голос.

— А что там стряслось? — спросила она пугаясь. Но мужчина уже отключился.

Дюймовочка заложила карандашом страницу журнала, с которой начиналась нужная ей статья, и взяла со столика пульт дистанционного управления. И только сейчас заметила, что экран телевизора светится.

«Владимир Петрович вернулся? — подумала Галина. — А я и не услышала, как он двери открывал».

Фризе сегодня встречался с потенциальным клиентом, бизнесменом, которому требовалась срочная помощь. А какая помощь, делаш даже намекнуть отказался по телефону. Сказал: «Все при личной встрече».

Картинка в телике отсутствовала. Весь экран занимало объявление. Галина не сразу врубилась, что там написано. «Господи, ЧП какое-то стряслось? Или это сообщение о профилактике на канале?»

«Галина Романовна! — было написано на экране крупными буквами. — Советуем Вам на некоторое время покинуть квартиру Вашего приятеля и пожить в своем общежитии. Интуиция нам подсказывает, что этот шаг пойдет на пользу всем хорошим людям».

Дюймовочка для верности перечитала послание и с трудом удержала внезапно подступившие слезы. Галина Романовна была, прежде всего, легко ранимой женщиной, и, только потом, следователем Межрайонной прокуратуры. И такого коварства от своего возлюбленного она не ожидала.

В авторстве Владимира Петровича Дюймовочка ни секунды не сомневалась: Фризе даже в это короткое послание ввернул свое любимое словечко «интуиция»!

О практической стороне вопроса Галина задумываться не стала. Среди ее приоритетов техника находилась на предпоследнем месте. Между оперой и политикой.

— Могли бы, господин хороший, указать мне на дверь при личной встрече, — прошептала она и все-таки всхлипнула. И еще раз взглянула на экран. Но он уже был черным, как ночь.

— Нечестно так поступать, Владимир Петрович! — с горечью выкрикнула Галина, как будто была уверена, что Фризе обязательно услышит ее гневное обращение. — Неужели гостей ожидаете? Свою распрекрасную дылду Берту? Или шпионку из Германии?

В голосе девушки появились сварливые нотки. «Шпионкой из Германии» Дюймовочка называла приятельницу сыщика немку Лизавету, служившую в Интерполе.

— За шпионку извините, Владимир Петрович, — тут же поправилась Галина. — Я погорячилась. А вообще-то… Сколько раз вы мне говорили: правду-матку надо резать, глядя в глаза? И так обложались.

Дюймовочка собрала свои пожитки: несколько тетрадей с конспектами, толстенную книгу по истории международного права, DVD c «Ускоренным курсом английского языка», плеер, скромный набор косметики. Подержала в руках выпуск «Следственной практики» со статьей об интуиции. И бросила на диван.

«Дорогой Владимир Петрович, — мысленно обратилась она к своему любимому мужчине. — Оставайтесь в своей уютной квартире со своей интуицией и бывшими любовницами. А я, как «нетрадиционно мыслящая», найду для курсовой другую тему. Например, «Преступления в состоянии аффекта на почве ревности». Или еще прикольнее — «Изучение личности и образа жизни подозреваемого». А в качестве главного героя курсовой у меня будет частный сыщик Владимир Фризе».

Она наконец-то смахнула с ресниц слезинки и улыбнулась.

Часть своих дамских причиндалов Дюймовочка намеренно «позабыла» уложить в просторную замшевую — подарок Владимира Петровича — сумку. А вдруг хозяин квартиры наткнется на них, вспомнит свою «малышку», поймет, что поступил дурно, раскается и попросит прощения за глупую шутку?

В любом случае «забытые» вещи — хороший предлог для встречи. Владимир Петрович ведь не оставит себе «на память» ее комбинации и лифчики. Он же не фетишист, какой-нибудь.

В прихожей Галина Романовна задержалась на несколько минут перед огромным, до потолка, старинным зеркалом. Ей хотелось выйти из квартиры гордой и независимой. И красивой. А для этого надо было поработать над прической, «подобрать» соответствующую моменту улыбку. Слегка ироничную и отрешенную.

Слегка погримасничав перед зеркалом, она одобрила свое отражение. Подумала: «Хорошо бы сейчас встретить Владимира Петровича и бросить на него вот такой независимый и загадочный взгляд. Чтобы он пошире открыл свои голубые глаза, взял меня на руки и отнес в спальню. И целовал, целовал, целовал…».

«Разбежалась!» — строго одернула себя Дюймовочка. И, чтобы окончательно избавиться от сладкого видения, показала своему независимому и загадочному изображению в зеркале язык.

Потом она вынула из сумки ключи и положила на самое видное место. На подзеркальную полку. Но тут же взяла их назад: квартиру следовало закрыть на все запоры, да еще поставить на милицейскую охрану. После нескольких попыток ограбления, Фризе принимал все меры предосторожности. Следователь Галина Надеждина и познакомилась с ним, расследуя смерть одного незадачливого налетчика.

«Ну, вот! Не дали малышке спокойно поработать над курсовой, — подумал сыщик, вернувшись домой и не обнаружив приятельницы. Он не сомневался в том, что Дюймовочку высвистало на службу начальство по какому-то срочному делу. Отсутствие записки он объяснил тем, что Галина очень торопилась или отлучилась на короткое время. Исчезновения некоторых предметов, принадлежащих Дюймовочке, он даже не заметил.

Обедал Фризе в одиночестве. И даже не пригубил ничего спиртного: решил, что наверстает за ужином. Вместе с малышкой. Но и ужинать ему пришлось в одиночестве.

«Где же ее черти носят?» — рассердился Владимир и набрал номер мобильника Дюймовочки. «Телефон абонента выключен или находится вне досягаемости Сети», — сообщил ему протокольный женский голос.

— Тоже мне, мудрецы! Так выключен аппарат или находится вне досягаемости?

Звонить в прокуратуру он не стал. Кого там застанешь в такой поздний час кроме дежурного? А объяснять дежурному, кто спрашивает следователя Надеждину и зачем, Фризе не имел желания.

Владимир налил хорошую порцию виски, взял вазочку с миндалем и удобно устроился в кресле перед телевизором.

Вообще-то, он недолюбливал телевидение и смотрел, как правило, только документальные и научно-популярные фильмы. Изредка снисходил до «страшилок» с хорошими актерами в главных ролях.

Но сегодня показывали очередную серию фильма «Дживс и Вустер». И Фризе наслаждался игрой великолепного дуэта актеров Хью Лури и Стефана Фрая.

Это был единственный в последнее время сериал, который он удостоил своим вниманием. Прекрасная литературная основа — рассказы Вудхауза, их Владимир прочел еще в юности, бодрящая музыка, отличная режиссерская работа — все радовало в этом фильме. Да еще нынешний показ шел по каналу «Культура», на котором не было раздражающей рекламы! Или почти не было.

Неожиданно мимическая дуэль респектабельного слуги и шалопая-хозяина прервалась, и на экране возникла скучная физиономия пожилого мужчины. Фризе насторожился. «Уж не постигло ли нас, какое-нибудь стихийное бедствие? Не дай господи, кто-то умер или случился государственный переворот!»

Явление незнакомого типа со скучной физиономией во внеурочное время на экране канала «Культура» не предвещало ничего хорошего.

— Здравствуйте Владимир Петрович! — сказал мужчина и попытался изобразить улыбку, но с первой попытки это ему не удалось. Он просто-напросто растянул губы пошире. Второй попытки он не предпринял.

— Я так и подумал, что застану вас за просмотром старины Вудхауза. Вы редко включаете «ящик». Простите, никак не отвыкну от этого уютного названия.

Фризе расслабился. Болтовня мужика с экрана ничем не предвещала тайфун в средних широтах или ввод танков в столицу. Владимир перебрал в памяти знакомых, которые смогли бы так ловко подключиться к его телевизору и дурить ему голову. Но никого не вспомнил. Технарей-умельцев экстра-класса среди его друзей не числилось.

— Только чрезвычайные обстоятельства заставили меня обратиться к вам.

— ЧП вселенского масштаба? Кто бы сомневался?! — Сыщик уловил по артикуляции, что «гость» вещает, на каком-то иностранном языке, а русский текст «доносит» переводчик.

«Ну, надо же! Мало им вломиться в мой телик, так они еще решили прикинуться иностранцами! Шуткари отвязанные!»

Человек на экране напомнил ему известного американского актера. Фамилии Фризе не помнил. У него всегда были трудности с именами и фамилиями иностранных актеров. И своих тоже. Но уже само по себе участие голливудской звезды в розыгрыше отдавало какой-то гаррипотерщиной.

— Не напрягайтесь! — успокоил мужчина. — Как вы сами иногда изволите выражаться, я «похож на какош, а какош, на кого хош».

— Женька, что ли? — вопреки всякой логике воскликнул Владимир и подумал о своем лучшем друге милицейском полковнике Рамодине. Тот хорошо знал все его присказки и прибаутки. И, даже не редко присваивал их себе.

— Вы что, издеваетесь? Разве я похож на российского мента? — обиделся мужик на телеэкране. — Считайте меня Шоном Коннери. Не ошибетесь. Если мы договоримся, я вам откроюсь.

— Если вы Шон Коннери, то я Штирлиц, — пробормотал сыщик и переключил телевизор на Первый канал. «Шон Коннери» присутствовал и здесь.

— Все это происки ЦРУ, — прошептал Фризе. — Вот Ассанж опубликовал новую порцию разоблачений…

Отключив звук, Владимир поднял трубку телефона. Но голос телевизионного гостя не пропал, а продолжал бубнить о том, как важно им найти взаимопонимание. Сыщик выдернул шнур из розетки и набрал номер телефона Рамодина. Никто не снимал трубку. «Поздновато я тревожу Евгения. Он всегда ложится баиньки рано, — подумал Фризе, но тут же нашел себе оправдание: — А мне можно морочить голову посреди ночи?»

Трубку наконец подняли. И голос у Евгения вовсе не был сонным. Скорее бодрым, но чуть-чуть запыхавшимся:

— Чего надо? — грубовато спросил полковник. И еще Владимир услышал хрипловатый женский шепот. Но слов он не разобрал. «Эх, не вовремя я со своим звонком!» — огорчился Фризе. Но отступать было поздно. Телефон у Рамодина был с определителем. Он все равно будет знать, кто звонил и, чего доброго, забеспокоится, станет перезванивать.

— Женя, прости, что так поздно, — повинился Владимир. — И по пустяковому поводу.

Рамодин молчал, а жена сказала теперь уже вгромкую:

— Да положи ты трубку!

— Ты, Жека, к моему телику ничего не подключал? Никаких приколов мне не подсуропил?

— Это ты о чем? О каких приколах?

— Да прошлый раз, когда мы футбол смотрели, ты все время резкость налаживал. Я и подумал — может быть, засунул в «ящик» какое-нибудь ноу-хау?

— Ну, ты даешь, старик! — возмущенно бросил приятель и отключился.

Фризе взглянул на экран.

— Будете еще кому-нибудь звонить, господин Штирлиц? — поинтересовался непрошеный виртуальный гость. Владимир готов был поклясться, что шнур по-прежнему был выдернут из розетки.

— Да вы не волнуйтесь! Просто выслушайте меня. От вас не убудет.

— Убудет! — сердито бросил сыщик. — Тоже мне, голова профессора Доуэля! — Он поднялся с дивана и ушел на кухню. Там телевизора не было, как ни просила об этом Владимира Дюймовочка.

На кухне Владимиру делать было абсолютно нечего. Три часа назад он уже плотно поужинал и вовсе не испытывал чувства голода. Но уже само появление в том месте, где господствовал отливающий хромированной сталью огромный холодильник настраивало на определенные мысли. Фризе, например, вспомнил, что от ужина остался большой кусок зажаренной свиной шейки. Его можно было бы и не разогревать. Просто положить на тонкий кусок хлеба, налить стакан красного вина… Черт! Вино в столовой. А там стоит еще один телевизор.

«Ладно, перебьюсь! — подумал сыщик. — Не устраивать же мне второй ужин из-за того, что какой-то шутник решил, что я скучаю без общения с незнакомыми головами».

Он приоткрыл дверь в столовую и посмотрел на телевизор. Экран был темным и казался совсем безобидным. Но Фризе проявил несвойственную ему осмотрительность: комнату он пересек на цыпочках. Никто его не окликнул.

В спальне, уютно устроившись на кровати, Владимир с облегчением подумал: «прорвался!» Как будто перешел через линию фронта. Последней мыслю перед тем, как уснуть, была мысль о куске зажаренной свинины, так и оставшейся в холодильнике.

Утром, намазывая лицо гелем для бритья, Фризе вспомнил строгую физиономию мужика на телеэкране. «Хорошенькое дело! Из-за него я не досмотрел фильм. Он всунулся на самом интересном месте!»

Мысль о незваном госте преследовала Владимира все утро. Даже внезапное исчезновение Дюймовочки отошло на второй план. Фризе лишь отрешенно подумал: «Вот так всегда — в одном месте прибыло, в другом убыло».

Кофе показался ему не таким ароматным, как он ожидал, яйцо, сваренное «в мешочек», попахивало рыбой. Если бы у сыщика на руках не было запутанного дела, за которое он взялся вчера во время встречи с одним известным бизнесменом, он не пожалел бы времени и сил, чтобы выяснить, кто устроил ему прикол с Шоном Коннери. Фризе не любил, когда его дурачат. Да еще так ловко! Мысль о том, что это проделки, неожиданно прервавшей свое гостевание Галины Романовны, Владимир сразу отмел. У нее даже с кофеваркой постоянно возникали проблемы.

Сыщик вспомнил о том, что в МВД есть особое подразделение, которое занимается преступлениями в сфере высоких технологий.

«Ну и фразочку я отлил! — осудил себя сыщик. — Хакерами они занимаются! Обыкновенными хакерами. И теми, кто контрафакт гонит. Но разобраться с шутниками, которым пришло в голову проверять на мне нанотехнологии, им как раз под силу».

С технарями из МВД мог свести Евгений Рамодин. Но именно его в первую очередь Фризе и подозревал в розыгрыше.

Расследование закончилось, даже не начавшись.

«Вот встречусь с Женькой, устрою ему допрос с пристрастием и выведу на чистую воду!» — решил сыщик.

После непрошеного визита «Шона Коннери», Фризе, включая телевизор, с опаской вглядывался в экран: а вдруг шутнику, который разыграл его, так понравилось морочить сыщику голову и он устроит еще какой-нибудь прикол? Еще почище первого. Но прошло несколько дней, телик вел себя вполне пристойно.

Но в пятницу 13 апреля снова «пожаловал» незваный гость. И Фреди Крюгер тут был вовсе ни при чем. Просто по пятницам показывали сериал «Дживс и Вустер».

В этой серии над Берти Вустером вновь нависла угроза женитьбы. Его школьный приятель пятый барон Чаффнел, а попросту Чаффи, провинился перед красоткой Полиной Стоукер, и она обратила свои взоры на Бертрана.

Респектабельный Дживс, лукаво улыбаясь, дал своему хозяину очередной мудрый совет, как избежать нежелательного развития событий. А потом вдруг согнал с лица улыбку и сказал, глядя прямо в экран:

— Владимир Петрович! Попытка связаться с вами сэра Шона Коннери закончилась неудачно. Я не тешу себя надеждой…

— Ну, вот! Приехали! — сердито воскликнул Фризе. Но его суровости хватило только на эти две короткие фразы. Не мог он смотреть на Дживса без улыбки. А поэтому вполне дружелюбно заметил:

— Вы почему со мной таким серьезным тоном заговорили? Прикалываться — так по полной. Люблю посмеяться от души. — И добавил, поиграв бровями: — А идиотских розыгрышей не терплю!

— Никаких розыгрышей, — пообещал Дживс. Фризе вспомнил, что недавно был сильно удивлен, прочитав в «Иностранке» юмористическое эссе Дживса-Лури о музыке. Но ни о музыке, ни о злоключениях своего хозяина Вустера, персонаж «из ящика», рассказывать не собирался:

— Вы явно обескуражены, господин Штирлиц, — продолжал он, проникновенно заглядывая сыщику в глаза. — Не скрою, в таких обстоятельствах и у меня могли бы возникнуть вопросы. Чтобы вы поняли суть проблемы, которую я собираюсь с вами обсудить, прочитайте Луи-Мари Венсана. В вашем иностранном журнале…

Владимир, вспомнив свое недавнее общение с Шоном Коннери, не поленился, встал с кресла и выдернул шнур из розетки. Подумал: «Так надежнее. Любовь к Дживсу-Лури еще не повод для того, чтобы поощрять этот затянувшийся розыгрыш».

Кроме того, Фризе задело, что Дживс с серьезной миной на лице обозвал его Штирлицем и ни разу не повеличал сэром. А в сериале «Дживс и Вустер» он, нужно и не нужно, сыплет: «Да, сэр, нет, сэр, отличная мысль, сэр!»

«Ну и катитесь колбаской! Потешились — и баста! Может быть, теперь оставите меня в покое? — Владимир с неприязнью разглядывал экран. — Со Штирлицем-то я сам обмишулился. Ну и что? Не Матой Хари же мне было представляться этому Шону Коннери?

Он встал с кресла и начал прогуливаться по квартире. Пересек гостиную, потом кабинет. Четыре шага потратил на то, чтобы преодолеть крошечную комнату-тамбур перед прихожей. Ее назначение Владимиру всегда было непонятно. В ней не было окон и не стояло никакой мебели. Фризе держал там два велосипеда, мужской и женский. Он перевез их на городскую квартиру, когда продал дачу на Николиной Горе. И с тех пор ни разу на велике не катался. Но ухаживал за ними очень тщательно — смазывал, вытирал пыль. Это были шведские велосипеды, на которых его бабушка и дедушка катались еще до Октябрьской революции. А потом на этих же велосипедах прогуливались по окрестностям Николиной Горы и даже пускались в дальние путешествия по Московской области его родители. И сам Владимир продолжал семейную традицию, с той только разницей, что предки всегда катались друг с другом, семейными парами, а у потомка подруги менялись очень часто и доверять им дорогие сердцу велики Фризе остерегался. Катался в одиночестве. Холостяки — люди привередливые.

Эти шведские велосипеды были одним из многих звеньев, которые помогали ему держать связь с прошлым.

Из помещения с велосипедами Фризе шагнул в просторную прихожую. Дошел до входной двери и на обратном пути остановился перед гигантским старинным трюмо.

Человек в зеркале ему очень не понравился: улыбочка независимая, а глаза растерянные. Как будто этот человек забыл, сколько будет дважды два и, пока лихорадочно вспоминает, делает вид, что держит все под контролем.

«Дурак ты, Фризе, а не сыщик! — сказал он своему зеркальному двойнику и хотел показать язык, но поостерегся. Бабушка, когда-то его предупреждала: будешь кривляться перед зеркалом, таким кривым и останешься на веки вечные.

При воспоминании о добрейшей бабушке он невольно улыбнулся во весь рот и подумал:

«А что, если взять и подарить оба телика, какому-нибудь детскому дому? Телевизоры почти новые, цифровые. Ребятишкам будут в радость».

Мысль об этом словно камень у него с души сняла.

«Вот будет смеху, когда они вместе с училками усядутся смотреть передачу “Спокойной ночи, малыши”, а с экрана Дживс скажет: “Ну как, господин Штирлиц, вы готовы обсудить мое предложение?”»

Он подмигнул своему отражению в зеркале и отправился в обратный путь. Фризе давно подсчитал, сколько шагов надо сделать, чтобы пройти по квартире от окна на кухне до входных дверей: сто двадцать. Когда на улице лил дождь или мороз подбирался к двадцати градусам, «барражирование» по квартире заменяло ему прогулки по городу. Да и в хорошую погоду помогало собраться с мыслями.

Он проходил по гостиной, когда, его окликнул приятный, хрипловатый басок:

— Володя!

На экране телевизора красовался мужчина средних лет. Невысокий, плотный. Можно даже сказать, толстяк. Он был в костюме и при галстуке, но поверх костюма был накинут белый халат. Позади, насколько хватало глаз, простирались освещенные ярким солнцем пески.

— На войне, как на войне! — строго произнес Фризе, не спуская глаз с гостя. — Это уже не шутки, господин пришелец, а настоящий террор. Несанкционированное вторжение в частные владения. Вам серьезная статья светит!

Он понимал, что зря сотрясает воздух, что тот, кто устроил этот розыгрыш, не слышит его, но удержаться не мог.

— Что я тебе посоветую, Володя? — ворчливым голосом сказал мужик, пропустив мимо ушей предупреждение. — Брось-ка ты артачиться. — Ты это… Короче, не будь дураком. И слушай меня внимательно.

Он сложил руки на груди и потер ладонями локти. Как будто стоял в нерешительности на берегу реки и раздумывал, прыгать ему в холодную воду или нет? Только откуда было взяться среди песков холодной речке?

Но едва уловимая игра света и тени на его широком лице не примерещилась же сыщику? Так бывает, когда от легкой водной ряби отражаются веселые солнечные зайчики.

— Ты чего молчишь, сыщик? Может, плохо слышишь? Я бы мог и поближе подойти, да тут речка.

«Вот! Есть все-таки речка! — с удовлетворением подумал Фризе, на секунду забыв, что его всего-навсего, разыгрывают. — Догадливый я малый! Не растерял наблюдательность!»

— А перевозчик вторую неделю пьет, — пожаловался пришелец. — Какой-то проходимец с вашей стороны ему коробку виски подарил. Коррупция, она и у нас коррупция. Взятка, если по русски выражаться.

Упоминанию пьющего перевозчика Фризе не придал значения. Господи, да кто только не пьет в нашем мире?! И короли, и президенты, и академики и плотники. Перевозчики не исключение.

— Так будешь меня слушать или нет?

«А почему бы и не послушать? — подумал Владимир. — Пусть повеселятся. От меня не убудет. Если выслушаю до конца, может быть, они отстанут?»

И тут ему, словно кто-то шепнул на ухо: «Фризе, опомнись! Какой это, к черту, розыгрыш! Ты же “вживую” разговариваешь со своими непрошеными гостями. Они адекватно реагируют на твои реплики, вразумительно отвечают. — Владимир тряхнул головой. — Бр-р-р! Какая-то абракадабра! Такого просто не может быть!

А беспроводная связь? — Сыщику показалось, что он нашел рациональное объяснение всем “чудесам”. — Сидит где-то в укромном уголке паскудник и вещает».

Но что-то тут не стыковалось. А вот что…

— Ты, Володя, не с бодуна ли сегодня? Никак не можешь сосредоточиться! — начал проявлять нетерпение собеседник.

Сыщик обреченно вздохнул.

— Уже сосредоточился, вещайте.

— Послушай, клоун! Я сейчас тебе такое «вещание» устрою, что век будешь помнить!

Владимир непроизвольно зажмурился, когда увидел, как мужик тянет с телеэкрана к его лицу здоровенную волосатую руку.

Щелчок по носу был таким сильным, что из глаз сыщика непроизвольно брызнули слезы. Справившись с шоком, Фризе посмотрел на экран.

Обидчик сказал как ни в чем не бывало:

— Ты бы присел, милок. Разговор у меня долгий. Ноги пожалей. Тебя артриты-артрозы не мучают?

— Не мучают, — Буркнул Фризе и сел в удобное кожаное кресло. В детстве, свернувшись калачиком, он любил засыпать в этом кресле, обняв большого плюшевого медведя.

— И, слава богу! Нервишки целее будут, — философски заметил гость. — Кстати, здесь удивлены твоим отказом покалякать с уважаемыми людьми. Твоих любимых мужчин на разговор присылали! Коммандера Бонда. Непревзойденного пройдоху Дживса. Чем они тебе не угодили?

Мистер Бонд решил, что во всем российский менталитет, прости Господи за корявое слово, виноват. Дескать, все в России не как у нормальных людей.

— Ку! — не выдержал Фризе и развел руки, словно петух крылья, перед тем, как закукарекать.

— Не надо, Володя! — Укоризненно произнес собеседник. — Не коси под Бельмондо[3].

От словечка «менталитет» сыщика тоже тошнило. И нос болел нестерпимо. Его так и подмывало встать с кресла, пойти в прихожую и исследовать перед зеркалом пострадавший нос.

— Готов к серьезному разговору? — спросил странный мужик, расположившийся на берегу невидимой речки.

Фризе не терпел принуждения в любом виде и сейчас с трудом подавил в себе желание, взять молоток и разбить экран. Любопытство разбирало: что еще за серьезный разговор хочет предложить ему виртуальный пришелец?

Да, именно любопытство, а не лень, вопреки утверждению товарища Троцкого[4] на одном из забытых ныне партийных съездов, являлось двигателем прогресса.

— Я, кстати, тоже присяду, — сказал мужик.

Он осторожно, словно боясь помять на широких брюках щегольские стрелки, сел прямо на песок.

Но никаких брюк со стрелкой не было видно. Так… Кой-какие обтрепанные и замызганные брезентовые штаны.

Фризе показалось, что песок похож на бутафорский, приклеенный к мягкой основе. И еще он обнаружил, что рядом с тем местом, на которое приземлился гость, валяется чинарик папиросы. О чем-то этот чинарик говорил. Но о чем? Фризе пытался вспомнить, но не мог. О чем-то очень важном…

— Ты, конечно, знаешь про Закон сохранения материи? — спросил собеседник.

Сыщик приготовился услышать от незваного гостя все, что угодно, но только не вопрос из учебника физики. С физикой и химией у него в школе имелись проблемы. Если честно, учителя «натягивали» ему пятерки по этим предметам, только для того, что бы «не портить общую картину». Но тем не менее он постарался не ударить лицом в грязь:

— Как мне помнится со школьных времен, закон называется несколько иначе.

— И как же он называется, этот закон?

— Закон сохранения и превращения, — не очень уверенно произнес сыщик. — Превращения энергии.

— Значит, сдал экзамен — и вон из головы? Ни разу в жизни больше о нем не вспоминал? Поройся-ка в памяти!

Владимиру словно, кто-то подзатыльник отвесил. Он вспомнил чернее-черного усыпанное звездами небо, бушующее море, услышал басовитый голос ученого собеседника, который, стараясь перекричать свист ветра, рассказывал о том, что Закон сохранения и превращения энергии совсем не так прост, как некоторые недоучки себе его представляют.

Фризе хотел сказать об этом, но гость исчез. А экран поразительно смахивал на аспидно-черное Средиземноморское небо, под которым сыщик прослушал увлекательную лекцию о превратностях судьбы разных видов энергии. На экране телевизора не хватало только россыпи невероятно ярких звезд.

«Ну, артист! — подумал Владимир. — Дал мне время очухаться? Поразмышлять?» — Он незаметно для себя стал относиться к своим «гостям», как к вполне реальным персонажам.

Несколько лет тому назад любовница Фризе Берта купила им путевки в круиз по Средиземному морю. Время она выбрала неудачное — ноябрь. Море нещадно штормило, теплоход «Армения», самый щуплый и захудалый в Черноморском пароходстве, угрожающе скрипел и норовил зачерпнуть побольше соленой средиземноморской воды. Пассажиры валялись в своих каютах и блевали. И поэтому в ресторане наслаждались великолепной едой лишь четыре-пять отважных, не подверженных морской болезни гурманов. Фризе приходил в ресторан одним из первых. Но не самым первым. Первым всегда был большой лысый дядька, балагур и анекдотчик, просивший у каждого из оставшихся в строю пассажиров совета, что ему купить на имевшиеся у него доллары. На сорок два доллара. Ровно столько позволила советская власть обменять каждому туристу. Свои сорок два доллара его супруга берегла, чтобы потратить их на острове Мальорка. По слухам, за эти деньги там можно было купить бусы из искусственного жемчуга.

Супруга дядьки-балагура была женщиной необыкновенной толщины. По профессии врач-диетолог. Агрессивное состояние морской стихии и вынужденная диета сильно помогли толстушке: когда после двадцати шести дней круиза потрепанная «Армения» вернулась в Одессу и пассажиры снова увидели врача-диетолога, они ахнули от удивления. С жемчужным ожерельем, в наскоро ушитом платье, она была очень привлекательна. И походила скорее на танцорку из ансамбля Игоря Моисеева, чем на врача-диетолога.

Но в воспоминаниях Фризе дама была проходным персонажем. Сыщика озадачило явное сходство идей, которые пытался развить перед ним «гость из ящика» с теми «откровениями», которые он впервые услышал от ее супруга.

Дядька-балагур первым появлялся в корабельном ресторане и, пользуясь отсутствием супруги, поглощал еду в огромных количествах. Два хороших едока в пустынном ресторане самой обстановкой были просто обречены на знакомство. Лысый крепыш, испросив у Владимира разрешения, пересел за его стол. Он оказался доктором биологических наук, заместителем директора научно-исследовательского института. Звали его Ростислав Игнатьевич.

— Главное достояние нашего учреждения, — с гордостью поведал новый знакомый, — мозг известного революционера. Нас и создавали только для того, чтобы изучать, изучать и изучать этот выдающийся артефакт. Да простит его бывший обладатель, мой цинизм.

От этого доктора наук, — его лысая голова постоянно напоминала сыщику голову «известного революционера», — Фризе и услышал кое-что новенькое о Законе Ломоносова — Лавуазье.

Своими откровениями Ростислав Игнатьевич поделился с Фризе во время ночного перехода из Алжира на Мальорку. Шторм в эту ночь превратился в настоящую бурю. Владимира не оставляло чувство, что это их последний переход и «Армения» вместе со всеми пассажирами вот-вот пойдет на дно. Наверное, похожие мысли занимали и мозг ученого-биолога. А такие моменты всегда способствуют доверительным разговорам.

— Человек обладает умом, — безапелляционно провозгласил Ростик, после того, как они долго сидели молча на полубаке, а лихие порывы ветра у них на глазах размолачивали в щепу стол для пинг-понга.

Была бы погода получше, Фризе непременно возразил Ростиславу Игнатьевичу. Дескать, а как быть с дураками? Тупягами-мертвягами и прочими безумцами. Но метеорологическая обстановка не располагала к дискуссиям.

— И у каждого есть душа.

Упоминание о душе из уст доктора биологических наук заинтересовало сыщика.

— Вот как?

Ученый не почувствовал скепсиса в реплике Фризе, а может быть, и саму реплику не услышал из-за гула разыгравшейся стихии.

— Я имею в виду эмоции человека, его духовный мир. Вы меня понимаете?

Владимир кивнул.

— И вот, человек, венец творения Господа, как говорят богословы, умирает. Его тело превращается в прах, в гумус, в золу. Дает импульс для нового цикла развития природы. Вы меня понимаете?

Похоже, что доктор наук не был вполне уверен, что юристы тоже обладают кой-каким интеллектом.

Фризе, чтобы не разочаровывать Ростислава Игнатьевича, снова отделался кивком.

— Мы давно используем на практике механизм действия Закона сохранения и превращения материи. Но сказав А следует сказать и Б! Еще в Древнем Риме говорили: «Ex nihilo nihil fit». Что означает…

— Не трудитесь! — остановил Фризе собеседника, впавшего в менторский тон. — Это означает: «Из ничего ничего не происходит». Мы на юрфаке латынь проходили.

— Проходили! — презрительно буркнул доктор наук.

Фризе специально употребил это словечко, чтобы собеседник спустился с профессорской кафедры на землю, вернее, на море, которое в любую минуту могло поглотить их утлую «Армению» и даже не заметить этого.

— Так вот, Володя, — после некоторой паузы, нормальным, почти задушевным тоном, сказал Ростислав Игнатьевич, — если материя и энергия не исчезают бесследно, а преобразуются в другие формы материи и энергии, то надо быть последовательными и признать, что наши мысли, чувства — весь потенциал интеллектуальной и духовной деятельности человека тоже не может исчезнуть бесследно. Куда же все это подевалось? Псу под хвост? Нет, Владимир Петрович! Если уж Закон сохранения и превращения имеет всеобъемлющее значение, он распространяется и на духовные субстанции.

— Один мой любимый писатель выразил эту идею значительно короче и образнее.

— Да-а? — В этой реплике Фризе почувствовал и сарказм и недоверие. — И как же этот ваш любимец сформулировал передовую научную мысль?

— «Нет ничего прочного, устоявшегося, неизменного. Все текуче, потому что все сотворенное тоже творит».

— Ну, знаете… — снисходительно начал Ростик, но в этот момент порыв ураганного ветра подхватил фанеру и щепки от разбитого игрового стола и унес ввысь. В сторону перемигивающихся звезд Млечного Пути. А может быть, к берегам солнечного острова Кипр. Собеседники молча проследили за тем, как фанера, словно ковер-самолет Аладдина взмывала все выше и выше и, наконец, исчезла в темноте.

— Однако! — пробормотал ученый. — Дотянет ли наша посудина до Мальорки? — К словам сыщика он уже не возвращался. Владимир мог поклясться, что Ростик и знать не знает ни о каком писателе по имени Генри Миллер.

«Останемся живы, поставлю свечку покровителю всех мореплавателей, — решил Фризе. — Кажется, это святой Николай. В Морском Николаевском соборе в Питере я и поставлю свечку».

— Так вот, у нас есть данные, что в полутора метрах над Землей существует субстанция, в которой концентрируется энергия разума и души умерших. Эта субстанция…

Ростик задумался. Молчал он так долго, что Фризе показалось — ученого мужа укачало и он сейчас сорвется с места и побежит к борту. Облегчить желудок. Но вместо этого он пригладил на голове несуществующие волосики и проникновенно вымолвил:

— Ай-яй-яй! Как же я был неправ, называя это субстанцией! Болван!

Таким самокритичным Ростислав Игнатьевич понравился сыщику больше, чем самодовольный вещун-профессор.

— Вот что значит хорошая встряска. Какая удача, что мы попали в сильный шторм! Он буквально вправил мне мозги. А, может быть… — собеседник поднял голову, окинул взглядом аспидно-черный небосвод, разделенный пополам Млечным Путем, но на этот раз комментариев не последовало.

— Не заглянуть ли нам в бар? — предложил Фризе. Он решил, что Ростик сильно хватил перед ужином, а клин, как известно, клином вышибают.

— В бар? Хорошая мысль. Кстати, если мысль — особая форма энергии человека, то после его смерти она, как и все другие виды энергии, никуда не исчезает, а концентрируется в том слое, о котором я только что вам рассказал. Только назвал его некоей субстанцией. А это не совсем точно. В этом слое накапливается вся энергия, которой обладал человек — энергия мысли, энергия любви, энергия зла. Этот слой оказывает колоссальное влияние на нашу жизнь. Вы со мной согласны?

— Звучит убедительно.

— «Звучит убедительно!» — передразнил Ростик. — Фризе, я вам излагаю причину стремительного ускорения прогресса! Дело вовсе не в том, что люди рождаются более умными! Не согласны? Да вы оглянитесь вокруг… — Ростик широким жестом указал на палубу. Как будто хотел убедить Владимира, что люди ни на йоту не поумнели за два последних тысячелетия. Но, кроме них, на пляшущей палубе никого не было.

— Все объясняется влиянием коллективного разума, сконцентрированного в полутора метрах над поверхностью нашей планеты. Скажите, почему большинство умников люди невысокого роста?

— Ах, не знаете? — с победоносным сарказмом заклеймил доктор наук сыщика, хотя Фризе и слова не вымолвил.

— Так я вам объясню! Мозг этих коротышек находится в непосредственной близости к коллективному разуму ушедших поколений. Он подпитывается там, как аккумулятор автомобиля от сети.

— Не могу с этим согласиться, — запротестовал Владимир.

— Обидно? Какой у вас рост?

— Дело не во мне. Де Голль, например…

— Ну да, ну да… А, что вы скажете о Наполеоне? Ленин, Павлов, Черчилль… Несть им числа.

Забыв о недомерках, Ростик перескочил на другую тему:

— Вы знакомы с теорией о том, почему взрыв тунгусского метеорита оказался несоизмеримо мощнее, чем можно было бы ожидать от небесного тела такой величины? Нет? Я так и думал. Объясняю. Метеорит спровоцировал взрыв так называемого биослоя, в котором сконцентрирована энергетика ушедших поколений. Если бы не эта глобальная катастрофа, развитие науки на нашей планете шло значительно быстрее. Вы меня понимаете?

На этот раз вместо обычного кивка Владимир поднялся со скамьи и вместо того чтобы повторить приглашение Ростику отправиться в бар, сказал:

— Пойду, проверю, как там моя подруга. Не разбудил ли ее шторм?

— Она у вас очень обаятельная женщина, — сказал вслед сыщику Ростислав Игнатьевич. — И такая умница.

Похоже, теория биолога, о том, что самые умные люди — коротышки, на красивых женщин не распространялась. Берта была женщиной очень высокой. Профессия баскетболистки обязывала.

— Встретимся через полчасика в баре, — теперь уже предложил биолог. — Я доскажу вам нашу новую теорию. И объясню теорию коллективного разума.

— Яволь! — отозвался Фризе.

Но ни через полчасика, ни через час Владимир в баре не появился. Когда он пришел в каюту, Берта не спала и не мучилась морской болезнью. В легкой пижамной курточке она стояла на коленях и пыталась большой тряпкой — сыщик успел заметить, что это его рубашка, — собрать воду с ковра, которым был застелен пол каюты.

— Володька, как хорошо, что ты пришел! Поможешь мне.

— Корабль получил пробоину?

— Еще не получил. Я проснулась и поняла, что моя морская болезнь закончилась. Можешь себе представить? Встаю с постели — голова свежая и так есть хочется! Подумала, сейчас оденусь и пойду тебя искать. И закатимся в бар. И надо же дернула меня нечистая сила свежего ветерка в каюту впустить! Открыла окно, а волна как шарахнет!

В коротенькой — до пупка — прозрачной распашонке Берта выглядела такой нежной и соблазнительной, что Фризе даже не подумал присоединиться к «спасательным» работам. Он только отобрал у подруги свою рубашку, купленную, кстати сказать, два дня назад в дорогом афинском магазине, и бросил ее в ванну. Когда вернулся, Берта была уже в постели. Без распашонки.

— Ой, Володька, мы с тобой никогда не занимались любовью в такую бурю, — прошептала подруга, нежно обнимая Фризе за шею.

— Какой уж тут бар! — Любовь у них всегда затягивалась надолго.

На следующее утро, когда «Армения» ошвартовалась в Пальма-де-Мальорка, море было спокойным, солнце приветливым и ласковым. Теплоход выглядел умытым и повеселевшим. Из цепких лап разбушевавшейся стихии он вырвался с минимальными потерями: всего-то улетевший в сторону Кипра старенький стол для пинг-понга!

А вот крупный ученый Ростислав Игнатьевич, Ростик, как звали его за глаза туристы, старался держаться от Фризе подальше и не встречался с ним взглядом.

«Раскаивается за свою ночную откровенность, — решил сыщик. — Неужто, государственные секреты выболтал? Или стесняется, что от марксистской теории отступил?»

На Мальорке супруга Ростика обрела свою мечту — ожерелье из искусственного жемчуга. А дубленку за тридцать баксов ученый-биолог купил только в Риме. В толпе богомольцев и туристов на площади Святого Петра. Он так радовался этому событию, что ни у кого не повернулся язык сказать ему, что дубленка липовая, из искусственного меха.

«Чего ради он мне напомнил про Закон сохранения и превращения энергии? — размышлял Фризе о странном разговоре с «мужиком из ящика». — Слишком незначительный повод для материализации духов и внезапного появления на телеэкране! Неужели и Дживс с Бондом собирались потолковать со мной о точных науках? Ну и дела!»

Владимиру вспомнилась лукавая усмешка пришельца в тот самый момент, когда сыщик подумал о Средиземноморском круизе. Каким необъяснимым образом он догадался о разговоре Владимира с Ростиком в штормовом море?

Постепенно мысли Фризе с душ усопших, чья энергия, витая над планетой, так способствует научному и техническому прогрессу, переключились на живых людей. На одного конкретного человека. На женщину. Женщину красивую и нежную. О таких всегда очень приятно думать.

Фризе вспомнил, что эта женщина, бывшая любовница Берта, уже давно не баловала его своим вниманием. С тех пор как позвонила однажды поздно вечером, а трубку подняла Дюймовочка. Владимира в то время не было дома.

Как потом рассказала Галина Романовна, она разговаривала с Бертой очень вежливо, даже ласково. Ответила на все ее вопросы «о здоровье и настроении Владимира Петровича». Дюймовочка особо подчеркнула, что бывшая любовница настойчиво «выспрашивала про настроение Володьки».

— Я ей объяснила, что настроение у вас очень даже прекрасное. Что выглядите вы как огурчик и поправились на полтора кило.

Фризе представил себе реакцию Берты на ласковые ответы Галины и взгрустнул. Но перезванивать ей не стал. Решил повременить. Время сглаживает даже самые острые углы, а не только житейские шероховатости.

И вот теперь, вспомнив круиз, время, когда их любовь находилась на самом пике, Владимир взял мобильник и нажал кнопку быстрого доступа к нежной баскетболистке. Точнее, бывшей баскетболистке, а ныне тренеру швейцарской сборной.

Но так же, как и при звонке Дюймовочке, протокольный женский голос ответил: «Абонент находится вне доступа Сети или отключил аппарат». Разница была только в том, что на этот раз, «протокольный голос» ответил по-немецки.

«Не хотят со мной общаться живые люди, — посетовал Фризе. — Только призраки надоедают. Кстати, чего мне Дживс посоветовал почитать? Какую-то статью в иностранном журнале? В “Иностранке”, наверное».

Он вспомнил имя автора, которого назвал член «Клуба привилегированных слуг». Его звали Дидье ван Ковелер. Фризе понятия о нем не имел. Ни в одном из словарей, которые хранились в домашней библиотеке, такого автора не значится. Можно было бы поискать этого Дидье в Интернете, но Владимир принципиально игнорировал всемирную паутину. Считал, что на эту игрушку у него нет свободного времени. И, чего греха таить, боялся расстаться с секретами, которые хранились в его ноутбуке.

Оставалось позвонить Светке. Его старая приятельница Светка работала корреспондентом городской газеты, и сыщик иногда подбрасывал ей особо интересные темы для очерков. В редакции Светлана считалась одной из самых способных журналисток. Не проходило месяца без того, чтобы на страницах газеты не появлялись ее яркие и острые выступления.

Светлана Ивановна постоянно разъезжала по командировкам, собирала компромат на коррумпированных чиновников, с боем отстаивала на редколлегии свои «гвозди», а потом тратила уйму энергии на то, чтобы доказывать в судах свою правоту. Только вот на то, чтобы создать семью, времени у нее не оставалось.

— Ты моя отдушина, — говорила Светка сыщику во время их редких встреч. — Все жду, когда ты на мне женишься.

Фризе в ответ только ласково и загадочно улыбался. Эту улыбку можно было понять по-разному, но женщины всегда прочитывали в ней утешительный для себя намек: «я не против женитьбы, но стоит ли торопиться?»

С женщинами Владимиру везло. Он мог бы с легким сердцем жениться на любой из своих приятельниц. И поэтому к сорока годам все еще оставался холостяком. Только Берта была вне конкуренции: когда она во время их редких встреч в Швейцарии, заводила разговор о женитьбе, Фризе отвечал:

— Назначай дату свадьбы! Но только жить будем в России.

Баскетболистка не соглашалась.

— Упрямая, стервочка! — ласково шептал ей Владимир. — Я же иду на такую жертву! Теряю мою любимую свободу.

— Это я теряю свободу, — отвечала Берта и принималась целовать своего любовника так горячо, даже неистово, как будто прощалась с ним навсегда.

Иногда на Фризе накатывало чувство острой неудовлетворенности собой из-за того, что он так легко сходится с женщинами. Даже его лучший друг Евгений Рамодин бросил ему однажды: «Ну ты и ходок, Длинный!» Владимир не понял — то ли, осудил, то ли позавидовал.

Точнее всего высказалась Светка. Когда на второй месяц их знакомства, покончив с рассказом о «табачной мафии», Фризе поднял журналистку на руки и отнес в спальню, она, улыбаясь, спросила:

— Вы женолюб, Владимир Петрович?

Это был последний раз, когда Светлана обратилась к нему на «вы».

Набирая номер Светкиного мобильного телефона, Фризе подумал, что вновь услышит про «недоступность» абонента. «Два раза бортанули, третьего не миновать!»

— Шеф подождет, не развалится! — услышал он голос приятельницы, продолжавшей разговор с кем-то из коллег. — Меня домогается милый дружок. Домогаешься, Володя, правда же? — сказала Светлана теперь уже в трубку.

— Еще как домогаюсь. Особенно, если ты читаешь журнал «Иностранная литература».

— Когда лечу в командировку. А что, в редакции проблемы? Похитили все интересные рукописи и тебя подрядили их отыскать?

— Тебе не попадался в «Иностранке» автор по имени Дидье ван Ковелер?

— «Клонировать Христа?»

«Интересно… — подумал Фризе. — Мистический туман сгущается».

— Володька, ты чего молчишь?

— Вспоминаю, что имеется в моем холодильнике и что следует прикупить к твоему приходу.

— Не забудь про мой любимый напиток! — повеселевшим голосом сказала Светлана. Любимым напитком журналистки было полусладкое шампанское. — К восьми не будет поздно?

— Светка, сегодня же пятница! Приходи к шести.

— Верно! Уже пятница! — Похоже, приятельница даже забыла на своей суматошной службе о днях недели. — Пятница, 13. Ты не собираешься выступить в роли Фреди Крюгера?

— Скоро узнаешь.

К шести часам Владимир был готов к приходу любимой журналистки. Когда однажды он назвал ее так в разговоре с Рамодиным, приятель усмехнулся:

— Они все у тебя «любимые»! А кто из них — «самая любимая»?

— Светка — самая любимая журналистка. Дюймовочка — самая любимая следовательша. Берта — самая любимая баскетболистка.

— И так далее, и так далее… — заржал Евгений.

— Тебе, Рамодин, надо поработать над собой. Смех у тебя чересчур милицейский! — рассердился Фризе.

Ожидая Светлану, Владимир испытывал некоторое беспокойство. Во-первых, телевизоры. А что если в самое неподходящее время на экране появится кто-то из гостей и продолжит толковать о сохранении энергии или о чем-нибудь похлеще?

Фризе собрался даже накрыть стол на кухне, где не было телевизора. Но потом решил поступить по-другому: вынес телик из столовой в чулан. Подумав, отправил туда же и телевизор из гостиной.

Этот аппарат был таким большим, что в чулане пришлось раздвигать накопившееся там с незапамятных времен барахло.

«Мучаюсь дурью!» — ругал себя сыщик.

А еще он думал о Дюймовочке. Знал, что без предварительного звонка она никогда не позволяла себе появляться в его квартире, но ведь сейчас был особый случай. Галина Романовна исчезла внезапно, не оставила даже записки, не позвонила. И выключила мобильник.

Дюймовочка знала про всех — ну, почти про всех — «приятельниц» Фризе. Но «по умолчанию» считалось, что это всё бывшие «приятельницы». И вдруг она столкнется нос к носу со Светиком!

Отсутствие телевизоров гостья заметила сразу:

— А телик где? — спросила она, воззрившись на опустевшую тумбочку в гостиной. — Сегодня на первом канале шеф дает интервью о проблемах глобального потепления. Надо хоть одним глазком взглянуть.

— Забудь о шефах всяк сюда входящий. Да еще о таких всезнайках, как твой главный редактор. Недавно он вещал о том, как нам следует вести разведку нефтяных запасов.

— Да, он такой… Эрудит, — кивнула Светлана. — Чтоб он сказился! Я недавно вычитала в одном английском детективе, что мысль обладает материальной силой, и людской ненависти могло бы хватить на то, чтобы уничтожить человека. Я в это верю! Володька, давай поднапряжемся и отправим моего шефа к чертям собачьим!

Она оглядела гостиную внимательным взглядом.

— Где стоит второй телевизор? В столовой?

— Оба телика я выкинул в окно. Осточертели и сериалы, и твой шеф, постоянно мелькающий на экране. Чаще, чем культуртрегер Швыдкой.

— Господи, что ты знаешь о сериалах? Всем известно, что ты за всю свою долгую грешную жизнь не посмотрел ни одного! — Светлана направилась в столовую.

— Там тоже нет телевизора! — предупредил Владимир. Но гостья уже и думать о нем забыла. Из столовой донесся ее восторженный вопль:

— Володька! Какой роскошный стол! Мои любимые крабы! И соленые грибы! Где ты их раздобыл?

Фризе застал Светлану, стоящей возле стола с большим рыжиком на вилке.

— И шампанское в серебряном ведерке! Кстати… — Светлана отдала должное аппетитному рыжику и, тут же, деловито поинтересовалась: — А ты, что собираешься пить?

— Закуска-то для водочки. В холодильнике, в холодной испарине, меня дожидается «Парламент».

— А мое любимое шампанское? Давай сейчас выпьем по бокалу, и я пойду приму ванну. Смою с себя все компьютерные вирусы. А потом помогу тебе расправиться с «Парламентом».

Они выпили по бокалу прекрасного советского шампанского, в меру сладкого и охлажденного. Потом Светлана налила себе еще один бокал и отправилась, торжественно держа его в узкой тонкой ладони, смывать «компьютерные вирусы». Еще несколько лет назад эта ритуальная формула звучала несколько иначе: «Иду смывать типографскую краску!»

Прогресс не стоит на месте.

Светлана появилась в столовой, раскрасневшаяся, с весело поблескивающими глазами, у Фризе чуть не вырвалось: «Лапушка, да ты словно Афродита из пены!»

Вовремя удержав себя от банальной фразы, он бросил с восхищением:

— Ого, старушка!

На гостье была надета легкая светлая блузка, через которую просвечивали, словно созревшие вишенки, темные соски. На плечи Света накинула черный хозяйский халат.

— Ты меня пустишь за стол в халате? — спросила она, довольная произведенным впечатлением. — Согреюсь после первой рюмки и сброшу. Ты, Володька, заметил, что у меня уже не нулевой размер? — Светлана положила ладони на груди. — И никакого силикона. Я стала зрелой женщиной. Пора задуматься о бебике.

Виктор Макаркин никогда ничего не делал с кондачка. Молодые журналисты из модных таблоидов, которых хлебом не корми, дай показать свою начитанность, написали бы о нем: «Медленно запрягает, да быстро ездит». К счастью, писать им про Стаха не доводилось. Ну да, как говориться, еще не вечер.

Начал Макаркин готовить дело с того, что услал сожительницу Ольгу с «грызунами» в подмосковный санаторий «Мать и дитя». Чтобы не мешали думать.

Три дня он лежал на диване, пил пиво и смотрел телик без звука. Звук включал только тогда, когда на экране «давали» рекламу про «банкетоход». Она Макаркина вдохновляла. Ускоряла мыслительный процесс.

Питался он эти дни кое-как. Отправляясь в санаторий, Ольга накрутила Макаркину гору котлет, рассчитывая, что их хватит на неделю. Но Стах, увлеченный разработкой операции «Банкетоход», съел их в первые часы своего лежания на диване. Можно сказать, за «один присест». Или за «один прилег?» Такая мысль пришла Макаркину в голову, когда он расправился с последней котлетой и открыл очередную бутылку пива. Вот ведь как бывает: и вор в законе и сыщик, могут иногда в одно и то же время заинтересоваться вопросами из такой далекой от их повседневных забот семантики.

Три дня, несмотря на истощившиеся запасы продовольствия, Макаркин не выходил из квартиры. Но, когда закончилось и пиво, Стах покинул уютный диван.

Единственным итогом «диванных бдений» стало решение до поры до времени, никого не посвящать в свой замысел. Бывают же у людей минуты просветления! Особенно у тех, кто знает цену предательству. За всю его долгую уголовную жизнь это было самое правильное решение. И пришло оно ровно в тот момент, когда, открыв холодильник, Макаркин не обнаружил в нем пива.

— Ну, падла… Кто тут повеселился? — возмутился Стах. — Вот и доверяй людям.

Он с силой захлопнул дверцу и, вернувшись к дивану, пересчитал пустые бутылки. Двадцать четыре. Ровно столько, сколько он принес домой три дня назад.

— Ночью пиво могли выпить, а бутылки потом подложить! — Не поверил сам себе Макаркин. — Никому нельзя доверять. Ты к человеку со всей душой, а он потихоньку твое пиво посасывает. Или в ментовку стучит[5].

Про ментовку Стах высказался, попросту говоря, ни к селу ни к городу, но какой-нибудь умник не упустил бы случая назвать это оговоркой по Фрейду.

Решив никого не посвящать в свои «банкетоходные» замыслы, Макаркин тут же сделал все наоборот: намекнул об этом своему старому кирюхе Алику Жемердею. Жемердей была настоящая фамилия кирюхи, а Алик — кликуха. Как его звали на самом деле, никто не помнил.

С Аликом они встретились в пивной «У брата» на улице Дмитрия Ульянова. Лет десять назад пивная была очень популярна у ценителей хмельного напитка и подсоленных сухариков, любителей пошуметь и даже помахать кулаками. Со временем «контингент» откочевал в более злачные места, все «устаканилось». «У брата» теперь можно встретить научных сотрудников Института истории, мирно обсуждающих вопрос, был ли Сталин внебрачным сыном тбилисского градоначальника или путешественника Пржевальского? Захаживают в заведение служащие музея палеонтологии и даже ненадолго отлучившиеся из стационара всемирно известной Клиники эндокринологии больные сахарным диабетом.

— Широко берешь! — выслушав Макаркина, прокомментировал его замысел Жемердей. И больше не сказал ни слова, пока не опорожнил кружку пива. А потом добавил: — Широко.

В пивной было пусто, чинно. И друзьям никто не мешал обсуждать насущные проблемы усиления криминогенной обстановки в городе Москве.

— Того стоит. Драгоценностей на бабах будет немерено.

— Они свои цацки в сейфах прячут. А надевают бижутерию. Дешевый мир. Показушники.

— Надо дождаться, когда миллиардеры поплывут. Соберут свою кооперативную пьянку.

— Корпоративную.

— А есть разница? — приподнял правую бровь Стах.

— Никакой, — легко согласился Алик и поправил небрежным движением начинающую седеть прядь кудрявых волос. Он и кликуху свою получил за то, что педантично следил за своей внешностью: стригся у классной мастерицы, носил неброскую, но стильную одежду. Жемердею даже во время нередких отсидок удавалось сохранять свою шевелюру. — Разницы, я считаю, никакой, но господа называют свои коллективные пьянки корпоративными. Знаешь, Стах, там можно будет грабануть и какую-нибудь заморскую красотку. Эту, как ее… С титьками! За каждую маркоташку по сто миллионов могут дать.

— Разогнался. Дженифер Лопес ему подавай! А Воробьиху не хочешь? — Ольга, сожительница Макаркина не пропускала ни одной передачи про голливудских звезд и, несмотря на его энергичные протесты, рассказывала Стаху, кто из них с кем живет, какую диету соблюдает и какой гонорар получил за последний блокбастер. Так что, хотел он этого или не хотел, а кое-какие имена зацеплялись в памяти.

Алик понял, что по части заморских и отечественных звезд, ему с Макаркиным не тягаться, и сразу посерьезнел:

— Надо поискать, не горбатится ли кто из наших на этих гребанных «банкетоходах».

— Вот и я о том же, — тихо сказал Стах. — Надежный братан нужен.

— Морячок! — Жемердей подмигнул.

И оба засмеялись. Был у них на примете бывший подводник Лапушкин, частенько «ходивший в зону», а нынче крышевавший богатых яхтсменов на Клязьминском водохранилище.

— На пароходе братану нельзя светиться. Его в порту каждая собака знает, — озаботился Алик. — Когда шухер начнется…

— Ему и незачем на борт соваться. Найдет нам надежного бойца. А лучше и двух. И катер за ним. Помощнее да побольше.

— У него яхта есть.

— Если яхту, то лучше попросить у Абрамовича, — сердито бросил Макаркин.

— Да это я так, шутки ради.

— Пошутим опосля. Сейчас, давай, прикинем картину битвы. Сколько кентов нам под ружье потребуется?

Они просидели «У брата» еще часа два, выпили по пять кружек светлой «Балтики» и остались довольны собой. «Картина битвы», хоть и подернутая еще легким туманом, начала обрастать реальными деталями.

Только после того, как Света убрала со стола и перемыла посуду, а Владимир сварил кофе, гостья, подлив в чашку несколько капель коньяка, спросила:

— Ты интересовался работой о клонировании Христа. Это был предлог, чтобы заманить меня в свои сети?

— Я хотел совместить приятное с полезным.

— Надеюсь, что «приятная» компонента, это я?

— Прекрасная Компонента, вы не завели себе бой-френда-ученого? Уж больно по-ученому выражаетесь.

— Не нагнетай. Перейдем к Дидье ван Ковелеру. Ты читал его эссе?

— Нет. Но слышал, что это забавная вещица.

— Забавная вещица! — возмутилась Светлана. — Кто тебе сказал такую чушь?

— Один знакомый.

— Какой-нибудь нувориш из бывших братков? — журналистка знала, что большинство клиентов сыщика — бизнесмены и банкиры, которых она на дух не переносила. Но понимала, что для приятеля они — основная статья дохода.

— Ты можешь кратко и доходчиво пересказать такому профану, как я, суть сочинения этого Дидье?

— Могу. Я только что прочитала. Дважды! Для замордованной работой бабы, это что-нибудь да значит. Ты слышал о Туринской плащанице?

— Слышал. И про Аржантёйский хитон знаю, и про судариум из Овьедо знаю.

— Начитанный профан, — с уважением похвалила Светлана. — О чем же тогда тебе рассказывать?

— Автор упоминает про Закон сохранения и превращения энергии?

— Вот за что я тебя люблю, Володька… — Светлана посмотрела на него с такой доброй и ласковой улыбкой, что у Фризе заныло сердце. — Ты хотя бы догадываешься, за что?

— Нет.

— Ладно, проехали. — Она прикрыла глаза и сцепила в замок длинные тонкие пальцы. — Постараюсь быть ближе к тексту. Если и ошибусь, то самую тютельку.

«Все формы энергии преобразуются друг в друга; свет в электричество, электричество в движение, движение в тепло…» — Тут чего-то я забыла. Неважно! Цитирую далее:

«Если мысль — особая форма энергии, то любовь — особо мощное её выражение. Но для всякого преобразования энергии нужна машина».

Дальше автор эссе ссылается на какого-то ученого. Сейчас вспомню…

— Ты о сути, о сути! Не надо фамилий, — нетерпеливо бросил Фризе.

— «У меня есть подозрение, — сказал тот ученый. — Что человек — машина, которая служит для преобразования любви в какую-то другую форму энергии».

— А в какую?

— Он, наверное, и сам не знает. Но когда я прочитала эти мудрые слова, то подумала о тебе. И до сих пор они не дают мне покоя. Потому что ты такая машина, которая преобразует мою любовь в северный ветер. А я на этом ледяном ветру мерзну. — Светлана всхлипнула и уткнулась лицом Владимиру в шею. Он почувствовал, как за ворот рубашки поползли ее слезы. Очень горячие.

Крепко обняв подругу, осыпав ее лицо поцелуями, Владимир прошептал удивленно:

— Светка, с каких пор ты стала сентиментальной? Прежде за тобой такого греха не числилось.

— Ты не заметишь, как я в старушку превращусь. Встретишь на улице и не узнаешь, пройдешь мимо.

— Све-ти-к! — Он прижал к себе девушку еще крепче. Но не нашелся, что сказать в свое оправдание. Лукавить и говорить о любви у него язык не поворачивался. Слишком высоко оценивал это чувство. Зато нежность своим близким подругам Владимир дарил в избытке. Особенно Светке. Беда состояла в том, что она в отличие от некоторых других могла отличить нежность от любви. Но надеялась, что когда-нибудь нежность перерастет в любовь.

В тот вечер она почти поверила, что такая метаморфоза произошла. Владимир был таким нежным, таким пылким и неистовым, как никогда. Светка умирала и воскресала много, много раз. И, придя в себя, продолжала шептать:

— Володенька, еще, еще, еще…

Наверное, на час или на два они забылись крепким освежающим сном. Фризе проснулся первым. В квартире стояла глухая тишина. Даже с улицы не доносилось ни звука. Тройной стеклопакет, которым заменили старые, еще довоенные рамы, надежно защитил от городского шума.

Но неожиданно сквозь тишину прорвались приглушенные звуки: негромкий, сдавленный шепот, непонятное бульканье. Сыщик насторожился. Ему показалось, что звуки доносятся со стороны кладовки, в которую он запихал телевизоры. «Неужели, “фантомасы” могут вещать, не подключаясь к Сети? — недовольно подумал Фризе. — Только этого мне и не хватало!»

Он уже собрался пойти в кладовку, проверить, кто из «гостей» там митингует среди ночи, но в это время услышал характерные женские стоны. Сосед за стенкой «глушил» бессонницу порнофильмами. Время от времени такое с ним случалось. Тут уж не могло бы помочь и пробковое покрытие стен.

Ночничок на прикроватной тумбочке освещал умиротворенное лицо Светланы. Тонкие, правильные его черты открылись Владимиру совсем по-новому.

«Слепым я был раньше? — подумал он. — Или невнимательным? Видел, что мила и привлекательна, но разглядеть в этой неброской красоте породу не сумел. А еще горжусь своей наблюдательностью. Только поколения и поколения родовитых предков могли явить миру такой великолепный “продукт” естественного отбора, как моя Светка».

И еще он подумал о том, что благородство никогда не кричит о себе, его не предъявишь на конкурсе красоты или на подиуме дома моделей.

«Немудрено, что такой мудила, как я, много лет смотрел, но не видел. А крошечный ночничок взял да и высветил сокровище».

Он тут же застыдился своего сентиментального порыва: «Фризе, не прослезись! Стареешь, мужик, стареешь. Надо же, такое придумать — родовитые предки, великолепный продукт естественного отбора… Состарюсь, начну умиляться каждой дуре!»

— Володька, ты, почему так на меня смотришь? — Наверное, Светлана проснулась, почувствовав его пристальный взгляд.

— Как «так»?

— Как Синяя борода. — Она сделала строгое лицо, но серые глаза сияли. — Мне от твоего взгляда плакать хочется.

— Никаких слез. Допрос продолжается. Ответишь на мои вопросы — и можешь плакать на здоровье.

— Спрашивайте, господин сыщик. — Светка сбросила с себя простыню. — Я вас не слишком шокирую?

Фризе вздохнул. Говорить о делах в такой ситуации было для него мукой мученической.

— Твой Дидье не пишет о том, что происходит с энергией души и мозга после смерти?

— Володька! Месяц назад я опубликовала полосное интервью на эту тему. Специально летала в Швейцарию к одному, как ты говоришь, «кипятильнику ума», физиологу, доктору наук. Жаль, что ты нашу газету не читаешь.

— Жаль, что ты перестала присылать мне свои опусы.

— Я считала, что тебя интересует только уголовщина.

— Дошутишься! — пригрозил Владимир.

— Пришлю! Пришлю! Знаешь, этот мужик добился поразительных успехов именно в той области, которая тебя почему-то заинтересовала. Вот уж не думала… — Светлана ласково дотронулась до его руки. — Володька, ты стал задумываться о смерти? Значит, стареешь.

— Ни о чем я не задумываюсь! — рассердился Фризе. Девушка словно прочитала его невеселые мысли о старости.

— Совсем тупой? — Она придвинулась к нему, прижалась к груди.

— Отодвинься. Я еще не закончил с вопросами. Так, что же происходит…

— С энергией души и мозга после смерти? Познакомишься с моим интервью и все поймешь. — Светлана пристально, как будто обнаружила в лице приятеля, что-то для себя новое, посмотрела на Фризе. — Знаешь, Володя, Дидье ван Ковелер ссылаясь на Новый Завет, пишет о том, что любовь — это единственная энергия, которая превозмогает смерть. «Мощью своей проходит насквозь и поднимается выше». Вот так.

Она отвела взгляд и стала чертить указательным пальцем на груди Фризе какие-то завитушки. Сыщику почудилось, что она выводит бесчисленное число раз одно слово: «Володька, Володька, Володька…»

«А, может быть, “дурачина, ты, дурачина, дурачина и простофиля…”» — одернул он себя. И даже не улыбнулся.

— Если ты не удосужишься прочитать этот материал в «Иностранке», могу поделиться своим мнением дилетанта.

— Валяй!

— Суть в том, что мы должны перестать бояться, перестать стыдиться веры в невозможное.

— Светка! Ты всегда находишь нужные слова! — восхитился Фризе. — И, главное, в нужный момент.

— Это слова автора. Я не такая умная, — заверила Владимира приятельница. — Не знаю, что за «момент» у тебя наступил, но я тащусь от твоего телячьего восторга. У тебя нет в заначке шампанского?

Она всегда умела воспользоваться моментом.

— Есть! — Фризе поднялся с кровати. — Сейчас доставлю.

— Володька, ученый, у которого я брала интервью про все эти трансформации энергии, иногда заглядывает в Москву. Ностальгия дает себя знать. Швейцарцем он стал недавно. Года три назад.

— Как его зовут?

— Ростислав Игнатьевич.

— Ростик!

Утром, — оно началось для Фризе и его гостьи в двенадцать — Светлана сказала:

— Как хорошо, что ты избавился от теликов. Не мучаешься от переизбытка негатива. А я, как посмотрю перед уходом в редакцию информационную программу, и жить не хочется! Новый день на ТВ начинают с пожаров, убийств, кровавых ДТП.

— Кто тебя заставляет по утрам нажимать на пульт?

— Володька! Ты забыл о моей профессии? Мне надо быть в курсе событий. Хорошо тебе…

— Не завидуй! Скоро мои телики вернутся на свои места.

— Ты их не выбросил?!

— Светик, не будь такой легковерной. Как же я мог вывалить их в окно? Вдруг в этот самый момент ты бы шла ко мне в гости?

— А я и глазом не моргнула, когда вчера выбросила в окно пару красного кружевного белья из твоей ванной комнаты. По-моему, нулевого размера.

Фризе покраснел и насупился. Смешно было бы оправдываться. Светка знала о нем все. Или почти все.

— Среди десяти твоих достоинств, способность краснеть занимает не последнее место.

— Ого! Можешь перечислить остальные?

— Только одно: умение угостить подругу вкусным завтраком.

После завтрака, затянувшегося часа на два, Светлана вдруг поскучнела. Минуты две она внимательно разглядывала Фризе, словно хотела найти в его лице какие-то новые для себя черточки. Или мысленно сравнивала его сегодняшнего с тем, каким увидела впервые много лет назад.

— Светка, тебя что, заклинило? — с тревогой спросил Владимир. — Смотришь на меня…

— Какой ты милый, Володька, — сказала подруга. — Такой прекрасный прощальный завтрак мне устроил. — Она поднялась со стула, подошла к Фризе и нежно поцеловала его в щеку.

Ночным поездом Светлана уезжала в Питер. Собирать материал для статьи о том, зачем понадобилось Газпрому портить городской пейзаж строительством несуразного небоскреба и тратить на это астрономические суммы. Поэтому Фризе не придал значения словам о «прощальном завтраке».

— Вернешься, я тебе сногсшибательный обед приготовлю! — ворчливо пообещал сыщик и так крепко поцеловал подругу, что она чуть не задохнулась. Он никак не мог забыть ту Светку, которая открылась ему сегодня ночью в неярком сиянии ночничка.

— Нет, душа моя. Это была наша с тобой последняя трапеза, — вырвавшись из объятий, сказала гостья.

— Что еще за новости? — Фризе почувствовал: подруга не шутит. И еще ему не понравились новые словечки в ее лексиконе. Слов «душа моя» и «милый» Светка в разговорах с ним никогда не употребляла. Хорошо знала, как не любит Владимир сюсюканья.

— Ты на меня не обижайся, Володька, но в Питер я еду на собственную свадьбу, а не изучать градостроительные проблемы.

— Чушь!

— Извини. Мне надо торопиться. Подробности узнаешь из газет.

И она ушла так стремительно, что даже не задержалась у зеркала в прихожей, чтобы поправить прическу и макияж, испорченный Владимиром. А у него даже не нашлось силы воли, чтобы встать и проводить ее. Фризе был подавлен.

«Это просто дурацкая шутка, — твердил он себе, мрачно разглядывая развешенное на стенах старинное холодное оружие, доставшееся ему от деда. — Розыгрыш. “Душа моя!”, “Милый!”. Вот насмешила».

Но вместо того чтобы посмеяться, Владимиру хотелось сорвать со стены один из кинжалов, пойти в спальню и с силой воткнуть его в постель, на которой еще несколько часов назад они шептали друг другу нежные слова. «А еще приятнее было бы воткнуть кинжал в жениха. — подумал он. — Если только Светка его не придумала, чтобы меня подзадорить. Только зря старалась. Я ведь сегодня наконец принял решение…»

Владимир заглянул в гостиную и несколько секунд постоял в раздумье перед опустевшей телевизионной тумбочкой. Обычно, он не включал телик раньше восьми вечера. Но сейчас его разбирало любопытство: повторится нашествие незваных гостей или нет?

— Чего голову ломать? — сказал он громко. — Сейчас принесу «ящик» из кладовки и включу.

По старой привычке «ящиками» он называл даже современные плоские телики.

Вчерашний гость был тут как тут. Нарисовался на экране даже раньше, чем Фризе воткнул штепсель в розетку.

— Расширил свой кругозор, сыщик? — спросил он деловито. — Тогда продолжим разговор. Время поджимает.

Владимир хотел возразить: «А я никуда не тороплюсь». Но решил не начинать разговор с пикировки. Молча сел в кресло и приготовился слушать.

— Мы остановились на Законе сохранения…

— Новый взгляд на проблему мне пытался изложить один ученый. Серьезный ученый, доктор наук, — сказал Владимир, с легкой грустью прогоняя от себя образы неожиданно возникших перед ним людей. Труднее всего было расстаться с Бертой, стоящей посреди каюты в прозрачной распашонке до колен. Усилием воли Фризе заставил себя вернуться из прошлого в настоящее. Но это «возвращение», наверное, показалось собеседнику слишком медленным.

— Нам это известно, — нетерпеливо отозвался он.

— Откуда? — удивился сыщик.

— От его бывшей супруги.

— От врача-диетолога? Неужели и она к вам перекочевала?

— В известной мере.

— Мистика, какая-то! — вспылил Фризе, как будто все остальное, что сейчас с ним происходило, к мистике никакого отношения не имело.

— Да не горячись, ты, Володя! Она теперь не диетолог. Директор кинофильмов. Пару раз даже сама снялась. Потому и попала к нам. Понимаешь?

— Нет! Не понимаю! — сыщик не мог сдержать раздражения. И переживал от этого. Стыдился того, что разговаривает на повышенных тонах. Не терпел, когда считал себя одураченным.

— Не понимаю, — продолжал он горячо, — откуда вам известно о моих личных разговорах! Не понимаю, что означают эти слова: «Попала к нам». Куда, это «к нам»? Ничего не понимаю!

— Да ты уже все понял, милок, но упрямишься. Уперся, понимаешь… как осел. А у нас времени мало. Можно сказать, в обрез.

Сыщик не мог припомнить, чтобы его когда-нибудь называли ослом, но почему-то не рассердился. Но и от едкого вопроса не удержался:

— А где же тогда у вас райские кущи, полноводные реки? Затерялись в песках?

— Да ладно тебе, остромысл! Не до шуток. В последние годы вы у себя наплодили монстров и теперь прямым ходом поставляете их нам, в эти, как ты изысканно выразился, «райские кущи». Спасу от них нет! Нашествие гуннов. Причем число их растет в геометрической прогрессии.

— Ты бы не тянул резину, братец! — раздался недовольный басок. Раздался словно бы ниоткуда. Соткался из небесной голубизны, как выражались в старину. — Бери быка за рога.

На экране гость по-прежнему красовался в одиночестве. И на поданную ниоткуда реплику не обратил никакого внимания.

— Ну, дела! — прошептал Фризе. — Глас вопиющего в пустыне.

— Не обращай внимания. У нас тут желающих давать советы — как у вас звезд на небе! Наизбирали в профком краснобаев!

— Я тебе дело говорю, — отозвался басок обиженно. — Владимир Петрович — мужчина современный, деловой. Время зря терять не привык. Приступай к сути. Понимающему достаточно полуслова. Забыл только, какой умник это сказал.

Фризе тоже вдруг забыл. Всегда помнил, а сейчас словно память начисто отшибло. «Надо же, надо же! — повторял он беззвучно. — У них еще и профсоюз имеется! Профком избрали! Интересно, а как со взносами? И с каких доходов платят?»

Не в силах больше сдерживаться он разразился гомерическим хохотом. Вытирал ладонью слезы и с опаской поглядывал на обиженное лицо собеседника.

Отсмеявшись, сыщик вспомнил автора афоризма. И еще он узнал красивый голос невидимки с телеэкрана. Ленивый и слегка самодовольный басок. Но обладатель красивого голоса находился в полном здравии! Владимир Петрович видел его в каком-то новом сериале.

Сам Фризе сериалы не терпел, но когда у него «на постое» обреталась Дюймовочка…

— Криминальные сериалы помогают в моей профессиональной работе, — с несвойственной для нее наглецой заявляла Галина Романовна, когда Владимир пытался выключить телевизор. — Некоторые приемы киношных сыщиков можно использовать.

Здравый смысл и логика следователем Межрайонной прокуратуры в расчет не брались.

Как ни старался он отвадить приятельницу от иссушающего мозги времяпрепровождения, успеха не добился. И нередко подсаживался к ней на диван, чтобы отвлечь от голубого экрана завлекательными разговорами или еще более завлекательными действиями. Последнее ему почти всегда удавалось. Даже в том случае, если накал экранных страстей бывал на самом пике: подлинные страсти Дюймовочка всегда предпочитала бутафорским.

Так вот, несколькими днями ранее обладатель слегка ленивого и в меру самодовольного баса был жив и здоров. Ну, если быть точными, отчасти жив и отчасти здоров. В телесериале, который с увлечением смотрела Галина Романовна и в то же время пыталась не поддаваться на приставания Фризе, его застрелили нехорошие мужчины. Невеста долго и горько рыдала на изрешеченной пулями и политой клюквенным соком груди героя.

Но замордованным ужасом телезрителям на этот раз преподнесли «утешительный приз». Им показали документальный фильм о фильме, в котором «жестоко убиенные» герои были живы и здоровы, улыбались и даже слегка бражничали.

В документальной киношке положительный герой, такой же в меру самодовольный, как и его басок, увлекательно рассказал любителям сериалов о тех нравственных муках, которые он испытал, работая над образом. А продюсер заявил, что их сериал стал по истине народным.

— Вот видишь, — сказала Дюймовочка. — Народ обожает такие сериалы.

На что Владимир ответил латынью:

— Maximus error is populus magister. — А так как приятельница, несмотря на незаконченное юридическое образование, латыни не знала, тут же перевел:

— Народ есть величайший мастер по части ошибок.

— Народ всегда прав, — заупрямилась Дюймовочка. Но развивать свое заявление не стала. Сказала как отрезала.

Фризе, испытывая нравственные и иные муки, обращаясь к продюсеру, сердито пробормотал: «Вот мудозвон!», подхватил притихшую Дюймовочку под мышку, и даже не выключив телик, унес в спальню.

А теперь этот актер, застреленный понарошку в сериале и оживший в документальной короткометражке, находится где-то рядом. Наверное, сидел или даже лежал на горячем песке. Может быть, загорал в одних плавках.

— Вы про закон хотели рассказать, — вежливо напомнил сыщик. — Закон сохранения и превращения энергии. Его Михаил Васильевич Ломоносов и Антуан Лавуазье вывели.

— Антуану якобинцы голову на гильотине оттяпали, — назидательным тоном прокомментировал настырный обладатель приятного баса.

— Еще раз вякнешь — переберешься сюда на постоянное место жительства, — тихо произнес гость. От интонации, с которой была произнесена эта фраза, даже у сыщика по спине пробежали мурашки. Больше их беседу никто не комментировал.

— Теперь мало кто сомневается в том, что мысль — особая форма энергии. Так?

Фризе кивнул. Буквально на днях он с интересом посмотрел на канале Евроньюс большую передачу о том, что английские ученые вывели теорию и доказали ее на практике, что МЫСЛЬ МАТЕРИАЛЬНА! Вполне вменяемые вальяжные мужики демонстрировали в своей лаборатории, как другие мужики, не менее вменяемые, давая простор своим мыслям, производили бесконтактно массу всяких манипуляций с приборами и предметами. Вот только сейчас Фризе засомневался: английские это были ученые или американские?

— Мысли тех, кто умерли, их умственная энергия сохраняются во вселенной. Правильно? — Не получив, на этот раз от Фризе подтверждающего сигнала — ни кивка, ни реплики, — гость насупился:

— Порочные мысли — не исключение. К большому сожалению, они обладают колоссальной энергетикой.

— Читал я об этом. — На этот раз, Фризе вспомнил информацию в одной немецкой газетке про египетские пирамиды. Там в глубине, в погребальной камере, сохранились звуки далекого прошлого. Обрывки разговоров врачей и рабов, которые бальзамировали фараона.

«Много я все-таки знаю, — похвалил себя сыщик. — Эрудит».

— Эрудит, эрудит! — подтвердил собеседник, вогнав сыщика в краску.

«Вот уж Божья кара! — преодолевая смущение, подумал Фризе. — Он меня и думать отучит».

— Ты, Владимир Петрович, когда-нибудь задумывался, почему наш первый президент так часто и тяжело болел в лихое время?

— Пил много. Отчего же еще? — легко отозвался Фризе. — И угрызения совести мучили.

— Совесть еще надо иметь, чтобы она замучила, — ворчливо сказал собеседник. — А водка… Водка добру молодцу сердце не повредит. Вот ненависть самый крепкий организм разрушит! Ненависть нашего «гаранта» сгубила. Ненависть. Когда миллионы граждан телезрителей сидят у голубого экрана и от гнева и ненависти раскаляются так, что на них котлеты можно жарить, куда эта энергия девается?

— Если котлет под рукой нет? Отправляется по назначению.

— Смотришь в корень, — одобрил мужик. Он перестал наконец шептать и заговорил вгромкую: — С живыми мы разобрались. А что ты знаешь о фантомах?

— О каких фантомах?

— Мы здесь все — детки прогресса, — загадочно изрек гость. — Фантомы электронных средств массовой информации. Думаешь, герои фильмов остаются только на всех этих пленках, DVD и прочих флешках? Как бы не так! Они начинают жить самостоятельно и не только в Интернете.

Он сложил руки на груди и наконец отвел взгляд от Фризе. И от этого сыщик испытал явное облегчение.

— Ты, наверное, помнишь те времена, когда, включая приемник, можно было услышать: «В эфире радиостанция “Юность”. Или еще какая другая. В эфире, Володя! В эфире. У нас, братец, своя среда обитания. Эфир!

— Понятно… — пробормотал сыщик. Ему вспомнилась не радиостанция «Юность», а студенческая прибаутка: «Ночной эфир струит кефир». После серьёзной поддачи бутылка кефира из холодильника была самым желанным напитком.

— Проблема в том, что наши пределы с катастрофической быстротой стали заселять фантомы с большой отрицательной энергией. — Это уже не туповатые братки и живущие одним днем чикагские гангстеры. Изощренные маньяки и коррупционеры с размахом наступают хорошим ребятам на пятки! Мы не за себя боимся! Ты думаешь, фантомы не влияют на вас, на живых?

Сыщик так не думал. Честно говоря, мысль о каких-то влияющих на него фантомах ни разу не приходила ему в голову. И теперь он не знал, что и думать, настолько фантастично выглядело происходящее. И поэтому только пожал плечами.

— Во вселенной все взаимосвязано, — назидательно изрек гость.

«Надо прекращать балаган, — подумал Фризе. — Встать и уйти. Всего дела-то — раз плюнуть!»

Но он не плюнул. Какая-то непонятная сила удерживала Фризе на месте. Словно кресло сильно намагнитили, а его афедрон стал чугунным.

«Ну, вот, приехали! Если я допускаю, что балаган можно закончить, значит, признаю его реальностью. Или у меня белая горячка. Подцепил от нового клиента, которому по ночам снятся киллеры».

— Штирлиц, ты понимаешь, что процесс насыщения вселенной злом грозит стать необратимым? Если фантомы отрицательных героев окажутся в большинстве, произойдет Большой Бенц.

— Я не поставляю вам фантомасов, — буркнул Фризе, слегка обиженный за Штирлица. — Я борюсь с самыми, что ни на есть, реальными монстрами.

— Вот! — гость поднял палец. — Пришло время сказать, ради чего ты нам понадобился.

— «Понадобился!» Я подозревал, маэстро, что с вами не соскучишься.

— Володя, — теперь голос собеседника зазвучал тревожно и очень тихо. — Мы отслеживаем потенциальных поставщиков супер-негодяев в электронные средства массовой информации. Проще говоря, в кино, на телевидение и в Интернете. Знаменитый режиссер Забирухин затевает новый сериал с очень опасными ребятами. Семен Семенович — талантливый мастер. И это вдвойне опасно. Он собирается пригласить на съемки толковых актеров. Владика Гарденского, например. Если плохой талантливый человек будет играть выдающуюся сволочь, можешь себе представить, какая взрывчатая смесь получится? Калигула по сравнению с ним покажется безобидным ворчуном-троллем!

Гость сделал паузу и опять пристально посмотрел Фризе в глаза.

— С твоей помощью, сыщик, мы хотим этот сериал торпедировать.

— А где я возьму торпеды? — спросил Фризе. Ему стоило большого труда сдержать улыбку.

Собеседник истолковал вопрос сыщика по-своему:

— В ближайшие дни ты получишь много денег. Очень много. Можно сказать, выше крыши.

— И на эти деньги мне надо будет нанять плохих парней с торпедами? Не по адресу…

— По адресу, по адресу! Забирухину понадобится спонсор. Очень богатый спонсор. Миллионов на пятьдесят зеленых. Он всегда работает с размахом. А новый сериал для Семена — лебединая песня. Через два года ему стукнет семьдесят пять. Вот он и задумал совместить юбилей с триумфальным показом новой работы.

— Сначала намечались праздники, потом — аресты. Решили совместить, — голосом актера Фарады прокомментировал невидимый Фризе член профкома запредельных киноработников.

— Уважаемый! Допустим на минутку, что это не глупый розыгрыш, а реальность…

— А ты, сыщик, до сих пор сомневаешься?

— Так вот, я могу назвать десять причин абсурдности вашего предложения, — пропустив мимо ушей вопрос, продолжал Владимир. — Разве один Забирухин снимает сериалы с героями-подонками? Да, судя по тем картинам, которые по телику и в кино показывают, других и нет!

— Мы тоже не теряем время даром. Неужели не заметили, что появились сериалы о любви?

— «Сопли и вопли» в розово-голубых тонах? Обсмеёшься. Перехожу к следующему пункту. К миллионам…

— Стоп, стоп, стоп! Твои возражения отпадут сами по себе, если ты внимательно выслушаешь меня…

Когда мужик из «ящика» закончил говорить, Фризе поставил себе пятерку за поведение: он ни разу не улыбнулся, не обозвал его прикольщиком и хохмачом. Он даже ни разу не издал такого звука, который можно было принять за неодобрение: типа «хватит мне горячую лапшу на уши развешивать!».

— Молодец! Уметь слушать — Божий дар, — похвалил гость.

— Вопросик можно? Всего один.

— Некстати, Володя, некстати. Сеанс закончен. У нас, знаешь, тоже не все просто. Приходится энергию экономить, как вам электричество.

— Ответ на этот вопрос для меня очень важен.

— Валяй, спрашивай!

— Почему именно я?

Экран телевизора погас.

— Так-так-так, — в сильной задумчивости произнес Владимир. — Так-так-так, сказал бедняк. Денег нет, а выпить хочется. Ой, как хочется!

Экран снова засветился, но Владимиру показалось, что не так ярко, как светился перед этим.

— Проблемы, Штирлиц, проблемы. — По озабоченному лицу мужчины можно было догадаться, что ему не терпится поскорее избавиться от собеседника. — Тебя выбрали, потому что другие кандидаты оказались еще хуже.

— Опаньки! — От такой откровенности Фризе опешил.

— Ну, есть и некоторые технические тонкости… В твоей квартире имеется Точка Соприкосновения. Упрощенно, говоря, дырка, через которую может происходить даже телепортация. Место соприкосновения…

— Какого черта! — Не дослушав до конца фразу, заорал Владимир. При упоминании о телепортации у него по спине пробежали мурашки.

— Не пузырись! Главное — тебя выбрали. — Собеседник отнес восклицание сыщика на счет низкой оценки его персоны. — А за какие доблести, сам догадаешься. Хочешь, чтобы я тебе дифирамбы пропел? Дифирамбов не будет. Про «дырочные» проблемы прочитай у Бюффона.

Экран погас. В глубокой задумчивости сыщик поднялся с кресла и медленно подошел к бару. Несколько секунд внимательно рассматривал бутылки, словно, здоровался с ними. Налил полстакана виски «Дьюарс». Последнее время он особо привечал этот сорт — легкий, ароматный напиток, будто и не виски вовсе. Фризе не стал добавлять в стакан лед, даже орешков не взял, и вернулся в кресло. Взглянул на черный экран телевизора, мысленно выругал недавнего собеседника неприличными словами. Но тут же устыдился:

— Ну-ну, не журитесь! Это я сгоряча. За упокой вашей души!

Он сделал большой глоток и подумал о том, что пить за упокой души человека, с которым только что беседовал, не совсем правильно. Кощунственно. Но пойди теперь разберись, что правильно, а что кощунственно?

— На Смоленской дороге туман, туман, туман… — в тихой задумчивости пропел сыщик. Он прикрыл глаза, чтобы не видеть раздражавшую угольно-черную поверхность экрана и пытался найти хоть один аргумент, хоть маленький намек для объяснения того необъяснимого, что положило конец его, в меру спокойного периода жизни.

Неожиданно в памяти всплыло имя Конан Дойла. И вовсе без всякой связи с коллегой Шерлоком Холмсом. Владимир вспомнил прочитанное недавно коротенькое послание сэра Артура редактору журнала «Лайт» о незаконченном романе Чарльза Диккенса «Тайна Эдвина Друда»: у писателя во время спиритического сеанса был «контакт» с самим великим Диккенсом!

Классик сообщил Дойлу о Друде:

«Сожалею, что пришлось уйти прежде, чем я вызволил его из беды. Бедняга был вынужден пережить тяжелое время. Я всегда полагал, что вы направите Холмса по его следу. Не знаю, что лучше — раскрыть вашу тайну или оставить тайну нераскрытой».

«Странно, что я, читая воспоминания Конан Дойла, даже не дал себе труда задуматься над этим фактом. Ведь сэр Артур серьезный романист и историк! Шарлатанов английские короли не возводят в рыцарское достоинство. Вот, например, ныне царствующая королева не удостоила сочинительницу несусветной лабуды про Гарри Поттера звания баронессы! И правильно сделала». — Фризе считал, что романы английской «сказочницы» действуют на детские головы посильнее марихуаны. Погружают в мир грез, из которого непросто выбраться — ведь в нем не на кого опереться, не к кому обратиться с молитвой.

А вот Конан Дойла удостоили чести стать сэром, несмотря на то, что он всему миру поведал, как общался с великими покойниками Оскаром Уайльдом, Джеком Лондоном и Гарди. При свидетелях общался! Да и со своими умершими родственниками он имел постоянную связь! Прежде всего, с горячо любимым братом.

Королевская милость, считал Владимир, как знак качества. Она подтверждала, что и в этой, мистической, ипостаси Конан Дойл воспринимался серьезным исследователем, а не фантазером.

«Может, это в порядке вещей — визиты к уважаемым сыщикам выдающихся деятелей прошлого? Только ко мне в гости из загробного царства повадились заглядывать не самые знаменитые персоны. Вот бы Иосиф Виссарионович пожаловал…»

Фризе поежился и пробормотал:

— Это ж, кому рассказать! Никто не поверит! Да и некому.

Но свято место пусто не бывает. Слушатель нашелся.

— Только попробуй! — раздался знакомый голос с экрана. — Откроешь хайло — за пищик возьму!

В гости к сыщику заявился все тот же мужчина, только теперь в обличье пахана.

— С прибытием! — весело сказал Владимир. К нему возвращалось хорошее настроение. Первый глоток слегка ударил ему в голову и настроил на философский лад.

— Вы из какого профсоюза? — деловито поинтересовался Фризе, глотнул еще виски и поставил стакан на пол.

— Заглохни, трёкало[6]. Встрянешь в это дело, волчара, доплывешь в два счета!

— Ваша феня, уважаемый, давно устарела. Никто нынче так не базарит.

— Поучи ученого… Я тебя предупредил.

— А перевозчик у вас по-прежнему в запое? — спросил сыщик с ехидцей и нагнулся, чтобы поднять с пола стакан. — Его не Хароном, кстати, зовут? А река, наверное, Лета? Или Стикс?

— Ошибаешься, терпило. Наша река «уносит все дела людей», а не самих людей! Надо читать хороших поэтов.

— Какие у вас там все умные! — добродушно сказал Владимир. Он захмелел как раз настолько, чтобы любить всех и каждого.

— Ухо отрежу! — пригрозил бандюган. — Левое.

«Почему левое?» — удивился Фризе, но спрашивать не стал. Незачем мелочиться, когда попал в такую передрягу.

— Не хочешь слушать устаревшую феню, поговорим о черных дырах, — неожиданно вежливым тоном предложил собеседник. Но эта вежливость не смогла бы обмануть и красивую блондинку. А сыщик почувствовал, как у него второй раз за последние полчаса по спине пробежали мурашки.

— Сговорились вы, что ли? Мне только что ваш родственничек черными дырами грозил.

— А я разве угрожаю? Предложил хорошую тему для разговора. Черные дыры — это продвинутая тема. Президент даже собирается одному мудриле свою премию за эти дыры присудить. И трех дней не пройдет, как ты в моей правоте убедишься.

— А вам не надо… — Владимир хотел спросить у гостя, не надо ли ему, как его двойнику, экономить энергию. Но тот бесцеремонно отрезал:

— Не надо! И запомни: никаких двойников и родственников у меня нет! Свободного времени мало. — Он нахмурился, выпятил мясистые, чувственные губы: — О чем же с тобой потолковать? Без черных дыр нам все равно не обойтись, но если сегодня у тебя разговор о них вызывает дискомфорт: любимая девушка, можно сказать, в черную дыру свалила, отложим эту тему до следующего раза. Тогда, может быть…

— Ах ты гад! — Фризе швырнул тяжелый стакан, наполовину заполненный виски, в небритую физиономию. Как ни странно, экран выдержал. Но гость с него исчез, наверное, у вора в законе и правда было мало свободного времени.

Человек, которому однажды взбредет в голову описать частного сыщика Владимира Фризе, непременно столкнется с серьезными затруднениями. Люди, которых он попросит дать ему характеристику, — немногочисленные друзья и многочисленные подруги, бывшие и настоящие клиенты, — могут серьезно разойтись во мнениях.

Одни скажут, что Фризе смелый и вспыльчивый, другие — осторожный и педантичный. Ловеласом и женолюбом назовут мужчины, нежным и преданным любовником — женщины.

Портрет героя всегда окрашен в цвета палитры, которую имеет в своем распоряжении критик. Давать оценку другу или врагу — серьезное испытание для того, кто оценивает. Не зря же сказал какой-то мудрец: «Простим нашим врагам их недостатки, а друзьям — достоинства».

…А телик, как ни в чем не бывало, делился с населением очередным выпуском новостей. Новости не радовали: в Ингушетии убили судью. В Москве на три процента выросло количество толстяков. В Краснодарском крае столкнулись пассажирский автобус с маршрутным такси. Врачи называли количество погибших — как всегда разное, и подробно комментировали состояние раненых.

Отдельным блоком шли экономические новости. Небритый, неряшливо выглядевший человек информировал население о том, что относительно показателей прошлого года инфляция снизилась на три десятые процента.

«Ох, уж эта теория относительности! — вздохнул сыщик. — И угораздило же Эйнштейна ее открыть! И никак не найдется другого мудреца, который бы ее отменил».

По поводу теории относительности у Фризе имелось свое, особое, мнение. Некоторым своим гостям, из особого к ним расположения, он демонстрировал теорию относительности на практическом примере. Подводя какую-нибудь гостью к большому окну в кабинете, он показывал ей два уличных термометра, прибитых с противоположных сторон рамы:

— Правый термометр, — говорил он, стараясь придать голосу особую проникновенность, — я называю оптимистическим. Зимой он показывает температуру на два градуса выше, чем левый, пессимистический. Ведь всегда приятно узнать, что на улице минус восемь, а не минус десять?

Но вот, приходит лето, на улице — июльское пекло. На правом термометре тридцать один по версии старика Цельсия, а на левом — всего двадцать девять. Какой же из них теперь оптимистический? Правильно. Левый! Убедительное подтверждение великой теории?

И, беря гостью за талию, он добавлял:

— Все относительно, подруга, все относительно.

— Все под контролем… — неожиданно для себя пробормотал сыщик, как будто именно он нес ответственность за весь бедлам, который показывали с экрана. Ему пришлось встать с кресла, чтобы выключить телевизор: пульта, всегда лежащего под рукой, не было. Оказалось, что все это время Владимир преспокойно сидел на нем.

В гостиной стоял ароматный, но слегка резковатый запах виски. Будущее выглядело неопределенным.

«Может быть, пригласить батюшку? — подумал Фризе вяло. — Он отслужит в квартире молебен, окропит телевизоры святой водой, чтобы отбить охоту у этих «фантомасов» тревожить мой покой. А потом посудачит на мой счет с матушкой. Или, не дай бог, расскажет о моих видениях в каком-нибудь популярном шоу. Батюшки нынче вполне освоили электронные средства общения с паствой».

…Если быть предельно кратким, требование гостя из «ящика», сводилось к следующему: Владимир должен был познакомиться с известным кинорежиссером Семеном Забирухиным, обаять его, пообещать субсидировать съемки на все лады разрекламированного блокбастера, а потом, когда режиссер почувствует себя Джеймсом Камероном, поставить ему условие — или он заменяет Гарденского, или обещанные на съемки миллионы евро — тю-тю!

«Ну, вот! Тут-то вы и прокололись! — возликовал Фризе. — Не продумали как следует свою тарабарщину. Откуда вы откопали эти миллионы? Уж лучше бы пообещали вооружить меня калашом! Гарденского небось можно запугать игрушечным».

Не зря говорят: черт проявляется в мелочах. Хотя какие уж тут мелочи — миллионы евро!

Правда, в глубине сознания у Владимира все же теплилась надежда на то, что разговор о будущих миллионах, не пустой звук. Ведь говорила ему одна красивая сотрудница Исторического архива еще несколько лет назад о наследстве, оставленном ему дальними родственниками в немецком городе Киле. Очень убедительно говорила! Но в интимной обстановке. Можно сказать, что в пылу страсти. Правда, по прошествии многих лет Фризе почти забыл и красивую даму-архивариуса, и призрачное наследство. А теперь вспомнил. Подумал: «страсть — понятие метафизическое, а вот наследство вполне может обернуться конкретными казначейскими билетами. Евро, кстати. Они хоть и падают, но совсем-то, наверное, не провалятся?»

Так что, сыщик, хоть и радовался проколу тех, кто уже несколько дней морочил ему голову, вспомнив о наследстве, никак не мог о нем забыть. Да и сильно озадачила эта катавасия Владимира Петровича…

Фризе с детства знал притчу из Евангелия от Матфея о том, что деньги льнут — так выражалась его бабушка — к деньгам. Когда Владимир вышел из «ясельного» возраста, отец иногда читал ему перед сном отрывки из Библии. Прочитал и притчу «О талантах»: «Ибо всякому имеющему дастся и приумножится, а у неимеющего отнимется и то, что имеет»[7].

Владимир Петрович вспомнил эту притчу, когда у него зазвонил телефон и глуховатый женский голос спросил:

— Это Владимир Петрович Фризе?

— Да. Это я.

— Вас беспокоит Марина Афанасьевна Лескова.

Голос показался сыщику знакомым, а имя и фамилия позвонившей ни о чем ему не напомнили.

— Департамент по розыску родственников за границей. Не вспомнили? Вы оставляли у нас запрос на поиск своих предков в Германии. В Киле.

— Вспомнил! И вас, Марина Афанасьевна, вспомнил. Так ведь это было в прошлом веке!

— Да, господин Фризе. Даже в прошлом тысячелетии. Но мы про вас не забыли. Вы же задаток внесли. Машину поиска мы запустили, а механизм ржавый, работает медленно. Кильские архивы в годы войны к американцам попали. Только в прошлом году вернулись на родину. И, представьте, все ваши данные подтверждены документально! — В голосе Лесковой зазвучали литавры. — Немецкая сторона готова выполнить любые ваши требования. Приглашают приехать, чтобы вступить в права наследства. А наследство… Ой, разболталась я! Сведения до поры до времени конфиденциальные. Приезжайте срочно. Адрес помните?

— Попробую вспомнить. Вы в каком кабинете заседаете?

— В директорском, — с гордостью доложила Марина Афанасьевна. — Руковожу Департаментом.

Департамент находился на Пушечной улице, недалеко от ресторана «Савой». Томясь в пробке на Охотном Ряду, Фризе с трудом выгребал из памяти события почти десятилетней давности.

Его в то время интересовал руководитель Департамента по розыску родственников за границей. В советские времена это учреждение называлось Инюрколлегией. Собственно говоря, и заявление с просьбой отыскать предков в далеком Киле Фризе написал только для того, чтобы поближе познакомиться с Департаментом и подобраться к его руководителю — Михаилу Яковлевичу Смагину.

Как нельзя кстати, он вспомнил о своем прадеде генерал-майоре Владимире Эдуардовиче и его братьях: Федоре, Евгении, Константине и Александре. Все они носили фамилию Фризе, были давно «укоренившимися» в России немцами и владели почти целой улицей на Васильевском острове Питера. Им принадлежали дома с 64-го по 72-й по Одиннадцатой линии.

Перед Первой мировой войной прадед уехал в Киль, купил там большую верфь и умер в 1938 году. Дед Владимира получил из Германии уведомление о том, что ему следует приехать в Киль и вступить в права наследства, разделив его с детьми отставного генерала от второго брака, Бригиттой и Карлом. Но «вступать в права наследства» в 1938 году было очень опасно как в Германии, так и в СССР.

Впрочем, Фризе наследство не интересовало. До поры до времени.

Визит сыщика в Департамент и последовавшее за этим знакомство с его директором, крупным мафиози, грабившем богатых наследников и «отстегивающем» львиную долю награбленного на президентскую избирательную кампанию, закончился трагически. Для директора Смагина. В здании Департамента случился пожар, а труп Смагина нашли в его кабинете. С пулей в голове.

После первого сообщения о происшествии ни в печать, ни на телевидение не просочилось ни строчки о печальном событии. Даже Интернет безмолвствовал.

Постарался поскорее забыть обо всем этом и сыщик. Он очень не любил вспоминать свои расследования, которые заканчивались чьей-то смертью. Даже если сам и не был ее непосредственным виновником. Владимир остро переживал гибель и хорошего человека, и преступника, на котором пробы негде было ставить.

Завершив то давнее дело, Фризе выбросил из головы и свою заявку на розыск потенциального наследодателя из «Германии туманной».

«Интересно, попахивает ли еще гарью в руководящем кабинете? — подумал Владимир, с неприязнью оглядывая стоящий в опасной близости от его бээмвушки черный джип. — Или за десять лет все выветрилось?»

Пожилой охранник на входе в вестибюль Департамента внимательно, от корки до корки, изучил паспорт Владимира.

— Фризе, Фризе… — произнес он задумчиво. Словно прикидывал фамилию сыщика на вес. — Вы к товарищу Лесковой. Второй этаж, комната восемнадцать. — И только после этого вернул паспорт.

В просторной приемной, за небольшим, похожим на ломберный, столом, сидела пожилая женщина. Владимир уже привык к тому, что ни одна секретарша в серьезном заведении не обходится без компьютера. Если не работает на нем, то играет в войнушку или раскладывает пасьянсы. На столе у этой секретарши стоял только телефон и лежал пухлый ежедневник.

«В старости глаза целее будут», — порадовался за женщину Фризе. Но порадовался преждевременно: справа, в стороне от огромных окон, красовался специальный стол с двумя компьютерами.

В те далекие времена, когда сыщика интересовали криминальные делишки сотрудников департамента, покой его главы стерег охранник в приемной. Теперь он отсутствовал.

— Вы Владимир Петрович Фризе? — спросила секретарша.

— Да. Мы условились… — он не успел договорить, как женщина сказала:

— Марина Афанасьевна вас ждет. — И, поднявшись с кресла, распахнула перед ним дверь в кабинет:

— Марина Афанасьевна, пришел Владимир Петрович!

Фризе поежился от той предупредительности, с которой встретила его секретарша. От заинтересованного взгляда ее серых внимательных глаз.

«Неужели каждый в этой конторе знает, что некто Фризе Владимир Петрович пожаловал к ним за большим наследством? — с раздражением подумал он. — Даже охранник к моей фамилии примерялся. Неровен час, и криминалитету доложили?»

Но времени на то, чтобы всерьез рассердиться, у него не было. Навстречу Владимиру шла Лескова.

— Владимир Петрович! Вы все такой же молодой и стройный!

— Вот уж кого время не тронуло, так это вас, Марина Афанасьевна! — не остался в долгу сыщик. И был почти искренен.

Фризе сидел за приставным столиком напротив Лесковой, листал папки с пожелтевшими документами, пухлые и не очень пухлые, и, время от времени взглядывал на новую начальницу Департамента. В день первой встречи она выглядела лет на сорок, сорок пять. И спустя десятилетие сыщик не дал бы ей больше. Те же пышные седые, с легкой синевой волосы, интеллигентное лицо…

«А еще говорят, что женщины увядают быстрее мужчин, — подумал он. — Законсервировалась тетка!»

Но еще через некоторое время он разгадал «секрет» этой «тетки». Десять лет назад она была рядовой чиновницей большого бюрократического аппарата. Приятной, интеллигентной, но придавленной ежедневной служебной рутиной. Да и домашних забот, наверное, у нее хватало.

Теперь перед ним сидела руководительница серьезного Департамента. Положение обязывает! Одежда на Лесковой не стала более яркой и сверхмодной. Она по-прежнему была одета со вкусом, но когда средства позволяют удовлетворять этот вкус по самым высоким критериям, эффект получается поразительным. Плюс комфортное душевное состояние, плюс, позволил себе предположить знаток женской психологии, фитнес по полной программе. А, может быть, еще и молодой любовник? Теперь это модно.

Фризе читал и читал документы, удивляясь тому, какие сюрпризы может преподносить жизнь. Изредка просил Марину Афанасьевну разъяснить непонятные формулировки. Начальница делала это с удовольствием и постоянно приговаривала:

— Вот видите, Владимир Петрович, вот видите!

Владимир Петрович видел. И не только видел, но и чувствовал. От перечисления объектов недвижимого имущества у него дух захватывало и холодело где-то в районе селезенки.

— Выходит, что я имею шанс пополнить ряды российских миллиардеров? — спросил он у собеседницы. — Влиться в ряды Дерипасок и Абрамовичей?

— Ну, до Абрамовича еще надо тянуться и тянуться, — улыбнулась Лескова. А Фризе мысленно ее поправил: «Надо тянуть и тянуть».

— Но могу вас порадовать, — продолжала Марина Афанасьевна. — Ваше наследство, самое большое, которое мы отыскали за все время существования Департамента.

— Аминь! И что же в сухом остатке? Если избавиться от всех этих «заводов, газет, пароходов»?

— Поезжайте в Киль, — все тянула и тянула с ответом на так интересующий сыщика вопрос Марина Афанасьевна. — Вы — единственный наследник. Дети вашего прадеда от второго брака умерли после войны бездетными. Кажется, Бригитта и Карл?

— Да.

— Вот и поезжайте. Договаривайтесь с немцами. И не тяните с оформлением. Мы подготовим для вас полный комплект документов, заверенных нотариатом уже завтра. Покупайте билет на самолет — и в путь!

— Поеду поездом.

Лескова посмотрела на Владимира с удивлением.

— Да! Не выношу самолеты.

— Поторопитесь. По-моему, немцы не хотят выпускать имущество из своих рук.

Это «по-моему», навело сыщика на мысль, что руководительница Департамента знает гораздо больше, чем ему выкладывает.

— А после смерти Смагина в Департаменте большие изменения произошли?

Вопрос не застал Марину Афанасьевну врасплох.

— Ой, не говорите! Такую перетряску нам учинили! Три начальника успели Департаментом порулить. Все были пришлые. Потом и про старые кадры вспомнили. Я уже пять лет в начальницах. Вы спросили про сухой остаток? — сменила Лескова тему. — Не терпится узнать, сколько составляет валютная часть наследства?

— Да, Марина Афанасьевна. Любопытство разбирает, — улыбнулся сыщик. — В бумагах все про недвижимость, про дома да верфи. По-моему, даже публичный дом упоминается. Я не ошибся?

— Не ошиблись. Киль ведь город портовый, — взяла она под защиту не то сам Киль, не то усопших родственников Владимира.

А сам он и не думал осуждать их за такую недвижимость.

«Вот удивится Дюймовочка, когда я сообщу ей: “Знаешь, малышка, а у меня в германском городе Киле, фешенебельный публичный дом!” Он не сомневался, что заведение фешенебельное. Иного у его пращуров и быть не могло.

— Наверное, кто-то из ваших бухгалтеров сводил дебит с кредитом? — вернулся сыщик к «сухому остатку». — Подсчитывал, какую сумму с меня удержит государство? Чем обязан я Департаменту?

— Владимир Петрович, о вашем наследстве в Департаменте знают только двое — главбух и я. Большие деньги — большие секреты.

— Вот это правильная постановка вопроса, — одобрил Фризе, но тут же мысленно помножил количество посвященных на десять. В некоторых ситуациях он исповедовал здоровый скептицизм. Жизнь научила. — Но вернемся к валютной части наследства. Итак?

Лескова поднялась и подошла к огромному, похожему на холодильник сейфу. Допотопному сейфу, похожему на допотопный холодильник. Сыщик уже давно не видел таких монстров. Миллионеры и крупные чиновники все чаще прятали свои секреты и накопления в сейфах, встроенных в стены и замаскированных картинами «прогрессивных» художников.

Марина Афанасьевна побренчала ключами и достала из своего надежного хранилища несколько листков бумаги, скрепленных скоросшивателем. Тщательно заперла сейф и вернулась к столу:

— Вот вам, майн либер хер Фризе, аллес папирен!

Наверное, начальница изучала в школе немецкий. Или поднаторела в нем, пока занималась наследством Владимира Петровича.

Это были два аутентичных документа. Один на немецком, другой на русском языке. Сыщик, не в силах побороть любопытство, пропустил короткую преамбулу и сначала заглянул на последнюю страницу немецкого экземпляра.

За вычетом налогов и расходов на оформление ему причиталось девятьсот тридцать миллионов семьсот двадцать две тысячи шестьсот пятьдесят евро.

Как ни старался Владимир демонстрировать свою бесстрастность, но бурные эмоции вырвались из-под контроля. Куда только подевались самообладание и выдержка, которыми сыщик всегда гордился! А ведь подготовлен был к сюрпризам начальницей Департамента. И со списком переходивших в его владение «заводов, газет, пароходов» познакомился.

Но одно дело заводы и пароходы, другое — цифры. Цифры русскому человеку более понятны. Воспринимаются моментально и в полном объеме. Цифра, она несет в себе магический заряд, она конкретна. В цифрах можно выразить и кило сосисок и сумму годового дохода министра природных ресурсов. И даже сами природные ресурсы.

— Ничего себе! — восторженно произнес Фризе, поддавшись гипнозу обозначенных в документе сумм. — Этот «сухой остаток» ни в один в кейс не уложишь!

— И все же я рекомендую вам спрятать документы в свой кейс, да понадежнее его запереть на все кодовые замки. Ваш кейс — прямо загляденье! Никогда таких не видела.

— Подарок хорошего человека. Его нельзя просветить даже инфракрасными лучами, — похвастался сыщик. — Это его первый «выход» в свет. Повод вполне подходящий.

— Не забывайте и про барсеточников, — предупредила Марина Афанасьевна. — И не оставляйте документы дома. Я рекомендую взять ячейку для хранения в Сбербанке.

— Да у меня дома прекрасный сейф! — с гордостью сообщил Владимир. И прикусил язык, вспомнив, как распрекрасно справились однажды с его сейфом неизвестные грабители. Но посвящать собеседницу в свои заморочки не стал.

— Отлично! Отлично! — порадовалась вместе с сыщиком Марина Афанасьевна. — Кофе? Чай? — спросила она Владимира. И шепнула заговорщицки: — Я вчера напекла пирожков с яблоками. Без всякого хвастовства — пирожки объедение.

— Чай. — Владимир по опыту знал, что в конторах и офисах угощают хотя и хорошим кофе, но растворимым. А растворимый кофе он не любил. Ему стоило больших усилий не показать своего огорчения, когда секретарша принесла ему заказанный чай, а хозяйке заведения чашечку ароматного эспрессо.

Пирожки Марина Афанасьевна достала из тумбочки письменного стола. Они и правда оказались выше всяких похвал.

Пока Фризе, наслаждаясь ароматом прекрасного кофе, пил чай и уминал один за другим пирожки, Лескова давала ему советы, как вести себя с властями Киля и представителями юридической фирмы, которую наследодатель уполномочил совершить все формальности по передаче наследства. Советы были дельными, и Владимир, покидая кабинет начальницы, поцеловал ей ручку:

— Что бы я без вас делал, Марина Афанасьевна! В делах финансовых я полный профан.

Секретарша унесла из кабинета поднос с чашками и сахарницей. Плотно закрыла за собой обе двери. А ее начальница сделала два телефонных звонка. Первый — по аппарату второй правительственной связи, оставшейся в наследство от советской власти. Перед этим звонком она целую минуту собиралась с духом. Наверное, даже, мысленно отрепетировала свое сообщение. Потом набрала четыре цифры. Ей пришлось довольно долго ждать, пока абонент поднимет трубку.

— Здравствуйте, Владислав Викторович. Вас беспокоит Лескова. — И, не дожидаясь ответного приветствия, Марина Афанасьевна доложила:

— Фризе получил все документы и выезжает оформлять наследство.

— Летит самолетом?

— Я рекомендовала самолетом. Но молодой человек хочет поездом. Говорит — боится самолетов.

— Спасибо. Сообщайте, если будут новости.

— Обязательно, — сказала Марина Афанасьевна. Но собеседник уже положил трубку.

Она вздохнула с облегчением, словно проделала тяжелую работу и набрала номер по мобильнику.

— Ну? — буркнул мужчина.

— Это магазин? — спросила Лескова. — Мы кильки отправили. В домашний холодильник.

И отключилась, не дождавшись ответа.

За долгие годы своей следственной практики Фризе приучил себя контролировать не только свои действия, но и гасить эмоции. Но совладать с возбуждением, которое не покидало его, как только он покинул здание «Инюрколлегии», ему никак не удавалось.

«Ну, надо же, надо же! Фризе — миллиардер! Кому рассказать — не поверят», — время от времени шептал он себе под нос и крутил головой. Но рассказать было некому.

Приподнятое настроение подпортило только воспоминание об открытом грабителями сейфе, которое неожиданно посетило его во время беседы с Лесковой.

«И чего ради я разоткровенничался с едва знакомой теткой? — пожурил он себя за внезапный приступ болтливости. — На ее предшественнике я уже когда-то обжегся!»

Но допущенный промах обернулся во благо. Слегка поумерив эйфорию, он вернул себя на землю. А для сыщика Фризе это означало не упускать из поля зрения, ничего из того, что происходит вокруг. Ничего интересного вокруг не происходило. Москвичи и гости столицы шли плотными рядами по панели и по проезжей части узкой улицы и не обращали никакого внимания ни на чистенькую белую бээмвэшку, ни на самого Фризе, провожавшего пешеходов пристальным взглядом.

Но, когда он медленно выехал с места парковки, за ним также медленно тронулся «форд фокус», стоявший поодаль. «Форд» был серо-бурого, без примеси малинового цвета и очень грязный. А ведь все эти дни в Москве стояла сухая жаркая погода.

«Ну, тронулась эта машина вслед за мной? Проехала несколько минут следом, — подумал Владимир. — И что из этого следует? Вот если бы улица была пустынной и ни сзади, ни впереди ни один автомобиль не маячил, стоило забеспокоиться. А вдруг ее расчистили для правительственного проезда? Гаишники в таких случаях звереют. Накинутся — мало не покажется! Да и движение на улице одностороннее! Куда было «форду» деваться?»

Но так уж устроен человек, особенно если этот человек сыщик: проснется в нем микроб подозрительности, и пошло-поехало!

И когда минут через двадцать, уже на Садовом кольце, Фризе заметил в зеркале заднего обзора тот же серо-бурый «форд», то прошептал озабоченно: «Ну, вот, зашевелились ребята!»

Пока сыщик петлял по городу, стоял в нескончаемых пробках, пытаясь скорее по привычке, чем по необходимости, оторваться от хвоста, ему пришла в голову интересная мысль. Даже безголосая певичка, едва выпустив, с помощью «дяди» первый клип, обзаводится охраной. А уж каждый уважающий себя миллиардер имеет целое войско телохранителей. Он, правда, еще не стал Скруджем или Уорреном Баффетом, но ко всему следует готовиться заранее. Короче: следует обзавестись охраной. Правда, через пятнадцать минут он уже и думать забыл о личной охране.

Фризе хорошо знал, кто поставляет бизнесменам и шоуменам кадры. Его детективными услугами воспользовался не один олигарх. Владимир относился к одним из них с иронией, к другим с презрением, к третьим — с жалостью. Но никогда своих чувств не показывал. Даже своему ближайшему другу Евгению Рамодину никогда плохого слова не говорил о своих клиентах. А ведь полковник не раз помогал ему распутывать заморочки, частенько портившие настроение «новых русских» и «старых евреев». Рамодин был человеком импульсивным, в любой момент мог взорваться и наговорить лишнего. Но профессионализма у него было в достатке. Разобраться с этим замызганным «фордом» для него было делом плевым. Уже на следующий день никаких «хвостов» Фризе не заметил.

«Молва растет, распространяясь» говорили в старину умные люди. Фризе олигархи полностью доверяли и, когда в их среде у кого-то возникали проблемы, называли его имя.

Теперь совет требовался самому сыщику.

«К кому же мне обратиться?» — думал Владимир, перебирая в уме имена своих бывших клиентов. Их накопилось немало за те годы, когда он, покинув прокуратуру, стал частным сыщиком. Но ни один не вызывал у него полного доверия. И только вспомнив банкира Виктора Антонова, Фризе с удовлетворением прошептал:

— Стоп! Вот на этом можно пока и остановиться!

«Антонов подходит по всем статьям! — подумал он. — Мужик порядочный, умница. Богач первой статьи, охраны у него чуть меньше, чем у президента!

Сыщик припарковался рядом с входом в заказник «Воробьевы Горы». В этот час здесь было тихо, пустынно. Лишь редкие пешеходы спешили вприпрыжку по крутому спуску к станции метро. А те, что шли им навстречу, преодолев подъем, запыхавшиеся, резко сбавляли шаг. Люди постарше даже присаживались передохнуть на скамеечки.

На одной из скамеек расположился и Фризе. Ему требовалось время для того, чтобы принять окончательное решение: довериться Антонову или нет? Он давно не видел банкира, а телефонные «поболтушки» мало, что могут сказать о человеке. Что сделало с ним время, изменило или нет? И в какую сторону? Деньги, особенно большие деньги, способны преобразить человека в считанные дни. А ведь Антонову, скорее всего, придется выкладывать подробности. Чего ради сыщик вдруг заинтересовался организацией надежной охраны? Намеками не обойдешься: банкир из тех людей, что сразу чувствуют фальшь.

А еще Владимир хотел убедиться в том, продолжают ли пасти его неизвестные «опекуны?» Ему казалось, что на Ленинском проспекте он оторвался от замызганного темно-серого «форда», успев проскочить под желтый свет на пересечении с улицей Стасовой. Но как знать? Противника никогда нельзя недооценивать. Но пока он сидел под густыми кронами лип, ни одна машина не остановилась поблизости. И знакомый «форд» не мелькнул в потоке автомобилей, мчавшихся по проспекту.

«Да и незачем за мной гоняться по всей Москве, — подумал сыщик. — Мой домашний адрес им наверняка известен. Там, наверное, и дожидаются. Только зачем? Потребовать: “Дай миллион! Дай миллион!” Так нет у меня пока желтого чемоданчика с тугриками».

На скамейке рядом с Фризе расположились бабушка с внучкой лет пяти. О том, что эта красивая молодая женщина бабушка, Владимир понял только из того, что темноволосая, вся в забавных кудряшках, девочка через каждые две минуты так ее называла.

— Бабушка, мы долго будем здесь рассиживаться? Бабушка, почему мама нам не звонит по мобильному? Бабушка… — и так без малейшей передышки.

— Ты бы лучше спела мне какую-нибудь песенку, — нашла способ, как унять свою «почемучку» бабушка. — Вы с няней, наверное, поете песенки?

— «Мэри, это твои первые потери…», — начала тоненьким голоском внучка, прекрасно выдерживая мотив. И, тут же прервав пение, спросила:

— Бабушка, скажи, что это за первые потери?

— А няня тебе не рассказала? — настороженно поинтересовалась молодая бабушка.

— Да она только хихикает.

«Наверное, бабушка живет отдельно от своей внучки, — подумал Фризе. — Со своим молодым дедушкой. И не частая гостья в доме дочери. Или сына?

— Давай лучше я тебе спою, — вместо ответа на вопрос предложила бабушка.

— «Ты весь день сегодня ходишь хмурый…» — начала она приятным контральто.

«Музыкальная семейка», — усмехнулся сыщик.

— Знаю, знаю! — обрадовалась внучка. — Мама поет эту песенку папе: «Мишка, Мишка, где твоя сберкнижка?»

— Фу, какая гадость! — непедагогично возмутилась бабушка.

— А ты что пела, когда была маленькой?

— Вот, когда мы устраивали студенческие вечеринки… — мечтательно сказала бабушка. — Пели такие веселые песни!

И тут она отчебучила такое, что Фризе расхохотался вгромкую и зааплодировал.

пропела бабушка дурным голосом и поблагодарила Владимира за аплодисменты легким кивком.

А внучка восприняла текст совершенно серьезно. И критически:

— Ну, неправильно это, бабушка! Эсэмэски не бегают! Они приходят на мобильник. Пик! И она уже пришла. И они не могут поймать маржу. Папа рассказывает, что большую маржу ловят большие начальники! Понимаешь?

— Понимаю, — согласилась молодая бабушка и подмигнула Фризе.

«Похоже, что она готова погулять на стороне. Вдали от дедушки, — решил сыщик. — Но не приглашать же ее в гости вместе с внучкой, чтобы распевать песни разных поколений?»

Он поднялся со скамейки и, улыбаясь, раскланялся с дамами. Девочка показала ему язык, а бабушка подняла у нее за спиной ладонь с растопыренными пятью пальцами, а потом показала на скамейку. Владимир в ответ состроил огорченную гримасу: дела, бабушка, дела.

Машина мягко мчалась по проспекту Косыгина в сторону Киевского вокзала. Справа, сквозь темную зелень могучих лип, виднелась Москва, золотые купола Новодевичьего монастыря. Высотки, словно мифические пастухи, держали каменное стадо при себе, не давали ему разбежаться по сторонам.

Владимир вспомнил любознательную девчонку, показавшую ему язык. «А ведь в ее словах — сермяжная правда: эсэмэски не бегают и не могут поймать маржу. Большую маржу ловят большие дяди. Они небось уже разработали детальный план получения маржи с Владимира Фризе. И утвердили план на каком-нибудь своем тайном совете? Такие деньги, что я должен получить, не могут пройти мимо носа начальства. Не сомневаюсь, госпожа Лескова уже давно проинформировала, кого следует. Она — человек подневольный, состоит на государственной службе. Вот бы еще узнать, не состоит ли она на довольствии у воров в законе. Если они пронюхали о моей грядущей “свадьбе”, тоже потребуют свой кусочек торта».

Фризе поежился. От недавней эйфории не осталось и следа.

Банкир Виктор Сергеевич Антонов откликнулся, едва Фризе набрал номер его телефона. Сыщик и не надеялся, что номер мобильника у него остался прежним. Прошло уже несколько лет с тех пор, как они разговаривали последний раз. Это был хороший знак: Владимир любил постоянство.

— Владимир Петрович! Рад слышать знакомый баритон.

«И голос мой не забыл, — с удовлетворением отметил Фризе. — Я не ошибся со своим выбором».

— Хотел бы попросить вашего совета…

— В каком банке хранить денежки? — не дождавшись конца фразы, хохотнул Антонов. — Покупайте золото! — Погасив приступ веселья, извинился: — Простите, ради бога. Я только что с совета директоров, мы там три часа толкли воду в ступе на актуальную тему: как сохранить деньги и, главное, где их взять! Знаете, банкиры уверены, что всех людей интересуют только деньги. Итак, вам нужен совет…

— Да. Не о деньгах, но на сопутствующую тему.

— Эко! На «сопутствующую тему»! Интригующе. У денег столько сопутствующих тем! Владимир Петрович! А вы обедали?

— Нет.

— Приезжайте. Займемся этим серьезным делом вместе. У меня есть предчувствие, что обед вот-вот будет готов: даже до моего кабинета такие запахи доносятся!

— Адрес тот же?

— Нет. Я теперь обитаю на Тверской. — Антонов назвал адрес. Владимир прикинул: «Если найду место на платной стоянке у Центрального телеграфа, то через пять минут буду у банкира».

Место для своего автомобиля он нашел без труда, но к Антонову попал только через полчаса. Как только он вышел из машины, рядом остановился «форд» дорожно-постовой службы. Из него стремительно выскочили два милицейских офицера и бросились к Фризе. Он решил: сейчас заломят руки за спину и положат на капот. Но, что-то остановило ментов: может быть, нежелание привлекать внимание иностранцев, выходивших из сверкающего лаком автобуса, стоявшего поблизости, может быть, респектабельный вид Владимира, его спокойствие?

Один мент, крупный майор, по которому давно скучала госпожа Диета, мельком заглянул в салон автомобиля и встал за спиной сыщика. Другой — тоже майор — протянул ладонь:

— Ключики. И водительское удостоверение.

— Я совершил нарушение? — спокойно поинтересовался Владимир, передавая майору ключи от машины и протягивая руку к внутреннему карману пиджака, чтобы достать документ.

— Руки! — гаркнул майор, забыв о логике и иностранцах, с нескрываемым интересом наблюдающих за уличным происшествием. В скучноватой программе их знакомства с московскими достопримечательностями появилась криминальная перчинка.

— Руки — за спину! — повторил он почти нормальным тоном.

— Сами в карман полезете? — миролюбиво поинтересовался Фризе.

После секундного замешательства, милиционер провел ладонью по пиджаку Владимира и буркнул:

— Доставай!

— Доставайте, — поправил сыщик уже давно усвоивший, что привычка «тыкать» неистребима у этой части служивого населения. Но не удержался, поправил. Впрочем, майор не обратил никакого внимания на его реплику.

Внимательно изучив права, он потребовал:

— Давай паспорт!

— Вы так и не ответили на мой вопрос: какое нарушение я совершил?

— Ответим, ответим, — веселым тенорком отозвался другой, громоздкий, майор, носивший на себе килограммов тридцать лишнего веса. И все — в районе живота.

Фризе вынул из кармана паспорт и передал блюстителю порядка. Тот внимательно, страница за страницей, исследовал документ.

Обычно сыщик не носил с собой «орластую» книжицу, но сегодня был особый день: посещение присутственного места. Да еще по такому делу, решение которого без паспорта было бы просто невозможно. Есть паспорт — есть наследство, нет паспорта — свободен, гуляй на все четыре стороны.

Майор медленно листал почти новенькие страницы, пристально разглядывал даже те, на которых не было ни одной записи. Фризе показалось, что он рассчитывает обнаружить тайные знаки в замысловатых виньетках, где вписано всего-навсего одно слово: Россия. Правда, эти виньетки, как давно заметил Владимир, очень смахивали на десятикопеечные монетки.

Милиционер действовал так медленно и старательно, что Фризе с трудом подавил желание посоветовать ему попробовать паспорт еще и на вкус. От совета с непредсказуемыми последствиями, его отвлек тронувшийся в путь автобус с иностранцами. Интуристы прилипли к окнам и всячески выражали Фризе свое сочувствие: махали ладошками, показывали знак победы, посылали воздушные поцелуи. А многие фотографировали.

— Ездит тут всякая сволота! — буркнул майор. От него тоже не укрылась реакция иностранцев. — Да еще своими «мыльницами» щелкают. Потом сунут фотки в Интернете. Или еще, куда… — Куда, он не уточнил. Его молодое, не без приятности лицо сделалось замкнутым, а в голубых глазах метались бешенные сполохи.

Фризе вдруг стало страшно. Он никогда не боялся ни ментов, ни бандитов, а сейчас почувствовал, как по спине побежали непрошеные мурашки. Ему вспомнились слова университетского профессора, читавшего студентам курс психологии, о том, что в правоохранительные органы часто идут лишь за тем, чтобы «на законных» основаниях применять свои садистские наклонности.

— Странная у вас фамилия, — буркнул майор и отдал Владимиру права и паспорт. — От фрезы, что ли?

— От фрезы. Вы забыли про ключики.

Инспектор отдал Фризе ключи от машины, которые почему-то, оказались у него в кармане:

— Можете ехать.

— Я уже приехал. А вы так и не сказали мне, что случилось?

— Получили ориентировку, что бээмвуха с таким номером в угоне, — соблаговолил на этот раз ответить мент и сел в свой «форд». За ним последовал и другой майор.

Открывать капот, сличать номера, проверять, нет ли чего криминального в багажнике, инспекторы не стали. «Что за странная ориентировка? — подумал Фризе, приходя в себя после секундного шока, который только что испытал. — И кто ее послал?»

Он почувствовал огромное облегчение оттого, что менты не добрались до кейса с полученными в Инюрколлегии документами. Эти два майора вполне могли быть обыкновенными «ряжеными»[8] и вся их «ориентировка» в том и заключалась, чтобы изъять наследственное дело. Ради чего? Ведь он, Фризе, только он и никто другой мог стать обладателем наследства.

«Да все проще пареной репы! — ответил Фризе на собственный вопрос. — Чтобы тот, кто послал “ориентировку” потом диктовал мне свои условия». Он усмехнулся и покачал головой: «Вот запугали бедного обывателя! Мерещится черт знает что!»

Чтобы попасть к Антонову, надо было пройти под аркой большого «сталинского» дома, преодолеть калитку с кодовым замком и объясниться со швейцаром в обшитой золотыми галунами вишневой форме. Швейцар красовался у подъезда застекленного сверх меры фешенебельного здания, олицетворяя собой достаток квартирующих в нем граждан.

— К Виктор Сергеичу? Он предупредил. Проходите. Его лифт — справа. Шифр имеется? — благожелательно, но без подобострастия выпалил всю эту информацию молодой человек. Форма швейцара ему очень шла. И явно смущала.

Шифр у Владимира имелся. Он набрал четыре цифры кодового замка и вошел в шикарный лифт. На панели лифта имелась всего одна кнопка. Фризе нажал на нее. И только по тому, как его мягко прижало к полу, понял, что квартира банкира находится очень высоко.

Оказалось, что Антонов занимает пентхауз.

— Владимир Петрович! Я уж подумал, не попали ли вы в ДТП! — Виктор Сергеевич, вышедший навстречу сыщику в холл, широко улыбаясь, раскинул руки для объятий. — Я уже истомился в ожидании. Пришлось аперитивчиком заморить червячка.

У Фризе были прекрасные отношения с банкиром, когда он разбирался с убийством его литературного секретаря и даже поработал в Историческом архиве, пытаясь выяснить генеалогическое древо семьи Антоновых. Он обнаружил, что Виктор Сергеевич является наследником огромного состояния и одновременно дедом и дядей молодого человека, сына русской и чеченца.

Роясь в пыльных архивных делах, Владимир между делом познакомился с молодым веселым архивариусом с редким именем Генриетта. Она и ее начальница, Таисия Игнатьевна, намекнули сыщику, что в архиве имеются данные о человеке по фамилии Фризе, тоже оставившем большое наследство. И Инюрколлегия собирается найти его правопреемников.

Фризе не придал этим намекам значения. Вскоре Таисию Игнатьевну убили, а связь с Генриеттой прервалась: сыщик завершил свою миссию в архиве.

С банкиром они время от времени встречались, были, как говорится, на дружеской ноге, но в объятия Антонов никогда его не заключал. Держал дистанцию.

Владимир приписал такое неожиданное проявление чувств аперитиву. И правда: банкир благоухал запахом отменного виски, сигары и туалетной воды, которой пользовался и сам сыщик и которую Рамодин упорно называл «нуговоссом», переводя латиницу «Hugo Boss» в русскую транскрипцию. Этим он выражал свое отношение к «богатеньким Буратино».

Обедали они в одиночестве. За столом прислуживала улыбчивая пожилая женщина, с удовольствием подкладывая в тарелку голодного сыщика аппетитно выглядевшие закуски. Время от времени она комментировала подаваемое блюдо, и Фризе понял, что женщина сама и готовила его. И ей приятно, как каждой хозяйке, видеть, что ее стряпне воздается должное.

— Как ни жаль, придется Зинаиду уволить, — сказал банкир с притворным сожалением. — Она задалась целью раскормить меня так, чтобы у меня появилась одышка, отвис живот, зашкалил… как его?

— Холестерин, Виктор Сергеевич, — подсказала повариха. — И печенка ваша стала как футбольный мяч.

— Да, как футбольный мяч.

— Вы не слушайте хозяина, Владимир Петрович, все у него со здоровьем в порядке. Каждый месяц доктора проверяют.

Пока домоправительница украшала стол закусками, Фризе окинул быстрым взглядом столовую. Телевизора в комнате не было. И сыщик расслабился — телевизор он теперь считал предметом повышенной опасности.

— Золотая тетка, — сказал Антонов, когда Зинаида, разложив по тарелкам шашлык из осетра под благоухающим соусом, удалилась. — Сами видите, еда — пальчики оближешь. Жена иногда и за стол не садится со мной. Фигуру блюдет. Вместе с Зинаидой съедят на кухне какой-нибудь бигус и селедочки с печеной картошкой — вот и весь их обед!

— Сейчас тоже по селедочке ударяют?

— Сегодня в поездке. Прилепилась к какой-то церквухе и вместе с другими прихожанками шастает по монастырям. Нынче уехали в Боровский. Она у меня оригиналка. Осуществляет связь крупного бизнеса с народом. На своем «мерсе» наотрез отказывается ездить. И никакой охраны не признает.

— Кстати, об охране я и хочу с вами посоветоваться.

Фризе почти на сто процентов был уверен, что услышит в ответ: «Ну, дожили! Теперь уже и сыщикам потребовалась охрана!» Но ошибся.

— Вы обратились по адресу. Банкир Антонов кое-что смыслит в таких делах, — посерьезнев, сказал Виктор Сергеевич. — Недаром он до сих пор не схлопотал пулю снайпера.

Антонов преобразился. Испарилась его обычная вальяжность, глаза приобрели холодный, хищный блеск. Он выпрямился на стуле и напрягся, словно почувствовал угрозу: наведенный на него прицел снайперской винтовки. Таким банкира Фризе еще никогда не видел.

— Неужели, как птичка по зернышку, складывали денежку к денежке? И скопилось так много, что впору заводить толковых нукеров? — спросил Виктор Сергеевич.

Наверное, банкир почувствовал, что получилось у него грубовато. Чтобы загладить свою неловкость, он сменил тему и поинтересовался:

— Вы так и не сказали, что вас задержало? Попали в пробку?

— В переделку.

Владимир, не упуская ни одной детали, рассказал Антонову о происшествии. Тот слушал очень внимательно, не прерывая, и только тогда, когда Фризе упомянул иностранцев, фотографирующих сцену с гаишниками, произнес брезгливо скривившись:

— Стыдоба. Долго они за вами ехали?

— Не заметил. Появились внезапно. А от замызганного «форда» мне пришлось отрываться.

— Следили от самого дома?

— От «Инюрколлегии». Она теперь по-новому называется. Никак не могу запомнить.

— Ну-ну! Не запомнили название конторы, в которой не чаи же распивали? Получили наследство?

— Как раз чаи-то я там и распивал! — Не ответив на главный вопрос, по-мальчишески весело отозвался Владимир. — С пирожками.

— Испеченными госпожой Лесковой? — усмехнулся Виктор Сергеевич. — Вот и ответ на мой вопрос. А то стали наводить тень на плетень! Птичка по зернышку…

Фризе рассмеялся:

— Это вы про птичек рассказывали!

— Да, ладно! Не будем считаться! Наверное, получили такой «пирог», что никаким птичкам не склевать. Мы теперь с вами коллеги в некотором роде?

Сыщик не стал опровергать банкира. Тем более что тот проявил удивительную догадливость.

Зинаида принесла кофе, банкир взял с сервировочного столика бутылку апельсинового ликера:

— Не возражаете?

Фризе не возражал.

— Значит, охрану? — задумчиво произнес Антонов, когда они, покончив с кофе, смаковали прекрасный ликер. — Охрану, охрану… Такую, как была у Березовского, или чуть поменьше?

— Чуть поменьше.

— Все ведь зависит от того, велико ли наследство? Куш, который предстоит охранять.

— Охранять предстоит меня. И моих близких. — Сыщик подумал о Дюймовочке. Она по-прежнему не подавала о себе никаких весточек. И сыщик упрямился, не хотел ехать к ней ни в прокуратуру, ни в общежитие.

— Я не собираюсь задавать нескромные вопросы о размерах наследства. Ответьте только: это деньги или недвижимость?

— И деньги, и недвижимость, которую я обращу в деньги. Чтобы не возиться с заводами, газетами и пароходами.

— Даже так?! — с нескрываемым интересом воскликнул банкир. Фризе уловил завистливые нотки в его словах. Никогда за время их долгого знакомства сыщик не замечал у Виктора Сергеевича ни малейшей зависти к кому бы то ни было. Но, может быть, у него не возникало для этого повода?

— Когда соберетесь расставаться с газетами, вспомните обо мне.

— Да нет никаких газет! — усмехнулся Владимир. — Это я просто вспомнил мистера Твистера. А заводы и правда имеются.

— Ну, сейчас покупать заводы резона нет, — деловито, словно закрыв тему, сказал Антонов. Он разлил по опустевшим рюмкам ликер, поднял свою и внимательно глядя Фризе в глаза, произнес:

— Знаете, какая главная проблема у того, кто имеет большую охрану?

— Знаю, — ответил сыщик. — Преодолеть в себе чувство недоверия к тому, кто тебя охраняет.

— Умница! — похвалил банкир. Он явно был удивлен ответом гостя. — Тогда обратимся к деталям. Чтобы наладить дело, я могу на несколько месяцев отдать вам заместителя начальника моей охраны. Он всю жизнь проработал в уголовном розыске, последним местом службы было Управление охраны…

— Интересное предложение. Надо подумать…

— Надо подумать! — передразнил Антонов. — Нет чтобы ухватиться за это интересное предложение!

Похоже было, что хозяин в ожидании Владимира, не ограничился «одним аперитивчиком». Фризе подивился перемене, произошедшей с банкиром. Раньше он никогда не позволял себе «выглядеть нетрезвым». Именно, «выглядеть»: Виктор Сергеевич никогда не ограничивал себя в спиртном, но знал меру. И всегда оставался собранным, корректным.

— Ухвачусь, ухвачусь. Но для начала хотел бы выслушать ваши рекомендации.

— Это ж надо! — усмехнулся Антонов. — Известный детектив, бывший прокурорский работник, спрашивает совета у запуганного банкира, как защитить себя от чиновников и киллеров!

— Вы уже лет пятнадцать на виду у общества. Входите в список пятидесяти самых богатых…

— В первую двадцатку, — поправил Виктор Сергеевич. — В первую двадцатку.

— Тем более. За вами даже журнал «Форбс» не успевает.

— А-а… — банкир пренебрежительно махнул рукой. Но сыщик почувствовал, что упоминание о журнале ему пришлось по душе. — Поговорим о деле. На ваш вопрос нелегко ответить… Кстати, это не вы мне рассказывали про одного острослова, который заявил: «Задавать вопросы легко, отвечать на них трудно»?

— Не помню, — соврал Фризе, чтобы не отвлекаться от главной цели разговора.

— Так вот, главную проблему охраны вы определили верно. В самую точку попали. Недоверия к тем, кто меня охраняет, я так и не преодолел. Я нынче вообще никому не доверяю. Только жене и сыну.

— Даже так?

— Да-да! Не смотрите на меня удивленно. Живешь, живешь, казалось бы набираешься и ума и опыта и вдруг обнаруживаешь, что они годятся только для твоего внутреннего употребления. У тех, с кем имеешь дело, свои, особые, и ум и жизненный опыт. И считаются они только с ними, а не с тобой, не с твоим жалким опытом.

— Получается, некуда бедному крестьянину податься?

— Безвыходных ситуаций не бывает. Что-то, я не слышал, чтобы олигархи добровольно отказывались от своего бизнеса. Что вам, дорогой Владимир Петрович, следует помнить, как Отче Наш: держать оборону на два фронта невозможно. Придется выбирать между криминалом и властями предержащими. Разницы между ними большой нет. Сейчас и те, и другие стали более цивилизованными.

— Не посчитайте меня нахалом… — начал Фризе, подбирая слова, чтобы не обидеть Антонова. Но продолжать ему не пришлось. Банкир понял с полуслова:

— Я выбрал власти. С военных времен, с детдомовской вольницы хорошо усвоил, что такое бандитская среда. Боюсь их и не скрываю этого. Еще по рюмочке? За единение бизнеса и власти! — Виктор Сергеевич, не дожидаясь согласия сыщика, налил в рюмки божественный нектар. — Когда я собирался жениться, будущая теща стращала мою будущую жену: «сладкие пьяницы — самые опасные»! Слава богу, девушку это не смутило.

— У вас прекрасная жена, — сказал Владимир.

— Прекрасная баушка, — подмигнул банкир. — Но в данный момент нас интересуют прекрасные власти. Они, конечно, «разведут» вас на приличную сумму. Двадцать пять процентов — не предел. Лучше оставить деньги в немецких банках. Целее будут.

Фризе внутренне сжался. Он же ни словом не обмолвился банкиру о том, откуда получает наследство! «Молва растет, распространяясь?» И все, все, все: власти, бандиты, олигархи, внимательно следят за тем, как он распорядится наследством, чтобы не упустить момент и наложить лапу на «свою» долю?

Дюймовочка не давала о себе никаких весточек, не откликалась на звонки. Да и делиться с ней такой оглушительной новостью Владимир считал преждевременным: а вдруг все сорвется? Какой-нибудь немецкий крючкотвор обнаружит изъяны в документах? Найдутся другие претенденты на наследство?! В глубине души он был уверен в благополучном исходе, но боялся спугнуть удачу.

Телеэкраны выглядели холодно и неприступно. Как врата в чужой таинственный мир. Как вход в Зазеркалье. В них даже не отражались окружающие предметы.

«Они у меня особенные, что ли? — подумал Фризе. Раньше он никогда не обращал внимания на это. — Готовы к телепортации? — спросил он громко и усмехнулся: — До чего можно додуматься, если нервишки гуляют. Вот мы сейчас в это Зазеркалье и заглянем!»

Он взял с журнального столика пульт дистанционного управления и нажал, не глядя, на одну из кнопок. У сыщика мелькнула мысль, что там, в ближнем Зазеркалье, только и ждали момента, когда он включит телевизор: прямо в него целился из огромного кольта бритоголовый тип с белесыми глазами. Тип был таким реальным, а дуло — безапелляционным, что Владимир переключился на другой канал. Здесь, приятная во всех отношениях, женщина рекламировала в уютном клозете чудесное чистящее средство «Доместос».

Фризе выключил телик: когда с ним захотят пообщаться «оттуда», выключенный телевизор не помеха. Такие вот умельцы.

Некоторое время он сидел расслабившись в уютном кресле, и мысли, одна обгоняя другую, проносились в голове, и он даже не пытался за них цепляться. Никчемные были мысли, суета сует. О том, что надо бы провести в квартире капитальный ремонт (от этой мысли сердце даже сбилось с привычного ритма), купить наконец гараж (сколько можно просыпаться среди ночи, разбуженным сработавшей сигнализацией), позвонить Берте, отвезти белье в стирку, выяснить, почему так неожиданно и надолго исчезла Дюймовочка?

«Все надо, надо, надо, а я совсем распоясался. Палец о палец лень ударить!» — подумал Владимир и вспомнил слова одного старинного классика:

Кантемир вернул Фризе к насущным проблемам.

«Не такая уж недолгая у меня была наука! Молдавского господаря, вот вспомнил! — рассердился он. — И не время мне думать о ремонте квартиры. У меня дела поважнее! С призраками общаюсь! Интересно, что бы сказал по этому поводу великий экспериментатор Тесла?»

Надежды на то, что на телеэкране появится Тесла, не было. Но под рукой у сыщика — в книжных шкафах, что обступали его со всех сторон, — были и другие мудрецы. Он обвел глазами полки. Древние греки и римляне, энциклопедии… У кого найдешь ответ на мучающие его вопросы? Наверное, только у времени. Еще в университетские времена Фризе прочел у одного мудреца: «…если бы люди понимали разницу между невозможным и необычным, между противным природе и противным нашим представлениям, тогда бы они не впадали ни в доверчивость, ни в недоверчивость…» Фризе такую разницу понимал. Но от этого ему было еще труднее.

Потом прошел на кухню, открыл холодильник. Равнодушным взглядом скользнул по своим запасам съестного. Даже любимая свинина на косточках не вызвала у него интереса. Аппетит словно напрочь отключился.

Владимир вернулся в гостиную, подошел к бару. Ни водка, ни коньяк, ни виски «не легли на душу». От эйфории, которая, как казалось Фризе, теперь не покинет его никогда, не осталось и следа.

«Плохо, сыщик, плохо!» — сказал он громко и покосился на экран телевизора. За непроницаемым черным экраном угадывались направленное на него дуло кольта и дама с флаконом «Доместоса». Малое Зазеркалье Владимира не прельщало, а большое не хотело выходить с ним на связь.

Сыщик взял бутылку белого французского вина — только чтобы, как-то скоротать время, — и прилег на диван. Он даже не потрудился открыть бутылку штопором, как поступал даже с ординарными винами. Просто вышиб пробку ударом кулака о донышко. Пробка глухо ударилась об экран телика.

«Получай, проклятая черная дыра! — подумал он с удовлетворением. — Думаете, я, как последний простак, так и буду вестись на ваши приколы!»

И в этот момент перед мысленным взором Фризе возник образ пожилой, красивой женщины с букетом садовых ромашек на втором плане. И лицо женщины, и ромашки выглядели так ярко, так реально, что он зажмурился и потряс головой, чтобы отогнать видение. А когда открыл глаза, то вспомнил: женщина с цветами была с обложки книги, которую принесла Дюймовочка. Когда Фризе увидел ее в руках приятельницы, то сильно удивился: это была «Магия мозга» академика Бехтеревой.

— Литература по теме твоей дипломной работы? — спросил он тогда приятельницу с иронией.

— А как же! — с энтузиазмом отозвалась Дюймовочка. С иронией у нее всегда были нелады. — Вы же сами долдонили мне про интуицию. И тему «Роль интуиции в работе следователя», подсказали.

— Я долдонил? — возмутился сыщик. Таких обвинений ему еще никто не предъявлял. А тут, можно сказать, почти родственница, от которой он привык слышать только ласковые слова!

— Вот послушайте, Владимир Петрович, какие поразительные гипотезы высказывает Наталья Петровна… — не обращая внимания на возмущение приятеля, продолжала Дюймовочка.

И она прочитала Владимиру несколько отрывков с аккуратно заложенных полосками бумаги страничек.

Фризе слушал вполуха и запомнил только то, что в них несколько раз упоминалось слово «зазеркалье».

— Интересно? — спросила Галина Романовна, покончив с отрывками.

— Обалдеть можно!

Теперь Дюймовочка обиделась. Весь вечер она хмурилась и прятала глаза. Пока Владимир не сгреб ее в охапку и не отнес в спальню.

И вот теперь сыщик вспомнил, в связи с чем автор книги о мозге, упоминала «Зазеркалье». Он перебрал небольшую стопку книг, принадлежащих Дюймовочке, и нашел ту, с обложки которой смотрела красивая темноволосая женщина с букетом крупных садовых ромашек на втором плане:

Н. П. Бехтерева: «Магия мозга и лабиринты жизни».

«А изредка… Изредка человек может оказаться как бы в другом измерении (которого, как пишет Хокинг, нет): он видит, слышит, обоняет то, что окружающим обычно не дано. Если хватает сдерживающих сил — молчит о своих находках, боясь оценки психиатров. Но именно в конце столетия все чаще появляются надежные свидетельства реальности таинственного “Зазеркалья”… а в обобщениях оказывается даже, что все было известно очень, очень давно.

Почему для изучения феноменов “Зазеркалья” мы исследуем мозг? Казалось бы, это — организменные явления…»

О том, что такое означает словечко «организменные», Фризе не знал. Только догадывался. Но ему хотелось знать точно. Он открыл раздел с примечаниями. Никакого упоминания. «Наверное, физиологам и в голову не приходит, что кто-то может не знать этого слова, — подумал Фризе. — Это для них родная стихия». Он заглянул в Энциклопедический словарь: организм там имелся, а производное от него, «организменные», отсутствовало. Следом за «организмом» шла «организованная преступность».

Владимир листал и листал книгу, пытаясь найти ответ, нет, не ответ, хоть какой-то намек.

«Перво-наперво большая яхта. Как у Абрамовича…» Фризе поморщился. Дался ему этот Абрамович! Тоже мне Рокфеллер постсоветского периода. Все как с ума посходили: Абрамович, Абрамович, Абрамович! И он туда же!

Но яхту все же хотелось. И в кругосветное путешествие хотелось. «Вот только потребуется опытная команда, охрана. А где я наберу надежную команду? Обращусь на биржу труда».

У Абрамовича…

Владимир громко выматерился. Таких крепких словечек он не позволял себе даже в мужской компании. На него вдруг накатила волна необъяснимой тоски. Казалось бы, радуйся и радуйся привалившему богатству. Фризе и радовался. Пока не понял, что, получив свои миллионы, он лишится того, что ценил больше всех благ на свете, — независимости.

Совсем недавно он вычитал в книжке умного автора фразу о том, что, приобретая власть над другими, человек становится их рабом. Книжку Владимир не дочитал: автор уж очень напористо навязывал читателям свои убеждения. Этого Фризе не любил. Но ему хватило и одной фразы для того, чтобы зачислить писателя в умники.

Сколько же будет у него «под рукой» народа, когда он станет миллиардером! Ужас!

Теперь Фризе представил себе роскошную виллу на берегу теплого моря. Обязательно с кипарисами вокруг. Кипарисы были его слабым местом. «И сколько же вокруг будет слоняться обслуги? И разве обойдешься без охраны? Тут же нарисуются гангстеры и потребуют поделиться. Откажешь — замочат. Может быть, в этом самом “теплом море”».

Владимир прикинул, сколько у него верных друзей, с которыми можно было бы отправиться в путешествие на яхте. Евгений Рамодин…

Женька был первым и оказался последним. Одних прибрал к себе Господь, другие как-то незаметно выпали из обоймы. Дружба ведь требует жертв. Прежде всего надо жертвовать временем. А с годами у каждого появляются многочисленные обстоятельства, которые если и не разрушают дружеские отношения, то слегка отодвигают их на второй план.

А вот приятельниц на борт будущей яхты Фризе мог бы с легким сердцем взять полдюжины. Он ни в одной не сомневался. По отдельности. Но мысль увидеть их вместе за столом кают-компании заставила его улыбнуться. Султану, наверное, легче. В обязанности монарха не входит присутствие на общих трапезах в гареме.

Владимир очень живо представил забавные ситуации, которые возникали бы между его любимыми девушками, собери он их вместе. Нет, ссор бы не было, за волосы друг друга они бы не таскали. Все подруги были натурами тонкими, воспитанными, образованными. Только Дюймовочка могла бы воспользоваться табельным оружием, если пронесла его на борт. Но сколько сарказма, коварных выпадов, ядовитых улыбок пришлось на каждый квадратный метр корабельной палубы!

«Нет, скучать мне бы не пришлось! — развеселился Фризе, забыв о недавнем приступе меланхолии. — Может, рискнуть?»

Но если это и была всего лишь шутка, то намерение поделиться со своими друзьями и подругами доставшимся ему наследством Владимир намеревался вполне серьезно.

Забыв свое твердое правило, не делить шкуру неубитого медведя, он положил перед собой листок чистой бумаги и написал:

1. Рамодин. 1 млн…

И в этот момент зазвонил телефон.

Так бывало с каждым не раз: подумаешь о близком человеке, и он обязательно проявит себя. Нарисуется.

Фризе поднял трубку.

— Длинный, как хорошо, что ты дома, — обрадованно прогудел Рамодин. — Я тут неподалеку… Кой-какими делами занимался. Голодный, как гончая перед охотой.

— Напрашиваешься?

— Маленько.

Владимир с сожалением взглянул на лист бумаги. Фамилия «Рамодин» выглядела на нем одиноко. Следующей должна была стать Дюймовочка, но с этим предстояло повременить. Надо было идти на кухню, готовиться к приходу голодного приятеля…

Рамодин выглядел усталым и расстроенным. Оглядев его внимательным взглядом, Владимир прокомментировал:

— «Кое-какие дела» оказались не очень-то успешными?

Полковник отмахнулся. Фризе понял, что дела настолько безнадежны, что Евгений даже не намерен поплакаться в жилетку.

— Ладно. Придется угостить тебя фирменным блюдом. И приличным десертом.

— К кофейку сегодня дадут пирожные? — слегка оживился Рамодин.

— Еще чего! Пирожные покупает Дюймовочка, а она уже вторую неделю носа не показывает. И не звонит.

— Сам позвони. Связь в Москве пока еще работает.

Фризе не любил, когда ему дают бесплатные советы, затрагивающие его личную жизнь. Знал об этом и приятель. Но сегодня он был не в духе и не собирался миндальничать.

— А почему, Женя, ты не отправился утолить голод к своей благоверной? Я помню, она такой горох с рулькой готовит. — Фризе также хорошо знал, что благоверная Рамодина, став его законной супругой, с помощью мужа устроилась на работу в МВД и любимое блюдо мужа готовила только по красным дням календаря.

Привычно пикируясь, они пришли на кухню, и Владимир достал из холодильника свинину на косточках.

— Ты бы срезал косточки, — посоветовал полковник. — Быстрее зажарятся.

— А ты бы отправился помыть руки, да полежал потом в кабинете на диване. Почитай книжечку о том, как преодолевать депрессию. Дюймовочка оставила несколько учебников. Есть среди них и пособие по психиатрии.

— Для меня еда — лучшее лекарство от депрессии, — сказал Рамодин, с большим интересом отслеживая, как сыщик натирает свинину какими-то специями. — А если нальют — забуду даже такое слово.

— Иди-иди. Через полчаса все «антидепрессанты» будут на столе.

«По-моему, удались, — подумал Фризе, снимая со сковородки на большое блюдо слегка прирумяненные бифштексы на косточках. — Евгений любит такие. Да еще чтобы их было побольше».

— Ого! — Рамодин не выдержал испытания ароматами и пришел на кухню. — Тебе пора заняться ресторанным бизнесом. Открыли бы с моей супружницей на паях забегаловку «Русский хит: горох с рулькой и свинина на косточках». Озолотились бы!

— Кстати, у тебя там, на письменном столе лежит листок бумаги, — Евгений показал рукой на дверь, которая вела в кабинет. — Я обнаружил на нем свою фамилию в соседстве с тремя буковками: млн. По-моему, такое сокращение может означать только «миллион» и ничего другого.

— Нечего совать нос в чужие документы, — проворчал Владимир. — Он мысленно выругал себя за то, что оставил листок на видном месте. Полковник не успокоится, пока не вытянет из него всю правду об этой записи. Теперь придется выложить Евгению историю с наследством. А ведь хотел же преподнести другу сюрприз — кредитную карту на миллион евро! Рано начал разбазаривать еще не полученное наследство.

— А я и не совал. Ты же знаешь, какой у меня острый взгляд.

— Ладно, Соколиный глаз, обед — самое подходящее время для того, чтобы делиться новостями. Садись за стол, сейчас принесу выпивку. Не хочешь деревенской грузинской чачи?

— Еще чего?! Чтобы я пил эту грузинскую бормотуху? И боржоми не предлагай. Пусть сами «генацвали» пьют.

— Может, ты и прав. Саакашвили тоже не жалует чачу. Предпочитает виски.

Фризе не пошел в столовую, где стоял бар с напитками, а достал из холодильника большую квадратную бутылку водки «Парламент». Скрывая усмешку, водрузил в центре стола.

Рамодин поморщился. Свою неприязнь к российскому парламенту он уже давно перенес и на водку с таким названием. Но сейчас возражать не стал. Постеснялся.

Обед не задался с самого начала. Первая, как и следует из популярной среди любителей выпить присказки, прошла «колом». Но и вторая не «взвилась соколом». Евгений только пригубил рюмку и отставил в сторону. «Мелкие пташечки» и вообще не воспоследовали.

— Может быть, ты объяснишь мне свои каракули рядом с фамилией Рамодин? — мрачно спросил полковник, не поднимая взгляда от тарелки, на которой безнадежно остывала с такой любовью приготовленная Владимиром свинина на косточке. Фризе был готов присягнуть на уголовном кодексе: приятель уже сожалеет о том, что не расправился с ней, прежде чем задавать вопрос. Обычно за столом они балагурили на отвлеченные темы. Если имелись причины для серьезного разговора, начинали его уже после кофе.

— Ладно, — легко согласился Владимир. — Ты проявил чудеса сообразительности, догадавшись, что буквы «млн.» — означают именно миллион.

— Вот-вот, миллион! И что бы это значило?

— Для этого я должен напомнить тебе одну историю. Пока я этим занимаюсь, ты можешь с аппетитом управляться с едой.

Рамодин взял нож и вилку, но тут же отложил в сторону:

— Нет, подожду твоих объяснений. — Он явно был встревожен. И Владимир не мог понять, почему? Почему Евгений Рамодин почувствовал себя неуютно, обнаружив на листке бумаги напротив своей фамилии пометку: «1 млн».

— Ты начинаешь меня раздражать! — рассердился Фризе, не понимая, что могло послужить причиной прокурорской настырности друга. — Я ведь могу послать тебя подальше вместе с твоими вопросами.

И вдруг его осенила шальная догадка.

— Женька, может быть, ты уже подсобрал миллиончик на забегаловку «Русский хит». И решил, что я докопался до твоего секрета? Забудь…

— Напоминай свою историю, раз уж пообещал, — прервал Владимира полковник. Сегодня его на шутки не тянуло.

Фризе вздохнул, налил до краев большую рюмку и с удовольствием выпил. Закусил корочкой. На этот раз водочка прошла настоящим соколом. Рамодин насупился, чуть помедлил и допил свою рюмку. Владимир тут же наполнил ее до краев. Также поступил и со своей. После этого «Парламент» стал быстро убывать: «мелкие пташечки» не давали друзьям засохнуть.

Владимир никак не мог решиться: говорить Евгению о наследстве или нет? Не лучше ли выложить все по приезде из Киля, когда все финансовые вопросы будут решены и наследство перекочует на его личный счет? Но Евгений же не отвяжется! Сидит как бука и с каждой рюмкой все мрачнеет и мрачнеет. Это Рамодин-то, весельчак и балагур!

Когда литровая бутылка опустела, полковник поторопил:

— Ну-ну! Выкладывай.

— Ну, ты и тип, Рамодин! Допек!

И он рассказал Евгению, как давным-давно по просьбе банкира Антонова работал несколько месяцев в Историческом архиве, разыскивая его предков и попутно выясняя, почему был убит его предшественник по такому мирному занятию, пресс-секретарь олигарха.

— Какое отношение ко мне имеет вся эта беллетристика? — мрачно поинтересовался полковник.

— Милые «архивные» девицы рассказали, что у меня имеется богатый родственник в Германии. В городе Киле. Теперь этот родственник умер и оставил мне миллиард.

— И ты решил облагодетельствовать меня миллионом? — догадался Рамодин.

И в тоне, каким была произнесена эта фраза, Фризе уловил ненависть. Ничем не прикрытую, вовсе не внезапную, а глубокую ненависть.

— Жека… — начал было Владимир. Но Рамодин перебил его:

— Ты всегда был баловнем судьбы! Бабки валились на тебя со всех сторон. Папенька с маменькой, убравшись вовремя, оставили тебе столько, что хватило бы сотням простых служак на безбедную жизнь до старости…

— Ты что мелешь! — возмутился Фризе. — Я бы отдал все, лишь бы они были живы!

Но Евгений его не услышал. Все распаляясь и распаляясь, он, похоже, не отдавал себе отчета в том, что выкрикивает.

— Почему все тебе и тебе? Почему не другому?! Страна-то у нас нищая! Страна, но не начальники!

Я прочитал сегодня статью о том, какие доходы задекларировали эти гребаные радетели земли русской! Откуда у жены никому не известного до недавнего времени зампреда правительства, зарплата семьсот миллионов в год? В год, господин Володя! Откуда у них несчетное количество дорогих машин и квартир? И у всех остальных начальников и миллионов и добра немерено! У меня тридцатилетний племянник, закончивший университет, получает пятнадцать тысяч! А у него жена и двое детей. Эти начальники думают, что нам неизвестно как богатеют их жены? И они сами! Теперь и тебе еще привалил миллиард на мелкие расходы!

— Миллиард и пару заводов, — сказал Фризе. — И несколько особняков в разных странах. Ты не поверишь, Женя, мне достался даже публичный дом. Это же Киль, портовый город. Там публичные дома — обычное дело. Если бы ты не презирал меня так за неожиданное наследство, мы могли бы посещать это заведение вместе.

— Ты, ты… Засунь этот миллион себе в задницу!

Рамодин вскочил, опрокинул тяжелый стул и помчался к выходу.

— Женя! Да я ничего еще не получил! — крикнул Владимир ему вдогонку. — Могу лишиться наследства в связи с мировым финансовым кризисом.

Но все это он говорил себе — входная дверь за Рамодиным захлопнулась.

Фризе откинулся на спинку стула и зажмурился. Ему хотелось заплакать, услышать слова поддержки от близкого человека, от родственной души. Но ни одной родственной души поблизости не было. И даже в отдалении не просматривалось.

«Ну, уж дудки! — подумал Владимир. — Поберегу слезы для другого случая. Пробьемся».

На этот раз на экране торчал одетый в морскую форму коммандер Джеймс Бонд. Тот, который особенно нравился Фризе. Шон о'Коннери. Необыкновенно суровый и все же необыкновенно обаятельный.

— Ваши бумаги, Штирлиц! — произнес он, даже не поздоровавшись. И ловко, как опытный игрок козырную карту, швырнул плотный конверт в сторону Фризе.

— Не понимаю… — почти жалобно прошептал Владимир, разглядывая приземлившийся на ломберный столик, такой же безукоризненный, как и сам Бонд, конверт. Он видел конверт в руках коммандера, засек его старт, но не сумел проследить за его полетом от телевизора до черной каменной столешницы. — Теперь и конверты стали производить по технологии «стелс»?

— Нельзя мешать водку и виски, — с обидной ухмылкой сообщил Бонд. — Да еще в таких количествах!

— А вы надоели всем хуже пареной репы со своим рецептом: «перемешать, но не взбалтывать!» — выкрикнул Фризе. — Тоже мне, пижон из секретной службы!

Он разозлился, вспомнив о недовольстве Джеймса Бонда его, Фризе, «русским менталитетом». Но запал Владимира пропал даром: коммандер не смог оценить его красноречия, сгинув в черной дыре телевизионного экрана.

Сыщик остался один на один со своим похмельным синдромом и нехилым конвертом на ломберном столике. Конверт завораживал, а похмельный синдром отравлял существование.

«Это все болван Рамодин! Какого черта он «излил» на меня свою помойную душу. Столько лет дружили, а он… Змей подколодный! — Очередной спазм головной боли изменил направление его мыслей: — И почему Господь не дал мне способности опохмеляться?! Выпил бы сейчас бутылку пива или сто граммов и воспарил, как бывает со всеми порядочными гражданами!»

Он вздохнул и взял в руку конверт. Рука дрожала. Фризе вздохнул еще раз и осудил себя неприличным словом.

В конверте был заграничный паспорт, билет на поезд до Киля через Берлин и две кредитные карточки: платиновая «Виза» и «Америкен-экспресс».

Фотография в паспорте очень понравилась Владимиру. На ней он выглядел ничуть не хуже Джеймса Бонда: такой же аристократичный и импозантный. Все визы были в порядке. Имелась и Шенгенская. Билет на поезд в вагон-люкс. Вагон на восемнадцать персон. Это означало, что поедет он один в купе. Поезд отправлялся сегодня. Все, как говорили мальчишки в далекие детские годы, чин-чинарем. Вот только с фамилией была загвоздка. Фамилия в паспорте и в билете была Штирлиц. Штирлиц Владимир Петрович. Дата и место рождения, адрес проживания, антропометрические данные — все его, Фризе. А фамилия — Штирлиц!

— Идиоты! — заорал Владимир так громко, что старинная хрустальная люстра отозвалась под потолком умоляющим звоном. Словно, опасалась, что хозяин закричит еще громче и тогда она, не выдержав потока децибелов, рассыплется в прах. — Идиоты, — повторил сыщик, теперь уже почти будничным тоном. — Не вы ли уговорили меня заняться плохим мальчиком Гарденским и устроить облом его планам сняться у режиссера Забирухина? На какие шиши я буду спонсировать сраный блокбастер этого корифея?

Фризе встал с кресла и подошел к телевизору. Он уже поднял кулак, чтобы стукнуть по ящику, но тут же отдернул руку: нынешняя «плазма» не была приспособлена для воздействия мускульной силы. Это советские «Рубин» или «Электрон» можно было, используя последний аргумент, ударить по крышке и вновь увидеть на экране картинку.

— Ребята! — Владимир постучал костяшкой указательного пальца по черному экрану: — Ребята! Вы что, решили поиздеваться над бедным сыщиком?

Фризе машинально отметил, что экран в полном порядке: конверт с документами не нанес ему никаких повреждений.

— Телепортация, телепортация, — пропел на мотив неизвестной миру песенки сыщик. — Креативная ситуация!

Точного смысла слова «креативная» Владимир не знал, все собирался спросить у Светки — по части современных словечек она была докой, — но постоянно забывал восполнить пробел в своем образовании. Стоило журналистке «нарисоваться» в его квартире, у них появлялись другие приоритеты.

Он вдруг вспомнил, что несколько минут назад, общаясь с Джеймсом Бондом, испытывал дикие похмельные муки. А сейчас голова не болела и пол не качался, как корабельная палуба.

«Лечение шоком, — подумал Фризе. — Интересно, используют ли такой шок в вытрезвителях?»

Он снова вернулся в свое уютное кресло и с облегчением вздохнул: «Все, что ни делается, к лучшему. Теперь я могу сказать любому “фантомасу” из Зазеркалья, что они сами завалили это дело».

А еще он вспомнил одну историю, то ли вычитанную в книжке, то ли услышанную от умного человека: если перед тобой стена, которую ты не в силах преодолеть, садись перед ней и жди. Пройдет время, и стена исчезнет. Если не разрушится физически, то перестанет существовать в твоей голове.

«Хреновина, — усмехнулся сыщик. — Сколько ждать-то? До греческих календ? Не подходит. У меня поезд сегодня. До портового города Киля, где меня ждет миллиард. Это, во-первых. А во-вторых, кто этому самоуверенному Бонду при первом знакомстве представился Штирлицем? Владимир Петрович Фризе».

Он снова взял паспорт и полчаса изучал его на «вшивость». Отыскал в одном из ящиков письменного стола лупу с пятидесятикратным увеличением. Она пылилась там невостребованная уже долгие годы. За время своей частной практики Владимир ни разу лупой не воспользовался — характер расследований изменился.

Многократно увеличенное лицо на фотографии уже не показалось его обладателю «приятным во всех отношениях». «Откуда они раздобыли эту карточку? Таким упитанным я никогда в жизни не был. Надо же, даже ямочки на щеках! А взгляд? Куда я смотрю? На небо, что ли? Какие-нибудь шенгенские пограничники могут придраться».

А в остальном к паспорту у него не было никаких претензий: где искать липу, Фризе знал не хуже любого пограничника.

«Да, постарались ребята. Небось смастерили ксиву у коммандера Бонда на службе. На службе Ее Величества! — сделал вывод вопреки всякой логике сыщик. — Только зря старались. Наследство-то получить должен Фризе, а не Штирлиц!»

Он побродил по квартире, казалось бы бесцельно, но всякий раз маршрут его пролегал неподалеку от телевизора. «Черные дыры, белые пятна», «черные дыры, белые пятна», — твердил он, как заклинание. Больше ничего в голову не лезло. Голова была пуста, и это вызывало у Фризе какую-то приятную легкость, неосознанную эйфорию.

Минут пятнадцать он шатался по квартире, пока «неосознанная эйфория» не превратилась во вполне конкретное желание выпить холодного пива. Фризе почувствовал, что похмелье закончилось и он ничем не рискует, выпив пару бутылочек «хейникен».

Пиво было холодное и ароматное, так бодрило, что Владимир отправился на кухню за третьей бутылкой. Но у холодильника круто затормозил, осудив свою слабость: «Дурак дураком! Мне еще в дорогу собираться, а я тут в расслабуху впал!»

Мысль о том, что надо в дорогу собираться, оказалась такой естественной, как будто он уже давно твердо и бесповоротно решил отправиться за своим миллиардом с паспортом на имя Штирлица. А ведь только что он даже не допускал такой возможности! И очень разумно поступал: чего делать Штирлицу в Киле? Полюбоваться на верфи, когда-то принадлежавшие его предкам? А потом заглянуть в район красных фонарей и забыться на груди у дородной немки?

«Нет, не у немки, — фантазия у Фризе разыгралась. — У негритянки. У меня еще никогда не было негритянки».

Но тут же он забыл и про негритянок, и про немок, представив, в какую глупую ситуацию можно попасть, приехав в Германию с паспортом на имя Штирлица! Вполне могут возникнуть серьезные проблемы с несерьезными гражданами немецкой национальности. На свете есть немало глупцов, которые путают героев книг и фильмов с реальными людьми. Кто для них Штирлиц? Супершпион и виновник поражения Германии! Фризе поежился.

«Позвоню-ка я Лизавете, — подумал сыщик. — Может быть, она найдет время и встретится со своим старым другом?»

Среди знакомых молодых немок Лизавета была самой любимой немкой Владимира Петровича. Других знакомых немок у Фризе просто не было.

Лизавета служила в Интерполе и в душе у сыщика теплилась надежда на то, что сотрудница такого серьезного ведомства найдет способ, как ему помочь. Как? «Как-как… Откуда я знаю? — сердился на свой оптимистический порыв Владимир. — Встретимся, а там видно будет».

— Володя! Едешь к нам? Ну, наконец-то! Я так рада, так рада! И папа нарадуется. Он сейчас в отпуске от свой… Как это по-русски? Большой марширен.

«Рада мама, рад и папа, Фрица приняли в гестапо, — мысленно продекламировал сыщик. — И Фризе тоже».

Хотя, если быть точным, Штирлиц в гестапо не служил. Но для Владимира сейчас было несущественно — абвер, гестапо или еще какая-нибудь зловредная контора Третьего рейха.

— Когда твой самолет будет в Гамбурге? — спросила Лизавета.

У Фризе с кончика языка уж готов был сорваться ответ: «Еду поездом». Но сердце тревожно екнуло, и он ответил:

— Как только прибуду, позвоню.

— Я тебя отслежу, майн либер Володька, — отозвалась девушка очень серьезным тоном. И Фризе понял — сотрудники Интерпола зарплату получают не зря.

«Так-то оно так, — подумал — сыщик, — но отслеживать Лизавета будет Фризе, а не Штирлица!»

Звонить в аэропорт, отказываться от билета, Владимир не стал. Подумаешь, какая-то мелочишка потеряна, — решил будущий миллиардер!

Почему-то, Фризе все время подмывало запеть песенку «Сиреневый туман». В полный голос. Может быть, потому, что перед выходом из дома, он выпил две рюмки коньяка?

«Все-таки впервые еду за границу под чужой фамилией. В сиреневый туман! А вдруг и правда задержат как русского шпиона? Что будет, что будет!»

Но тут же он себя осудил:

«Вам бы все ерничать! Что Фризе, что Штирлиц — не могут эти господа после двух рюмок коньяка оценить свое положение серьезно. А на самом-то деле, смешного мало. Пересечение государственной границы по чужому или поддельному паспорту — уголовное преступление!»

Но пока он сам себя стращал, перед ним возникла молодая черноволосая проводница и взяла из его рук паспорт и билет:

— Тоня, посмотри, какой пассажир поедет у нас во втором купе! — почти пропела она, проверяя документы Владимира. Ее напарница молча выглянула из тамбура и укоризненно посмотрела на черноволосую. Наверное, осудила за легкомысленность.

— А фамилия какая знаменитая! Господин Штирлиц.

— Правда? — Куда только подевалась строгость в голосе напарницы. Теперь это было неподдельное любопытство. — Максим Максимыч?

— Владимир Петрович.

— И правда! Какой Максим Максимыч! Это ж в кино было. — Она спустилась на платформу, взяла из рук Фризе легкий баульчик. — Пойдемте, я покажу ваше купе. А паспорт и билет останутся у Татьяны. На границе вас никто беспокоить не будет. Отоспитесь.

— Спасибо, спасибо, — поблагодарил Владимир. И подумал о том, что отоспаться ему необходимо. Под стук колес. Прежде чем войти в вагон, он бросил взгляд на платформу: пассажиров было мало — наверное, уже давно разместились в своих купе. Сиреневый туман над перроном не проплывал и полночную звезду не было видно. Перрон был крытый.

«“Еще один звонок…” Как она догадалась, что я подшофе? Неужели коньяком попахивает?»

Поезд еще не тронулся от перрона, а Фризе уже спал, удобно вытянувшись под белоснежной прохладной простыней. Время от времени он просыпался, с блаженным чувством прислушивался к мягкому перестуку колес и снова сладко засыпал.

Один раз его разбудил тихий ласковый голос:

— Господин Штирлиц! Господин Штирлиц! Не хотите выпить чайку?

По голосу Владимир узнал черноволосую проводницу. Но ему было лень даже ответить «нет».

Проводница постояла несколько секунд молча. Потом сказала:

— Мы вам приготовим чай, когда вы пожелаете. — И удалилась, осторожно задвинув дверь.

Фризе слышал, как она предлагает чай пассажирам следующего купе.

Сыщик с удовлетворением отметил, что голос у девушки по-прежнему доброжелательный, но не такой ласковый, каким она обратилась к нему.

По поездному радио мужской голос задушевно запел «Сиреневый туман». Душа Владимира наполнилась тихой радостью и умиротворением. Сколько бы он ни слушал эту песню, она никогда ему не надоедала. Он замечал даже странное совпадение: стоило ему подумать про «Сиреневый туман», как тут же он слышал знакомую мелодию!

«Вот бы еще Шевчук спел свою вызывающую озноб “Осень”», — подумал Фризе. Но вместо «Осени», умудренные жизненным опытом молодые радиокомментаторы начали обсуждать вопрос о Сталине.

«О Господи! — вздохнул Фризе-Штирлиц. — Не пора ли наконец похоронить мертвецов и взяться за живых? Всеми этими обсуждениями давно выясненных истин, людей только отвлекают от главного: хорошо ли сегодня-то мы живем?!»

Он сам считал, что о Кобе лучше всех почти пятьдесят лет тому назад написал в своих стихах Андрей Вознесенский:

Улыбка еще не сошла с его лица, как он снова уснул.

Следующий раз он проснулся оттого, что убаюкивающее движение прервалось. Поезд стоял. Слышалось постукивание молоточка обходчика по колесным тележкам, «мычание» электровозов, невнятное бормотание диспетчера в станционных громкоговорителях. А из-за перегородки, из купе проводников, доносился приглушенный разговор. К двум женским голосам присоединился мужской.

Фризе прислушался.

— Я хотела сказать, когда он проходил мимо нашего купе: «а, вы, Штирлиц, останьтесь!» — рассказывала черноволосая.

— Красивая фамилия, — заметила вторая проводница. — Наверное, немецкая.

— А может, еврейская, — не согласилась Тоня.

— Да ты что! Так бы он и служил свободно в разведке у фашистов с еврейской фамилией? Да этот… Как его?

— Мюллер, — подсказал мужчина.

— Этот Мюллер тут же отправил бы его в газовую камеру.

«Вот так и путаются в человеческих головах актеры и сыгранные ими роли», — подумал Фризе. И перед его внутренним взором возникло симпатичное лицо человека, похожего на артиста Леонова.

— Есть такая примета у медиков, — сказал мужчина, — если на прием к врачу пришел человек с редкой болезнью, то обязательно придет еще с такой же. Так же и с фамилиями.

— Ну, это вряд ли! — не согласилась блондинка. — Мы хотя и не доктора, но у нас среди пассажиров таких совпадений ни разу не было. Правда, Антонина?

— Я не припомню.

— Вы же не медики? — засмеялся мужчина. — А я про этот закон парности случаев прочитал у писателя Вересаева. Он по образованию был врач.

— Ни разу не слышала о таком, — сказала одна из проводниц. На этот раз Фризе не понял, которая.

— А я про этот закон вспомнил, когда узнал, что в вашем вагоне едет человек с редкой фамилией. Начальство просило проинформировать, нет ли в поезде пассажира еще с одной редкой фамилией.

— С какой? — хором спросили проводницы.

— Фризе.

Владимир вдруг почувствовал, что простыня, под которой он лежит, не такая уж и мягкая, а напротив, шершавая, а в купе душно и слегка попахивает табаком.

«Сейчас они сверят имена и отчества этой парочки с редкими фамилиями и сильно удивятся. Господи, да за что мне наказание такое? — расстроился сыщик. — Зачем я им понадобился? Хороший человек, едет в хорошем поезде в город Киль, наверное, тоже хороший. Там его ждет хорошее наследство. Или не хорошее? Нет! Наследство не может быть плохим. Плохой бывает наследственность. А у меня наследственность прекрасная во всех отношениях. Так чего же эти люди меня ищут? Спрятаться бы где-нибудь в стоге сена, слушать, как стрекочут кузнечики и ни о чем плохом не думать».

Однажды в университете, на экзамене по древнеримской истории, он никак не мог вспомнить, кому принадлежали слова «проживи незаметно»: Платону или эпикурейцам, которых философ за такие взгляды осуждал? Владимир так и не разобрался с этими древними умниками до конца, но сейчас был полностью на стороне автора изречения. Платон его придумал, эпикурейцы или даже понтийский царь Митридат. Что, впрочем, не соответствовало его характеру.

Собеседники за перегородкой вдаваться в детали не стали, сверять имена и отчества граждан Штирлица и Фризе им почему-то не пришло в головы.

Мужчина попрощался с проводницами и ушел, мягко затворив дверь. Похоже, у них у всех была такая привычка: мягко затворять двери.

«Интересно бы узнать, из какой такой “конторы” этот мужик? — подумал Фризе. — Настоящий профессионал поинтересовался бы и именем, и отчеством».

Несмотря на пережитый шок, бессонницей он не мучился.

Было пять утра, когда экспресс остановился на небольшой станции. Черноволосая заспанная проводница открыла дверь вагона, но даже не стала поднимать ступеньку и протирать поручни: ни один пассажир здесь не выходил, все ехали дальше. А, может быть, это была случайная остановка?

Но случилось непредвиденное. К вагону подошла высокая стройная женщина в слишком легком для прохладного утра костюмчике и спросила:

— Господин Штирлиц двигается в вашем вагоне?

Женщина явно была немка — выдавал резкий акцент.

— Да, господин Штирлиц едет в нашем вагоне, но он спит. Я не собираюсь его будить, — с вызовом заявила проводница, хотя немка и не попросила об этом. Но проводница чувствовала: попросит. — Он следует до конечной остановки!

Немка усмехнулась: «Все бабы заявляют на Володьку свои претензии. Не обошлось и на этот раз».

— У вас три минуты, чтобы разбудить его и доставлять на эту платформу вместе с вещами! — строго, с металлическими нотками в голосе, потребовала немка.

Проводница посчитала за благо юркнуть в вагон и принялась стучать в купе Штирлица.

— Что случилось? — отозвался жалобным голосом Владимир. — Так быстро домчались до Киля?

— Не знаю, что за станция, но вас требуют!

— Зачем же ты меня будишь, милая Танечка?

— Это не Танечка, а Тоня! — сварливо отозвалась проводница. — А вы поторопитесь. Там какая-то стерва просит вас на выход с вещами! Ну, вылитая Эльза Кох!

Вот ведь какие метаморфозы происходят с человеческой памятью — многих истинных героев давно забыли, а имя жестокой лагерной фурии передается из поколения в поколение! Привыкшая сострадать каждому, кого притесняют — или только хотят обидеть — молодая женщина и в кино-то, наверное, не видела эту пресловутую Эльзу, а вот, поди ж ты, считала олицетворением зла!

Проводница Антонина всерьез переживала за Штирлица, попавшего в передрягу на чужой территории. А в том, что он попал в передрягу, у нее не было никаких сомнений. У немки, хоть она и была красива, вид был сугубо протокольный. «Как пить дать, отведет нашего голубчика в полицию, — решила девушка. — Чего он попер в Германию с такой фамилией?»

Сонный Фризе, никак не мог понять, чего ради его так бесцеремонно лишили самого большого удовольствия на свете. Когда в великолепные студенческие времена он поместил в курсовой стенгазете серию эпиграмм на своих товарищей, себя он одарил такими строчками:

Сколько лет прошло! А у него и сейчас заранее портилось настроение, если предстояло по каким-то причинам рано вставать.

Как неуютно сейчас было ему двигаться к выходу, откуда веяло пронизывающим утренним холодком. Коридор вагона почему-то стал узким, и сыщик постоянно на что-нибудь натыкался: на стенку, на полочки с рекламными журналами, на ручки служебных купе.

— Да кто она такая, эта стерва! — разражался он бранью, повстречавшись с очередной преградой. — Что она себе позволяет? Взять и разбудить человека ранним утром! Когда снятся самые сладкие сны! Ты ее очень правильно назвала, Антонина. Кто она, если не Эльза Кох!

Сонливость, как ветром сдуло, когда Фризе вышел на площадку и увидел Лизавету, одиноко стоящую на платформе.

«Есть женщины в русских селеньях… — расплываясь в улыбке, вспомнил он первые пришедшие на ум строки о верных подругах. — Ну и в немецких, наверное».

А еще он не смог отказать себе в удовольствии демонстративно расцеловать проводницу Тоню в обе щеки. И тут же спрыгнул на перрон, попав в объятия приятельницы.

— Мой любимый господин Штирлиц! — громко и очень по-театральному воскликнула Лизавета.

«Вот дает, шпионка!» — удивился сыщик. Никогда раньше он не замечал у своей немецкой подруги склонности к мелодраме.

Но тут же он попал в крепкие объятия Лизаветы.

— Какой ты тепленький! — прошептала девушка. — И пахнешь проводницею.

— Да ты что?! — проворчал Фризе. — Не узнала моего Хью… — Конец фразы потонул в долгом поцелуе.

Поезд тронулся. Проводница смотрела на обнимающуюся парочку, и в ней боролись два чувства: радость, что симпатичного пассажира не арестовала сердитая немка и простая бабья ревность.

— Ты, конечно, хотел бы выпить кофе с божественно свежими круасанами? — спросила Лизавета, когда они сели в автомобиль. Фризе был настолько рад неожиданной встрече с девушкой, что даже не обратил внимания на марку машины. Такого с ним никогда не случалось. По крайней мере он точно знал, что это не автозак.

— Я много чего хотел бы! Круассаны и кофе — во вторую очередь.

— Про первую мне все ясно, — стараясь скрыть довольную улыбку, сказала Лизавета. — А в-третью?

— Какой марки твоя тачка на этот раз?

— Майн Гот! — с неподдельным изумлением выпалила девушка. — Теряешь квалификацию?

— Ты меня так ошарашила, что я смотрел только на тебя, а не на авто.

— А это что? — Лизавета постучала длинным пальчиком по логотипу на рулевой колонке. Он располагался прямо перед глазами сыщика.

— Кстати, почему ты так гонишь? — моментально сменил тему Владимир. — В том кафе, куда мы едем, свежая сдоба быстро заканчивается?

— Мы гоним к моему фатеру. Мне помниться, когда вы с ним встретились в Москве, то понравились друг другу.

— Он так и не оставил своего намерения нас поженить? — с нарочитым испугом спросил Фризе.

Лизавета пропустила вопрос мимо ушей.

— Мы позавтракаем за городом. На автобане. Я знаю прелестное кафе в сосновом лесу у озера…

— А номера там есть?

— Нет! Только лежаки на пляже, — засмеялась Лизавета, а Фризе поежился. Зная бесшабашный нрав девушки, Владимир не сомневался: она может уложить его и на пляжный лежак.

— Мне нельзя светиться в Дуйсбурге, — неожиданно сменив игривый тон на озабоченный, сообщила подруга. — По «легенде» я поехала проведать хворающего папочку. Кстати, тебе тоже нельзя светиться.

— В Дуйсбурге?

— По всей Германии.

— Над всей Германией безоблачное небо, — пропел Фризе. — А что, в Европе может светиться только Большой адронный калайдер?

— Не гони залетных лошадок! Я буду тебе рассказывать все по чайной ложке, а в обратном случае мне не хватит русского запаса.

— Да, тяжелый случай, — огорчился Владимир. — С вашим «русским запасом», фройляйн, приключился зер шлехт!

— Ты бы еще реже приезжал ко мне! — огрызнулась приятельница. — Скоро забуду даже русский мат. С этого момента — ни слова по-немецки. Будем тренировать мой русский.

— Яволь! — откликнулся Фризе. И добавил проникновенно: — А, может быть, начнем тренировки…

Лизавета прикрыла ему ладошкой рот. Ладошка пахла парфюмом и очень качественной кожей, которой был обтянут руль.

— Только не тяни с объяснениями, почему это мне нельзя «светиться» в Германии? Можешь излагать на любом языке…

На дорогах всюду были пробки.

Лизавета выругалась:

— Какой-то умник распустил слух, что во время работы адронного калайдера, у того, кто находится в зоне его действия, начнут активно произрастать волосы. Все лысые двинулись в путь.

Фризе недоверчиво усмехнулся:

— Разыгрываешь.

— Клянусь. Как ты меня учил? Зуб отдаю! Год свободы не видать! Но есть и другая версия: произрастает кое-что другое…

— Женская грудь?

— Если бы! Я была бы среди первых посетительниц калайдера. Мне кажется, что ты не женишься на мне только из-за моего первого размера!

— «У ней такая маленькая грудь…» — проорал на весь автобан Владимир и, обняв Лизавету за плечо, прошептал ласково: — Ты самая красивая шпионка, которую я встречал. А грудь у тебя бесподобная!

— И со многими шпионками ты был знаком? — даже не пытаясь скрыть довольную улыбку, поинтересовалась приятельница.

— Ты — первая. И, надеюсь, последняя. Так что там произрастает, как ты выразилась, вблизи калайдера?

— Забудь! Выбрось из головы. У тебя уже все, что надо, произросло с успехом. Как тот овощ в огороде.

— Хрен, что ли?

— Фу, хулиган и бестолочь.

— Есть, немножко, — согласился сыщик и чмокнул Лизавету в щеку. — Помнишь…

— Я все помню, Володька.

Фризе, стараясь не показать, что его тронули слова немки, спросил с ехидцей:

— А почему мы стоим в пробке? Это едут те, у кого все уже отросло?

— Ну, ты меня достал своими вопросами! Вылезай из авто и порасспрашивай. Другие водители боятся, что из-за этого чертова Большого калайдера наш земной шар расколется пополам. И начнет колоться с того места, где проходила Берлинская стена. И никому уже ничего не понадобиться: ни большое, ни маленькое!

Елизавета горестно вздохнула:

— Господи! Володька! Ты никогда не испытываешь чувства мистического страха?

— Только тогда, когда снимаю с тебя… — Договорить он не смог. Лизавета ловко угодила своим нежным локотком ему точно в солнечное сплетение. И, пока Владимир пытался продохнуть, прошептала прямо в ухо:

— У тебя еще будет возможность это сделать. — Она нетерпеливо нажала на клаксон, как будто от гудка затор на шоссе мог рассосаться. Но машины и правда двинулись.

«Женщины творят чудеса, — подумал изумленный Фризе. — Сметают любую преграду…»

— Володька, я не сильно тебя пристукнула? — спросила Лизавета и стала тоже целовать Фризе в щеку.

Первыми словами, которые смог произнести Владимир, после того, как наконец восстановил дыхание, был вопль:

— Ты же отпустила руль, сумасшедшая тетка!

— Какие дела! Сейчас приголубимся на обочине. Пора предпринять отдышку.

— Сделать передышку, — проворчал Фризе.

— Как трудно тебя возить, майн либер голубец, — вздохнула Лизавета и так резко затормозила на обочине, что гравий разлетелся в разные стороны.

«Жаль, что мы редко видимся, — подумал сыщик, с удовольствием разглядывая статную, в меру обнаженную фигуру приятельницы. — И русский у Лизаветы действительно стал хромать».

— Хенде хох! — скомандовала девушка. Она всегда подавала такую команду, перед тем, как начать «разоблачение» — избавление Владимира от лишней одежды.

— Побойся Бога! — взмолился Фризе. — Машин невпроворот, а ты решила заняться любовью! Пиплы и так зырят на нас.

— Не знаю, что такое «зырят», наверное, завидуют. Пусть знают, как воздействует Большой адронный коллайдер на молодых красивых людей!

— На молодых красивых людей положительно воздействуют и телеграфные столбы, — сказал Фризе, оставшийся в одних белых боксерских трусах. И вдруг он вспомнил о чековой книжке, лежащей во внутреннем кармане пиджака. Сам пиджак лежал на полу автомобиля, придавленный черными лаковыми лодочками Лизаветы.

— Лизка! Дай мне пиджак! Я с тобой совсем потерял голову! Забыл про одну важную деталь!

— Володька, самая важная деталь на месте!

— Пиджак, фашистка! Я забыл про миллион.

Это подействовало.

— Про миллион алых-алых роз? — с неподдельным любопытством поинтересовалась Лизавета, продемонстрировав осведомленность в репертуаре российской эстрады. Она убрала свои божественные туфельки с пиджака и протянула его сыщику. — Пока я не получила от тебя даже хилого одуванчика.

Фризе достал из внутреннего кармана пиджака чековую книжку, вырвал уже давно заполненную страничку и протянул любимой женщине. Да, сейчас он любил Лизавету больше всех женщин на свете.

— Но это же не розы. Ты хочешь, чтобы я сама пошла в розовый магазин покупить на этот миллион розы?

— Розами я займусь сам! — сгорая от желания поскорее обнять Лизавету, выкрикнул Фризе. — А это просто мой тебе подарок.

— Ради этой папирки ты отодвинул нашу любовь?!

— Я не мог вручить тебе чек на миллион евро после того…

Лизавета хохотала, откинув голову назад. Фризе с любовью разглядывал упругое, еще молодое тело и думал о том, что в Интерполе, наверное, девушек держат в постоянном тренинге. Вот только грудь у нее слегка опустилась. Чуть-чуть.

Наконец она перестала смеяться и попыталась прочитать, что там, в чеке, написано.

Справившись с чеком, она убрала его в бардачок.

— Комментарии потом.

Мимо с огромной скоростью мчались автомобили. Большинство водителей и пассажиров не обращали на припаркованный на обочине «даймлер» бирюзового цвета, никакого внимания. Может, даже не замечали его, крепко вцепившись в руль. Но изощренная публика притормаживала, кричала из окон «бу!». Образовывались заторы, народ одобрительно гудел, мужчины поднимал большие пальцы и веселился. Гудели клаксоны. Один нахал даже выскочил из машины с фотоаппаратом в руке. Но тут же в него из других автомобилей полетели недоеденные фрукты, куски штруделя и даже большой торт. Этот торт попал в цель, в затылок охотника за эксклюзивом. Под громкое улюлюканье «фотограф» скрылся в своем лимузине.

Водители наградили любовников криками «браво», и пробка рассосалась.

Владимир и Лизавета никаких заторов и баталий не видели и не слышали.

Первой сдалась Лизавета. Она откинулась от груди Владимира, высунула голову в окно и сказала:

— Какая благодать! Уже ночные птички поют.

— Нам с тобой очень повезло, Лиз! — пробормотал счастливый Фризе. — Ни одной полицейской машины! Я видел знаки — на этом автобане даже на минуту останавливаться запрещается.

— Тоже мне проблема! — лениво пробормотала девушка. — Я бы сказала, что задержала русского шпиона и, пока он оказывал сопротивление, сумела им овладеть.

«Наверное, так бы и сделала, — решил Владимир. — Немки — они…» Какие немки, он не успел додумать.

— Судя по тому чеку, который лежит в бардачке, ты забыл, где я служу? Вот бы удивились мои начальники, узнав, что русский сыщик подарил мне миллион евро!

— Частный сыщик, — поправил Фризе. — А ныне олигарх и прочая сволочь, ненавистная русскому народу.

— И немецкому тоже. У нас теперь тоже не любят олигархов и перечитывают Маркса.

— Надо же?! — удивился Владимир. — Куда же бедному крестьянину со своим миллиардом?

— Во-вторых, — продолжала раздетая до нитки агент Интерпола, — ты забыл, какая я богатая. Я же рассказывала тебе, что папочка завещал мне все свое производство, прежде чем отправиться в длительное пешее путешествие. И даже гонорар, который он отлупил с тебя за дела по наследству…

— Да он финансовый гений, твой папочка! — восторженно воскликнул Фризе. — Как вовремя он вернулся из своего путешествия!

— Мы есть два гения, — поправила его Лизавета. — Он — финансовый. А я — гений на все случаи жизни. Когда я узнала, что ты решил ограбить немецкий народ города Киля и у тебя начались проблемы с властью… Нет, не с немецкой, со своей, я вызвала папочку. Он дошагал уже до города Алиса-Спринг. Знаешь, где это?

— Конечно, знаю! — обалдевший от всего услышанного, сыщик только качал головой. — То-то твой фатер такой загорелый и худой. Ходячий рубильник.

— Не оскорбляй моего папочку! За что ты обозвал его рубильником?

Фризе изобразил ладонью папин нос. Лизавета расхохоталась и, наклонившись к Владимиру, опять чмокнула его в щеку. Сыщик попытался ее обнять, но обнаружил, что подруга уже одета. «Немки одеваются так же быстро, как и раздеваются», — усмехнулся он.

— У нас еще будут некоторые возможности, — пообещала Лизавета, от которой эта усмешка не ускользнула. Она не стала дожидаться, когда оденется Фризе и, включив мотор, ловко вписалась в поток машин на автобане.

— Твой папец у меня в Москве хотел переночевать, но потом передумал.

— Теперь он сделал передышку в своих похождениях. И все еще надеется, что я выйду за тебя в мужья. Ты ему очень понравился. Больше, чем мне.

Она искоса посмотрела на Фризе, не выпуская из вида двигающиеся впереди автомобили. От встречных фар глаза ее светились мягко и завораживающе.

— Какой же ты, Володька… Редкий мудила! Просто класс! — она на мгновение прислонилась к его широкой груди и всхлипнула. — А чек я хотела бы оставить на память, но в нашем деле незачем хранить улики. Правда, сыщик?

— Я думал, ты давно уже пустила папины денежки по ветру.

— У нас не было сильных ветров, — серьезно ответила Лизавета. — А то бы и спустила. Кстати, ты меня перебил, когда я стала про папу рассказывать…

— Ну, выкладывай, чего недоговорила!

— Тот огромный гонорар, что отец сглупил… Нет, не так! Слупил с тебя! Его он тоже перевел на мой счет! Считай, что я с тебя уже слупила. Я правильно выражаюсь?

— Правильно. Главное, правильно по сути. Откуда только ты это словечко выкопала? Оно не из моего лексикона.

— Из твоего, из твоего! — весело запротестовала Лизавета. От слез к веселью она переходила мгновенно, как обычная немецкая женщина. Статус сотрудницы Интерпола на переменах в ее настроении не сказывался. — Когда мы с тобой познакомились в Карлсбаде, ты повел меня в Пап-отель и устроил большой пир. И, оплатив счет, сказал: «Ничего себе, слупил халдей!»

— Выдумщица.

— Да! Да! Так сказал! Я все твои словечки запоминала. Когда один русский парень объяснил мне, что означает это выражение, я пожалела, что не предложила тебе оплатить свою половину.

Фризе попытался вспомнить этот давний эпизод, но так и не вспомнил. А, вместо этого, пропел:

— А папа, мне кажется, доволен, что я его из Австралии домой вернула, — задумчиво сказала Лизавета. Она достала одной рукой из бардачка выписанный Фризе чек, порылась там еще и извлекла крошечную золотую зажигалку.

Щелчок. Язычок огня. Чек полностью сгорел в автомобильной пепельнице. Фризе отметил, что ею воспользовались впервые. Автомобиль был новенький.

Пепел Лизавета высыпала на автобан.

Шоссе пульсировало: то чешуйчатая, похожая на мускулистое тело бесконечного удава, лента автомобилей ненадолго застывала, то срывалась в бешеную гонку. И опять застывала.

Фризе казалось, что машины стоят и мчатся с одинаковым временным интервалом. Он даже начал следить за стрелками на светящемся зеленым светом циферблате, но в это время Лизавета свернула на боковую дорогу в густом сосновом лесу, и минут через пять они припарковались на просторной площадке перед уютным трехэтажным отелем. Уже стало темнеть, и на крыше здания, словно в честь их прибытия, засветилась голубая вывеска: «Парк-отель».

— Ты не ошиблась адресом? — поинтересовался сыщик.

— Тебя больше устроил бы красный фонарь над входом? — не осталась в долгу Лизавета. — Соскучился по Кильским бардакам?

Фризе нечего было возразить: в этом портовом городе, «соблазнительные» заведения попадались едва ли не чаще, чем пивные рестораны. Фризе иногда казалось, что к порывам свежего ветра с Кильской бухты примешивается легкий аромат женского пота и пряных духов. Сыщик ни словом не обмолвился приятельнице о том, что среди многочисленного недвижимого имущества, полученного от предка, имелись и вышепоименованные дома. Но у Лизаветы и собственных источников информации было предостаточно.

Забрав у сыщика паспорт, подлинный с первой до последней буковки и красивых штемпелей, приятельница пошла к стойке администрации, за получением номера.

«Или номеров? — подумал Владимир, усаживаясь в глубокое кресло и с большим одобрением разглядывая стройную фигуру подруги. Никаких изъянов он в ней не нашел. — Даже не посоветовалась со мной, какие апартаменты снять. Самоуверенная особа».

Тут его внимание привлек тип, с комфортом развалившийся в кресле напротив. Вернее, не сам «тип», а газета, которую мужчина читал.

Названия газеты Фризе не видел, но не сомневался, что это «Зюддойче цайтунг» — уж слишком характерной была ее верстка и подбор шрифтов. Но не в названии газеты было дело. Набранный аршинными буквами заголовок, словно перерубал страницу надвое:

«БОЛЬШОЙ АДРОННЫЙ КОЛЛАЙДЕР МОЖЕТ ВЫВЕСТИ В ПАРАЛЛЕЛЬНЫЕ МИРЫ»

Позабыв о правилах хорошего тона, Фризе подъехал на своем кресле к читающему господину. Хорошо, что колесики у кресла оказались целы и не слишком скрипели. Мысль о том, что можно просто-напросто подняться с кресла и купить газету в автомате, стоящем при входе в отель, сыщику не пришла в голову — настолько ошарашил его заголовок статьи:

«Физики Европейской организации ядерных исследований (ЦЕРН) ПРИБЛИЖАЮТСЯ К ГЛАВНОМУ ОТКРЫТИЮ XXI ВЕКА, пытаясь доказать, что параллельные вселенные — это не выдумка фантастов, а реальный факт. Работающие на Большом адронном коллайдере экспериментаторы готовы доказать это через три года».

«А-а… — разочарованно подумал Владимир. — Через три года! А другие яйцеголовые через два года обещают конец света. Правда, по календарю инков. Мы имеем все шансы отправиться в параллельные миры, не дождавшись того момента, когда ученые докажут их существование».

Он принялся читать дальше:

«Именно в 2013 году установка будет выведена на рабочий максимум. Главным и самым ожидаемым открытием этого момента станет создание модели рождения нашей Вселенной.

А другие миры, путешествия во времени и подтверждение прочих, пока кажущихся фантастикой физических теорий, по мнению ученых из альпийских лабораторий, приложатся.

В октябрьском сообщении пресс-службы ЦЕРН поясняется, что до сих пор ученые не смогли найти доказательства существования параллельных вселенных лишь потому, что другие миры “спрятаны в измерениях, куда не проникает свет. Однако воссоздание рождения Вселенной должно помочь исправить эту проблему”.

Долгое время считалось, что в квантовой теории объяснения, как устроена Вселенная, не найдется места возможности перемещения во времени. Однако еще в 1957 г. Хью Эверетт опубликовал дополненные и переработанные идеи великого физика Эрвина Шредингера, который считал, что вероятность существования параллельных миров нельзя сбрасывать с научных счетов. Его многомировая интерпретация квантовой теории произвела фурор в мире теоретической физики.

А несколько лет назад стало известно о сенсационной работе оксфордского теоретика Дэвида Дейча. Израильский физик Дейч создал математическую модель, согласно которой параллельные миры реальны.

В этих Вселенных не работают законы классической квантовой теории, передает Mignews.com…»

Точно, не работают, — усмехнулся Фризе. — Коммандер Бонд ничего мне об этом не говорил.

В этот момент газета исчезла из его поля зрения, и сыщик очутился лицом к лицу с загорелым, похудевшим, но вполне узнаваемым Ростиком:

— Володька! — радостно воскликнул сотоварищ по средиземноморскому круизу.

В этом «Володьке» сыщику почудилась очень знакомая интонация. На свете существовало всего несколько женщин и только один мужчина, которым дозволялось такое амикошонство. А интонация, прорезавшаяся неожиданно для Фризе в голосе Ростика, была присуща только одной женщине — баскетболистке Берте. Завтра утром Владимир собирался постучаться в двери ее швейцарского шале.

— Володька! А мы с Бертой решили остановиться в «Парк-отеле», чтобы утром, по холодку, умчаться на адронный! Я с ними сотрудничаю. Ну и Берта со мной… — Ростик смутился и покраснел, да так, что краска проступила сквозь загар. — Ты, наверное, не знаешь — месяц назад мы поженились. Да, старина, старая любовь. Началось еще во время нашего круиза. Извини. Я много рассказывал Берте о Тунгусском метеорите… Ну, о взрыве биослоя. Вот так! Ты же знаешь, женщины любят ушами.

«Ни хрена себе! — неспособный вымолвить ни слова, подумал Фризе. — И мне лапшу на уши вешал и Берте мозги запудрил! А она-то, неверная подруга, даже не намекнула!»

— Берта сейчас подойдет, — сообщил профессор Ростик. — Забыла в машине несессер со своими дамскими причиндалами.

Но вместо Берты к ним присоединилась Лизавета.

— Знакомьтесь, — представил их друг другу Владимир. — Мой друг сердечный Лизавета, — наклон головы в сторону Лизаветы. — Супруг знаменитой российско-швейцарской баскетболистки Берты, Ростислав… — небрежный кивок в сторону Ростика. — Прости, забыл твое отчество, — соврал Фризе. Он заметил, как отпустило напряжение Ростика. Наверное, профессор решил, что появление рядом с Владимиром красивой женщины снимает с него часть вины за «круизные» шалости.

— Здравствуйте, — поздоровалась по-русски Лизавета и протянула Ростику руку.

— Вы из России?

— Из Бельгии.

— Вот как! — восхитился профессор. — Бельгийка? Я отдыхал в вашей стране. В Остенде. Прелестная страна…

— А по мне, так не очень. Жены — толстые, мужчины скучные. Володя, я правильно высказываюсь? — Она посмотрела на Фризе с лукавой усмешкой. В глазах у нее ликующие чертики бегали.

— Твой русский с каждым днем выправляется, — похвалил ее сыщик. — Только вместо «жен», я бы употребил слово «женщины».

— У вас прекрасный русский! — продолжал восторгаться Ростик. — Можете представить, я не встретил в Остенде ни одной бельгийки, сносно говорящей по-русски.

— Так я же немка. Ваш знакомый Фризе в лихи минуты нашего сексуального общения зовет меня фашисткой. Это ведь не политкорректно?

Ростик растерянно посмотрел на Владимира и, не найдясь, что ответить, пожал плечами. Потом перевел взгляд на зеркальную стену холла.

Лизавета сделала Фризе знак глазами: по боковой лестнице, почти бегом, поднималась вверх Большая Берта. Она даже не оглянулась на троицу, стоящую посреди холла. Секунда — и она скрылась за поворотом. У сыщика екнуло сердце. Наверное, оно дало сигнал, что видит он ее в последний раз.

— Ни фига себе! — выругался сыщик. — Даже ручкой не помахала!

— Ты чего, Володя? — спросил Ростик, отвлекаясь от зеркальной стены.

— Учу Лизавету крепким русским выражениям.

— Ну… — пробормотал сбитый с толку профессор. — Мне пора бежать. Приезжайте к нам погостить. — Он сделал прощальный жест и потопал не к лифту, а к лестнице, которую так стремительно преодолела Берта. Фризе подумал, что Ростик увидел ее пробежку в зеркале.

— Мы тоже поднимемся в апартаменты, — сказала Лизавета. — Закажем туда ужин, а потом нас ждут, лихи минуты.

За те секунды, которые они провели в лифте, поднимаясь на третий этаж, Фризе не проронил ни слова. Стремительно улепетывающая по лестнице Берта разбудила в нем какие-то неясные ощущения. Для того чтобы эти ощущения обрели форму догадки, Владимиру не хватило времени: лифт потратил на подъем не больше двух секунд.

Подруга молчала, стараясь прятать лукавую улыбку. Но это плохо ей удавалось.

— Ну, бабы, ну, бабы! — с чувством выпалил сыщик, когда за ними захлопнулись двери номера. — Я могу понять ту дылду, которая неслась по лестнице, как Сидорова коза! Но ты?!

— Лучше посмотри на апартаменты, в которых мы проведем на сутки больше, чем планировали! — Лизавета взяла Владимира за плечи и развернула лицом к огромной гостиной. Фризе заметил только бескрайний лес за стеклянной стеной, слегка подсвеченный багрянцем закатившегося солнца.

— Ничего не вижу, ничего не слышу! — проворчал сыщик. — Пока не объяснишь мне, откуда знаешь про этого чертова Ростика и Берту!

— А ты скажи мне, почему назвал эту некрасивую баскетболистку Сидоровой? У нее же совсем другая фамилия!

— Некрасивую? — удивился Фризе. — Ты считаешь ее некрасивой?

— Факт.

— Вот и попалась! — засмеялся Владимир. — Она же неслась — только пятки сверкали. Значит, ты видела ее раньше!

— Я не могла вручить тебя незнакомой дедушке. Выбрала свободную минуту и съездила в Швейцарию. Присмотреть тебе шале в горах и взглянуть на женщину, имя которой ты называл в бреду, когда получил удар по дурной башке в Карлсбаде. В год нашего первого рандеву.

— Надо же! — уважительно произнес сыщик. — Все-то ты помнишь. Умная шпионка. Это ж надо! Потратить столько бензина только ради того, чтобы взглянуть на мою старую знакомую. Бензин-то, наверное, казенный? Уволят!

— Ворчишь вместо того, чтобы сильно хвалить?

Фризе вдруг осенило:

— И встречу в этой забегаловке ты подстроила?

— Я не господь бог. А в эту прибегаловку мы завернули только потому, что там можно покушать твою любимую «кабанью ляжку по-берлински».

— Ну, Лизавета! — восхитился Фризе. — Ты самая лучшая немецкая девушка на свете! Но только следует говорить: «кабанья ножка по-берлински». А ляжка — у одной моей знакомой. И очень красивая.

— У меня?

— Угу.

— И тоже самая красивая?

— И тоже самая красивая! — Владимир крепко обнял ее и стал целовать. Он даже простил ей, то, что она назвала Берту «дедушкой». Он понимал, что виной тому вовсе не слабое знание русского языка.

Лишь глубокой ночью, когда Лизавета наконец угомонилась и крепко уснула, Фризе осенило: первой исчезла с его горизонта Дюймовочка. И это совпало по времени с появлением на экране его телевизора незваных гостей бог весть из какого царства. За Дюймовочкой последовали другие…

Умная, профессионально подготовленная женщина, десять лет проработавшая в Интерполе, знает куда больше, чем предусмотрено ее служебным положением и кодом доступа. Объясняется это очень просто, на бытовом уровне: если она красива, любой коллега, стремясь завоевать ее расположение, всегда готов, если не поделиться, то по крайней мере намекнуть на закрытую информацию. Ведь обладание секретами придает мужчинам особый шарм. Так по крайней мере они сами считают.

Сложнее с женским контингентом. Ревность, зависть, высокомерие преодолеть нелегко. Но если у тебя хватает ума держать его «на коротком поводке» и не демонстрировать при каждом удобном случае, а готова дать неназойливый совет коллеге при выборе лучшего парфюма и похвалить ее новое вечернее платье, то и здесь тебя ждет успех. В разговоре на отвлеченную тему случайно или преднамеренно тебя введут в курс событий, происходящих вне зоны твоей компетенции.

Лизавета была красива, умна, обладала прекрасным вкусом. И поэтому знала чуть-чуть больше, чем ее непосредственный начальник — руководитель германского бюро Интерпола. Он, например, не знал, что русское бюро их организации пытается негласно и не совсем законно выяснить, не обретается ли на территории ФРГ некий господин Фризе Владимир Петрович? Да если бы и знал? Что с того? Кто он ему, этот Владимир Петрович? А для Лизаветы он был близким человеком. Можно сказать родственником.

Немудрено, что получив такую информацию, молодая женщина заволновалась. А когда ей позвонил сам виновник беспокойства, Лизавета тут же «включила» пятую скорость и с помощью газет, Интернета и симпатичного советника самоуправления города Кельна выяснила, что Фризе стал богатым наследником своих немецких предков.

Газеты не слишком баловали «наследника» вниманием. Писали, конечно, но как-то сквозь зубы. Уж больно внушительный кусок должен был отхватить этот русский господин от Кельнского пирога.

Комментарии в Интернете можно было свести к одной короткой фразе: «С какой стати!» Граждане портового города призывали юристов «включить мозги» и отыскать в законодательстве веские причины для того, чтобы не обижать «наш прекрасный штадт». Один «мыслитель» ссылался даже на некоторые статьи Законодательства Веймарской республики.

Симпатичный советник магистрата, кстати, блондин, сказал Лизавете, что шансы получить наследство у господина Фризе есть. Но шансы — это еще не само наследство.

— А почему ты заинтересовалась этим русским наследником? — спросил советник. И имел на этот вопрос полное право. Осенью должна была состояться их свадьба.

— У нашей организации есть свои маленькие секреты, — строго ответила Лизавета и отключила связь.

— Я в восторге оттого, что принимаю вас, герр Фризе в своем доме! — проворковал Отто Шлегель. Он подхватил Владимира под локоток и бережно, словно тот мог поскользнуться на паркете и упасть, провел через просторный аванзал в кабинет. Лизавета шла следом, размахивая крошечной сумочкой и посмеиваясь. Сыщик чувствовал, что она рада побывать у себя дома. Такие наезды случались у Лизаветы не часто — служба не позволяла.

Однажды Владимир поинтересовался, почему приятельница не носит фамилии отца?

— Слишком известная. Шлегель для немцев, что Карамзин для русских. Каждый встречный и… Ну, тот, кто поперек? Как его, дрек мит фефер!

— Каждый встречный и поперечный?

— Вот-вот! Каждый поперечный интересовался бы, не потомок ли я того самого Шлегеля? Мне это нужно на моей службе? Слишком приметная фамилия. То ли дело Берг!

— А к этому Шлегелю ты никакого отношения не имеешь?

— Я праправнучка Августа.

— Ни хрена себе, — прокомментировал Фризе.

В кабинете хозяина запах хороших сигар не мог до конца забить запах бумаги — шкафы с книгами занимали все стены, оставляя свободными только два огромных окна и дверной проем.

«Если тут порыться, — подумал сыщик, оглядывая тома с золотым готическим тиснением на корешках, — наверное, можно отыскать следы самого Шлегеля!»

Сам правнук произвел на Владимира странное впечатление. Во время их московской встречи, папахен Лизаветы был упитанным, энергичным мужчиной, вполне способным совершить пеший бросок вокруг Земли. Ну, конечно, не пускаясь, вплавь через океаны. Сейчас он, по-прежнему, излучал энергию, но заметно усох, даже не усох, а истончился. Фризе подумал, что Отто Шлегель стал похож на собственную тень. Точнее, на тень своего отражения в зеркале: когда они втроем шествовали через аванзал, Фризе удивился отражению Шлегеля в напольном зеркале с тронутой временем амальгамой. Удивился, но не сразу понял причину своего удивления.

Да, Дюймовочка исчезла из его жизни первой… «Из моей квартиры, — мысленно поправился Фризе. — Исчезла из моей квартиры, только и всего! Сидит в своем общежитии и зубрит “Основы судопроизводства”. А чего зубрить? Я же устраивал ей летучий опрос — девушка знает эти долбаные “Основы” на твердую четверку. Нет, ей требуется пятерка! На красный диплом метит. Кому он нужен, этот красный диплом? Лет через сорок перед внукам похвастаться?»

Начинало светать: верхушки бескрайнего соснового леса за окном еще окутывал голубой туман, а дальние утесы уже позолотило невидимое солнце. Владимиру вспомнились недавно попавшиеся в одной из книг строчки:

«Как пламя дальнего кадила, закат горел и догорал. Ты равнодушно уходила…»

«Ну нет! Это не про нее, — подумал Фризе. — Все, что угодно, но только не равнодушие. Такой ген у Лизаветы отсутствует».

Он долго рассматривал спящую подругу: хорошо ухоженное, безмятежное лицо красивой женщины. Увядающей красивой женщины… Он испугался внезапно помимо его воли выскочившему словечку.

«Абсурд, какой-то! — подумал сыщик. — “Увядающая” и “красивая”. Да эти два слова, поставленные рядом, просто убивают друг друга!» — Он нахмурился и отвел глаза. Но не мог совладать с собой и снова принялся разглядывать лицо Лизаветы, нежное и почти детское. Рискуя разбудить ее, проворчал:

— Всем бы так увядать!

И, чтобы отвлечься от неприятно поразившего открытия, Фризе попробовал переключиться на другую тему:

«Интересно, моя немолодая подруга закончила свой университет с красным дипломом? Кто бы сомневался, только не я!»

Господь наделил Лизавету всем, что оказалось у него под рукой в момент ее рождения: красотой, талантом, завидным чувством юмора. Да еще носатым папаней, у которого денег немерено и все предки «фоны». А вечной молодости в тот момент у Творца не оказалось. Вечный Жид себе присвоил.

«“А времечко меж тем все шло и шло”, — поется в одной тюремной песенке. Против этого не попрешь».

Фризе расстроился. Если бы солнце в этот момент не выкатилось из своего ночного лежбища и не залило золотыми потоками скалы, лес и не пропитало сам утренний воздух, он достал бы из холодильника бутылку водки… Но с этим фантастическим рассветом водка никак не «рифмовалась».

Владимир потянулся к подруге, хотел разбудить ее, чтобы полюбовалась вместе феерическим зрелищем. Но тут же отдернул руку: это ему в диковинку, а для Лизаветы обычный рассвет. Но осталось легкое сожаление — не поделился радостью с близким человеком!

Когда я встретил Лизавету в Карловых Варах — думал: сыроежка. Даже в паспорт тайком подглядел. И вот уже — «немолодая красивая женщина».

Но выйти замуж за какого-то сослуживца — извините! Как говорит Дюймовочка — «не личит». Правда, не личит. Дурацкая фраза, но прямо в яблочко. Стопроцентное попадание в ситуацию. Лизавету на три К[9] не возьмешь. Штучная дамочка, ей во всей Германии пары не найти. Был в России один упрямый козел, но все бодался. Сколько ж можно ждать?

А Дюймовочка… Где на самом деле ее черти носят? Неужели штудирует в одиночестве юридическое разнотомье? Сколько бы ни штудировала, к сорока годам дослужится до помощника прокурора административного округа. И еще вопрос, можно ли будет назвать ее к тому времени, «немолодой красивой женщиной»? Удрала, даже записки не оставила. А я еще профессора Хиггинса пытался из себя разыгрывать! Нет, не обошлось здесь без участия непрошеных гостей из «ящика».

Ласковый псевдоним, которым Владимир наделил свою нынешнюю подругу, настолько соответствовал ее облику, настолько Фризе свыкся с ним, что иногда ему приходилось напрягать память, чтобы вспомнить ее настоящее имя.

Смешно, но один из его знакомых, Борис Кукунин, тоже стал называть свою подругу Дюймовочкой. Но собезьянничал он неудачно. Его Дюймовочка была на полголовы выше его и шире в плечах. Нет, не такую героиню Ганс Христиан Андерсен послал в путешествие!

После Дюймовочки и остальные приятельницы отчалили. Предлоги разные, а причина-то одна. Знаю я эту причину! И спрошу с кого следует. Не постесняюсь. В жизни от меня женщины не бегали!

Считается, что теперь нет цензуры. А защита у авторов от властей предержащих есть? «Фиг вам!» — говорил один из жителей деревни Простоквашино.

Если ты задел эти власти своим печатным словом (я уж не говорю о непечатных словах) и этим привел их в расстройство, они тебя накажут и без всякой цензуры. Не факт, что сразу посадят, но найдут способ прижать. У них таких способов ничуть не меньше, чем было у Остапа Бендера, способов «относительно честного отъема денег». Четыреста способов «относительно законного» наказания «провинившихся», как минимум.

Поэтому прямо, без обиняков, предупреждаю читателя: не ищите у наших героев сходства с реальными лицами. Особенно у чиновников, о которых пойдет речь в настоящей главе. Ни в каких «коридорах власти», даже в Кремлевских, вы не найдете их конкретных прототипов. И с теми, которые обретаются в кабинетах Белого дома, тоже сходства не ищите. Нет его, такого сходства. Ну, разве что и тех и других объединяет особенность, подмеченная в современных ему бюрократах Салтыковым-Щедриным: они ни за что не отвечали, только носили белые штаны. Чиновники имели очень высокий ранг, но не были наделены высокими властными полномочиями. Если перевести на житейский уровень, не имели права подписи. Они служили помощниками того, кто это право имел. А заодно обладал и всеми другими правами. И даже высшими властными полномочиями.

Чиновники работали по разным направлениям, имели одинаковый статус и не имели друг перед другом никакого преимущества в субординации. Поэтому заглядывали друг к другу «на огонек», как только испытывали потребность общения. Но случалось и по делу.

— Ваш Фризе сорвался с крючка! — объявил с порога помощник по фамилии Пехенец своему коллеге Сердобольскому. — Огреб свой миллиард в портовом городе Киле! — Он положил на стол перед хозяином кабинета немецкую газету «Зюддойче цайтунг».

— Ты чего запыхался? Бежал бегом, чтобы поскорее меня обрадовать? — сердито поинтересовался Сердобольский. Звали его Владислав Викторович. А Пехенца — Владимир Васильевич. Четыре «В» сидели на трубе, шутили в Администрации.

Пехенец и правда выглядел так, как будто пробежал стометровку. А путь до кабинета коллеги занимал всего шагов двадцать, не больше: у них на двоих была одна приемная. И одна секретарша. Очень опытная, но в годах. Глаз на ней не отдыхал.

Владислав Викторович выдержал паузу и наконец развернул газету. С большой фотографии на него смотрели два мужчины: российский частный сыщик Фризе и толстяк в огромных очках и с цепью бургомистра на груди. У обоих мужчин рты, как говориться, были до ушей.

— Тю-тю-тю! — не смог сдержать разочарования Сердобольский. — Мы его в России обыскались, а он обделывает свои делишки в Киле!

— Уже, — сказал Владимир, удобно рассевшись в большом кожаном кресле. Он давно просил хозяйственников поставить в его кабинете такие же кресла вместо развалюх, оставшихся еще от ЦК КПСС, те обещали, но новых кресел до сих пор не было. «Я имею такой же статус, как и Сердобольский, — возмущался Пехенец. — Ему кресла поставили, а мне нет! Что за дискриминация!»

— Что «уже»? — поинтересовался Владислав, не отрывая глаз от газеты.

— Этот тип уже обделал все свои делишки, хочу я сказать. Вступил в полное право наследования. Интересно, почему в прессу не просочилось никакой информации о его приезде в Киль? Событие всегерманского масштаба, а газеты ни гу-гу!

— Откуда у тебя газета?

— Имею обыкновение по дороге на службу заглядывать в наш газетный киоск. Анна Ивановна радостно сообщила: «Смотрите, какое наследство человеку привалило!»

Он тут же, у киоска, пробежал по диагонали текст и, почувствовав сенсацию, не дождавшись лифта, помчался на третий этаж пешком. Потому и запыхался. Уж очень хотелось поскорее увидеть кислую реакцию на лице коллеги.

— «Анна Ванна, наш отряд хочет видеть поросят», — задумчиво набормотал Владислав Викторович строчку из детского стишка. — А почему мы должны узнавать такие новости из газет?

— Действительно, почему? — с напускной серьезностью поинтересовался Пехенец. Но хозяин кабинета, похоже, его не услышал. Он уже держал в руке трубку телефона кремлевской связи и набирал номер. Когда абонент поднял трубку, Владислав Викторович сурово произнес:

— Лен Кириллович…

Лен Кириллович, по-видимому, был готов к звонку и сразу стал докладывать. Владислав Викторович внимательно слушал, изредка ободряя собеседника междометиями: «так-так», «ну-ну», «эко» и прочими. Эта часть речи всегда в большом почете у помощников, и они умело ею пользуются.

— Послали все с фельдъегерем? Пока не получил, — хозяин кабинета вздохнул и, посмотрев на коллегу, состроил гримасу, которая, скорее всего, означала: «Вот так-то, старина! Службы стараются».

Но тут он вспомнил, что не задал «службам» главный вопрос:

— Лен Кириллович! Как все-таки этот Фризе просочился в портовый город Киль? На подводной лодке? Или его гуси туда перенесли, как мальчика Нильса?

Ответ Лена Кирилловича был вполне предсказуем и разочаровал Сердобольского:

— Под чужим именем! Чтобы сделать такое предположение, не надо быть генералом ФСБ. Даже я до этого додумался. А вот тебе еще один вопрос. На засыпку. Наш фигурант, как у вас принято выражаться, целый месяц пробыл в Киле, а в прессу не просочилось ни строчки! Что за странный заговор молчания?

Ответ он получил очень короткий. Недовольно бросил: «До свидания» и положил массивную трубку.

— Лен сказал — ума не приложит.

— Было бы что прикладывать, — прокомментировал Владимир Васильевич.

— Полегче, полегче! Лен толковый мужик. Карьерист, но кто в наше время не карьерист?

— Меня, Славик, радует, что наши с тобой кабинеты ему тесноваты. Товарищ метит попасть в более просторные. — Пехенец, бросил короткий взгляд на портрет, висевший на стене. Сказал со вздохом:

— Какой-то шеф у нас недокормленный. Смотрю на него и всегда о еде вспоминаю. Когда, кстати, пойдем обедать? Пока ты по телефону балдел, я представил себе язык под соусом бешамель и сбитые сливки с малиной…

Язык под соусом бешамель с воздушным пюре был коронным блюдом Пехенца.

— Гурман! Надо дождаться фельдъегеря.

Пехенец вздохнул. Был он очень импозантным мужчиной. Темные гладкие волосы всегда тщательно, волосок к волоску, уложены на пробор. Большой мясистый нос, как говорили в старину, баклушей и брыли выдавали в нем большого жизнелюба. Да он и не скрывал этого: всегда был готов «влиться» в компанию, покутить, повеселиться. Он слыл в Администрации гурманом, кутилой, бонвиваном, женским угодником, и даже мачо. Но точнее всего определила его характер жена. Она называла мужа, как это ни выглядело парадоксально: «Мой благоверный плейбой». У нее, наверное, были для этого серьезные основания. Она безумно ревновала его к красивым женщинам и втайне гордилась тем, что принадлежит-то он ей одной.

Однажды новый сотрудник Администрации назвал Владимира Васильевича жиголо. За что в приватной обстановке празднования Восьмого марта заработал от плейбоя приличный пинок под зад. Не слишком суровое наказание, но какой спрос с человека, который одну всеми любимую спортивную игру называет кахеем! Ничего не поделаешь — и у руководства Администрации случались кадровые промашки.

— Сияет колобок! — раздраженно бросил Владислав Викторович и энергично потряс газетой над гладко выбритой головой.

— Да насмотрелся я на этого везунчика. Ты бы лучше полюбовался на его адвоката.

Только сейчас Владислав Викторович обратил внимание на вторую фотографию, размером поменьше. На ней Фризе беседовал с пожилым худощавым мужчиной. Белая голова этого импозантного типа едва доходила до плеча новоявленного русского миллиардера. Зато ястребиный нос был выдающегося размера.

— Вылитый Карлик-нос! — с восхищением воскликнул Владислав. — Сдается мне, что этот адвокат — тот еще мудрила! Знаешь, что про него написано?

— Тебе, Владик, кто газету принес?

— Ну а вдруг ты по немецки ни бум-бум? Посмотрел в папире только картинки? Знаешь, что этот Карлик-нос — отец приятельницы нашего фигуранта?

— А приятельница служит в Интерполе…

— Значит, прочитал.

— Ты, Владислав, молодец, детские сказки помнишь. Карлика-носа, мальчика Нильса, путешествующего на гусях… — с теплотой, неожиданной для учреждения, где гуляют холодные сквозняки, сказал Владимир Васильевич. — А в Администрации говорят — ты самый жесткий мужчина.

Владислав Викторович хотел было что-то возразить, наверное, по поводу болтовни о жесткости, но тут и сам мечтательно разулыбался:

— Да, сказки — мое любимое детское увлечение! «Кот в сапогах», «Снежная королева». Позже — «Робинзон Крузе»… С удовольствием перечитываю в отпуске. И завидую мужику! Не поверишь, хоть сейчас готов уехать на необитаемый остров и прожить там всю оставшуюся жизнь!

— И, чтобы Пятница за тобой ходил, шамовку готовил…

— Никаких пятниц, никаких суббот! — энергично открестился от предложения коллеги Владислав Викторович. — Поехал бы на необитаемый остров под гарантию, что ни одна сволочь там не появится до скончания дней!

— Мизантроп, — прокомментировал Владимир.

— Да я весельчак! Весельчак и жизнелюб! — запротестовал Владислав. И опять погрузился в чтение газеты. Теперь его внимание привлек репортаж, в котором рассказывалось о том, как Фризе вступал в права наследства, какие промышленные объекты получил, какую недвижимость оставил за собой. Особую любовь граждан портового города он снискал, пожертвовав большие суммы на церковь: тем конфессиям, у которых имелись в Киле храмы.

Пока коллега читал, Владимир подумал: чего ради Владислав посвящает его во все перипетии попыток отъема чужого наследства? Вся эта история с душком. Грязная история! Государству этот миллиард…

Неожиданно на выключенном экране плазменного телевизора, стоящего в углу кабинета Владислава Викторовича, появилась «картинка»:

Мужчина, напомнавший какого-то покойного актера, с укоризной смотрел на Владимира и что-то шептал полными губами. Но звук отсутствовал.

«Начальство решило в обеденный перерыв устраивать коллективные просмотры фильмов?» — подумал Владимир Васильевич и собрался поделиться открытием с хозяином кабинета, но персонаж на экране приставил палец к губам и затряс головой.

Жест мужчины был настолько убедительным, что Владимир безропотно подчинился, даже не попытавшись как-то объяснить себе происходящее. И не стал отрывать коллегу от увлекательного чтения.

Мужик одобрительно поднял большой палец.

Только сейчас. Владимир обратил внимание на то, что за спиной мужчины, насколько хватало глаз, простиралась безлюдная унылая пустыня. Тем же большим пальцем гость небрежно показал на хозяина кабинета, сидевшего спиной к телику. И состроил такую презрительную гримасу, что Владимир Васильевич улыбнулся.

— Чего это ты разулыбался? — спросил коллега, оторвавшись наконец от газеты. — Неужели включил мою «плазму» и смотришь порнуху? — Он бросил взгляд на телевизор. Экран был темным, словно, черная дыра в просторах мироздания.

Владимир Васильевич почувствовал облегчение, не обнаружив собеседника, с которым у него только что состоялся короткий мимический диалог.

— Ты, дружище, — с упреком сказал Сердобольский, — хоть и уверяешь меня, что внимательно прочел газету, кое-что пропустил.

Пехенец насторожился.

— Быть такого не может!

— Не расстраивайся. Я сначала тоже обмишулился. А, заглянув на последнюю страницу, наткнулся вот на это интервью! — Он обвел фломастером материал, заверстанный в самую середину полосы, и положил перед Владимиром.

Название статьи повторяло название старого шпионского романа Ле Карре:

«ЧЕЛОВЕК, ПРИШЕДШИЙ С ХОЛОДА».

«В России снова холодает, — писал автор, скрывшийся под псевдонимом “Распутин”. — Юрист из Москвы, приехавший в Кельн, чтобы вступить в права наследства, очень большого наследства, вынужден был по совету своего адвоката, целый месяц провести в городе инкогнито. Почему? Только потому, что в дороге обнаружил за собой слежку спецслужб. Все возвращается на круги своя?»

— Ну и тип! — покачал головой Пехенец.

— Гад! Как он смел развязать язык перед немецкими щелкоперами!

— А я думаю о другом. О том, как наши спецслужбы посмели себя перед ним обнаружить? А потом еще и потерять! — усмехнулся Владимир. Этот Фризе нравился ему все больше и больше.

— Зря ерничаешь. Это нам может боком выйти.

«Это вам может боком выйти», — позлорадствовал Пехенец и принялся дочитывать материал.

Больше ничего нового для себя он в статье не обнаружил. Шел обычный «джентльменский набор» упреков в адрес президента и премьера:

«…отсутствуют демократические средства информации, нет свободы митингов и шествий, все телепередачи, в которых появлялся любой намек на критику в адрес властей, закрывали, чиновники и многие думцы погрязли в коррупции. Стоит только познакомиться с задекларированными этими людьми доходами. А сколько доходов не вошло в декларации?

Мороз крепчает. Шагреневая кожа российской демократии стремительно сокращается».

— Мели Емеля… — прокомментировал прочитанное Владимир Васильевич. — По крайней мере статья открыла нам секрет господина Фризе: пряталась мышка в норушке!

— Я недаром сказал, увидев адвоката с таким шнобелем — тот еще мудрила!

— Не зря тебе платят хорошие получки и выдают каждый месяц премиальные, — хохотнул Пехенец и неожиданно для самого себя перейдя на шепот, спросил Владислава:

— Старина, этого Фризе ради чего «пасли». Неужели, хотели… — он провел себя ладонью по горлу. — Миллиард остался бы, как говорится, в стране пребывания. Неужели тебе как юристу это не ясно?

Владислав покачал головой.

— Его доля акций в судостроительной промышленности города Киля составляла тридцать три процента. Сейчас он от них избавился. А если бы затерялся где-то по пути к своему наследству, наше государство как его правопреемник могло получить пару заводов. Пришлось бы попотеть, но асы международного права, изучив вопрос, сказали: шансы есть. У этого Фризе нет ни одного наследника! Даже троюродного свояка.

— Но это же… — начал было Владимир. В это время в кабинет вошла секретарша.

— Владислав Викторович! Фельдъегерь!

— Ну-ну! Ты, что-то хотел сказать? — спросил Владислав Викторович после того, как расписался на «сопроводиловке» и фельдъегерь ушел, оставив на столе хозяина кабинета большой пухлый конверт.

«Но это же просто-напросто убийство!» — хотел сказать Владимир. И в это мгновение его сердце дало сбой, а спина покрылась холодным потом. Подсознание послало ему тревожный сигнал. Непонятный, но доходчивый.

— Но это же смешно, — произнес он, на ходу перестраиваясь, придумывая новое окончание фразы и изо всех сил стараясь выглядеть спокойным. — Никаких акций немецких судостроительных заводов нам не видать как своих ушей! В международном праве ты не найдешь ни одной зацепки для того, чтобы «сказку сделать былью».

— Асы говорят, что зацепки есть! — упрямо повторил Владислав. И подумал: «Что-то наш гурман слишком близко к сердцу принял проблему судостроительных заводов города Киля?»

— Юристы из тех, что заканчивали юрфак Ленинградского университета?

— Да ладно тебе, — отмахнулся Владислав Викторович и начал распечатывать конверт фельдпочты. — Давай лучше познакомимся с досье на господина Фризе. Выглядит солидно…

…Сотрудник, который негласно проверял пассажиров поезда, следующего до Дюссельдорфа, решил все-таки проявить интерес к человеку с редкой фамилией Штирлиц. С пограничного поста он связался с начальником поезда и поинтересовался, успешно ли добрался господин Штирлиц до конечной станции? До Дюссельдорфа, где должен был пересесть в поезд, следующий в Киль. Оказалось, что в Дуйсбурге, задолго до конечной станции, его встретила молодая красивая дама. Она кинулась к нему в объятия с возгласом: «Штирлиц! Main libbers Штирлиц!»

Последние сомнения у проверявшего рассеялись: Штирлиц, он, как говорится, и в Германии Штирлиц, а не Фризе.

— Что-то тут не так! — проворчал Владислав. — Явно чертовщинкой попахивает! — Он принюхался к пачке документов. — Ну вот! Запах серы!

— Это пахнет сургучом, — сказал коллега. — Только что заливали в ведомстве твоего Лена Кирилловича. Смотри: на конверте пять печатей.

— Ну, спасибо, объяснил! — с иронией бросил Владислав. И тут же опять переключился на необъяснимое появление Фризе в Киле:

— Штирлиц не Фризе… Тогда как Фризе в Киле очутился, если границу не пересекал? Ни на самолете, ни на поезде, ни на корабле.

— Ты что, тупой? Мы же с тобой только что пришли к одному выводу: он воспользовался чужими документами. Фризе юрист с большим опытом. Сыщик. В его сейфе могут лежать несколько паспортов на чужие имена. И все — подлинные.

— В сейфе — не лежат.

— Ничегосеньки! Добрались и до сейфа?!

Сердобольский только передернул плечами.

— Давай, листай досье дальше, — хмуро бросил Владимир Васильевич. — А вернее будет, если мы заглянем на последние страницы.

— Нет уж! Все по порядку. Этого голубчика Фризе следует препарировать, как мышку в виварии. — Владислав перевернул очередную страницу:

— Закончил юрфак…

— Ленинградского университета?

— Да, что ты прилип со своим Ленинградским юрфаком! Шеф не любит, когда об этом упоминают всуе.

— Всуе! Вот словечко ввернул. Ты духовную семинарию не заканчивал?

— Просто владею хорошим русским языком. Однако… — Владислав Викторович выразительно взглянул на коллегу. — Наш фигурант даже диссертацию защитил! Служил в прокуратуре, человеком был! И занесла его нелегкая в частные сыщики!

По данным силовых структур — Фризе успешный сыскарь. Берет очень высокие гонорары. Почитай! — Владислав протянул Владимиру несколько страничек, пробитых стиплером, да еще прошитых нитками.

Но дочитать эти странички до конца он Владимиру не дал.

— Вовик! Тезка-то твой «ходок»! И, похоже, что «большой брат» за ним постоянно подглядывал в замочную скважину. Не пойму, зачем? В политике он не замечен, дружит с милицией, живет в свое удовольствие. Наверное, такой же гурман, как и ты. А то, что девки его любят, это не преступление. — Владислав на секунду задумался. — Старик, знаешь, о чем я сейчас подумал?

— Знаю! «Штирлиц! Мой дорогой Штирлиц!» — улыбаясь, сказал Владимир. Он не обиделся на «Вовика», что непременно сделал бы Фризе. Владимира Васильевича часто так называли, и ему это даже нравилось. Он считал, что такое обращение — признак особого доверительного к нему отношения.

— Вот-вот! Как это похоже на нашего героя. Девушка в каждом городе! Даже немецком. А Штирлиц — это его кликуха.

— И в паспорте кликуха?

— Да… Не стыкуется. Я же говорю — попахивает серой!

— Сургучом!

— Есть только один способ проверить — показать поездной бригаде эту газетку с фотографией Фризе.

— Ты же не досмотрел до конца присланное досье.

— Нет проблем, — Владислав Викторович оставил часть документов себе, остальные пододвинул коллеге.

В четыре глаза, «по диагонали», опуская мелкие подробности, они быстро просмотрели все документы. Сказался многолетний опыт: прежде чем представить шефу нужные факты, им приходилось перелопачивать горы справок, газет, сообщений ТАСС.

— Спецслужбы облажались, — с ехидной улыбочкой констатировал Владимир. — Но среди справок мелькнула занятная информация — нашего фигуранта «пасут» бандиты.

— Еще бы им не пасти! Такими бабками запахло. — Владислав собрал в стопку все бумаги досье. И те, которые просматривал сам, и те, с которыми знакомился Владимир. Их ожидания не оправдались. Это означало только одно — в головах у тех, кому положено было по службе держать границу на замке, фамилии Фризе и Штирлиц никакой Божьей искры не высекли. Не замкнулись.

А сотрудник, решивший на всякий случай проверить, как закончилось путешествие пассажира Штирлица, вполне удовлетворился репликой встречавшей его дамы.

— Ну что? Выясняем, где сейчас находится поездная бригада? — спросил Владимир.

— Еще чего?! Это такая морока! Больше месяца уже прошло, — сердито бросил Владислав. — Для этого существуют специальные службы.

— Ты сейчас убедился, чего они стоят.

Но коллега уже названивал все тому же Лену Кирилловичу, приславшему досье на Фризе.

— Обед откладывается, — сказал он, положив трубку. — Лен обещал все выяснить в течение получаса.

— Ну, это вряд ли.

— Ты можешь идти есть свой язык под соусом… Как там, он называется? Бесами муча и разлюли малина?

— Соус бешамель. Бешамель! Запомни. Язык под таким соусом — объедение!

— Ерунда! Я субпродукты не употребляю. Вот жаркое по-азербайджански я бы сейчас сметал за милу душу!

— Вот! — с удовлетворением произнес Владимир Васильевич. — Тоже проголодался! Не пойду я в столовую. Поголодаем вместе. Найди-ка в досье справку о бандюганах. Если они насядут всерьез, кого выберет господин Фризе: государство или «мохнатых».

Сердобольский пожал плечами и, раскрыв досье на нужной странице, подвинул документы Владимиру. По лицу его пробежала едва заметная гримаса сомнения. Но коллега ее не заметил: он уже внимательно читал копию донесения агента наружки по фамилии Репин о слежке бандитов за Фризе. Бандиты были из группировки «Питерские» и начали вести сыщика, едва он вышел из подъезда «Инюрколлегии».

«А что там делал агент Репин? — усмехнулся Пехенец. — Ходил из своего офиса на Лубянке в обеденный перерыв в пельменную? И случайно столкнулся с Фризе?»

Владимир Васильевич знал эту пельменную и даже пару раз наведывался в нее — домашние пельмени там были отменные.

«“Топтун” Репин — фамилия, конечно, липовая — должен был знать Фризе в лицо. А его работодатели — иметь точную информацию, когда и зачем посетит это богоугодное заведение господин частный сыщик». — Пехенец с удовольствием потер свой выдающийся нос и мысленно поставил ему пятерку.

Лен Кириллович позвонил через двадцать пять минут. Обе проводницы вагона, в котором ехал гражданин России Штирлиц Владимир Петрович, твердо, без всяких колебаний признали его на фотографиях в газете, где он фигурировал как гражданин Российской Федерации Фризе.

Лен не удержался и проинформировал Владислава Викторовича о реакции проводниц на известие о наследстве:

«Круто! Для хорошего мужика и миллиарда не жаль!»

— Тоже мне биксы железнодорожные! — желчно отозвался Владислав. — Кто их спрашивал?

Когда они покидали свои уютные офисы, Владимир спросил коллегу:

— А как с бандюками? Они могут добраться до твоего Фризе раньше всех!

— Пускай добираются — будет сговорчивее.

По пути домой Владимир Васильевич решил: расскажу жене в подробностях историю с этим счастливчиком Фризе. И своими сомнениями поделюсь. Интересно, как она отнесется к попытке экспроприировать его миллиард?

«А вот про мужика в телевизоре Глафире знать необязательно, — подумал он и усмехнулся, вспомнив смешного толстяка, пытавшегося, что-то объяснить ему на пальцах. — Расскажи ей об этом, непременно скажет: Ну, доработался!»

Владимир Васильевич даже прихватил с собой немецкую газету с подборкой материалов о вступлении Фризе в наследство.

Но едва вошел в квартиру, увидел жену, как всегда красиво одетую к его приходу, распространяющую аромат его любимых «Мажи», передумал. Где гарантия, что Глафира не сболтнет ненароком кому-нибудь из приятельниц? В Спа-салоне? У них там тепленькая компания собирается! История пойдет гулять в тусовке… А Владимир чувствовал — дело с этим Фризе, темное и грязное. От него дурно пахло. Каждому, кто вовлечен в интригу, грозили мелкие и крупные пакости.

Приняв такое решение, Владимир Васильевич постарался выбросить все эти служебные «романы» из головы.

Но одно малоприятное обстоятельство не позволяло никак расслабиться: он не мог допустить расправы над незнакомым ему тезкой — Владимиром Фризе. Но как предупредить сыщика о том, что за ним по пятам идут бандиты? Пехенец никак не мог придумать, как это сделать, не засветившись. Не повредив самому себе.

Впервые в жизни он был в нерешительности.

Он боялся.

Владимир Васильевич проснулся в десять и еще полчаса понежился в постели. Через открытое окно в спальню проникали одуряющие ароматы подогретого солнцем разнотравья окружавшего дачу луга. А к этим ароматам примешивался едва уловимый запах дыма.

«Ну, это неправильно! — подумал Пехенец. — Начинать утро с шашлыков — это нарушение общественного спокойствия!»

Он натянул бермуды, разукрашенные немыслимо пестрыми зайцами, взял в кладовке триммер, воткнул в розетку электрический шнур и вышел в сад. Завтрак он отложил до приезда жены, которая каждую среду ездила на рынок. У нее были постоянные поставщицы продуктов: одна привозила ей баснословно вкусные сметану и творог, другая — свежайший телячий язык, третья — овощи и клубнику, снятые утром с грядки.

«Эх, жаль косить такую роскошь, — вздохнул Владимир Васильевич. — А придется!» Жена любила стриженые газоны, и он дал ей обещание сегодня скосить все эти «цветики степные»: колокольчики, ромашки, красный и белый клевер и даже поросль мяты. «Ну, ничего! — ободрил он себя. — Буду так поливать поляну, что вся трава немедленно отрастет».

У Пехенца была серьезная причина для хорошего настроения: с сегодняшнего дня он находился в двухнедельном отпуске. Отпуск должен был начаться с понедельника, но начальство всегда найдет повод оттяпать от отпуска день-другой. На этот раз потребовалось срочно составить полное досье на национал-большевиков. Сколько раз Владимир Васильевич уже занимался этими чертовыми сопляками! Оставили бы их в покое — давно все рассосалось. Им любое внимание «верха» — большое удовольствие, близкое к сексуальному.

Да ладно отпуск, он и со среды отпуск!

Ему вспомнилась веселая песенка студенческих времен:

Молодой наемный убийца, следивший за домом Пехенца с того момента, когда хозяйская супруга, сев в вишневый «пежо», укатила на рынок, этой песни никогда не слышал. По какой-то странной прихоти ему захотелось узнать, когда же умрет песенный «дедочек». И он чуть помедлил нажимать на спусковой крючок карабина, не сводя, впрочем, оптического прицела с улыбающегося лица «заказанного» мужика.

«А сегодня-то как раз среда! — усмехнулся убийца. — Правильная песня!»

Внезапно он почувствовал, что неудержимо хочет чихнуть. Запах разросшейся рядом с его укрытием мяты достал киллера. Аллергия ни для кого не делает исключений. Даже для убийц.

Чихая, он все же нажал на спусковой крючок, хотя и знал, что промажет.

Пуля просвистела у Пехенца над головой, разбила зеркальное стекло входной двери. Владимир Васильевич упал в траву и быстро пополз к углу дома, ожидая следующего выстрела. Но вместо выстрела ему вслед раздался громовый чих, а вслед за этим шум отъезжающей машины. «Хорошо, что я не успел скосить лужайку, — порадовался Пехенец. Но к радости примешалась и грусть: — Теперь ужу никогда ее не скошу».

Он достал из кармана бермуд мобильник и позвонил жене. Пробормотал:

— И сказала Баба-яга человеческим голосом…

И отключился.

Фраза, которую он сказал жене была сигналом тревоги высшей степени. Как в Пентагоне красный уровень тревоги.

Как и у любого другого высокопоставленного чиновника Администрации, на случай, если наступит час «Ч», у Пехенца имелся детально разработанный план «опускания» на дно и паспорт с шенгенской визой на другую фамилию.

Но сегодня супруги «опускались на дно» по своему индивидуальному плану, о котором начальству ничего не было известно. Потому что Пехенец был уверен — только его руководители могли так «проколоться» — подослать к нему киллера-аллергика. У них, у начальников, всегда так: и в большом и малом. Планы всегда безукоризненные, а подводят мелочи. В иные времена это назвали бы разгильдяйством. Да что там, киллер-аллергик! «Фобос-грунт» контрафактные детали загубили.

Супругов Пехенцов искали всеми имеющимися в распоряжении власти средствами. Был даже выдан карт-бланш на применение «особых мер», если того потребуют обстоятельства. Как теперь у нас научились говорить, средств налогоплательщиков на поиски было потрачено «немерено». Но не нашли. И немудрено: каждый год в России пропадают бесследно больше ста тысяч человек. А скольких находят?

Виктор Макаркин, вор «в законе», имевший кликуху «Стах» в отличие от сыщика Фризе не мучился по ночам в попытках понять явления потустороннего мира. Он просто-напросто спал. А когда просыпался утром бодрый и свежий, то громко и весело звал свою «законную» любовницу Ольгу:

— Шоколадница! К ноге!

Ольга в это время готовила на кухне Макаркину его любимую яичницу с ветчиной и какао. Но не ставила на огонь ни сковородку, ни кастрюльку с водой. Знала, когда Стах призовет ее для «утренней разминки». После «разминки», слегка запыхавшаяся, с горящими щеками, Ольга спешила на кухню и через несколько минут уже ставила поднос с завтраком перед Макаркиным.

— Ты, Ольга, самая быстрая маресса на свете! — восхищался Виктор.

А Ольга ублажала сожителя не просто «за здорово живешь», ей хотелось создать ему дома такой «санаторий», чтобы «бутырка» и другие «курорты», казались для него страшным сном. Такие попытки она повторяла каждый раз, когда Макаркин возвращался домой из-за «речки», но все они заканчивались одинаково.

…Этой ночью Стаху приснился странный сон. На экране выключенного телевизора — даже во сне Макаркин помнил, что Ольга его вырубила, когда стали показывать какую-то лабуду про недокормленных мурловок, — появился упитанный «блатарь».

— Хочу дать тебе хорошую наводку, «деловой», — сказал он ворчливо и как бы нехотя. С натугой. Словно делая одолжение.

Не любил Макаркин, когда с ним так разговаривали. Но промолчал. Чудно ему показалось, что мужик толкает речугу из выключенного телика.

— Ты собрался «банкетоход» почистить. Я неправ?

— Излагай дальше.

— Ох-ох-ох… Какие мы крутые! Со мной не темни. Я знаю, что ты на Петра Некваса нацелился. Одобряю. Но еще больше бобла срубишь, если прихватишь Владимира Фризе.

— Кто такой? — заинтересовался Стах.

— Так… Козявка из прокурорских, частным сыскарем горбатится. Месяц назад получил наследство. Миллиард.

— Зеленых?

— Розовых. Евро!

— Не слабо!

— Стал бы я по пустякам напрягаться. И тебя среди ночи будить.

— Так это не сон? — сильно удивился Стах.

— Соображай.

— А этот Фрунзе вместе с Неквасом праздновать на банкетоходе будет?

— Не Фрунзе, а Фризе. Темная лошадка. Он тоже банкетоход собирается заказать. Пусти своих янычар по его следу. Пускай принюхаются. А на тот банкетоход, где кино будут снимать, не суйся! Ухо отрежу! Левое!

Стах чуть не задохнулся от приступа злости. Хотел дать непрошеному советчику отлуп, чтоб не учил ученого, но блатарь исчез с экрана.

Про сон Макаркин вспомнил только после «утренней разминки» и яичницы с беконом. Когда пил свое любимое какао.

— Ольга, ты ночью телик не включала? — спросил он у подруги, сидевшей рядом на кровати и пившей крепкий черный кофе. Халатик на ней не был застегнут, и Виктор с трудом сдерживался, чтобы не отобрать у подруги чашку и не возобновить «разминку».

— Макаркин, я по ночам сплю. Не хуже, чем ты.

Сказать так со стороны Ольги было сильным преувеличением. Про то, какой крепкий сон у Виктора Макаркина, в местах заключения слагались легенды. Он даже мог уснуть на допросе у следователя. И однажды уснул во время разговора с уполномоченным по правам человека, когда тот расспрашивал зэков, не бьют ли их надзиратели. А сны Стаху, сколько он себя помнил с младенческих лет, не снились никогда. И надо же! Приснился наглый блатарь, да еще на уши лапши навешал о каком-то Фрунзе. Нет, порази его чесотка, не Фрунзе, а Фризе. Вот дал Бог фамилию?! Да еще сыскарь из прокурорских!

Мальчиков из прокуратуры, даже бывших, Стах предпочитал обходить стороной.

Еще раз, оглядев с тайной гордостью Ольгины груди, Макаркин поднялся с постели. «Никуда от меня маркотошки не денутся, — подумал он, наливаясь нежностью к их обладательнице, — мало у меня забот, так еще и чужаки с советами лезут».

Несколько секунд он постоял в нерешительности, переводя взгляд с Ольги, продолжавшей с нарочитой безучастностью пить свой кофе, на темный безжизненный телевизор. Стремительно набухавшие соски просигналили Стаху о том, чего ждет от него подруга. Но он сдержался и подошел к телику: постучал ногтем по холодному стеклу, заглянул с обратной стороны, потрогал провода антенны и электрокабель.

— Витек, ты чего там потерял? — спросила Ольга.

— Да так… какой-то дурной сон приснился.

Жена чуть не поперхнулась и на всякий случай поставила чашку с кофе на поднос:

— Тебе сон приснился? Вот довели человека на зоне! Сны стали сниться. — Она потянулась с ленивой грацией, отчего халат совсем распахнулся, но, увидев, что Макаркин продолжает с сомнением разглядывать безжизненный телевизор, поднялась с постели и подошла к супругу.

— Ты чего тут потерял, Витюша? — повторила она ласково.

Стаху в словах Ольги почудилась какая-то угроза его самолюбию:

— Ничего я не терял! Говорю — дурной сон приснился!

— Про телик?

— Про телик! Какой-то бугор[10] с экрана советы мне давал.

— Ничегосеньки! — удивилась Ольга и прижалась грудью к широкой мускулистой спине Макаркина. — И какие же он тебе советы давал? — она стала полегоньку оттеснять Стаха от телевизора к кровати.

— Какие, какие… Дал пару советов, как тебе половчее градусник поставить!

— Вот нахал! — Она опрокинула Виктора на постель, сбросила халатик и, ложась рядом, поинтересовалась: — Ты хорошо запомнил эти советы?

Позже Ольга попыталась узнать у Стаха, чем так озадачил мужа приснившийся бугор, но вышел полный облом. Рассказать о полученных советах означало посвятить ее в свои планы.

— Скажи, хотя бы: советы он тебе дельные дал?

— Дельные, — серьезно ответил Макаркин. И подумал о том, что без телепатии тут не обошлось. — Мозги у меня скоро закипят от этих советов.

На что Ольга так же серьезно ответила:

— Витюша, бывают же вещие сны. В них надо верить. Вот моей бабушке однажды приснился…

— Дедушка, — усмехнулся Стах. — Это мы уже слышали много раз. — Если бы он был повнимательнее, то заметил в ее глазах тревогу. Вместо этого он потребовал у жены еще чашку какао.

— От какао толстеют, — предупредила жена.

— Только не я. У меня всякая «бацилла» в мускулы перерабатывается, — с некоторым самодовольством заявил Макаркин. Он и правда был строен, как мальчишка. И жилист, как молотобоец. А ведь уже отметил сорокалетие.

Когда он ушел в город по своим секретным воровским делам, Ольга некоторое время задумчиво разглядывала телевизор. Как будто видела его впервые. Потом так же, как это проделал Стах, внимательно обследовала его: постучала по экрану, заглянула с обратной стороны. И, наконец, включила. На экране бесновалась растрепанная полуголая девица, требуя от телезрителей отгадать запрятанное в калейдоскопе букв, слово. Слово это, с первого взгляда на экран, могла бы назвать и жужелица. Но зрители тратили денежки на эсэмэски и мололи несусветную чушь.

«Каждый гребет, как может», — подумала Ольга и переключила канал. На нем, и на всех остальных бегали, стреляли, резали, сильно кричали и валялись на ламинированных полах шикарных особняков вымазанные алыми красителями ряженые «герои».

«Бугор», дававший Стаху какие-то профессиональные советы, не проявился ни на одном из каналов.

Утомившись от бутафорских разборок со стрельбой, Ольга выключила телик и позвонила матери. Договорилась о том, когда та привезет детей из деревни домой. Они еще не виделись с отцом после его возвращения из зоны. Ольге хотелось, чтобы встреча произошла как можно быстрее — она никогда не была уверена в том, как долго пробудет их папаша на воле.

Потом женщина сварила в турке крепкого кофе и полчаса провела в задумчивости, потягивая с удовольствием крепкий напиток. «И как это Макаркин пьет какао? Такая гадость! Да еще, бывает, кусок масла в него вбухает? Несладко ему на зоне».

Невеселые раздумья о трудной судьбе своего мужчины подтолкнули Ольгу на отчаянный шаг…

Когда Макаркин вернулся домой в предвкушении вкусного и сытного обеда, его ожидал сюрприз: по квартире величественно расхаживал крупный, плечистый мужчина в рясе и клобуке, размахивая кадилом и окропляя все углы водой. Наверное, вода была святой.

Ольга сидела в сторонке, чтобы не мешать свободному передвижению батюшки. Лицо у нее было благостным и слегка заискивающим. Увидев Макаркина, она сделала ему знак не возникать и показала на кресло. Сам не зная почему, Стах подчинился. Только сел не на кресло, а на кровать. Продемонстрировал свою самостоятельность.

Особенно сильно окропил батюшка телевизор. «Как бы в телике замыкания не произошло, — подумал Макаркин. Но тут же успокоился: — Выброшу я этот чертов аппарат в окошко. Прямо на асфальт. А Ольге и грызунам новый куплю».

Попик все ходил и ходил по квартире, неразборчиво шепча молитвы, и у Стаха с голодухи стало урчать в животе. От этого он сделался раздражительным и уже собрался нарушить ритуал. Но батюшка, последний раз позвенев кадилом, остановился перед Макаркиным:

— Не сунется боле лукавый к вам в дом! Не будет смущать душу.

Заодно он окропил и Стаха. Может быть, чтобы не пропал остаток святой водой, может быть, так было положено. Виктор Макаркин не знал церковных обрядов и в Бога верил «на всякий случай». В его опасной жизни хоть в кого-то нужно было верить.

Пока Стах раздумывал, что ответить священнику, Ольга соскочила со стула и ласково проворковала:

— Спасибо вам, отец Константин. Вы нас вернули к миру и спокойствию. Муж даже слов не найдет, как вас отблагодарить. Не отобедаете с нами, чем Бог послал?

Батюшка сложил священную утварь в новенький баульчик и после этого протянул руку Макаркину:

— Константин Иванович.

— Виктор, — хмуро ответил Макаркин и наконец-то поднялся с кровати. Осторожно пожал протянутую ему руку. Он был лет на десять старше священника, но уже давно отвык величать себя по отчеству. Витек, Витястый, Стах — среди своих людей в ходу были только имена и клички.

Они отобедали втроем и даже выпили понемногу водочки. Нельзя было не выпить — Ольга приготовила такой обед, к которому без рюмки и приступать было нельзя: соленые грибы, горячая картошка-рассыпушка, настоящий бигус по-польски, треска в кляре…

Константин Иванович только восхищенно качал головой да покряхтывал.

— Моя матушка тоже большая мастерица, но таким бигусом ни разу меня не попотчевала.

Стах постепенно отмяк от такой вкусной еды и, с одобрением поглядывая на Ольгу, думал: «Как это она все успела? И попа пригласила, и такой обед состряпала?» Он даже перестал стесняться батюшку и прикрывать обшлагом рубашки наколку на пальце. А наколка была у него серьезная, по заслугам: корона в двойном прямоугольнике. «Авторитет».

Молодой и красивый батюшка оказался общительным и остроумным человеком. Он даже рассказал несколько анекдотов. Один из них насторожил Макаркина: в английский замок приходит покупатель-американец. Хозяин водит его по залам, хвастается портретами предков, древними книгами в библиотеке… Покупатель восхищен.

— Покупаю немедленно! Вот если бы в вашем замке еще водились и привидения!

— Обманывать вас не буду, — отвечает хозяин. — Живу здесь уже триста лет, но привидений ни разу не встречал.

Виктор Макаркин посмеялся сдержанно, а сам подумал: «Неужели Ольга выложила ему все без утайки про “бугра” из ящика? Это вряд ли. Мамка баба не глупая. Ни разу не прокалывалась».

У батюшки был только один недостаток: он всего год назад закончил Духовную академию в Сергиево-Посадской лавре, и время от времени вворачивал какое-нибудь латинское изречение. Когда Ольга попыталась выспросить у него, стоит ли искать смысл в советах приснившегося незнакомого мужика, Константин Иванович изрек:

— Qui rationem in omnibus quaerrunt. rationem subvertunt.

И тут же, перевел:

— Те, кто во всем ищут смысла, подрывают его.

— Вот это по-нашему! — обрадовался Стах. — Ты, Костя, мировой мужик!

Священник совсем не обиделся на такое обращение и улыбнулся Макаркину тепло и с пониманием.

В конце обеда Ольга сварила кофе и поставила перед каждым креманку с мороженым. Какао Стах не получил. Он понял, почему, и не стал возникать. Но к кофе не притронулся. Зато попросил добавки мороженого.

На прощание батюшка, проникновенно глядя Макаркину в глаза, посоветовал на ночь читать «Отче наш».

— Помните, там есть такие слова: «И не введи нас во искушение, но спаси нас от лукавого, ибо Твое есть Царство, и сила Твоя и Слава во веки веков». Лукавый постоянно держит нас на прицеле, из-за плеча заглядывает.

Макаркин «Отче наш» ни разу не читал, но признаваться в своем церковном невежестве не стал. Зато он имел практический опыт общения с лукавым.

— Верно, верно, — согласился Стах с батюшкой. Ему сразу представился глазок в дверях камеры и хмурое лицо надзирателя Тишко, припавшее к этому глазку.

Отцу Константину было приятно, что хозяин дома, непростой, видать, мужчина с пугающе холодными глазами, согласился с ним.

— Да, — произнес священник весомо, с большим нажимом. — Можно правильно думать, если ты неправильно жил.

Сам того не ведая, по наитию или по собственному опыту, он повторил слова одного знаменитого автора детективов, которого папа Пий XI назвал «Защитником веры».

По утрам, принося Макаркину какао, Ольга теперь спрашивала:

— Ну, как, Витюша, спал хорошо? Помог батюшка?

На третье утро, услышав, ставшие традиционными вопросы, Стах осторожно поставил чашку на столик, поманил подругу пальцем и, когда она, как всегда в распахнутом халатике, подалась к нему всем телом, врезал ей в челюсть короткий хук правой.

На несколько дней он лишился утренних утех и какао, но перенес эти неудобства стойко.

Снов он больше не видел, спал, как и раньше, «в одно касание». Но имелось обстоятельство, которое Макаркина раздражало: по всему выходило, что избавил его от дальнейших визитов незнакомого блатяка батюшка Константин. А Стах всегда старался, чтобы последнее слово оставалось за ним.

Поэтому он отнес почти новенький телевизор в комнату, где несли вахту старушки дежурные по подъезду и дал Ольге, все еще закрашивающей синюю скулу густыми кремами, денег на новый.

— Выбери, какой получше. Сейчас все про плазму галдят. Может, и правда, хороший.

На этом вопрос с непрошеным ночным гостем был закрыт. Стах и думать забыл о его советах, о каком-то там Фрунзе или Фризе, пока не столкнулся с этим типом почти нос к носу.

От коллег не ускользнуло, что все последние недели Дюймовочка пребывает в глубокой задумчивости. Мало улыбается, не смеется над «солдатскими» анекдотами старших и младших следователей и прокуроров. И прохождение дел у нее замедлилось. Как движение на Третьем транспортном кольце.

Виной всему этому был конечно же Владимир Фризе. А кто же еще? Разве можно забыть его наглую шутку с предложением сменить место проживания?

Больше всего девушку угнетало то, что это предложение странным образом появилось на экране выключенного телевизора! «Вполне в духе Владимира Петровича! — считала Дюймовочка. — Выдумщик, каких мало. И, главное, не звонит!»

Тут, она была не совсем права. Через несколько дней после того, как девушка покинула квартиру приятеля, он позвонил ей на мобильный. Но, увидев его имя на дисплее, Дюймовочка телефон отключила. А потом и вовсе выбросила. В Москву-реку.

«Ты меня опозорил, — прошептала она сердито, а теперь собираешься просить прощения! На тебе! На!»

И зашвырнула новенькую «нокию», кстати, подаренную Фризе, чуть ли не на середину мутной реки. Зашвырнула вместе с симкой и остатком в тридцать один рубль на счете. Потом она об этом очень жалела, но из упрямства покупать новый мобильник не стала. Не стала, и восстанавливать сим-карту.

Коллеги заметили и отсутствие мобильника, и отсутствие звонков от приятеля.

— Куда твой Фризяк сказился? — спросил однажды сосед по кабинету. — Бывало, ты с ним бубубу, а теперь — молчок?

Ответа он не дождался.

Наконец Дюймовочка переборола себя и решила: «Сегодня вечером позвоню Владимиру Петровичу!»

А в конце рабочего дня к ней зашел прокурор, молча положил на стол «Файненшел Таймс» и удалился.

В маленькой заметке под заголовком «Привалило!» сообщалось, что простой российский частный сыщик Фризе Владимир Петрович получил в наследство миллиард евро. Да еще какие-то фабрики в придачу. И публичные дома.

В конце заметки безымянный автор задавал глупый вопрос: «В России на одного Абрамовича стало больше?»

«Так вот почему меня попросили на выход… — с горечью прошептала девушка. И ничего более остроумного не придумала, кроме затертой фразы: — Богатые люди — особые люди!»

Да и откуда ему взяться, остроумию, в таких экстремальных обстоятельствах?

Пока Фризе ехал по вечерней Москве на такси домой, его не покидало чувство тревоги. Нет, это была даже не тревога, а легкое опасение, что его любимое жилище, его квартира, в которой он прожил почти всю жизнь, разочарует его. После запущенных, но великолепных апартаментов почивших в Бозе немецких родственников, она покажется уже не столь уютной, милой сердцу, как раньше. Одно дело — взгляд частного сыщика Фризе, хорошо обеспеченного, даже богатого, но совсем другое — придирчивая оценка миллиардера.

Когда в Киле завершились тягучие, выматывающие процедуры вступления в наследство и Владимир понял, что отныне волен распоряжаться состоянием по своему усмотрению, он подумал, что следует сменить квартиру. Подобрать просторный пентхауз в новой высотке на Ленинских горах. Чтобы из окон была видна вся Москва, чтобы, не выходя из дома, можно было попасть в плавательный бассейн, а любимая бэмвэшка не стояла как сиротинка во дворе, где любой оболтус мог нацарапать на дверце неприличное слово.

Но едва мысли Фризе с местоположения будущего пентхауза переключились на интерьеры его нескончаемых помещений, как он оборвал разгулявшуюся фантазию:

«Надо же быть таким придурком? Где вы, господин Фризе, видели уютные пентхаузы? — От всех подобных квартир, в которых ему довелось побывать, веяло холодком показной роскоши, а уж никак не уютом. Для того чтобы жить в пентхаузе, надо было иметь особый склад души. Или пренебречь уютом ради непомерного тщеславия. — Это все от лукавого! “Бред куриной души”, как писал один классик».

Оттого что недавно он так легко — хотя и ненадолго, — отрекся от своих пенатов, Владимир потерял душевный комфорт.

Это чувство вернулось к нему, как только он открыл входные двери, снял квартиру с охраны и, оставив легкий чемодан и кейс в прихожей, уселся в свое любимое потертое кожаное кресло.

Окинув придирчивым взглядом гостиную, Владимир улыбнулся. Он был дома! Он по-прежнему любил свой дом! И эта любовь не остыла даже на одну сотую градуса.

Засветился экран телевизора.

— С прибытием, Штирлиц! — поприветствовал Фризе старый знакомый с самодовольной ухмылочкой. — Полет перенесли нормально? Я знаю, что летательные аппараты — ваше слабое место.

Увидев на экране гостя, сыщик хотел поблагодарить его за нешуточный куш, но эта ухмылочка… Что бы она значила?

С благодарностью Владимир решил не торопиться.

— Ну и правильно! Я тоже не люблю рассусоливать, метать мелкий бисер. — За время немецкого вояжа Фризе гость ничуть не утратил своей способности читать чужие мысли. — Тем более, что предстоят большие дела, Володя! И, главное, пробиться сквозь плотные ряды алчущих. Кстати, а с Штирлицем удачно все получилось. Тебе не кажется?

— А у меня седины прибавилось, когда этот Барбос мне паспорт на имя Штирлица подбросил! — проворчал сыщик.

— Это ты о коммандере так неуважительно? Напрасно. Если бы не эта ксива, недоброжелатели настигли тебя где-нибудь на перегоне между красивыми фрицовскими городками. И зашвырнули в угольный карьер. Или закатали по старой доброй традиции в бетон на строительстве автобана. И твоя немецкая подруга вовек тебя там не отыскала.

Владимир засмеялся.

— А почему вы меня такой самодовольной ухмылочкой встретили?

— А как же? Ты все же наш крестник. Взглянул на твой пополневший лик и подумал: красавец!

— Ну а как там у вас Харон? — спросил сыщик, чтобы скрыть смущение. — Вышел из запоя?

— Ну что за привычка наступать на больную мозоль! — нахмурился гость. — Теперь один тип из города Гори подарил ему сто бутылок паленого грузинского коньяка. А старик привык только к чистому, подлинному продукту. У него с этого пойла совсем разум помутился. Бросил якорь посреди Леты и горланит целыми днями песни. Бывает, что не очень приличные. А по ночам воет от боли. Печень у Харона больная. Все его жалеют.

— Да он же у вас коррупционер! С какой стати его жалеть?

— Всех надо жалеть. Мы и тебя жалеем и себя жалеем. Из-за ваших взяточников на реке такое творится! Лезут все, кто ни попадя! Приходится самим поддежуривать. Вчера, например, коммандер Бонд ватагу экстремалов-сплавщиков выловил.

— Вы издеваетесь надо мной? Спивающийся Харон, экстремалы-сплавщики, бормотуха от Саакашвили…

— Не надо! Про Саакашвили я не говорил. И вообще мой принцип — про политику ни слова! И ты, милок, не лезь в политику и в наши дела нос не суй. Понял? — гость с ухмылочкой потеребил свой крупный рубильник. А Владимир, вспомнив выпад Джеймса Бонда, слегка отодвинулся от экрана.

— Ладно, Петрович! Я побежал. А ты повнимательнее осмотрись вокруг и штурмуй корифея Забирухина. И чтобы ноги этого проходимца Гарденского на съемках не было!

— А что с экстремалами произошло? — выкрикнул Фризе вслед исчезающему гостю.

— Бонд передал их «по назначению», — донесся до Владимира загробный голос уже не из потухшего телика, а откуда-то со стороны кухни. — Живые спортсмены — не по нашему ведомству. Теперь будут заниматься своим любимым делом до второго пришествия. Сплавляться по огненным рекам.

Фризе передернуло от ужаса, как будто и он там будет кататься по огненным горкам.

«А еще говорит — надо всех жалеть, — впервые подумал он о своем госте с неприязнью. — Вон, каким загробным голосом заговорил!»

Именно так звучал голос прадедушки баскетболистки Берты, когда в счастливые годы их безмятежной дружбы она заманила Фризе на спиритический сеанс к подруге-белошвейке. Белошвейка была необыкновенно популярна среди жен членов политбюро и правительства. Она шила им бюстгальтеры.

Зачем понадобилось Берте пообщаться с прадедушкой, сыщик не помнил. По крайней мере она не советовалась с ним, выходить ли замуж за Ростика. Да и Ростик в то время еще не появился на ее горизонте. Он нарисовался только у Мальтийских берегов. Жутковатый голос прадедушки с тех пор и стал ассоциироваться у Фризе, с загробными голосами.

Егор Лапушкин, настоящее имя у него было Игорь, но в блатном мире его звали только Егор, «ходил на зону» всего один раз. Но пробыл там двенадцать лет. От звонка до звонка. За убийство. Большим разделочным ножом проткнул любовника жены. Проткнул так «удачно», что прелюбодей умер мгновенно. Жена тоже получила свое. Ей Лапушкин располосовал тем же ножом всю спину и задницу.

Обычно судьи жалеют обманутых мужей, но Егора не пожалели. Впечатлились тем, как хладнокровно он вытащил из трупа нож и «разделал» жене столь жизненно необходимые места. Жена и правда два года не могла садиться, а уж о том, чтобы лечь на спину…

Из колонии Игорь-Егор вернулся с прекрасными отзывами начальства и хвалебными характеристиками руководителей лагерной самодеятельности. С таким «багажом» его сразу взяли на работу, что для бывшего зэка всегда проблема. И взяли не куда-нибудь на земляные работы, а в речной пассажирский порт.

А московским паханам пришла из зоны малява, в которой расписывались достоинства сидельца «Лапы»: смел, предан братве, до фанатизма ненавидит ментов и прокурорских. И по жизни — большой артист. Уркаганы вкладывали в это слово совсем другой смысл, чем руководители лагерной культпросветработы.

Немудрено, что на Лапушкина обратили внимание и милицейский майор, оперуполномоченный, курирующий пассажирский порт, и вор в законе Стах, он же Макаркин. Каждый хотел заиметь его в помощники. Майор метил Егора в свои осведомители. Как говорят в народе, в стукачи. А Макаркин — в соратники по воровским делам. До Стаха не раз доходили истории о том, как зэк, которого на «зоне» приняли за обычного «мужика», стал «авторитетом».

Недаром говорят, что слава бежит впереди человека. И хорошая, и плохая.

Когда два, столь разных сообщества, признают человека своим, ясно, что кто-то из них всерьез ошибается. В случае с Лапушкиным ошибались и те и другие. Он принадлежал только сам себе. И на ментов-майоров, воров в законе, рыночных торговцев, бабушек-пенсионерок смотрел лишь под одним углом — могут ли они помочь ему сколотить деньжат на приличное существование. Приличным он считал иметь в загашнике два-три миллиона баксов.

Все сейчас хотят иметь два-три, а то и побольше этих самых миллионов. Но не у всех получается. Прежде всего потому что кишка тонка. А у Егора Лапушкина по этой части все было о'кей. Стычки с сокамерниками, с которых началась тюремная житуха, издевательства тюремной обслуги и разного рода вертухаев, сделали из этого жилистого молчаливого терпилы полноценного бандюгана.

Ему никогда не попадались на глаза книги знаменитого русского поэта, который завещал: «молчи, скрывайся и таи, и мысли, и дела свои». Лапушкин дошел до этих истин своим умом, вернее, своим тюремным опытом.

Однажды Лапушкину позвонил по мобильнику незнакомый мужик и предложил встреться. Назвал он его по имени отчеству — Егор Гаврилович. Ни один из нынешних «братанов» его отчества не знал. Да и сам Лапушкин иногда вспоминал его с трудом. «Лапкин», «Лапа» — вот эти кликухи были привычными.

— Осечка, — буркнул Егор Гаврилович в трубку и отключился.

Его насторожило не только обращение по имени-отчеству, но и то, что на дисплее мобилы не отобразился номер телефона звонившего. Только два слова: «нет номера».

— На дурика не возьмешь, — пробормотал Лапушкин. — Не иначе как мент из паспортного отдела.

Вернувшись «из-за речки», он обретался в Москве на правах бомжа. Бывшая супруга выписала его с жилплощади, как только суд вынес Лапушкину свой суровый приговор. Но милицейские паспортисты упорно считали местом его проживания комнату, к которой он уже не имел никакого отношения.

Время от времени его бывшая соседка по коммунальной квартире приносила повестки из милиции с предписаниями «срочно явиться в райотдел».

— Вот первый ледок станет, пан Пилсудский утекет на юга, тогда я заявлюсь в ментовку.

— Они тебя скоро выловят и отправят на поселение, — лениво обещала соседка, обнимая голого Лапушкина и целуя его мохнатую грудь. За долгие годы отсутствия Егора она не утратила своего женского интереса к нему.

Пока Лапушкин «топтал зону», она обзавелась богатым «долгоиграющим» любовником, но не упускала случая, чтобы встретиться и со своим бывшеньким. Правда, только тогда, когда он разрешал приехать на водохранилище. На яхту пана Пилсудского, которую сторожил.

Основным местом его работы был трехпалубный красавец «Сусанин», нынешним летом не ходивший дальше «Большой Волги»: один умник из Пароходства окрестил первоклассный пароход в «банкетоход», и теперь на нем устраивали пьяные корпоративы, ошалевшие от легких денег банкиры и владельцы супермаркетов и аптек — российские нувориши.

«Банкетоход», отшлюзовавшись, плавно скользил вдоль зеленых берегов, позволяя пассажирам вдоволь налюбоваться живописными окрестностями и старинными городками. И, также плавно вплывал в ночь. Вот тут-то, позабыв о романтике, «хозяева жизни» и распоясывали ремни на своих штанах. Начиналось главное действо — банкет, ради которого все и было затеяно.

Когда по утрам они покидали «банкетоход» и разъезжались по домам и офисам, теплоход замирал, обессиленный. Уборщицы принимались чистить и мыть заблеванные каюты, с омерзением сдирали с коек измятые простыни. Дивились диковинным цветным презервативам, засунутым в самые неожиданные места.

Вот на этом «банкетоходе» «Иван Сусанин» и служил матросом Лапушкин, в свободное время приглядывая за яхтой бывшего вора Ромека.

Мобильник снова зазвонил. Лапушкин бросил взгляд на дисплей — номер абонента опять не нарисовался.

«Брать или не брать?» — подумал он. Телефон все тирлиликал и тирлиликал. Любопытство пересилило осторожность.

— Говорите, — сказал Лапушкин, прибавив голосу басовитости.

— Лапа, ты чего отключаешься? — спокойно поинтересовался звонивший. — У меня к тебе серьезный базар.

У Егора был хороший слух. Как, кстати, и память. Голос звонившего он никогда не слышал.

— Кто тебе номерок нашептал?

— Один ясновельможный пан.

У Лапушкина, просекшего намек, чуть не слетела с языка фамилия Ромека. Но он вовремя прикусил язык.

— Чего хочешь?

— Покалякать.

— Калякай.

— Сегодня в шесть съедим по бигмаку в «Макдоналдсе»…

Мужчина назвал адрес. Судя по тому, что ресторан был самым близким к гавани, где обретался Лапушкин, абонент хорошо ориентировался на местности.

— Почему бы не пожевать в компании с хорошим человеком, — согласился Егор.

В «Макдоналдс» он пришел ровно в шесть. Сел за свободный столик. Не рыскал взглядом по соседям, не пытался вычислить пригласившего на «стрелку» мужика.

Спокойно управлялся с огромным бутербродом, запивая его, чаем. Пепси-колу он не жаловал — считал, что пахнет дегтярным мылом. Да и бигмак Лапушкин с радостью променял бы на тарелку кислых щей, которые ждали своей очереди в холодильнике на яхте. Щи со свиной рулькой привезла ему вчера бывшая соседка по квартире.

«Хороший все-таки бабец Татьяна, — рассудил Егор, вспомнив про щи. — Если бы оставила своего “сазана”[11], могли бы жить-поживать. В соседях с бывшей женой. Вот была бы умора!»

— Не возражаете, если приземлюсь рядом?

Лапушкин сразу узнал голос звонившего мужика. Он поднял голову и увидел перед собой крупного загорелого мужчину, одетого в легкую полосатую распашонку и шелковые кремовые брюки. «Загорелый» смотрел приветливо, но в его карих глазах «Лапе» почудилось чуток больше пристальности, чем следовало бы при знакомстве. Не любил Лапушкин, когда его так пристально разглядывают, да еще пытаются делать это незаметно. Поиграл он с такими спецами в гляделки, пока горбатился на зоне.

— Милости просим, — сделал широкий жест Лапушкин, демонстрируя приветливость.

Мужчина сел напротив, привычным движением подтянул брюки. Заказал он тоже бигмак, но с пепси. Минуты две они жевали молча. Приглядывались друг к другу.

«Не наш человек, — сделал вывод Лапушкин. — Дальше КПЗ не ходил. Приблатненный. А накачан-то, накачан! Верняк, в охранниках ходит у большого босса. Если по загару судить, недавно с турецкого берега вернулся».

Чутье Егора не подвело: и охранником большого босса был сотрапезник, и на югах загорал. Только не на турецком берегу, а в Эмиратах. Хранил драгоценное тело банкира Некваса.

— Это я тебе утром звонил, — наконец соизволил проявиться «деловой».

— А то я не понял, — пробормотал Лапушкин. — Говори, чего ради высвистал?

— Не для публики базар. Пройдемся?

— Шамовку схаваю, тогда и пройдемся.

— А у меня от жары аппетит пропал, — лениво бросил мужчина. Он допил пепси-колу, отодвинул в сторону недоеденный бутерброд. — Подожду у входа.

— Подожди. Тебя как величать прикажешь? — спросил Егор, прекрасно понимая, что настоящего имени гостя не услышит.

— Андрей.

Он ушел неторопливой походкой и, глядя Андрею в спину, Лапушкин еще раз убедился в том, какой накачанный его новый знакомец.

«Ништяк, я скоро тоже до горячего песочка доберусь!» — подумал Егор. Приморский пляж и палящее солнце — вот был его «пунктик». Лапушкин все время мерз. Он родился в Ленинграде и ненавидел долгие и промозглые питерские зимы. Как и Фризе, Лапушкин рано осиротел.

Редкий случай — оба его родителя были заядлыми любителями лова. Однажды ярким солнечным днем мать с отцом отправились на лед Финского залива ловить корюшку. Днем подул сильный юго-восточный ветер и отколол огромное ледяное поле с рыбаками. Спасатели сняли с льдины сотни «рыцарей крючка и мормышки». Ленинградские газеты написали на следующий день, что операция по спасению прошла успешно, все рыбаки сняты с льдины. Но родителей Лапушкина среди спасенных не оказалось.

Игорю было шесть лет. Его определили в детдом. Уютная квартира Лапушкиных на Скороходовой улице словно растаяла в зимней питерской мгле. Попав в детский дом, он замкнулся и все время думал о родителях. Приходил в библиотеку, просил дать ему атлас и подолгу вглядывался в очертания Финского залива и Балтийского моря. Представлял, как родители плывут среди ночи, отец зажигает кругляшки сухого спирта — они всегда были в его вещевом мешке — и они с мамой греют руки. Маленький огонек в ночи замечают с большого лесовоза и посылают за родителями спасательный катер. Но у лесовоза свой курс, он не может повернуть назад, и родителям придется плыть до порта назначения. А после этого они вернутся.

Мысль о том, что существует радиосвязь, не приходила мальчику в голову. И не было никого, кто мог бы ему это подсказать: Игорь никому не рассказывал о своих мечтах чудесного спасения папы и мамы.

Лапушкин не торопясь доел свой гамбургер, а потом, шуганув официантку, попытавшуюся убрать тарелку с котлетой, к которой едва притронулся загорелый посланец, доел и его порцию.

Андрей вальяжно устроился на скамейке и беззастенчиво разглядывал проходивших мимо девушек. Вышедшего из ресторана Лапушкина новый знакомый даже не заметил. Или сделал вид, что не заметил.

— Не выбрал подходящую? — спросил Игорь, остановившись перед Андреем.

— Они все подходящие. Да жизнь у меня такая — скороговоркой. И от дела не бегаю, и дела не делаю, — усмехнулся парень и вскочил со скамейки. — Пройдемся?

Большие часы на здании ресторана, показывали половину шестого, но окутанное мглой небо ни на градус не сбавило знойного напора.

«Сейчас бы на яхту, — с тоской подумал Лапушкин. — Окунулся бы пару раз».

Они медленно пошли по бульвару.

— «Еще не поздно, уже не рано, идем мы с другом из ресторана…» — неожиданно пропел Андрей, склонив голову и в упор, разглядывая Лапушкина. Глаза его давили, словно глаза следователя на допросе. Егор внутренне усмехнулся: «Тоже мне артист! Меня на понт не возьмешь!»

— И о чем базар? — спросил он с ленцой, стараясь не выдать любопытства. — Если без скороговорки?

Пока они прогуливались под худосочными липами, Андрей рассказал Егору о том, что ему заплатят сто тысяч баксов, если он пронесет на «банкетоход» десять не слишком больших коробок и спрячет так, что «ни одна сволочь» не найдет. «А уж тем более, служебная собака», — добавил он жестко.

— Понятно, — пробормотал Лапушкин. — Понятно.

Пройдя долгую и жестокую тюремную школу, он, как «Отче наш», усвоил неписаный воровской кодекс. Правило: «не будь любопытным», числилось в нем не на последнем месте.

— Первый взнос получишь, не отходя от кассы. Сию минуту, — Андрей потянулся к заднему карману, но Лапушкин остановил его.

— Не гони лошадей! Мой ответ — двести пятьдесят.

Посредник не показал своего удивления, не разразился бранью. Спокойно сказал:

— Это меняет дело. Мне надо подумать.

«Подумать! — внутренне усмехнулся Егор. — Доложить своему шефу нужно. Если шеф пацан деловой — торговаться не станет. Чую — дело серьезное».

— Днями свяжусь.

Андрей отсалютовал поднятой ладонью и подошел к обочине шоссе. Как на заказ рядом затормозило такси. «Посредник» сделал вид, что расспрашивает таксиста, потом сел в авто и укатил в сторону центра.

Лапушкин посмотрел вслед машины: номер у нее был заляпан грязью. Как будто в городе лили дожди, а не палило второй месяц испепеляющее солнце.

«Серьезные мужики», — прошептал он с уважением и пошел к остановке автобуса.

Парень, назвавшийся Андреем, позвонил на следующий день, рано утром. Лапушкин успел искупаться и драил яхту, убирая обильную росу с хромированных поручней и с зеркальных окон кают-кампании. Роса — штука неприятная, особенно смешанная с торфяной взвесью, наседающей на город с Шатурских пожарищ. Пропустишь момент — потом надорвешь пупок, орудуя тряпкой с полиролью.

— Узнаешь? — спросил Андрей.

Лапушкин даже не посчитал нужным ответить. «Как баба, ей-богу» — покачал он головой и сказал:

— Ну?

— Мы согласны. Встретимся сегодня на том же месте. Только на час раньше.

— Заметано.

Когда мужик отключился, Лапушкин сел на днище такого же щегольского, как и сама яхта, ялика и долго не мог унять охвативший его озноб. Никогда в жизни его не била такая предательская дрожь. А уж в каких только передрягах он не побывал!

«Неужели это правда? — твердил он, как заклинание раз за разом. — Неужели это правда? И мечты о теплом крае могут сбыться?»

Деньги, словно в насмешку, были уложены в большой фирменный полиэтиленовый пакет супермаркета «Копейка».

— Ты не подумай ничего плохого, — предупредил Андрей, кивнув на упаковку. — Там еще пара пакетов для верности. «Седьмой континент», кажется. Это не я, кстати, паковал.

— Ништяк. Сойдет и «Копейка». Она, говорят, рупь бережет.

Они снова прогулялись по бульвару с чахлыми липами и договорились о деталях. Андрей поставил условие: когда Лапа разместит «груз» на «банкетоходе», он должен показать ему место.

А несколько дней спустя Лапушкину поступил новый заказ на тротил. Теперь уже без всяких намеков, прямо и без обиняков его попросили перепродать ящики с взрывчаткой. За триста тысяч баксов.

И деревенский дурачок бы догадался, что мужик, сделавший Лапушкину предложение, каким-то непонятным образом оказался в курсе событий. Знал, что в трюме «Ивана Сусанина» мастерски упрятаны десять снабженных детонаторами и двумя мобильными телефонами ящиков. Стоит только подсоединить разъемы — и чудовищное устройство будет готово по звонку из любой точки планеты превратить «банкетоход» в гору мусора.

Новый заказчик пожаловал к Лапушкину в гости на яхту без всякого звонка. А можно даже сказать, что это сам Лапушкин пожаловал к нему в гости. Когда бывший зэк с огромной миской дымящихся пельменей в одной руке и упаковкой сметаны в другой вышел из сверкающего хромом камбуза в салон, там, на удобном кожаном диванчике, восседал незнакомый мужчина. Первое, что отметил Лапушкин — нахлобученную по самые брови, кепку и сразу окрестил незваного гостя «кепариком».

«Грузинец, — подумал Лапа, инстинктивно скосив глаза на другой диванчик, под одной из подушек которого он хранил “Макарова”. — Или чеченец? Или…»

— Да ты садись, Игорь Гаврилович. Пельмешки остынут, — предложил мужчина так непринужденно, словно он был на яхте хозяином.

Лапушкин сел, торжественно водрузил миску на плетеную подставку и медленно стал открывать пакет со сметаной. Эта синяя, с облупленной эмалью миска выглядела на шикарном полированном столе чужеродной замарашкой. Пан Пилсудский разрешал Лапушкину пользоваться любой посудой, водившейся на судне в избытке. Но эта миска прошла с ее хозяином столько трудных лет… И утренний чифирь он заваривал в помятой алюминиевой кружке, которая была, пожалуй, постарше самого Лапушкина: она досталась ему от бывалого вора, «доплывшего до края», когда они ни за что ни про что отбывали по две недели в карцере.

Да, с этой посудой столько было связано в скитаниях бывшего зэка! Но самое-то главное: и миску и кружку можно было после еды просто бросить в раковину и не заниматься нудным мытьем!

«Уж слишком я стал популярным в последнее время, — рассуждал Егор, старательно разжевывая жестковатые пельмени. Аппетита гость ему не испортил. — То на “стрелку” приглашают, то без приглашения в гости заявляются. И все по имени-отчеству величают. Хорошо это или плохо?»

— Может, не побрезгуешь пельмешками? — спросил он «кепарика». — Сварил две пачки. Как знал, что гость пожалует.

— Спасибочки вам. Не надеялся, что хозяин такой хлебосольный, поел загодя. А ты на меня не обращай внимания, питайся.

Лапушкин пытался раскусить гостя: небритый, как Абрамович и все кавказцы. Держится просто, не пытается выдать себя за блатаря. Но от опытного уха Егора не укрылся легкий лагерный налет в его речи. Так даже самого образованного жителя Иванова всегда выдаст пара-тройка невольно проскользнувших в разговоре словечек, ударений. А кавказца, хочет он этого или нет, подведет то, как он строит фразу. С сидельцами — похожая история. И, как бы ни пытался мужик в кепарике скрыть, по непонятной причине, свое пребывание на зоне, Лапушкина ему провести не удалось: земко приглядываясь к гостю, он понял, что человек этот — кавказец и опытный вор, не раз побывавший «за речкой».

— И долго будешь молчать? — поинтересовался Лапушкин.

— Да, боюсь, чтобы ты пельмешкой не поперхнулся.

— Выкладывай, зачем пожаловал?

— На огонек завернул, — усмехнулся гость. — Из Испании.

Эта улыбка — то ли она есть, то ли ее нету — разрешила сомнения Егора. «Чеченец он. Точно, чеченец».

— Хочу перекупить у тебя, Игорь Гаврилыч, тот товар, что ты прячешь на «банкетоходе». Меня не интересует, сколько капусты тебе отвалили прежние заказчики, я выкладываю триста.

— Тонн? — с замиранием сердца уточнил Лапа.

— Мы же серьезные люди! — с хорошо упрятанной иронией ответил гость.

«Вот пруха, так пруха! — порадовался Лапушкин. — Грех не воспользоваться».

О том, что придется держать ответ перед прежними нанимателями, он даже в голову не взял. Решил, что к тому времени, когда придется отчитываться, его и след простынет. И совсем уж к месту пришла в его кудрявую голову запоздалая мысль: убрав взрывчатку с теплохода, он спасет уйму народу. О том, кого собирается пустить «в расход» «гость из Испании», Лапушкин сейчас не думал. Триста тысяч баксов мешали.

— Забирать «товар» предпочитаю ночью, — сказал «кепарик». — Нечего светиться лишний раз. Есть другие предложения?

— Да нет… — Егор помедлил несколько секунд. В нужный момент он соображал быстро. — Подойду к Речному вокзалу на яхте, ошвартую ее где-нибудь в сторонке, а сам на ялике подгребу к трапу. Заныкаю коробки потом на этой красавице. Возьмете их в любой момент.

Человека, который вот-вот отсчитает ему триста тысяч баксов, назвать «на ты» у Егора язык не повернулся.

— Коробки не трож! Оставь там, где заныкал. «Начинку» переложишь в кофры…

— Какие еще кофры! — удивился Лапушкин.

— Новенькие. Я их в кокпит засунул, пока ты утренним купанием занимался. По моим расчетам, в эти кофры все поместится. Ты их не особо загружай, а то ненароком «неудача»[12] приключится.

— Ну и дела! — удивился Егор. Он не любил показывать свои эмоции, но «кепарик» озадачил его не на шутку. — Да ведь я, пока саженками бухту мерил, с яхты глаз не сводил!

— Да ты тут ни при чем. Это я такой ловкий, — улыбнулся гость.

«Нет, не чеченец, — вынес окончательный приговор Егор. — Но сиделец — это точно. Выдал он себя «неудачей».

— Когда свои кофры заберешь?

— Как только товар прибудет, прибудет и покупатель.

— Кто-то другой? — испугался Лапушкин.

— Не тру… Не беспокойся. Я сам приеду. Один. На белом фургончике «Мерседес-транспортер». Серьезные дела никому не доверяю.

— Вот это правильно, — одобрил Егор. — Я тоже… — он хотел рассказать, что и сам не доверяет серьезные дела малознакомым людям, но гость прервал его:

— Сейчас получишь треть от всей суммы, — он достал из легкой шелковой сумочки, висевшей на красивом, прошитом замысловатым орнаментом ремне, пачку долларов и протянул Лапушкину. — Остальное — как только перегрузишь товар на яхту. Чем скорее, тем лучше. Сработаешь удачно — когда буду забирать, получишь приличный бонус. О’кей?

Лапушкин не знал точно, что такое «бонус», но тоже сказал:

— О’кей!

— И, последнее — как только кофры будут на яхте, подними на флагштоке российский флаг. Никто не удивится — сейчас у нас, что ни день, то и праздник.

— Все меня слышат? — обратился к массовке Забирухин, восседавший в своем любимом стареньком кресле. Кресло стояло, как на постаменте, на крышке грузового люка.

— Слышим! — отозвались несколько ленивых голосов из пестрой толпы, живописно расположившейся на палубе. Кто-то из актеров сидел прямо на палубе, которую матросы весь день драили с воском до блеска, некоторые сидели на массивных дубовых стульях, принесенных из банкетного зала. Прикид на всех был очень модный, но разношерстный: ведь предстояли съемки богатой корпоративной танцульки, а не гламурного бала, на который фейс-контроль допускал бы женщин только в бальных платьях, а мужчин во фраках.

Тем не менее режиссер огорченно подумал: «Помнут они свои дорогие шмотки и будут выглядеть, как толпа бомжей!»

— Что б ни одну складку на одежде не замяли! — сердито предупредил он массовочный бомонд. — Выгоню, будете до берега вплавь добираться!

— Семен Семеныч! Туман же! — возразил стоявший чуть поодаль, словно подчеркивая свое «звездное» реноме, красавчик Гарденский. — Я вас в десяти шагах еле различаю. Какие уж тут складки на штанах.

— А я тебя, Влад, насквозь вижу! Когда все юпитеры включат, пятна от мороженого на твоих кашемировых брюцах ни один туман не скроет!

Все засмеялись.

— Какие… — Гарденский сердито взмахнул рукой и крепко выругался. Но вполголоса. Так, чтобы Забирухин не услышал.

«Умничка! Сердись, копи злобу! Ты мне такой и нужен — с раздутыми ноздрями. Скоро твой выход. Отомстишь бомонду за их обидные смехуечки, когда корабль на абордаж брать будешь. Хорошо бы тебя еще и волной окатило на катере!» — с удовлетворением подумал Семен Семенович. Он был хорошим психологом и всегда ненавязчиво, исподволь доводил актеров перед съемками до нужных кондиций. Поэтому они всегда выглядели в его фильмах не манекенами, а живыми людьми. Забирухин умел безошибочно подбирать актеров. Он не проводил никаких кастингов — ненавидел это слово. Он постоянно варился в киношном «бульоне» и постоянно присматривался к актерской братии, внимательно изучал характеры своих будущих «фигурантов». А иногда даже разыгрывал «нечаянные» сценки с участием ничего не подозревающих актеров, чтобы оценить их эмоциональный потенциал в различной обстановке.

Поэтому, когда наступал «момент истины», Забирухин просто называл своим помощникам имена артистов, которых следовало пригласить на новую картину. И никогда не ошибался.

Но сегодня одна из актрис вызывала у Семена Семеновича сильное беспокойство. Ксения Неквас впервые участвовала в съемках. Забирухин не смог устоять перед просьбой ее супруга, олигарха Петра Некваса, а теперь и щедрого спонсора блокбастера, включить Ксению в состав актерской группы.

Конечно, у фильма был и другой спонсор, миллиардер Фризе, но кто же знал, что Владимир Петрович так легко откажется от своего странного требования, не давать Владику Гарденскому роль отморозка — предводителя банды налетчиков, и согласится продолжить спонсирование картины?!

Фризе был более симпатичен Забирухину, чем новый спонсор, и Семен Семенович, мучаясь угрызениями совести, собирался вернуть ему полученные средства. Помучился, помучился, а потом решил: зачем же добровольно отказываться от денег, которые сами плывут тебе в руки? Теперь он «включал» все свое обаяние, чтобы потрафить обоим спонсорам. Ведь давно известно, что ласковый теленок, двух маток сосет.

— Гарденский, сверим часы! — громко, чтобы настроить на рабочий лад всех участников съемки, сказал режиссер. — На моих — девятнадцать сорок одна!

— Мой хронометр на три секунды опаздывает, — отозвался артист.

«Не может без выпендрежа! — сердито подумал Забирухин. Ему показалось, что Владислав даже не взглянул на свои часы. Он не смог удержаться от своей любимой присказки: — Глуп, как Берковы штаны!»

— Пираты — на катер. Появляетесь на палубе с левого борта.

Но так как знаменитое режиссерское кресло стояло спинкой к носу теплохода, Забирухин царственным плавным взмахом руки показал на правый борт. Маленький, круглый как шар, пассажирский помощник с неприличной фамилией Жулья, стоявший за спиной режиссера, что-то прошептал ему прямо в ухо.

Семен Семенович не спеша достал из кармана платок, протер ухо и только после этого исправил свою оплошность:

— Левый борт, оказывается, называется у нас сегодня правым.

— Чтобы вы, ребятки, ненароком не залетели на другой теплоход, вахтенный повесил над трапом зеленый фонарь, — сделал уточнение пассажирский помощник.

— Поняли, ребятки? — крикнул режиссер, ернически спедалировав на «ребятках». Все засмеялись.

Гарденский, начавший уже спускаться по трапу на катер, молча показал опущенным большим пальцем ладони на нужный лево-правый борт. Режиссер так же молча кивнул в ответ, оценив тактичность Владика.

Только Фризе, наблюдавший за мизансценой с высоты капитанского мостика, придал нечаянному жесту актера особый, символический смысл:

— На Колизее римляне таким жестом приговаривали гладиаторов к смерти, — сказал он капитану, стоявшему рядом.

— Уж не нашего ли «Луначарского» он приговорил? — благодушно усмехнулся капитан Тучков.

— Этот принц-злодей себя еще покажет, — задумчиво пробормотал сыщик. — Я бы на вашем месте поостерегся. Погодка-то в самый раз для натуральных триллеров.

— Я еще утром заметил, что вы, Владимир Петрович не в духе, — засмеялся капитан. — Неужели предчувствовали, что к вечеру туман нас накроет?

— Запах серы мне померещился, Владимир Макарыч. Запах обыкновенной серы.

— Скорее всего, какой-нибудь буксиришко с наветренной стороны прошлепал. Наша машина на качественной солярке работает.

В голосе капитана чувствовались обиженные нотки.

— Может, и буксиришко надымил, — весело согласился Фризе. У него внезапно — словно свалилось ниоткуда — появилось предчувствие, что этот плотный туман вовсе и не вторжение холодных масс воздуха на разогретые солнцем территории, как любят объяснять синоптики. Не какие-нибудь там конверсии или инверсии воздушных масс! Какой-то там, наверху, готовили оглушительный сюрприз, а потому загодя напустили туману. Преподнесут свой сюрприз — и концы в воду! А потом на туман все спишется.

Ну не Петя же Неквас, главный подозреваемый сыщика Фризе, забелил так плотно все Подмосковье и Московское море, в частности? В это Владимир Петрович, поднакопивший сомнительный опыт общения с потусторонними силами, поверить не мог. Не тот человек был Неквас, мелковат для таких масштабных свершений.

— Что будет, что будет! — невольно вырвалось у Фризе.

— А что будет, тезка? — встревоженный интонацией, с которой высказался сыщик, спросил капитан.

— Мало не будет! — пообещал Владимир.

…А некоторое время назад у Фризе состоялся не слишком приятный разговор с режиссером.

— Я должен перед вами покаяться, Владимир Петрович, — с горькими нотками в голосе пробормотал Забирухин и слегка склонил свою большую седую голову. Словно хотел сказать: «Вот он, я, готовый понести наказание. Но ведь повинную голову и меч не сечет».

За те несколько месяцев, что Фризе состоял в спонсорах будущего блокбастера, которому Семен Забирухин готовил судьбу фильма всех времен и народов, Владимир понял, что скользкий как уж режиссер никогда не говорит то, что думает. А о чем он думает, скрыто за семью печатями. Все зависит от того, какую личину Забирухин надел на себя в данный конкретный момент: личину Иванушки-дурочка или личину Френсиса Форда Копполы. И тогда думал и говорил он вполне в духе этих выдающихся личностей. А, бывало, что Забирухин очень авторитетно доносил до собеседника мысли такого кипятильника ума, как Владимир Вольфович Жириновский.

Под рукой у Семена Семеновича всегда имелось великое множество личин. Или образов. Называйте, как вам больше нравится. Неистощимая отзывчивость режиссера иногда подводила его. Находясь в образе теоретика кино Виталия Вульфа, он мог долго и убедительно хвалить эстетику фильма «Броненосец Потемкин», а через пять минут, мгновенно перевоплотившись в молодого раздраженного зрителя кинотеатра «Иллюзион», заявить:

— Полный отстой! Набор штампов. И вообще… Попробуйте-ка пустить детскую коляску по таким крутым ступеням. Она вам поедет?

Сыщику иногда приходила в голову бредовая мысль: такого конкретного человека, как Семен Семенович, на свете не существует. Есть паспорт на его имя, где записаны пол, адрес проживания, страна пребывания и место рождения. А вот сам Забирухин — фантом, сотканный из сотен личин, аккумулированных им из окружающей действительности. И, надо честно признать, что в каждой он освоился с полным комфортом и выглядел очень органично.

Поэтому, услышав от режиссера драматический пассаж о покаянии, Владимир насторожился в ожидании подвоха. И сделал себе предупреждение: «Дядя Вова, спокойствие, спокойствие и только спокойствие. Помни о своем обещании тем фантомам, которые за речкой. Они намного симпатичнее».

— Не очень подходящее место для покаяний. — Фризе окинул взглядом заполненное посетителями кафе на первом этаже Мосфильма. Столики стояли близко друг от друга и, каждый, кто хотел, мог слушать их беседу.

— Да, не обращайте вы внимания на публику! Здесь всем все известно наперед. Каждый, кто сейчас пьет этот отвратительный кофе с сухими булочками, знает, в чем я сейчас буду каяться перед вами.

А Фризе кофе понравился. Он уже не первый раз пил его здесь и всегда удивлялся, что существуют еще «островки» бережного отношения к этому благородному напитку. Но возражать Забирухину не стал.

— Итак, покаяние… Кстати, вы помните фильм Абуладзе?

— Помню. Но не смотрел.

— Ага! — Это «ага» Семен Семенович произнес так, как будто уличил Фризе в плутовстве. — Слабая получилась картина. Вы не замечали, что политика всегда убивает художественный замысел?

— Ага! — ответил сыщик в тон собеседнику. — А как с объявленным покаянием?

— С каким покаянием? А-а… Вы об этом! Иногда вылетает красивое словцо. Помимо моей воли. Никак не могу отвыкнуть.

Мы с вами договаривались, что Владик Гарденский получит роль положительного героя…

— Это одно из условий нашего договора.

— Ну да, ну да! Я все помню. Но съемки фильма — процесс сложный…

— И творческий… — с ехидцей вставил Владимир. Ему уже надоело постоянно слышать от Забирухина напоминания о том, что съемки кино — процесс творческий и даже иррациональный.

— Помимо моей воли фильм начинает заниматься самоуправством. Диктует режиссеру свою волю…

— И навязывает вам Гарденского на роль плохого парня? — Фризе не стоило большого труда догадаться, ради чего творец блокбастеров разыграл перед ним эпизод с покаянием.

— Да! Теперь я понял, что Владик Гарденский, и только он, должен сыграть главаря налетчиков! Ради вашей странной прихоти я смалодушничал, взял его на роль борца за справедливость. И что же? Владик вял и не выразителен в этой роли! Ему в ней тесно! Первые же отснятые эпизоды… А! Вы же ничего в этом не понимаете!

Режиссер резко поднялся со стула и гордо прошествовал к стойке бара.

Фризе почувствовал, что посетители кафе, сидящие неподалеку, смотрят на него с осуждением. Владимиру вдруг тоже захотелось встать и обратиться ко всем сидящим в кафе любителям кофе и сосисок с короткой речью:

— Хоть я и профан в вашем высокоинтеллектуальном занятии, просто рядовой потребитель кинопродукции, но даже я признаю, что актер Гарденский прирожденный исполнитель самых зловещих и мерзких ролей. И прав уважаемый мэтр Забирухин, решив нарушить подписанный со мною контракт и дать волю Гарденскому проявить свой криминальный талант в будущем блокбастере всех времен и народов. Но в этом-то и вся закавыка…

Не успел Фризе додумать до конца свой спич, как на стул, только что покинутый Семеном Семеновичем, бочком присел кругленький молодой человек. На затылке у него висела жиденькая косичка, глаза были белесые и какие-то очень прилипчивые.

— Вы ведь олигарх Владимир Фризе? — спросил молодой человек шепотом.

— М-м-м… — только и смог выдавить из себя Владимир. Так его еще никто не величал. Выходило, что для присутствующих в кафе он не был инкогнито. И вопрос обладатель косички задал чисто риторический. Ответа ему не требовалось.

— У меня есть блестящий сценарий, — продолжал молодой человек. — Без всяких преувеличений, блестящий. Если вы согласитесь быть спонсором, можно рассчитывать, что фильм завоюет «Большую пальмовую ветвь» в Каннах. Вы почитаете сценарий?

— Диомид, ты занял мое место! — пророкотал Семен Семенович. Он принес из бара еще две чашки кофе и смотрел на молодого человека свысока и с осуждением. — И помни: перебегать коллеге дорогу — скверная привычка.

Обладатель косички вскочил как ошпаренный, хотя Фризе не заметил, чтобы Забирухин плескал ему на штаны кофе:

— Вы не смеете приватизировать всех олигархов! — запальчиво выкрикнул он. — Сначала заарканили Фризе, теперь протянули свои жадные ручонки к кошельку Некваса! Наш корифей вышел из берегов!

И он, круто развернувшись, бодро зашагал к выходу. Только жидкая косичка смешно болталась по плечам.

— Диомид Степаныч! — окликнула его статная черноволосая буфетчица. — Вы забыли расплатиться!

— Через час загляну! — буркнул Диомид Степанович и скрылся в дверях.

Забирухин сел и поставил на столик чашки. Сыщик почувствовал, что режиссер слегка смущен. Наверное, посчитал, что информация о спонсорстве Некваса всплыла преждевременно. Подвинув Фризе одну из чашек, он доложил:

— Решил побаловать вас хорошим коньячком.

Давно уже на студии продавали коньяк «в открытую», во время рабочего дня, но некоторые «творческие единицы» считали особым шиком выпить его из кофейной чашки. Как во времена всенародной борьбы с алкоголизмом.

Коньяк оказался таким же поганым, как и новость, которую преподнес Владимиру режиссер:

— Знаете, Владимир Петрович, я вовсе не искал нового спонсора. Так уж получилось: Петр Григорьевич со своей Ксэной, — он всегда называл супругу олигарха не Ксенией, а Ксэной, — подсел ко мне за столик на одном банкете — кажется, по случаю вручения каких-то статуэток…

— Не «Оскаров»?

— Да нет! Кто бы его туда пригласил? Наши статуэтки, наши. «Лолита», что ли?

Фризе не стал возражать. «Лолита» так «Лолита».

Важно, что в их деловые отношения встрял Неквас! Вот откуда взялась у Забирухина смелость отказаться от самого важного для Фризе условия их договора: Гарденский должен играть в фильме роль положительного героя! Сыщику не терпелось услышать, о чем же договорился Семен Семенович за его спиной с этим щелкунчиком.

— Ну, вот, подсел… Я спросил его про мировой кризис, он меня про будущий блокбастер. — Забирухин не торопился выкладывать свои козыри. — Вы знаете, Владимир Петрович, у Некваса очень оригинальный взгляд на мировой спад экономики.

— Не тяните волынку, — прервал Фризе собеседника.

— Он так элегантно, так ненавязчиво предложил свою супругу на одну из ролей в фильме, что я не нашел аргументов для отказа…

Владимир внутренне усмехнулся: «Уж не в качестве ли антикризисного средства?» Но сказать вслух поостерегся.

— Тем более, что Ксэна все время давила на мою ногу своей изящной туфелькой.

— А Щелкунчик предложил пополнить бюджет вашего блокбастера.

— Да он мне противен, этот Неквас! Просто противен. Может статься, я и грошика не возьму из его «капусты».

— А Ксэна?

— Что Ксэна?

— Возьмете ее в картину?

— Уже взял. Очаровательная женщина. Остренький подбородочек… Ну, при современной компьютерной графике это легко поправимо. — Забирухин вдруг вспомнил, ради чего они встретились в шумном студийном кафе: — Вы только не подумайте, что новая роль Владика Гарденского как-то связана с появлением еще одного спонсора. Это сугубо творческое дело. Однажды просыпаешься среди ночи и видишь картину по-новому. Но может снизойти благодать и днем. Удел художника — тяжкая ноша! — И без перехода, без секундной паузы, спросил: — Так вы не лишите нас финансовой поддержки из-за такой мелочи, как амплуа, если уж говорить серьезно, очень посредственного актера?

Владимир растерялся, что случалось с ним крайне редко. Напомнить Забирухину о том, что в их соглашении Гарденскому определена роль главного положительного героя! Но в самом начале разговора Фризе уже сделал это. Семен Семенович даже бровью не повел. Появление нового спонсора развязало ему руки. Стукнуть кулаком по столу и уйти из проекта? Сыщик был так раздосадован, что мог бы использовать свой кулак и более эффективно, но дракой делу не поможешь. Он потеряет всякий доступ к съемкам! А он ведь обещал помочь тем бедолагам за речкой. Интересно, закончились ли запасы джина у перевозчика? Или он по-прежнему в запое?

Фризе взглянул на чашку с недопитым гадким коньяком, одним глотком опорожнил ее и уставился на голубой экран телевизора, подвешенного к стене над баром. Там привычно бегали мужики с пистолетами. Потом на экране возникла симпатичная старушка в интерьере уютной кухни и сказала, укоризненно глядя на Фризе:

— Там, где каждый хочет прийти первым, опаздывают все. Не торопитесь принимать решение…

Владимир не дослушал, от чего собиралась предостеречь доверчивых телезрителей старушка. А, может быть, она просто рекламировала чистящие средства «Доместос»?

— Не выпить ли нам еще чего-нибудь за продолжение сотрудничества, Семен Семенович? — весело предложил он, напряженно ожидавшему вынесения вердикта режиссеру.

— Конечно, выпить! — с энтузиазмом отозвался Забирухин. — Я мигом доставлю коньячок.

— Ну уж нет! — испугался Фризе, содрогнувшись при упоминании о гадком коньяке. — Теперь мой черед.

Он пошептался с молодой брюнеткой-буфетчицей, и через пять минут она принесла поднос, на котором стояли бутылка виски «Джонни Уокер», «Швепс» и тарелка бутербродов с красной икрой.

— Семен Семеныч, — спросила она с очаровательной улыбкой, — картина вступает в новую стадию?

— Уже вступила, Ирочка. Пробы идут полным ходом, — с тревогой глядя на бутылку виски, ответил режиссер. На лице брюнетки промелькнула едва заметная гримаска разочарования.

— Похоже, милая Ирочка имеет на вас серьезные виды? — спросил Владимир, когда буфетчица удалилась. — Или я ошибаюсь?

— Все имеют виды на бедного еврея, как только он начинает снимать хорошее кино, — меланхолично пробормотал Забирухин и, тут же встрепенулся, заметив, как его стакан наполняется янтарной жидкостью: — Володя! Володя! Умерьте свой пыл. Вы же знаете, что я много не пью!

Фризе знал. В день, когда началось их деловое сотрудничество, они выпили по бутылке текилы, а потом весь вечер пели революционные песни. И сыщику пришлось долго уговаривать режиссера не садиться за руль своей машины, а ехать домой на такси.

[13]

Пообещав режиссеру Забирухину спонсировать его будущий блокбастер и не ставить никаких условий в выборе актеров, Фризе захандрил. Он привык держать слово, чего бы это ему ни стоило. Теперь же складывалась такая ситуация, что при любом развитии событий он оказывался, если прибегнуть к высокому стилю, клятвоотступником. А если проще — дурак дураком: он же дал слово гостю с экрана не допустить участия молодого супергероя Владика Гарденского в этом самом блокбастере! Ему бы крикнуть «пришельцу», как крикнул залаявшей под окном собаке, Иоганн Вольфганг Гёте: «Ухищряйся, как хочешь, ларва[14], а меня ты не захватишь в плен»! Но Фризе был всего лишь частным сыщиком, хотя и имеющим степень кандидата юридических наук. Он вспомнил слова «небожителя» уже после того, как слова легковесного обещания слетели у него с языка. Он даже вспомнил, что Мефистофель в «Фаусте» вышел из черного пуделя.

Просыпаясь ночью от тревожных снов, Владимир подолгу не мог уснуть. Лежал в темноте и размышлял о том, как ему разрешить возникшие проблемы. Ночью они казались ему неразрешимыми. Но и утро не приносило радости. Прокрадываясь мимо занавешенного куском плотной ткани телевизора на кухню, сыщик уже не думал с вожделением о чашке горячего крепкого кофе. Он думал о том, что в любой момент может услышать хрипловатый окрик:

— Эй! Володя! Остановись, поговорим!

Казалось бы, чего проще: послать непрошеного гостя куда подальше и «закрыть тему». Но если про слова Веймарского небожителя сыщик вспомнил слишком поздно, то «отечественные истории» «закрытия тем» он помнил прекрасно. Чего нам стоило одно только «закрытие» кибернетики!

Фризе оправдывал свое вмешательство в потустороннюю историю словами небезызвестного среди театралов персонажа по имени Гамлет: «Есть многое на свете, друг Гораций, что и не снилось нашим мудрецам».

Когда Фризе сделал замечание на неправильное ударение в имени одному своему приятелю-милиционеру, тот отмахнулся:

— Да мне без разницы! Когда я оформляю показания очередного преступника, у меня нет времени на то, что бы выяснять, где ставить ударение в его фамилии?!

— Ты прав, — сказал тогда Владимир с сарказмом. — Где уж тут обращать внимание на такие мелочи.

Приятель сарказма не заметил.

Есть явления непознанные, а есть — непознаваемые. Владимир Петрович был согласен с такой постановкой вопроса. Придет срок, и человечество их познает. А вместе со всем человечеством и он, Фризе. Вон, адронный коллайдер, доказал практически, что параллельные миры существуют! Скоро люди начнут туда «гулять», как с Тверской на Пушкинскую!

На счетах сыщика в нескольких европейских банках лежало больше миллиарда евро. Неплохой аргумент, чтобы поверить призраку, который пообещал снабдить сыщика «капустой» и свое обещание выполнил. Да еще в таком количестве.

Поэтому, стряхнув с себя вселенскую грусть, Фризе постарался расслабиться и получить удовольствие от утренней чашки кофе. Получилось. Кофе наконец-то обрел свой прежний замечательный вкус и аромат.

После завтрака он пошел в гостиную, сдернул с телевизора плед и включил его: на экране лихие парни пели песенку про «банкетоход». Он нажал на пульт управления. Экран погас.

Владимир разглядел в нем смутное отражение человека в белой рубашке и вишневой домашней куртке. На большой голове топорщились непричесанные волосы. Фризе постучал по отражению лохматой головы кончиком указательного пальца, словно хотел сказать: думай, Чапай, думай! Но думать ни о чем не хотелось.

Если бы сыщик читал «Дневники» Льва Толстого, то, наверное, вспомнил одну запись:

«Я вижу в зеркале человека, слышу его голос и вполне уверен, что это настоящий человек; но подхожу, хочу взять его за руку, и ощупываю стекло зеркала, и вижу свой обман».

Доживи Лев Николаевич до эпохи телевидения, он, возможно, произнес свои вещие слова, ощупывая не зеркало, а так же, как и Фризе, телеэкран.

Так как белые (или все-таки серые?) клеточки Владимира Петровича отказывались думать о чем-нибудь серьезном, он стал думать о телевизионной рекламе. Сколько раз давал себе слово научиться полностью игнорировать ее, но попробуй осуществить задуманное, если она появляется, едва включаешь «ящик»! Народ «веселится и ликует» на всех каналах! Может быть, это я такой «везучий?»

Фризе опять нажал на пульт дистанционного управления. На канал «Культура», единственный свободный от рекламы. «Попутную песню» Михаила Глинки рекламщики распевали и здесь.

Из-за плотно затворенных дверей кабинета доносилось жалобное верещание телефона: Фризе специально настроил сигнал на комфортный лад, чтобы не вздрагивать спросонья, когда нетерпеливый клиент позвонит среди ночи. Или любимой девушке захочется в неурочное время услышать ласковое слово.

На экране блондинку, замотавшую себе голову туалетной бумагой, сменили бритоголовые молодые люди с оружием в руках, судя по мизансцене, собирающиеся убивать друг друга. Но прежде чем приступить непосредственно к делу, они длинно и косноязычно разъясняли причины своей кровожадности. Причины показались Фризе неубедительными.

— Поменьше бы болтали, господа ряженые, — вслух сказал сыщик. — Сначала стреляем, а уж потом славим и говорим надгробные речи. Такое облегчение почувствовали бы граждане-телезрители!

Он встал с кресла, потянулся и тоже почувствовал облегчение: голова совсем не болела, никакого похмельного синдрома. И полная ясность в мыслях.

С тяжеленным креслом в руках Владимир прошел в кабинет, поставил его на законное место и только тогда поднял телефонную трубку:

— Але! — произнес он бодро.

— Ну, наконец-то! — услышал он слабый голос Забирухина. Похоже, что начинать разговор с этих слов у него стало традицией. — Я уж думал, тебя похитили и с часу на час потребуют выкуп.

— Семен Семенович! Что у тебя такой голос слабый?

— Ты еще спрашиваешь! За мной на Мосфильм жена на машине приехала. Спрашивает, а где Владимир Петрович? Откуда же мне знать, говорю, он совершеннолетний. Ну и досталось мне за то, что тебя бросил. Им же, бабам, не станешь объяснять, сколько у совершеннолетних богатых мальчиков на киностудии соблазнов. Соскочил налево?

— Нет. Взял такси и домой приехал.

— Ну-ну, — не поверил режиссер.

— Правда.

— Принимается, — сказал Забирухин.

Фризе подумал, что он на этом и закончит разговор, но Семен Семенович трубку не положил. Наверное, с минуту он молчал, собираясь с духом, а потом выпалил:

— А ты хитрец, Владимир Петрович! Большой хитрец!

— Я и не скрываю.

— Но до Семена Забирухина тебе далеко. Семена Забирухина на кривой козе не объедешь!

— Никак не могу врубиться. Ты о чем?

— Все о том же. О Владике Гарденском. Меня тебе не удалось обработать, так ты решил бедного лицедея запугать?

«Тоже мне, бедный лицедей! Этого лицедея и Баба-яга не запугает, — подумал Фризе. — Ну и сказанул Семен Семенович!»

— И как же я вашего любимца настращал?

Забирухин почувствовал металлические нотки в голосе собеседника и вернулся к общению «на вы»:

— Вы послали ему черную метку.

— Ё-моё! — искренне удивился сыщик. — Послал ему селедочную голову, что ли?

— Ну-у-у… — неопределенно протянул режиссер. — Владимир Петрович, вы клянетесь, что не запугивали Владика?

— Я никогда никого не запугиваю, — мрачно пробормотал Владимир. — Стреляю без предупреждения. А этого Владика… — Он хотел пустить крепкое словечко, но постеснялся.

— Владимир Петрович, дружочек, не надо так шутить! — почти простонал Забирухин. — Дело очень серьезное.

— Выкладывайте.

— Владик Гарденский… — Фризе чуть не взвыл от злости: настолько ему надоело это имя. — Был на великосветской тусовке. Ну, понимаете, весь бомонд в сборе: актеры, депутаты, крутые люди из Администрации…

— А если опустить мелкие подробности?

— Весь цымес в подробностях. Владик стал клеить Ксэну Неквас. Они уединились за пальмами, в цветочном уголке…

— И тут я выхожу из тени, весь в цветочной пыльце и в руках у меня калаш…

— Он стал Ксэну целовать и случайно бросил взгляд на экран большого телевизора. Там была надпись:

«Гарденский! Не будь дураком, откажись от роли бандита в киношке Забирухина. Или…»

И подпись: Бонд. Джеймс Бонд.

Фризе заржал во весь голос. Подумал: «Эти ребята из Зазеркалья не дремлют. Все просекают».

— Что тут смешного, Владимир Петрович? — с обидой спросил режиссер. — Ваши штучки? Бедный Владик…

— Когда целуешь женщину, надо смотреть на нее, а не на телевизор.

— Так вы автор прикола? Вы человек остроумный и денег на технические штучки-дрючки хватает, — не унимался Забирухин.

— Семен Семенович, да мы же с вами в мосфильмовской столовке пришли к соглашению? Сами решайте, какую роль дать своему красавчику. Хоть палубной швабры!

— Да, Владик глуп, как Берковы штаны, — с сожалением пробормотал режиссер. И тут же добавил с вызовом: — Но как талантлив, прохвост! Можете представить: после этого инцидента он попросил удвоить ему гонорар. За риск. И еще, он так расстроился, прочитав эту надпись на выключенном телевизоре, что послал к черту Ксэну, когда она попыталась снять с него брюки. У меня теперь могут возникнуть трудности с Неквасом, — и, не переводя духа, Забирухин добавил елейным голосом: — Так вы не отказываетесь спонсировать блокбастер?

— Не отказываюсь.

— Спасибо, дорогуша. Вы верный друг!

У Фризе чуть не сорвалось с языка: «И неоднократный товарищ!» Но ему не захотелось добавлять соли на раны и без того огорченного режиссера.

— Дурацкий, дурацкий Бонд! — продолжал Забирухин свои причитания. — Это ж надо, назвать мой блокбастер киношкой! Владимир Петрович! Не обижайтесь на стариковскую приставучесть, но это действительно не ваша затея?

— Семен Семенович…

— Верю, верю! Ну, кто бы стал вкладывать миллионы в какую-то «киношку». Я, кстати, нашему герою никаких намеков на вас не делал. Ни-ни! — Он отключился.

Сыщик тоже положил трубку и улыбнулся: «Не дремлет интеллигенция в Зазеркалье! Узнали о моем провале с Гарденским и сами подключились!»

Он вспомнил про телевизор, работающий в кладовке, и решил проверить, не вышел ли кто-нибудь из заинтересованных лиц на связь. Но, когда он остановился перед раскрытой дверью в кладовку, на покосившемся экране по-прежнему упражнялись в стрельбе бандиты. Приглядевшись, Фризе понял, что, как говорят спортивные комментаторы, произошла «смена составов». Эти стрелки и одеты были попроще, и речей не произносили — молча жали на гашетки и строили угрожающие гримасы. Это были бандиты из другого сериала.

Стараясь не уронить убогий ломберный столик, а вместе с ним и телик, Владимир попробовал придать большую устойчивость всему сооружению. Но то, что удалось ему, находясь подшофе, трезвому оказалось не по силам: столик рухнул, и сыщик с трудом успел удержать от падения телевизор.

«И зачем мне понадобилось устраивать просмотр в кладовой? — думал Фризе, одной рукой удерживая телевизор, а другой, пытаясь выдернуть шнур из розетки. — Тащить сюда тяжеленное кресло, искать антенну и удлинитель? Вернул бы телик на прежнее место».

Когда статус-кво был восстановлен, сыщик почувствовал зверский голод. Он взглянул на часы: было два ночи. «Поздновато для пирушки? — засомневался он. — Но если к бифштексу добавить бокал красного вина, будет, как выражается Семен Семенович, полный цымес».

Он вспомнил рассказ Забирухина о том, что случилось с Гарденским на светской тусовке и не смог удержаться от ехидной усмешки. «Ксения Неквас такого афронта не простит! Это ж надо! Стащила с парня брюки, а он дал деру!»…

Профессия частного сыщика научила Владимира Фризе не только умению перевоплощаться, изменять облик. Он старался ощущать себя именно тем человеком, за которого в данную минуту себя выдавал: за бомжа, подошедшего к самому краю земного бытия, за угодливого водилу, готового за лишний стольник выполнять любые капризы пьяного пассажира. А иногда и за опасного блатняка.

Ему случалось по нескольку дней вести полуголодное существование, ночевать в канализационных трубах, распивать «паленую» водку из одного стакана с завшивевшими бомжами. Со всем этим Владимир быстро осваивался.

Душевные муки он испытывал, когда мелкий торгаш, который по сценарию, разыгранному сыщиком, на некоторое время становился его начальником, не уставал ему «тыкать» и постоянно демонстрировать, какая он ничтожная «мелочь». Только глаза могли выдать, каких мук стоило ему сдерживаться и преодолевать чувство собственного достоинства. Но глаза у него в такие моменты были опущены.

В его следственной практике был случай, о котором Владимир вспоминал с раздражением. Один из его временных «боссов», у которого он работал «под прикрытием», разбираясь с пропажей из своего кафе продуктов, заорал:

— А ты, чего отводишь взгляд! А ну смотри мне в глаза!

Фризе не выдержал и уложил крикуна на пол одним ударом в челюсть. Операция, на которую сыщик потратил уйму времени, сорвалась.

На этот раз душевных мук и нравственных терзаний не предвиделось. Владимир собирался «потолкаться» в Речном порту, изображая из себя потертого жизнью бича, который непрочь «срубить» немного деньжат на пропитание. Ну и, конечно, на пару бутылок пива. В той среде, с которой ему предстояло слиться, было в ходу неписаное правило: никто не будет мешать тебе заработать, но и ты не перебегай никому дорогу. И особо не напрягайся. Всех денег не заработаешь. Свободный от общества человек не будет унижаться ради куска хлеба или даже куриной ножки. В конце концов еду можно найти и на помойке.

Нет ничего полезнее для сбора информации, как «нырнуть на дно», прикинуться бомжом или вольным бичом. Если, конечно, у сыщика имеется, убедительная «легенда». И способность к перевоплощению. Фризе за годы следственной практики «наработал» не одну убедительную байку, каждая из которых пробирала новых «друзей» до самых печенок. А иногда вышибала слезу.

Главной опасностью для него была бы встреча с кем-нибудь из бывших подследственных, проходивших у него по делу во времена службы в прокуратуре. Но с тех пор прошло больше пятнадцати лет и многие уркаганы или погибли в бандитских войнах девяностых, или жировали, где-нибудь в Испании, а то и подальше. Да и не залетали они в ряды бомжей! Гордость не позволяла.

Армия бомжей прирастала за счет неустроенной молодежи, пьяниц, наркоманов, безработных, которые в безуспешных поисках работы потеряли к ней всякий интерес. И научились довольствоваться малым.

Начиная операцию, Фризе всегда ехал на дачу к приятелю-художнику в Дмитровский район. Дача — простая деревянная изба стояла на окраине маленькой деревеньки на высоком холме, с которого, как убедительно доказывал приятель, можно было разглядеть Белое море. Но Владимиру всегда не везло — он приезжал к художнику в такие дни, когда над холмами клубился туман или висели дождевые облака.

На этот раз Фризе даже забыл бросить привычный взгляд в сторону мифического Беломорья: он приехал в пять утра, загнал свою белую «красотку» в старое гумно, а оттуда вывел видавшие виды «жигули» пятой модели. Он держал их здесь на всякий экстренный случай. Сейчас был как раз такой случай. На чердаке избы он хранил большой полиэтиленовый мешок с самой разной одежонкой. Слово «одежонка» больше всего подходило тому барахлу, которое в зависимости от обстоятельств напяливал на себя сыщик.

В шесть тридцать Владимир Петрович уже выехал на Дмитровское шоссе и гнал в сторону Москвы. Гнал, впрочем, с оглядкой на дорожные знаки.

Оделся он на этот раз без особых крайностей в очень потертую, но без больших дыр, костюмную пару. По туфлям можно было догадаться, что лет пятнадцать тому назад их выпустила гулять по свету фирма «Саламандра» зато носовой платок в кармане брюк сыщик выбрал такой, что остерегался сунуть руку в карман, чтобы ненароком с ним не соприкоснуться. Этот платок Фризе считал самым убедительным доказательством своего нынешнего общественного статуса. Ну и еще желтая расческа, торчавшая из нагрудного кармашка и давно потерявшая две трети зубов, многое говорила о своем владельце.

На подъезде к Речному порту и присматривая место, где можно было бы удобно припарковаться, Владимир уже полностью настроился на «работу». В такие моменты им всегда овладевал азарт, предвкушение опасности и хорошо упрятанная настороженность, которая столько раз помогала ему уходить от провалов.

Припарковав «пятерку», Фризе спрятал в особый тайник автомобильные ксивы, небольшую пачку денег и уже собирался выключить мобильник, как вдруг он зазвонил. С некоторых пор сыщик сменил номер. Знали его теперь не более трех-четырех человек.

«Кого же черт сподобил позвонить не вовремя?» — подумал Владимир, на секунду замешкавшись и раздумывая, как поступить.

Он все-таки нажал на клавишу:

— Слушаю.

Номер на экране не высветился.

— Здравствуйте, уважаемый Владимир Петрович! Неквас беспокоит. Наверное, слышали такую фамилию? — прогудел бодрый баритон в телефонной трубке.

Если с тобой время от времени общаются мужчины из соседних измерений, почему не предположить, что и свои родные земляне вполне могут уловить сквозь зыбкие эфиры твои мысленные инсинуации, касающиеся близких им особ? Уловить, рассердиться и немедленно телефонировать с целью вызвать вас на дуэль. Или банально обматерить. Удивляться тут нечему — человечество переживает горячие денечки. Чудеса происходят с нарастающей быстротой. То ли людей закодировали, и они стали делать все больше и больше «открытий», не имеющих под собой никаких реальных фактов, то ли раскодировали, сняли некое заклятие, и население обнаружило новую реальность, которую от него долго скрывали. Кто манипулировал родом человеческим, Фризе не знал. Но жил в постоянной готовности к подвохам судьбы. Даже вызов на дуэль его бы не удивил. И пара «ласковых» тоже.

Неквас не сделал ни того ни другого. Просто поинтересовался:

— Мы с вами, господин Фризе, теперь вроде сватов при одном женишке. Не находите?

Сыщик рассмеялся.

— Да, мэтр сумел сделать классный дубль!

— Пройдоха. Но талантлив. Уверен, что «блокбастер всех времен и народов» побьет рекорды окупаемости. Кстати, как Забирухину удалось развести вас на такие бабки?

Фризе не любил настырных незнакомцев. И ответил с иронией:

— А у вас, по моим сведениям, имелась серьезная причина раскошелиться?

— Ваша правда! Пристроил свою благоверную в киногруппу. Хорошо бы, она там навсегда и осталась. — Неквас хихикнул как-то по-женски и тут же, словно почувствовав неловкость, вернулся к своему баритону:

— А не устроить ли нам с вами «стрелку». Поглядим друг другу в глаза, обсудим текущий момент, — банкир с особой — насмешливой — интонацией произнес слова «текущий момент». И в то же время сыщику почудился в ней намек на то, что «момент» этот таит в себе особый смысл.

Фризе помнил рассказ Забирухина про дорогую посуду, которую Неквас хранит за «семью замками» на своей Рублевской даче и брезгливо поморщился. Он презирал людей с «синдромом Шейлока». Но банкиру удалось заинтриговать сыщика. Фризе безошибочно улавливал нюансы в разговоре с собеседником. Кем бы он ни был: вором в законе или просто красивой врушкой. Похоже, у банкира было, что поведать коллеге по спонсорству.

— Место и время? — поборов неприязнь и желание отказаться от встречи, доброжелательно спросил Владимир.

— Сегодня в шестнадцать. Яхт-клуб «Сигма». Буду ждать вас у входа. Знаете, где это?

— Вы забываете, что я олигарх без стажа. Злачные места мне не ведомы.

— Тогда беру над вами шефство, — рассмеялся Неквас. — Буду ждать на Ленинградке у дома 58. В пятнадцать тридцать. Ехать до «Сигмы» недалеко, однако, пробки. При новом московском градоначальнике они только увеличились. Принимается?

— А если сейчас? — нахально предложил Фризе. Прежде всего он подумал о том, что встреча в пятнадцать тридцать сорвет ему задуманную операцию в районе Речного вокзала. А еще он любил экспромты.

— Сейчас?!

В голосе банкира было столько удивления, что Владимир едва сдержался от смеха.

— Сейчас. Адрес встречи остается тем же?

— Ну, хорошо, — согласился Неквас без особого энтузиазма. — А что вы подразумеваете под словом «сейчас?»

Владимир посмотрел на часы:

— В восемь.

— Ого! А пробки?

— На пробки еще полчаса.

— Лады, — совсем по-студенчески ответил банкир и отключился.

Фризе оглядел свою экипировку. «Вот удивится спонсор, — усмехнулся он. — Ладно, чего-нибудь совру. Зато время не потеряю».

В своем прикиде Владимир изменил только одну деталь — переложил вызывающую брезгливость желтую расческу из нагрудного кармана во внутренний.

А раздолбанную «пятерку» оставил там, где припарковался двадцатью минутами раньше. «Мерседес» и «ситроен» слегка притормозили, когда он вышел на проезжую часть Ленинградского проспекта и поднял руку, но тут же прибавили скорость. Такие леваки не для бомжей. Его тут же подхватил водило на «жигулях» второй модели. Но для верности потребовал предъявить «наличность».

Фризе нахально помахал перед самым носом «бомбилы» тысячной купюрой.

— Сдачи наскребешь?

— Куда ехать-то?

— Дуй прямо! Не заблудишься.

Водитель промолчал. Наверное, вспомнил пословицу про Матрену, которой на базаре язык прищемили.

— Фризе, Фризе… — Неквас, словно, вложил фамилию Владимира в ладонь и прикинул на вес. — Еврейская или немецкая?

— Русская.

— Да ладно! Русская! Скажите еще, что китайская.

— А что? Мне встроиться в ряды будущих хозяев России будет проще, чем вам. Китайца с фамилией Неквас даже трудно представить.

Петр Петрович захохотал. От души, весело и заливисто. Как и должен смеяться человек, не обремененный никакими комплексами. Фризе смех Некваса понравился.

Был он, на удивление, высоким, плотным. А Владимир представлял себе Некваса настоящим хлюпиком. Вот как искажает телевизор некоторых людей! Но глаза его, голубые, постоянно бегали. Ни на чем не останавливались: туда-сюда. Туда-сюда. Дюймовочка сказала бы: туда-сюда и обратно. Но Дюймовочка была далеко. На службе. Наверное, допрашивала какого-нибудь бедолагу задержанного.

— Если бы вы знали, какими трудами досталась эта фамилия моему прадеду! Нет, не могу удержаться, расскажу.

— Валяйте, — ободрил банкира Владимир.

— Мои предки по отцовской линии из Винницы. Местечковые евреи — беднее не придумаешь. А прадед занимался извозом и прикопил деньжат. И открыл шинок. Торговал ни шатко ни валко. Всегда под угрозой разорения. И решил, что всему виной — его фамилия — Квас. Представьте себе — питейное заведение, а на вывеске написано: «Горилка и пиво. Ефим Квас».

Теперь пришла очередь посмеяться Владимиру.

— Семейное предание гласит, что прадед обратился к губернатору с просьбой поменять свою фамилию на девичью фамилию жены — Зухер.

И все подробно в своей челобитной расписал: мол, от фамилии Квас, ему, шинкарю, один убыток. — Петр неуверенно развел руки и посмотрел куда-то вдаль, за спину Фризе, словно увидел там своего бедолагу деда.

— А губернатор был большой шутник, — докончил рассказ банкира сыщик, — и произвел его в Некваса. Помните, как государь император поменял цвет в фамилии одного купца?

— Еще бы не помнить! Ну что? За знакомство? — Неквас достал из ведерка со льдом бутылку шампанского, разлил по бокалам. Пристально глядя в глаза Владимиру, чокнулся с ним.

— Вы, правда, так и не раскрыли мне сакральный смысл своей фамилии, но это пустяки. Шучу, шучу! Были бы люди хорошие, фамилии всегда поменять можно. Кстати, Семен Забирухин не рассказывал вам байку о том, что если два еврея поссорятся, то это уже навсегда?

— Рассказывал. Но вы же не поссорились?

— Это нам не грозит. По-моему, Семен Семеныч русак.

— Не может быть! — удивился Фризе. — У него даже говорок одесский проскальзывает.

— Говорок дело наживное. Вот шпионы даже местные акценты знают!

— И зачем бы ему это понадобилось? — недоверчиво произнес Владимир. И подумал про банкира: «Врет, как сивый мерин. А ради чего?»

После второго бокала Неквас предложил:

— Перейдем на ты?

— Принимается, — улыбнулся Фризе. — Мы же один фильм спонсируем, почти родственники. — От шампанского он всегда быстро хмелел. Расслаблялся. Поэтому старался его не пить. Но не обижать же хозяина, с такой нарочитой скромностью продемонстрировавшего Владимиру две бутылки коллекционного французского шампанского. «А я бы променял эту “Мадам Клико” на наш родной “Парламент” из холодильника, — подумал сыщик. — Не говоря уже о бутылке виски».

— Мне только не нравится название будущего шедевра, — сказал Неквас, ловко откупоривая вторую бутылку. — Абсолютно никакой фантазии! Ну, какие еще Московские моря? Старая большевистская байка! Грязные лужи, соединенные допотопными шлюзами… Кто пойдет смотреть фильм с такой кликухой?

— Я, — с апломбом отозвался Владимир. — Как спонсор. Или продюсер? Вот напридумывали словечек!

— Я бы что-нибудь про пассаты завернул, — мечтательно высказался банкир. — Или про Гольфстрим…

— Накрылся твой Гольфстрим, — усмехнулся Фризе. — Не течет.

— Как это не течет? — обиделся Неквас. — Такое теплое течение!

«А на мужика шампанея так же, как на меня действует, — подумал Фризе. — Поплыл мой новый кореш». Но глаза так и бегают, так и бегают. Чего это он, боится? Или нервы расстроены?

— Я тебе Володя скажу по секрету: обрыдла мне Москва вместе с говенными пригородами. Поэтому не берут меня за душу эти пираты Московских морей! Какие моря?! — он широким жестом показал на гавань, тесную от множества разнокалиберных катеров и яхт. — Ты видишь тут моря? Хочу дрейфовать в тропиках с любимой девушкой и не видеть завистливые морды коллег на совете директоров…

— Какая девушка, старина? — удивился Фризе. — У тебя жена совсем девушка!

— Да. Ты прав, Володя. Трезвость, трезвость, трезвость во всем. «…дух блуда лежит в природе и чувствах». Ты знаешь, ради чего я устроил нашу встречу?

— Догадываюсь, что не ради Московских морей.

— Да. Не ради… — Неквас поднялся с кресла, подошел к двери салона, приоткрыл ее и выглянул на палубу. Наверное, осмотр его удовлетворил. Он плотно затворил дверь, спустил «собачку» замка и вернулся к своему креслу.

— Два сюжета. Первый — чужой. — Неквас поднял указательный палец. — Оттуда. Второй сюжет — от Петра Некваса.

— Валяй сначала чужой, — сказал Фризе. — Чужие всегда интересней.

— Что верно, то верно. Ты с Сердобольским встречался? С Владиславом Викторовичем?

— Ну, было. Он мне звонил. Зачем — то я ему был нужен.

— Зачем-то нужен! — хохотнул Петр. — А с Пехенцом?

Фризе внутренне похолодел. Но на лице у него не дрогнул ни один мускул. Все-таки он был сыщиком. Много-много лет.

— Кто это?

— Володя, после того, как он предупредил тебя, что должен произойти «честный отъем» твоих миллионов, к нему подослали киллера.

— Бандиты?

— Ну, поломайся, поломайся… — добродушно ухмыльнулся Неквас. — Если бы я не знал всего досконально, из первых рук, это имело бы смысл. А так… Впрочем, можешь не говорить. Наверное, ты поклялся не развязывать язык на Библии. Или на «Майн кампф». Не имеет значения. Тогда слушай. Ты же не давал клятву надевать беруши?

— Ври дальше, — усмехнулся Фризе. — Кого там киллеры ухлопали?

— Не ухлопали, — засмеялся Петр. — Убийца оказался аллергиком! Можешь себе представить? Аллергиком! А сейчас все цветет.

— Смешно. Сорвал задание из-за того, что расчихался.

— Хитрюга.

— И куда делся этот киллер?

— Чего ты беспокоишься о киллере? С ним полный порядок. Кого-кого, а наемных убийц в нашей стране — пруд пруди. Ты спроси, где твой информатор.

— И где?

— Правильный вопрос. Никто не знает. Может быть, в Сингапуре, может быть, в Парагвае. Растворился!

У Фризе отлегло от сердца. Но чего ему стоило, чтобы не выдать себя!

— Володя! Ты мне можешь ничего не говорить, но слушай внимательно.

— Слушаю я, слушаю. — У Фризе не выходила из головы история с человеком, практически ему не знакомым — сунул записку и надо же: хотели убить! Подослали убийцу. — Что же, теперь и мне ожидать гостя?

Его новый знакомый почувствовал состояние Владимира. Предложил выпить. Подняв бокал с шампанским, сказал, снова внимательно всматриваясь в его лицо:

— На здравье, как говорят болгары!

— Послушай, а у тебя нет виски?

Неквас разулыбался:

— Наконец-то! Золотые слова. А я уж думал, так и будем пить эту газированную водичку! Он встал и направился через каюту к бару, вытащил оттуда пузатую бутылку виски. — Учти, этот напиток «достаточно крепкий, чтобы сбить с курса военный корабль!»

Глядя на янтарную жидкость, Фризе подумал: «А этот олигарх в свободное время почитывает английские детективы».

— Ты всем своим гостям такое испытание устраиваешь?

— Нет. Только коллегам по спонсорству. — Он достал откуда-то из-под стола два хрустальных стакана, налил в них золотистую жидкость. Это было виски «Канадиш Клаб». Посмотрел на недопитую бутылку «Мадам Клико» и, резко размахнувшись, швырнул ее в открытое окно.

— Ты чего? Попадешь кому-нибудь в голову! — Возмутился Фризе. — Говорил: сотни долларов стоит…

— Не бери в голову. Когда у меня гости — на сто метров вокруг нет ни одной живой души. У меня специальная служба есть.

«И у меня будет», — подумал Фризе.

Они молча выпили, и Неквас снова налил.

— Так вот… После того как рыбка сорвалась с крючка, заместителя начальника отдела перевели на работу в Кабинет министров. Замом. Да ты, наверное, об этом в газетах читал?

Фризе кивнул. Он последнее время к газетам не притрагивался. Но не хотел, чтобы Неквас знал об этом.

— В этих коридорах власти своих не бросают. Назначили новых. У них это называется ротацией кадров. Но пока они войдут в курс дела…

— А меня пригласили на беседу, — усмехнулся Владимир.

— Когда?

— Послезавтра. К восьми.

— Ого! Иосиф Виссарионович тоже по вечерам работал. Ну а ты? Пойдешь?

— Сказал, что у меня этот вечер сильно занят.

— Ну, это несерьезно. Они не отстанут.

— Звонивший долго сопел в трубку. Потом сказал: днями позвоню.

Неквас расхохотался.

— Узнаю Владика! Это ведь он звонил? Верно? Подчищает свои огрехи.

Владимир кивнул. Он никак не мог решить: верить олигарху или нет? А то, что Неквас рассказал о Забирухине, вообще не укладывалось в голове.

Чтобы русский мужик «косил» под израильтянина — это никак не согласовалось с представлениями Фризе. У него было немало знакомых, у которых пятый пункт не соответствовал действительности. Но это были издержки политики, которую проводили власти еще в прошлом веке. Даже в прошлом тысячелетии. Ну что ж, значит, зачем-то Забирухину это было нужно. У них в кино все не как у людей.

— Ну а второй сюжет? — спросил Владимир.

— Какой еще сюжет?

— Ты же обещал мне два сюжета: один «оттуда», другой — от Петра Некваса.

— А-а… Ты про это? — сказал пьяным голосом банкир. Но Фризе чувствовал — придуривается. Глаза у Некваса были хитрые и совсем трезвые. И не останавливались ни на минуту. — Давай выпьем, а потом пройдемся.

«Ну, вот, — подумал Фризе, — А говорил, что у него на сто метров вокруг нет ни одного постороннего уха».

Он разлил виски. По чуть-чуть. Посмотрел на Владимира, на виски. И поставил стакан на стол. Фризе тоже не стал пить. Даже не притронулся к стакану. Банкир глянул на него одобрительно и поднялся из-за стола:

— Подышим свежим воздухом.

На палубе Неквас проверил, взял ли с собой ключи. Ключи были на месте — в кармане легких шелковых брюк.

Он захлопнул дверь в салон яхты, подергал ее.

Они пошли по длинному причалу, и Петр внимательно разглядывал ошвартованные вдоль причала яхты. Всюду было тихо и безлюдно. Лишь еле-еле плескалась волна о гладкие, тугие борта яхт.

Таких больших яхт, как у Некваса, в затоне не было. Банкир молчал, а Фризе наслаждался свежим воздухом, легким запахом смолы, красок и доносившимся откуда-то аппетитным запахом мяса. Где-то жарили шашлыки. На середине затона была видна моторная лодка с заглушенным мотором. На ней сидел рыбак с длинной удочкой.

Неквас многозначительно посмотрел на Владимира. Еле слышно сказал:

— Видишь?

Фризе пожал плечами.

— Ну, рыбак… И, что?

— Не гуди ты так, Володя. Всю рыбу ему распугаешь.

«А он трусоват, мой соспонсор. — подумал сыщик. — Как это у Петюнчика достало решимости приговорить свой многочисленный коллектив?»

— Я покажу тебе мою яхту с берега. Картинка. Здесь чужие посудины ее напрочь заслонили.

Но когда они пошли по берегу, Неквас и не вспомнил о своей «картинке».

— Володя, мой тебе совет: не ходи на встречу в Администрацию. Уезжай от греха подальше. Обдерут как липку.

— Во-первых, меня туда больше не приглашали…

— Пригласят.

— Во-вторых, я туда идти и не собираюсь. Я мальчик самостоятельный.

Он вспомнил про подсунутое под дверь письмо. Тоненький листок бумаги, на котором было написано: «Штирлиц, по твоему следу пустили убийцу. Будь осторожен. Бумажку сожги».

— Дурак ты, Володя, а не самостоятельный мальчик, — неожиданно зло сказал Неквас.

— Все самостоятельные или в тюрьме сидят, или обосновались в фешенебельном районе Лондона, — сострил Фризе. — Или собираются туда…

— Откуда ты… — вздрогнул Неквас, но понял, что этим возгласом выдал себя.

— Да ниоткуда. Интуиция подсказывает. Ты же не хочешь в тюрьме сидеть? Значит, на берега Альбиона собрался?

— Умный? — спросил банкир.

— Догадливый.

— Ты, Володя, придержи, пожалуйста, свои догадки при себе. Ладно?

— Я не болтливый. Своих коллег, спонсоров, не закладываю. Честно говоря, ты меня, Петя, озадачил.

Он вспомнил, как настороженно вел себя банкир Антонов, как выспрашивал, не продал ли он свое дело в Германии.

— Думаешь, мне жаль свои капиталы? Бог дал — Бог взял. Только к кому они попадут?

— К тому, к кому следует, и попадут. Без задержки.

— А тебе моя недвижимость не нужна? Недорого возьму.

— Свою не знаю, кому загнать. И тоже недорого. Не найти покупателя.

Фризе вздохнул:

— Не было у бабы печали, завела она порося.

— Жирного хряка она завела, — засмеялся Неквас. К нему вернулось хорошее настроение. — Спокойно живет только тот, кто делится с властью. Мы все составили себе состояния с ее помощью и теперь вынуждены делиться. Кто не отстегивает, тот сидит. В тюряге сидит, — уточнил банкир. — Или, как ты говоришь, гуляет по «фешенебельным» районам. Парижа, Мадрида, Вены… Далее везде. Кто был никем, тот станет всем… Откуда, ты думаешь, эти слова? Из Интернационала? Они их взяли из Библии.

— По лондонским улицам, я сказал!

— Неважно. Главное, вдали от отечества. «Горе вам, богатые, ибо вы положились на ваше богатство, и вы лишитесь богатства, так как вы не думаете о Всевышнем во дни своего богатства. Вы творили хулу и неправду и приготовили себя ко дню кровопролития, и ко дню мрака, и ко дню Великого суда».

«Что он мне святые тексты читает? — подумал Фризе. — Время пришло замаливать грехи? Скажи — ведь обидится».

Но не удержался. Спросил с усмешкой:

— Ты эти библейские истины мне зачем цитируешь? Чтобы показать свою эрудицию? Или ерничаешь?

— Смеешься? А я боюсь. Все это ерунда, досужие вымыслы, а вдруг? «Знайте, что вы будете преданы в руки праведных; они перережут вам шеи, и умертвят вас…»

— Что, так плохо?

— Хуже некуда. Ты думаешь, чистеньким ничего не угрожает? Доберутся. Можно сказать, уже добрались. «Ваши неправедные речи будут прочитаны…»

— Да ты начетчик, Петя! У тебя библейские цитаты с цифрами доходов не путаются?

— У меня даже цифры с цифрами не путаются! Когда речь идет о доходах. По математике я всегда был на голову выше остальных. А Библия… Это «конфетки — бараночки»!

Похоже, Неквас прошел основательную подготовку в какой-нибудь религиозной школе. Святые тексты он шпарил без запинки. Но Фризе не стал его об этом спрашивать.

Фризе и Рамодин всегда строго следовали правилу: встречаясь неожиданно, при обстоятельствах, которые не были заранее оговорены, не подавать виду, что знакомы. Они не удостаивали друг друга ни кивка, ни улыбки. Даже легкого движения век посторонний бы не заметил.

А на тот случай, если одному из них требовалась помощь или информация, ради чего приятель оказался в том месте и в тот момент, когда другой ведет здесь расследование, у них была разработана особая система информации. Секретной информации, о которой не знала ни одна живая душа. Кстати, и мертвая, тоже. Что в нашем случае имеет некоторый смысл.

Когда, распрощавшись с Неквасом, Фризе слонялся по предпортовой территории, он заметил своего бывшего друга полковника Рамодина. Евгений вышел из подъезда «Столичной Судоходной компании» и направлялся к серой «Волге», стоявшей в тени.

У Фризе было, как минимум, две причины не подать виду, что он знаком с этим крупным мужчиной в легком светлом костюме и дорогих ярко-желтых штиблетах. Фризе ненавидел ярко-желтые штиблеты, но давно уже потерял всякую надежду влиять на вкусы полковника. А с некоторых пор ему было наплевать на то, во что одет Евгений. Пускай напялит на себя даже бордовый пиджак с позументами, как у Киркорова.

Не рассчитывая на результат, скорее по привычке, сыщик все же подал Рамодину условный знак: сунул правую руку в карман. Это означало, что через два часа неплохо бы встретиться в Университетском саду на Ленинских горах.

Полковник прошел мимо Фризе, как мимо осветительного столба. Он его просто не заметил. Столбов на территории ОАО имелось предостаточно, а полковник, по всей видимости, спешил. Владимир поплелся дальше, к причалу, где намытые, сверкающие белизной, возвышались готовые уйти в рейсы-банкетоходы».

«Вот и гадай теперь, — размышлял сыщик, — этот оболтус так гордо прошел мимо меня по причине своей глубокой обиженности или в “штатном режиме”. Так хотелось бы узнать, каким ветром занесло его на территорию моих интересов».

Времени, чтобы добраться до традиционного места встреч, у него было в обрез. Расстояние немалое, да и пробки в этот час нешуточные. Но так уж получилось, что сегодня все как сговорились помешать его желанию «потоптаться» в речном порту.

В том месте, где они обычно встречались с Рамодиным, когда-то стояло несколько простых, некрашеных лавок. Редкие посетители парка заглядывали в этот глухой уголок. А сейчас там расположились по периметру зеленой лужайки добротные и удобные скамейки со спинками. Все они были заняты мамами и бабушками, держащими под прицелом пеструю ораву разнокалиберных детишек.

«Тут не посекретничаешь, — подумал Фризе. — даже если бы господин полковник соблаговолил явиться на рандеву». Он развернулся, чтобы пройтись по главной аллее, и столкнулся нос к носу с Рамодиным. Повинуясь внезапному порыву, они неловко, но крепко обнялись, чего не делали никогда раньше. И хором выпалили:

— Привет, старик!

Несколько минут они шагали молча по аллее, бросая друг на друга быстрые, пытливые взгляды и пытаясь угадать, чем закончится эта встреча: парой холодных деловых реплик или…

Они опять «выступили» одновременно:

— Какого черта…

И расхохотались так громко, что заслужили пару укоризненных взглядов, отдыхающих на скамейках стариков.

Все-таки долгие годы общения не проходят бесследно: у близких людей реакция на одни и те же события становится предсказуемой.

— Чего ты там высматривал, у «пиратов» больших и малых рек? — спросил Рамодин, закончив смеяться.

— Хотел убедиться, не проржавел ли у них флагманский «банкетоход».

— Неужели поддался на рекламу? — удивился Евгений. — Хочешь пообедать на речных просторах?

Фризе понял, что полковник все еще не забыл про их стычку «на финансовой основе», и лучше бы увести разговор подальше от больной темы. Но тогда от былой доверительности не останется и следа. И, поболтав о том о сем, они разойдутся с этой встречи чужими людьми.

— Я взялся помочь одному режиссеру снять боевик всех времен и народов. Как говорит он сам, крутее не бывает.

Действие почти всего фильма происходит на воде. На большом круизном теплоходе. На нем большой праздник: боссы крупной компании устраивают для верхушки фирмы корпоративное веселье…

— Интересно, — в большой задумчивости произнес полковник. Фризе хорошо различал интонации, с которыми приятель комментировал его сообщения. Оттенок глубокой задумчивости появлялся в тои случае, если Рамодин обнаруживал в услышанном неожиданный для себя поворот событий, в деле, которым сейчас занимался.

— Интересно! — теперь уже весело, а не задумчиво повторил он. — Москва все-таки маленький город, если мы с тобой встретились у «пахарей мелководья» в один и тот же час по одному и тому же делу!

— Теперь поконкретнее и без пафоса, — потребовал Фризе.

— Ты бы еще сказал: под протокол!

Владимир почувствовал, что прежняя доверительность возвращается в их отношения. Первым признаком стала дружеская пикировка, которая всегда присутствовала в их общении.

— Давай, давай, не рассусоливай. Карты на стол!

— Несколько дней назад к нам в Управление пришло письмо с наводкой. Якобы один крупный банкир арендует «банкетоход» — ничего словечко, Длинный, а? — для грандиозной корпоративной пирушки. Как твой киношник. Ты, кстати, даже не назвал его фамилию?

— Зовут его Семен Семенович Забирухин, — сообщил Фризе. — Но я не один отстегнул ему на фильм миллионы. Другой спонсор — «крупный банкир» Петр Неквас. Тоже спонсирует его будущий шедевр. По-крупному. Но у него свои интересы: супруга собирается играть в фильме.

— Во как! — изумился полковник с некоторым оттенком глумливости. — Может быть, речь идет об одном и том же «банкетоходе» — пароходы-то большие. На корме кино снимают, на носу — фокстрот отплясывают. Или что там нынче бацают? Два шампуня в одном флаконе? Один пирует, другой снимает? Как тебе нравится такой расклад, Длинный?

— Исключено. — Фризе не стал вдаваться в подробности. Но слова полковника его озадачили.

— Ты, мент, не сказал мне самого главного. Что там было еще в твоей наводке? Проводить корпоративы на «банкетоходах» под статьи уголовного кодекса ведь не подпадает? Даже в кризисный год.

— А я тебе разве не сказал? — дурашливо изумился Рамодин. — Что-то с памятью моей стало? В этой маляве написано, что пароход, арендованный для корпоративной гульбы, взорвут. Вместе со всеми старшими и младшими менеджерами, работниками бухгалтерии, секретаршами и приглашенными гостями. Я думаю, что малых глубин Московского моря хватит на то, чтобы «банкетоход» ушел под воду вместе с капитанским мостиком.

— Ни фига себе! — пробормотал Фризе. — Может, ты и прав по поводу двух шампуней в одном флаконе?

— Я всегда прав, — самодовольно ответил Рамодин.

— Не пирушку хотят пустить на дно, а фильм, который я финансирую…

— И банкир Неквас.

— Да. И банкир Неквас, — эхом отозвался Владимир. Он был озадачен и не обратил внимания на интонацию, с которой Евгений произнес слова «банкир Неквас».

— Вот и не верь после этого в судьбу, — сказал с ехидцей полковник, — которая свела нас с тобой под флагом «Столичной Судоходной компании».

А Владимир подумал не о судьбе, а о госте, который время от времени появляется на экране его телевизора и дает трудновыполнимые советы.

— Ты уже предупредил банкира?

— Неа!

— Почему? По-моему, он не болтун.

— Не болтун, — согласился Рамодин. Но больше ничего не добавил.

Не дойдя метров пятидесяти до шумного Мичуринского проспекта, они повернули назад, туда, где старые яблони, сохранившие вопреки времени свою жизненную силу, все еще плодоносили и укрывали от палящего солнца редких посетителей сада плотной листвой.

Владимир молча обдумывал преподнесенную полковником новость, пытаясь понять, как можно использовать ее в своих интересах? Но ничего полезного придумать не мог. Сыщик никак не мог представить себе Петра Некваса кровожадным убийцей. «Да он же слюнтяй! — вынес он приговор Ксениному супругу. — А пустить на дно такой большой коллектив — это поступок.

А Рамодин наслаждался тем, какое впечатление сумел произвести на приятеля. Редко приходилось ему видеть Фризе настолько озадаченным. Потом ему надоело молчать, и он поинтересовался:

— Круто? Как говорят англичане: heat news? Горячая новость. Я не переврал? — Рамодин начал ходить на курсы английского и очень этим гордился. Изучал он английский с дальним прицелом: хотел перейти на службу в Интерпол.

— Да уж горячей не бывает. — согласился сыщик. — И в аглицком ты делаешь успехи. А что же дальше, Женя? Есть у тебя, что-нибудь кроме этой наводки?

— Идеи у меня есть! Всего две, но как всегда, гениальные.

— Может, поделишься?

— Прежде всего не торопиться. Банкет «с водными процедурами» назначен на двадцать второе июля…

— В этот день у Забирухина первый съемочный день «на водах»!

— Вот видишь?! — веско сказал полковник. Свою мысль он развивать не стал, и Фризе осталось только гадать, что же он должен увидеть? — За оставшееся до пирушки время следует выяснить…

— …Какое они придумают меню. Эти ребята — настоящие гурманы. Без дураков!

— Когда ты, Длинный, обзаведешься семьей? — с укором сказал Евгений. — У людей семейных все эти хихоньки-хаханьки сами собой отмирают. Им надо о другом думать. О хлебе насущном.

— Поделись опытом?

— Например, не забыть купить в министерском буфете пару кусков вырезки.

— Ты уже купил сегодня?

— Забыл, — уныло покаялся полковник.

— Знаешь, Евгений, а от меня все любовницы сбежали, — неожиданно для себя бухнул Владимир. Как будто с разбегу в холодную реку прыгнул. — Не с кем теперь семью строить.

— Все? Не может быть! — Рамодин тут же забыл про вырезку. — И Берта?

Фризе кивнул.

— А Светка?

— Да все-все! — свистящим шепотом выдавил сыщик, оглянувшись на проходившую мимо них молодую веселую пару. — Все повыходили замуж.

— А Дюймовочка?

— Ты что, тупой? Говорю — все. — Он тут же поправился: — Про эту дуру не знаю. Остальные, как по сигналу, повалили в загсы. С другими мужиками. Словно, кто-то надоумил.

— Ну и правильно. Ты же никого из них не позвал «в даль светлую». Так бы они и остались старыми девами.

Про Лизавету Фризе умолчал. Не хотел рассказывать Евгению про свои встречи с ней в Германии. Этот секрет принадлежал им обоим.

— Ну, вот, с невестами разобрались, — философски заключил полковник. — Упустили они свое счастье и миллиард в придачу. Теперь мы перейдем к террористам. Я на чем остановился?

— На пирушке.

— Ах, да! Ключевое слово — «пирушка». За оставшееся до корпоратива время мы должны прошерстить всю команду и тех, кто обслуживает корабль на берегу. Я не думаю, что сами гости принесут тротил в своих ридикюлях. А теперь еще и забирухинские съемки. Кто тут главная мишень — твой фильм или пирушка?

— Не мой фильм, не мой. Блокбастер Забирухина!

— Да хоть Говорухина! Денежки-то твои.

— И Петра Некваса.

— Угу.

— Все вы должны прошерстить, — назидательно сказал Фризе. — Только меня в свой «экипаж» не записывай. И, кстати, моряки говорят «пароход», а не «корабль».

— Хорошо, пускай будет пароход. Вернее, «банкетоход». — Он внимательно, со значением, взглянул на Фризе: — Денежки свои жаль терять? Не хочется терять?

— А… — отмахнулся сыщик. И спросил: — А, может быть, эта малява — блеф?

— Может быть. Но где гарантия, что это не предупреждение о подготовке всамделишного теракта!

Фризе мог бы напомнить Рамодину, что существует годами отработанная практика проверки предупреждений о заложенных бомбах или готовящихся терактах. Но делать этого не стал — следователь по особо важным делам Министерства внутренних дел лучше него знал, как поступать в таких случаях. Можно провести десять проверок, а потом окажется, что неприметный рыбак подплывет ночью к «банкетоходу» и прилепит к борту мину с часовым механизмом.

— А вторая идея?

— Да это, в общем-то, и не идея. Один опер из Главного управления внутренних дел на водном транспорте сказал мне, что у них есть в порту информатор из бывших зэков. Хочу его задействовать. Пускай понаблюдает за тем, что будут грузить или приносить на судно.

— Так об этом тут же станет известно каждому корабельному юнге!

— Придется напрячь серые клеточки, — демонстрируя свое знакомство с сыщиком Пуаро, скромно ответил полковник.

— Белые, — поправил Фризе.

— Не понял?!

— С тех пор как Эркюль Пуаро напрягал свои серые клеточки, ученые выяснили, что более важную роль в процессе мышления играют белые, обретающиеся между серыми.

— Чем только люди не занимаются! — сердито сказал Евгений. И добавил: — И на «банкетоходе» «Сусанин» у меня есть свой человек.

Этого же человека считал своим и вор в законе Виктор Макаркин.

Сообщать Владимиру имена «своих» людей Рамодин не стал. Для себя у него имелось оправдание не делиться с товарищем секретом: «Целее будет. А то начнет вынюхивать… Информаторы — мужики непростые. Бывших зэков не бывает. Я-то, человек служивый, меня погоны защищают».

Полковник слегка лукавил. Он даже себе не хотел признаться — жила еще в глубине души обида на сыщика. Иногда ему казалось, что он так и проживет с этой обидой до конца своей жизни.

«Да сам-то Володька хорош! Так и не объяснил толком, чего ради в пароходство пришел. Режиссер, видите ли, боевик снимать на “банкетоходе” будет! А он тут при чем? Не послал же его этот киношник нанимать посудину для съемок! Длинный не из тех, кого можно на побегушках использовать. А уж теперь-то! Миллиардер».

Так они и разошлись не слишком довольные друг другом. Каждый считал, что недополучил от коллеги информации. А Фризе еще и досадовал на себя за то, что разоткровенничался с Евгением о своих матримониальных делах.

Но созвониться они все-таки договорились.

— Держись курса! — напутствовал Рамодин сыщика. А Владимир ответил ему пионерским салютом, хотя в организации юных ленинцев никогда не состоял.

Фризе никогда не торопился. К любому делу он подходил основательно, продумывал его в деталях. Поэтому он вовсе не расстраивался из-за того, что долгие часы, проведенные в районе Речного порта, не давали результатов. Пока не давали результатов.

Он ходил туда, как на работу. Лежал на картонных листах в тенечке, вел тягучие никчемные разговоры с бомжами. Все они имели надежду, хоть и слабую, когда-нибудь ступить на палубу белоснежного лайнера. Хоть палубным матросом, хоть уборщиком. Но это были несбыточные мечты. Легенды незапамятных лет доносили до них сведения о том, что в каком-то приснопамятном году один из бомжей был зачислен в ресторан рабочим на кухню. Но он имел высшее образование — закончил физмат университета и не потерял еще человеческий облик.

Отдельной группкой держались бичи: матросы, списанные с кораблей за какие-нибудь провинности. Они были одеты приличнее, чем бомжи, и в лицах можно было разглядеть, если очень захотеть, интерес к тому, что происходило вокруг. Они тоже ждали, когда придет их очередь взойти на палубу полноправными членами команды. Их мало интересовали белоснежные лайнеры: на них царствовал строгий распорядок, следовало опрятно одеваться, выслуживаться перед начальством: перед боцманом, перед стюардами, механиками. А они были людьми независимыми. Не растеряли всю свою гордость, хотя после года обретания на берегу от этой гордости мало что оставалось. Проходили год-два, и они вливались в армию бомжей. Или в стадо. Как вам удобнее. Становились шнобелями, чириками, свистунами…

У бомжей гордости и вовсе не было. И слонялись они по речному порту с тайной надеждой, что никто их на судно не возьмет. Они давно разучились работать. «Сшибали монету» на пиво, спали или «гуторили» о приближающемся конце света. Это была их любимая тема. Совсем, как у наших чиновников.

Фризе никогда не слышал, чтобы бомжи говорили о своем будущем. Когда однажды он с наигранной озабоченностью сказал, глядя, как в большой мусорный контейнер сваливают горы картона от телевизоров и холодильников:

— Зимой бы нам сгодилось!

Бомж по прозвищу Лиходей процедил лениво:

— На кой? Я дольше, чем на сутки, не загадываю. А вдруг завтра дефолт?

— Действительно. Я как-то об этом не подумал, — согласился Фризе, внутренне усмехаясь. Всем было известно, что у Лиходея в карманах зимнего ободранного тулупа, надетого на голое тело, и рубля нет.

Владимир получил кликуху: Малина в рот.

— Вон тащится Володька — Малина в рот, — говорили бомжи, завидев, как, задевая ногой за ногу, плетется Фризе.

Он умел изображать ухайдаканного жизнью, больного всеми болезнями сразу замурзанного бедолагу. А свое прозвище он получил, когда разыскивал завалившуюся в кармане металлическую пятерку. Малина в рот — это было любимое ругательство его двоюродного брата, рано упокоившегося на Смоленском кладбище в Питере.

Иногда Фризе исчезал на час-другой и возвращался со старым бумажным пакетом в руках, в котором лежали две или три бутылки самого дешевого пива, буханка хлеба, а иногда и «бутылек». Бутылка самопальной водки. Без этого было нельзя: бомжи следили, чтобы в их сообществе каждый вносил посильный вклад.

Кто-то приносил подпорченной селедки, кто-то — большой пакет выброшенной на помойку клубники.

И тогда начиналась пирушка. К ночи, когда вся «продукция» была выпита и съедена, «нагруженные» мужики карабкались по зеленому склону к ограде, забирались в кустики барбариса и боярышника и отваливались на свои картонные лежаки и полусгнившее тряпье.

Начинались разговоры «за жизнь». Кто-нибудь обязательно говорил:

— Зажрался наш народ, зажрался. Такую ягоду на помойку выкинули!

— Не народ зажрался, а банкиры — сволочи! Толстомордые говнюки! — всегда с ненавистью скрипел, словно коростель в камышах, бомж по прозвищу Стрелок. Его звали так, потому что, о чем бы ни заходил разговор, он всегда скрипел своим надтреснутым голосом:

— Стрелять их всех надо! Стрелять! Мало их Сталин «пустил в расход», мало! А уж как Адольф Иваныч старался… Нет! Снова жируют! Ничем не проймешь!

Он «скрипел, скрипел», потом срывался на крик, на истерику. Начинал рыдать. И ничем его было не остановить.

— У него в 37-м родителей в расход пустили, — шептались бомжи. — Стрелок, как вспомнит о них — жди истерику.

— А что же он про «отца народов», про Адольфа Иваныча поминает?

Бомжи только плечами пожимали. Чужая душа — потемки.

Иногда приезжал милицейский автобус и забирал бомжей в санпропускник. Брали, как скот. Сколько влезет народу в автобус.

Утром приезжали чистенькие, намытые. А некоторые и в новой одежде. Эти сильно ругались. Свои лохмотья были «ближе» к телу!

Фризе удавалось ускользать от поездок на «помывку».

«Лиходей», всегда попадавшийся «под руку» ментам, спросил однажды у Владимира:

— Как это тебе удается линять от басурманов?

— Держись поближе — узнаешь, — усмехнулся сыщик.

С тех пор «Лиходей» всегда укладывался спать на свой, стыренный откуда-то полуразвалившийся лежак рядом с Фризе.

До полночи они вели пустые, никчемные разговоры, под которые Владимир потихоньку кемарил. Так как сосед почти всегда говорил одно и то же, Фризе сквозь сон только поддакивал ему.

Но однажды он насторожился. Лиходей шептал ему в ухо, брызгая слюной:

— Ты только на «Сусанина» не нанимайся!

— Не в то море завезет?

— Шути, шути. Бабахнет он среди морей и окиянов.

Фризе спросил лениво, как будто не мог преодолеть дрему:

— Приснилось чего?

— Не приснится и в страшном сне. Сам видал, как аммонал на «Сусанина» загружали. Один загорелый, другой сам по себе.

— Аммонал загорелый?

— Тьфу, ты! Мужик загорелый! Темный. По-моему, азер.

— Ладно тебе, Лиходей сказки рассказывать, — буркнул Фризе, а сам лихорадочно соображал, как бы побольше вытянуть из дружка и не вызвать у него подозрения. — Давай подремлем чуток.

— Тупой ты, Малина в рот. Тупяга-мертвяга.

Фризе думал, что это он придумал выражение «Тупяга-мертвяга». А, оказывается, оно свободно гуляет по свету. Значит, востребовано народом. Что ж, приятно греет душу.

— Я сразу узнал «темного». В затоне стережет яхту одного из бывших братков, — сипел он в ухо Владимиру. Дыхание у Лиходея было отвратительным, смрадным, как из старой помойки. Фризе с трудом сдерживался, что бы его не стошнило.

Одно только помогало — к ночи ветерок наносил на город запах гари: как всегда жарким летом горели Шатурские болота. Горели они каждое лето, нимало удивляя пожарных. К зиме болота гасили, а весной они снова разгорались.

«В глубинах тлеют, — говорили знающие люди. — Придет время — бабахнет. Все туда провалимся. Вместе с Америкой».

— Верь не верь, но на «Сусанин» не просись! Там аммонала немерено. Это я тебе говорю.

— Да ладно, братан, не тревожься. Не пойду я на твой «Сусанин». Все равно не возьмут!

— Вот и хорошо. Пускай они тонут без нас.

Успокоенный бомж повернулся на спину и тут же захрапел.

Владимир лежал на жестком листе старой фанеры, вытянувшись во весь рост. Днем, стараясь выглядеть не таким высоким, он постоянно горбился, вжимался в землю. И теперь было так приятно распрямиться во весь рост! А еще душа пела оттого, что поблизости не было телевизора. Смотреть «телебачение» не входило в привычку бомжей. Фризе никогда не видел, чтобы кто-то из его сотоварищей заходил в здание Речного вокзала. А сам он обходил этот дом стороной. Ведь там с экрана мог высунуться знакомый мужчина и задать вопрос, на который у Фризе ответа не было. Нет-нет, сторонкой обходил он здание вокзала!

А еще он радовался, как ребенок, зная, что здесь его не найдет никакой Пехенец. Никакой Владислав Викторович Пехенец или кто там его сменил в Администрации?

Вот только, похоже, его бомжевание заканчивалось. И не по указке толстяка с телеэкрана. Он не был бы Владимиром Фризе, если бы думал только о Владике Гарденском, а не о том «аммонале», который, по словам Лиходея, заложили на «Ивана Сусанина». Немерено заложили!

Этот Лиходей немножко беспокоил сыщика. Все было при нем: загорелая до черноты испитая рожа, жаргон… Но вот этот жаргон и заставлял Фризе задуматься. Словно у того громилы, что брехался с Владимиром с экрана телика. Какие бы блатные словечки не употреблял урка, чувствовалось, что они для него не «родные», заученные. Фризе-то годами оттачивал свое мастерство — если только владение феней можно назвать мастерством. Он изучал все ежегодно выпускаемые МВД словари, следил, как меняется сленг в республиках… А этот косящий под бомжа мужик просто вызубрил десятка два словечек и старался выглядеть заправским бомжом. И кликуху себе выбрал не в цвет. Ну что это за кличка Лиходей — от нее за версту разит театральщиной. И слово «дефолт» знает.

И к нему под бочок пристроился потому, что боялся во сне проговориться. О чем? Фризе не догадывался. Но, похоже, бомж его раскусил.

Фризе сладко потянулся и задремал. А когда проснулся, Лиходея уже не было. Нигде не было и его тряпья, которым он, кстати, очень дорожил.

«Смылся, голубчик, — подумал сыщик. — Протрезвел под утро и в штаны наделал. Сильно испугался — значит, не врал. Расчувствовался».

Найти «темного», который сторожил яхту бывшего братка, было делом техники.

— Снимай! — сказал Забирухин.

— Что-что? — не понял стоявший рядом главный оператор Морозов.

— Начинай снимать туман! Как он сгущается, сгущается, сгущается… Как клубятся эти зайчики, как сквозь них пробиваются солнечные лучики! Главное — не упусти момента, когда туман начнет заволакивать теплоход. И задействуй всю аппаратуру. Всю, понял?!

Заметив нерешительность на лице своего давнего друга, Семен Семенович рассердился:

— Лешка, ты чего, не врубился? Сама природа преподнесла нам сюрприз!

— Ты хочешь использовать… — На лице главного оператора появилась улыбка.

— Хочу, хочу! Должен! Давай, пошевеливайся! А я пойду к капитану, попрошу связаться с метеорологами. Узнать прогноз.

В метеобюро капитану подтвердили, что уже через час Подмосковье накроет плотная шапка тумана, а над Московским морем видимость упадет до нулевой.

Пока капитан пытался выяснить у «ветродуев», долго ли продержится туман, пришел приказ из Пароходства всем судам, находящимся в акватории, встать на якорь и каждые три минуты включать ревун.

Послание, полученное по телетайпу, дополнил по голосовой связи прокуренный, хриплый голос:

— Мужики, включите на бортах всю иллюминацию, какая имеется. Береженого Бог бережет.

— Сам начальник Пароходства решил нас поучить, — прокомментировал капитан Тучков. — И обернувшись к стоящему рядом старпому, спросил: — Все слышал?

— Так точно, Владимир Макарыч! — молодцевато откликнулся старпом. — Принял к исполнению!

Старпом был высок, строен, форму носил с подлинным морским шиком и пользовался успехом у женщин из киногруппы. У Семена Семеновича при встречах с ним, а сталкивались они на палубе по несколько раз на дню, появлялось желание пропеть ему слова старой нехитрой песенки:

Но всякий раз он себя одергивал. Боялся, что кто-нибудь поймет его превратно.

— Ты, Василий, электричества не жалей, — добавил капитан. — Видал, как заворачивает? Раньше можно было всю ночь обойтись подсветкой салона и ревуном. А теперь?! Яхты-шмахты, глиссеры, моторки. И днем и ночью гоняют как ошалелые. Слыхал, как «Бороде» глиссер борт протаранил?

— Угу, — кивнул старпом.

«Бородой» звали капитана Зорькина, носившего шкиперскую бородку.

Историю про то, как в борт красавца лайнера «Конституция», на котором он капитанствовал, врезался на высокой скорости прогулочный катер московского олигарха, знали все. Катер разворотил борт «Конституции» настолько основательно, что лайнеру пришлось идти в речной порт с довеском: механики, прибывшие на спасательном буксире, не смогли вытащить катер из бортовой пробоины.

Тела олигарха и его подруги оказались в пустовавшем на тот момент танцевальном салоне «Конституции». А вот их головы, срезанные обшивкой судна, так и не нашли.

— У, Витек, и повезло же нам! — восхищенно сказал Лапушкин.

Некоторое время они молча прислушивались к коротким надрывным всхлипам, доносившимся из тумана. Все ревуны на теплоходах были одинаковые. А мелодии — если только этот рев можно было назвать мелодией — разные. Одни — басовитые и сочные, другие тоже басовитые, но натужные, словно простуженные осенней сыростью.

— Позвоним Жемердею по мобиле, — сказал Макаркин. — Узнаем, как хрипит этот шип. Всего и делов-то!

— Братан! На катере GPS имеется, — вспомнил Лапушкин и посмотрел в конец пирса. Туда, где был пришвартован катер. Но его уже не было видно. Минуту назад они наблюдали, как подельники покуривали и пили пиво у трапа, ведущего на катер, а сейчас туман накрыл и сам катер, и кайфующих парней, и пирс.

— Думаешь, эта прибамбашка и гудки различает? — с иронией спросил Макаркин. Но собеседник подвоха не почуял.

— Гудки вряд ли, а «корыта» определит в лучшем виде. Чего бы ради Пилсудский дорогой навигатор на катере завел?

«Пилсудский» — была кличка давно разжалованного вора в законе Ромека. Когда Ромек бывал в отъезде, Лапушкин распоряжался катером, по своему усмотрению.

— Сейчас вызвоню Жемердею.

Лапушкин достал из кармана черной куртки мобильник, набрал номер. Подсветка телефона расплылась в густом тумане голубым мерцающим пятном.

— Кончай отсвечивать, Лапа! — обеспокоился Стах. — А то прикатит какой-нибудь любопытный ментяра.

Лапушкин прикрыл мобильник отворотом куртки. Прошло не меньше минуты, прежде чем Жемердей ответил:

— Ну?!

— Почему вальсов не слышно?

— А! Это ты. Трудящим подали ужин. Омаров-крабов, под каким-то соусом. Я в этот соус… — прошептал Алик совсем тихо. — Ну, ты меня понимаешь?

Лапушкин заржал:

— Вот отмочил, кореш!

Макаркин ткнул его кулаком в бок:

— Узнай про гудок и отключайся. Развел бадягу!

— Твой «шип», как сигналит?

— Неквас скомандовал отменить сигналы. Бабы от них нервами страдают.

— Вот, блин! — расстроился Лапушкин. — Как же мы…

— Не дрейфь. Через полчаса на палубе танц-пляс начнется. Слышно будет аж по всей Москве. Сожрут «бобры»[15] своих омаров и врежут. Мне стюард шепнул — стриптиз крутой будет.

— Мы им летку-енку[16] на ать-два сорганизуем!

— Кончай, ветрогон! — Стах опять толкнул парня в бок. Теперь уже посильнее. Тот ойкнул.

— Чего там у вас? — удивился Жемердей.

— Все тип-топ. Не напрягайся. У тебя все штатно?

— «Рисую и секу».

Лапушкин отключил телефон:

— Все у них о'кей! Жемердей вывесит над трапом красный фонарь.

— Красный фонарь?

— Ну да. Красный! — хохотнул Лапушкин. — Прикольно, да? В самый цвет, бляха-муха! Как подумаю о банкирских телках, у меня ярики ломить начинает!

— В таком тумане даже красный фонарь только с близкого расстояния можно заметить, — сердито бросил Макаркин. Он всегда придерживался правила: не говори гоп, пока не перепрыгнешь.

— О чем базар? Сначала попробуем прозондировать этим самым… Черт! Все время забываю, как прибор называется! Ведь только что называл!

— GPS он называется! — буркнул Макаркин. И подумал о том, что приятель небось не знает, с какой стороны подойти к этому навигатору.

— Если не получится — пойдем на музыку. Нам же проще. Попробуй, один гудок от другого отличить. — В голосе Лапушкина чувствовалась обида. Удар в бок, которым наградил его Стах, оказался болезненным.

— Ты не обижайся. — Макаркин почувствовал напряг, и решил повиниться. Он считал, что перед серьезным делом не гоже ссориться. — Рука сорвалась. В тумане не рассчитал.

«Ты в тумане можешь и перо в бок всадить. А потом скажешь, что “рука сорвалась”», — подумал Лапушкин и поежился. Не то, от насыщенного влагой и едким дымом воздуха, заползающего под одежду, не то от мысли: этому волчаре кирюху замочить, что в воду плюнуть. Только скажи, что-нибудь поперек.

Где-то, вдали, ближе к противоположному берегу, грянула музыка.

— Отвалили от стола, «пациенты», — усмехнулся Макаркин. — Доели своих омаров.

Музыка неслась над водой, и, казалось, туман от нее только уплотняется, превращаясь в вату.

Голос известного певца выводил от души:

— Вот дают, лохи! — восхитился Лапушкин. — Уважают нашу музыку.

— Как же, уважают! — зло бросил Стах. — Эти лохи уже давно все к рукам прибрали. И нашу «музыку» тоже. Ладно, двигаем. Проверим, как они «порядочных людей» понимают.

Макаркин вразвалочку зашагал по скрипучему настилу деревянного причала туда, откуда слышался приглушенный разговор и наносило табачным запахом, смешанным с кисловатым привкусом пива. Лапушкин не отставал, стараясь не потерять в тумане Макаркина. Походка у него была легкая и бесшумная.

— Ну что, пираты, отчаливаем?

— Как бы нам не заплутать в тумане, — обеспокоенно спросил один из налетчиков.

— Максим, слышал, как «Мурку» наяривали? — спросил Лапушкин. Максим был у них в бригаде рулевым.

Молодой голос отозвался из рубки:

— Еще бы! Наверное, и в Кремле слыхали.

«Максим», была кличка молодого, но уже сходившего несколько раз «на зону» отморозка. Звали его Василием Засоловым. Но Макаркину было известно и еще одно имя «братана». Он значился во всероссийском розыске за убийство, как Виктор де Жорж.

«Ну что за фамилия такая? — иногда изводил себя сомнениями Макаркин. — От нее за версту шухером разит». Но своей братве подозрительную фамилию Максим не предъявлял. Хватало им для шуток и Засолова.

— На музыку и будешь рулить, — сказал Лапушкин. — Господа только что кремы и брюле скушали. Теперь будут мудями трясти. Мы как раз к летке-енке поспеем.

— У них все, как у людей, — сказал кто-то из бойцов. И трудно было понять, чего в его голосе больше, зависти или одобрения. Парни сдержанно хохотнули и гуськом пошли по трапу на катер.

Фризе прошелся по верхней палубе, время от времени останавливаясь у фальшборта и вглядываясь в молочную пелену. Совсем рядом истошно, на высокой ноте, предупреждал об опасности ревун соседа по несчастью. Но самого теплохода видно не было. Не было видно даже отблесков корабельной иллюминации, еще полчаса назад сверкавшей над темными маслянистыми водами Моря. И разудалая музыка, игравшего на палубе оркестра, звучала приглушенно. Как будто ее упаковали в вату.

— «Банкетоход» «Иван Сусанин» гуляет, — сообщил капитан Вадим Макарыч, когда сыщик заглянул в капитанскую рубку. — Им туман нипочем. Не дай бог, кто в воду пьяный свалится. Не найдешь!

— А вы почему на стреме? Вахта же не ваша.

— Обстановка обязывает. Плохие прогнозы у синоптиков. Старпом тоже на посту. — Капитан покосился на хронометр. — Сейчас отправляют катер, на котором «корсары» во главе с Владиком Гарденским будут нас на абордаж брать. Я бы и сам не прочь поглазеть, сравнить потом с фильмом… Этот Гарденский — талантливый актер, вы не находите?

— Говна — пирога, — вяло возразил Владимир.

— Ну, не скажите! В нем, что-то есть сатанинское. Такой сильный характер!

Фризе до скрежета зубовного ненавидел болтовню об актерах и решил поскорее убраться в свою каюту. Сказал на прощание:

— Хотел вас на выпивку пригласить, да вижу — не ко времени.

— Почему такой мрачный?

— Провалил дело.

Наверное, капитан уже знал о разногласиях между Фризе и Забирухиным, поэтому отнес его слова на этот счет и не стал ничего уточнять. Только пропел вслед удаляющемуся Владимиру:

— А тот, кто раньше с нею был, он это дело завалил…

«Нет, с ней бы я дело не завалил, — мысленно возразил сыщик капитану. И почему-то подумал об Андрейченко. — Интересно, сдалась она Неквасу или все еще держит оборону?»

Не прошло и нескольких часов, как он убедился воочию, что крепость сдалась случайному противнику, но гарнизон еще до конца не сломлен.

Правда, прежде ему предстояло увидеть, как падет другая крепость.

Когда Гарденский и его «пираты» спустились по трапу и перебрались в белоснежный изящный катер, Забирухин, внимательно наблюдавший за посадкой, укоризненно пробормотал:

— Неуклюжие бараны.

Матрос придерживал катер багром, но течение то относило катер на ширину ладони, то прибивало его борт к трапу. Молодые парни, вместо того, чтобы легко вспрыгивать на палубу, пугались узкой полоски темной воды и выжидали, когда борт придвинется вплотную. Один только Гарденский преодолел препятствие легко и изящно.

— Влад, — рявкнул в мегафон режиссер, — Предупреди своих бздиловатых соратников, что за мандраж разгоню всю команду и не заплачу ни копейки!

Гарденский залихватски отдал честь.

— Надеюсь, он нагонит на них страху, — сказал помреж, стоявший рядом с Забирухиным.

— Это я нагнал на них страху! Им же всем квартиры покупать надо, любовниц, мать их так, содержать! Их бы всех в кибуцы послать годика на два. На выучку!

— Да среди них ни одного еврея нет, — не поддержал шефа помреж. — Только Владик.

— Этого я бы послал намного подальше.

Помреж пожал плечами. Ему казалось, что Семен Семенович души не чает в Гарденском. Но уточнять ничего не стал. Да и режиссер уже переключился на массовку, дожидавшуюся сигнала на начало съемок бала на палубе:

— Граждане дамы! Обратите внимание на свои цацки-мацки. Вы трясете ими, как грошовой бижутерией! А они у вас от Картье и Тиффони! Подарки любовников-олигархов. Семейные реликвии. Но все равно о-о-чень дорогие. Любите свои драгоценности, гордитесь ими! И пускай это увидит даже самый тупой зритель. Когда пираты начнут вас грабить, деритесь за них до последнего вздоха. Останетесь голыми, а за колье держитесь обеими руками! Пираты вам покажут! Не рассчитывайте на то, что они сейчас были такими неуклюжими. Ваши супруги и любовники — увальни и по роли и по жизни. Защиты от них не дождетесь. Все поняли?

— Поняли, Семен Семенович! — ответила за всех Ксения Неквас. Вот у нее-то была не бижутерия из реквизита.

— Алексей! — обратился Забирухин к помрежу. — С чего начнет оркестр? Мы так с тобой и не решили окончательно.

— С вальса, — пискнула ассистентка, лохматая, как ризеншнауцер. — Следует всегда начинать с вальса.

Режиссер даже не взглянул в ее сторону. Он ждал ответа от своего помощника.

— А не довериться ли нам композитору? Начнем с «Путевой песни» — «Веселится и ликует весь народ…» — неожиданно пропел он дурным голосом.

— Браво. — Забирухин дважды лениво ударил в ладоши. — Может еще и спляшешь?

— Да чего мы спорим! — рассердился Алексей. Он был единственным участником киногруппы, которому разрешалось сердиться в присутствии главрежа. — Важно, что будут играть, когда пираты появятся на палубе! — Он взглянул на часы и озабоченно качнул бритой головой. Время поджимало.

— Маэстро, «Мурку» можете? — спросил в мегафон Забирухин дирижера, затеявшего флирт со смазливой статисткой возле подмостков, на которых оркестранты настраивали инструменты.

— Мы все могем! — дурашливо отозвался дирижер. — Это вместо «Арлекино»?

— Точно так! — подтвердил Семен Семенович. — А, когда пираты начнут грабить наших олигархов и насиловать их дам, врубите сопливую мелодию из «Крестного отца».

— Понял! — весело отозвался маэстро. — Контраст что надо!

— А я не понял! — буркнул Морозов. — По жизни надо врубать что-то энергичное! Чтобы заглушить вопли наших «девственниц»…

— Все бы тебе, дружище, спорить, — примирительно сказал Забирухин. — Ты про фляжку не забыл?

Помреж достал из заднего кармана джинсов плоскую серебряную фляжку и две серебряные рюмашки. Разлил коньяк. Они с удовольствием, не таясь, выпили, и Морозов налил по второй.

— Что будет! Что будет! — сказал Семен Семенович и хитро улыбнулся. Сам того не подозревая, он перенял эту фразу от одного из своих спонсоров. От Фризе.

Старожилы киногруппы с одобрением отметили «причащение» мэтров. Это был обязательный ритуал. Все считали его хорошей приметой для начала съемок.

Просторная каюта, в которой разместился «гопстопкомитет», как по старинке называл своих подельников Макаркин, была обставлена с шиком, на который способен только человек, начисто лишенный вкуса. Братаны, не стесняясь, отпускали едкие шуточки по поводу хрустальных бокалов в баре и замысловатых бра на стенах.

— Интересно бы на парашу позырить, — сказал Засолов. — Там небось клиенту и задницу оботрут?

— Кончай базар, блатари! — оборвал разноголосицу Стах. — На «шипе» снимаем с баб цацки, «ошкурим» мужиков, обработаем каюты и линяем на скоростях. Без единого выстрела.

— У пузатых охраны не считано! — возмутился Лапушкин. — Вытащит «жизнерадостный» свою пушку…

— А на теплоходе взрывчатки немерено, — спокойно отозвался Макаркин. — Шальная пуля обязательно свое найдет.

В каюте повисла гнетущая тишина. Стало слышно, как за тонкой перегородкой, обтекая борт, плещется и шипит вода.

— А как же с бабами? — разочарованно протянул Засолов. — Банкиры из заграницы моделей наприглашали.

— Ты можешь остаться, — усмехнулся Макаркин.

Никто не засмеялся. Все с тревогой смотрели на Стаха.

Дверь в каюту открылась. На пороге стоял Жемердяй:

— «Боярин» с бабой спустился по трапу в моторку и куда-то слинял.

— Трап не подняли? — спросил Стах.

— Кирюха, все в ажуре.

В открытую дверь неслись уже совсем близкие звуки музыки. Знакомый голос, стараясь докричаться до небес, повторял и повторял:

«Арлекино, Арлекино!»…

— На тротиле пляшут, — сказал Макаркин.

Лапушкин усмехнулся про себя и бросил беглый взгляд на рундук.

— Какого хрена ты нас про тротил раньше не предупредил?! — озлился Засолов.

— Сам только что узнал. Один дружбан по мобиле позвонил. Дал наводку.

— А когда рванет?

— У танцоров, мать их так, на десять салют запланирован. Фейерверк. Подходящий момент. — Стах взглянул на морской хронометр, висящий на стене каюты. Все остальные тоже уставились на круглый циферблат. Часы показывали двадцать пятьдесят пять.

— Хватит нам времени, чтобы этих топ-менеджеров ошкурить, — весело прокомментировал ситуацию Лапушкин.

— Как поступим, братаны? — обвел пытливым взглядом свою бригаду Макаркин. — Идем на абордаж?

Все согласно закивали головами.

А молодой отморозок Василий Засолов, он же Виктор де Жорж, прошептал, покачав бритой головой:

— Ради бабок и бабы всю свою шоблу в расход пустить?! Круто.

К теплоходу яхта причалила с выключенным мотором. Один за другим выпрыгивали налетчики на крошечную платформу и сразу же, стараясь не стучать ботинками, стремительно взбегали по трапу вверх. Красный свет фонаря, падая на вязаные черные шапочки с прорезями для глаз, придавал браткам Макаркина нереальный облик выходцев из ада. В какое-то мгновение у Стаха мелькнула мысль: как бы этот чертов трап не оборвался под нашей кодлой! Но он тут же забыл об этом, выскочив на палубу.

…С трех точек уже велась съемка танцующей массовки, и теплоход был залит светом юпитеров.

«Иллюминация, как на зоне во время тревоги, — подумал Макаркин и поднял ствол калаша, увидев направленный на него объектив бетамакса. — Развлекаются, суки!»

Во время налетов Макаркин никогда не «брал публику на горло», не палил во все стороны. Говорил просто и доходчиво: «Всем лечь на пол». И его тихий, с хрипотцой голос, пробирал до самых печенок. Все ложились.

Но попробуй сказать доходчивые слова, если оркестр играет модную попсу? И на палубе никакой паники, как будто братки с автоматами всего лишь приглашенные на светскую тусовку певцы группы «Хор Турецкого», вырядившиеся в черные шапочки с прорезями для глаз.

Оркестр наконец смолк. Массовка, словно завороженная, с изумлением смотрела на Макаркина, все еще надеясь, что этот человек сорвет с лица шапочку — как было предусмотрено сценарием — и окажется всего-навсего Владиком Гарденским.

— Всем лечь, — произнес свою коронную фразу Стах. — Драгоценности, деньги, кредитки положить рядом. И мобильники. Кто попытается позвонить, будет убит.

Он внимательно огляделся, стараясь определить, куда подевались охранники «хозяев жизни». Их не было. Кого-кого, а охранников Стах чуял за версту. И то, что их на теплоходе нет, заставило его насторожиться. Тоскливо заныло под ложечкой, и спина взмокла. Но Макаркин постарался заглушить сомнения.

После его команды «лечь» по теплоходу, словно ветерок пробежал: каждый старался побыстрее вжаться в палубу. Даже пожилой мужик с густой седой гривой на голове, слез со старого облезлого кресла и, кряхтя, улегся рядом со всеми.

Режиссер Забирухин раньше всех понял, что этот парень в маске, хотя и смахивает по комплекции на Гарденского, но вовсе не Владик. А настоящий бандит.

«Вот как надо играть предводителя пиратов, — думал Семен Семенович. — А не орать дурным голосом: “Замри! Яйца отстрелю!”»

Ради справедливости, следовало бы сказать, что эти слова про яйца сам Семен Семенович и написал в сценарии.

«А ведь это я Владика натаскивал: ты же бандит, у тебя дело козырное — ненавистных московских олигархов грабишь! Сделай им страшно! — запоздало пожурил себя Забирухин. — Дурака ты свалял, Семен. Тебе вот такого парня на главную роль надо было искать. Правильно мне Володька Фризе советовал!»

Горестные раздумья режиссера прервал спокойный голос, так завороживший Забирухина. Но от этого голоса у Семена Семеновича по телу поползли мурашки.

— А ты, дедушка, чего тут жмуриком притворяешься? Почему не приготовил свое золотишко и баксы? Поторопись! И перстенек снимай, и обручальное!

От волнения у режиссера стали трястись руки. А он-то, всегда гордился: «Болезнь Альцгеймера мне не грозит! Из полной рюмки никогда ни капли не пролью!»

Перстень с шестью крохотными бриллиантиками снялся без всяких усилий, а вот обручальное кольцо не желало покидать распухший палец.

Забирухин подумал: ну, не будет бандит мелочиться! Колечко-то аховое, потеряло за сорок лет супружества половину своего «золотого запаса». Но бандит и не думал отступаться — ткнул режиссера острым носком ботинка в ребра:

— А ну, шевелись, сука! И про баксы не забудь! И про золотой портсигар, блин!

«Господи, откуда он знает про портсигар?» — ужаснулся Забирухин. Обручальное кольцо, словно от испуга, моментально соскочило с пальца. Режиссер достал из внутреннего кармана куртки толстую пачку долларов. Он взял их специально, чтобы утром расплатиться с массовкой.

Макаркин небрежно опустил деньги в карман, в тот же самый, в который спрятал перстень и обручальное кольцо. Забирухин обратил внимание на то, что пальцы у него длинные и тонкие. Музыкальные пальцы.

Про золотой портсигар бандит и не вспомнил. Забирухин понял, что его просто попытались взять «на понт». Как же, седой представительный бобер! У такого вполне может оказаться и золотой портсигар. А он и действительно лежал у Семена Семеновича в левом кармане куртки, поближе к сердцу.

Все остальные участники съемки тоже безропотно отдали бандитам свои поддельные драгоценности — у кого они имелись. Только Ксения Неквас царапалась и вопила, как зарезанная, когда с нее снимали кольцо с бриллиантом и связку жемчуга. У нее-то они, как и у Семена Семеновича, были подлинные.

— А эту профурсетку мы сейчас на хор поставим! — шипел молодой отморозок Засолов, по кличке де Жорж, срывая с Ксении бюстгальтер и стренги. Щеки у де Жоржа прочертили кровавые полосы от Ксениных ногтей, как будто он только что вышел из гримерки.

«Что же они творят! — режиссер почувствовал, как дыхание у него перехватило от гнева. — Распоряжаются, как хозяева. А хозяин на съемочной площадке — режиссер! Я хозяин!»

— Оставь девочку, урод! — крикнул он. Ему показалось, что голос его перекрыл весь этот гвалт на палубе. Но на самом деле его хриплый вскрик услышал только Стах.

Семен Семенович, с трудом поднявшись с палубы, сделал шаг к борющейся с насильником женщине. Но тут же получил мощный удар в челюсть и отключился. Один из осветителей, тоже попытавшийся прийти на помощь Ксении, споткнулся о подставленную ногу Макаркина и, пролетев метра три, ударился головой о бимс.

Стах, убедившись, что парень застыл без движения, отвел от него взгляд и увидел, как по трапу из капитанской рубки спускается Жемердей. Он должен был блокировать капитана и радиста. Не дать им связаться с берегом. Лицо у Жемердея было озабоченным. Стах понял, что не все там прошло гладко.

Окинув быстрым взглядом голую девицу, уже прекратившую сопротивление, Макаркин показал Жемердею на брошенные операторами два бетакама:

— Эти хреновы аппараты за борт! — И посоветовал озверевшему от боли и похоти Засолову: — Отлепись от сучки, братан! Вручи девахе визитку. Она тебе завтра обязательно позвонит. — И негромко скомандовал остальным подельникам:

— По коням!

Владик Гарденский никак не мог унять бешенства, которое корежило его, не давало сосредоточиться на роли. Он мечтал о том, чтобы не сфальшивить, не сорваться на истерику, а тут какой-то болван, выскочив из тумана на глиссере, едва не протаранил актерский катер и с ног до головы окатил всех холодной волной. Владику не повезло: он стоял у того борта, мимо которого пронесся глиссер без опознавательных огней. Поднял гигантскую волну и тут же исчез в тумане. Словно нырнул в преисподнюю — даже звук мотора поглотила белесая пелена с легким привкусом дыма. Как будто у невнимательного кашевара «сбежало» на плите молоко. Гарденский, готовый повести «пиратов» на абордаж, с трудом удержался, чтобы не начать палить вслед глиссеру. А толку-то что: патроны в «калаше» были холостые.

Режиссер Забирухин порадовался бы, доведись ему увидеть такую мизансцену. Еще бы! Его творческий метод жил самостоятельной жизнью.

— Всем на пол! — зверским голосом завопил «предводитель корсаров», появившись на палубе «банкетохода», как он считал, «Луначарский». И для убедительности дважды пальнул холостыми патронами в воздух. Правда, по сценарию следовало выстрелить только один раз. Второй раз Владик стрельнул от полноты переполнявших его чувств. Оркестр, игравший блатной шансон «С Одесского кичмана…», смолк. И только барабанщик по инерции продолжал отбивать ритм.

А вот «танцоры» подкачали: они застыли как вкопанные, но на палубу не легли. Попробуйте-ка распластаться на ней без ущерба здоровью, прямо из третьей позиции?

Под ритмы барабана насмерть перепуганные, на подгибающихся ногах, соратники Петра Некваса по банковскому бизнесу смотрели с ужасом на вооруженных «калашами» и пистолетами бандитов в масках.

— Ложись! — рявкнул Владик. Но рявкнул скорее по инерции. Он прочитал надпись на капитанском мостике: «Иван Сусанин». И понял, что вляпался в какую-то большую бяку.

Еще поднимаясь по трапу, он подумал: а почему оркестр лабает «Одесский кичман», а не наяривает «Мурку», как написано в сценарии? И палуба не залита светом прожекторов и юпитеров? Но он заглушил эти сомнения. Гарденский надеялся, что сцена получится у него с одного дубля, а потом будет свободное время на то, чтобы переодеться в сухую одежду и восстановить свое реноме у Ксении Неквас.

Соратники-корсары тоже поняли, что попали не на съемки блокбастера, а на чужую вечеринку. На настоящий корабельный бал. Они стояли растерянные, не зная, куда спрятать свои автоматы.

А перепуганные топ-менеджеры банка «Унтерком», их жены и любовницы, хоть и с опозданием, послушно разлеглись на палубе, подчинившись окрику Гарденского.

В этот миг триумфа Владик, получив сильнейший удар в лоб, навсегда покинул этот непонятный жестокий мир. Прав был стреляный воробей, бандюган Лапушкин, когда предупреждал Макаркина: «У толстопузых охраны немерено».

Соратники Владика Гарденского дружно подняли руки. Те, кому не досталось пули.

Стах помигал фонариком. Из тумана, почти бесшумно, выплыла яхта и застыла у трапа. Налетчики, стараясь не смотреть вниз, на плескавшуюся под ногами темную воду, резво попрыгали на палубу. От света юпитеров, все еще включенных на «банкетоходе», покрытая моросью палуба яхты отливала янтарем.

Макаркин прыгал последним и едва не угодил в воду: яхту сносило течением, и рулевому было трудно держать дистанцию.

«Ну, сука! — беззвучно выругался Макаркин. — Решил меня окунуть?»

Злоба переполняла его. С той самой секунды, когда он разглядел сквозь световую пелену юпитеров эти чертовы кинокамеры, его мозг, словно морозом сковало. Макаркин действовал «на автомате». А в душе бушевала дикая злоба. Огромным усилием воли он удерживал себя от того, чтобы нажать гашетку и косить, косить, косить…

«Откуда он взялся тут, киношный балаган? — Лихорадочно соображал Стах и не находил ответа. — Я два месяца готовил дело, проверил все много раз, и на тебе! Промахнулся! Попал вместо “банкетохода” с олигархами, на гребаные съемки! Бес попутал?»

И тут он вспомнил привидевшегося ему ночью пахана, с его дурацкими наставлениями. Выходит, не такими уж и дурацкими?

— У-у-у, сука! — простонал Стах, открывая дверь в теплый салон яхты. — Подкрямзал меня, мохнатый!

— Ты че, Стах? Дельце провернули, — льстиво начал всегда готовый подластиться Жемердей. Но его прервал уже сидевший за столом Засолов:

— Какое, в жопу, дельце! Эти гребаные цацки — дельце?

Он перебирал лежащие перед ним поддельные ожерелья и бусы и по очереди с силой швырял на палубу:

— Это дельце! Это дельце! — приговаривал он, пытаясь затоптать скинутую со стола бижутерию. — Ты, Стах, что нам обещал? Пять лет безбедной жизни?

От крика начавшие было подсыхать глубокие рубцы на его физиономии, разошлись и закровоточили.

«Больно небось сучонок? — с удовлетворением подумал Макаркин и обвел быстрым взглядом лица остальных подельников. Ничего хорошего они не обещали. — Бунт на корабле?»

Он умел усмирять такие бунты. Иначе и не носил бы кликуху Стах. Король Стах, дикий охотник.

Вся злоба, что копилась в нем за последний час, прорвалась наружу. Он грохнул свой калаш о палубу и вытащил нож с наборной ручкой.

— Де Жорж не доволен… — начал Макаркин хриплым голосом.

А в это время «калаш», затвор которого он не поставил на предохранитель, начал стрелять, прыгая как взбесившаяся лиса по палубе. Кто-то из подельников заорал благим матом — наверное, пуля попала ему в ногу, — остальные начали прыгать на стол и на стулья.

Только де Жорж не шелохнулся. Сидел как вкопанный и с ненавистью смотрел на Стаха.

В это время откуда-то из-под палубы послышалось шипение, а через секунду раздался оглушительный взрыв, который разнес и яхту, и людей на мелкие кусочки: Петя Неквас готовил тротил для большого лайнера.

В последнее мгновение жизни перед глазами вора в законе Виктора Макаркина возник блатарь, явившийся ему однажды ночью. «Предупреждал я тебя, Стах, — сказал он с состраданием, — не суйся туда, где кино снимают! Опасное это дело».

Едва Фризе разделся и нырнул нагишом в прохладную просторную постель, как в дверь забарабанили. Ему так не хотелось выбираться из-под одеяла, что он лишь громко спросил:

— Кто там?

В ответ раздалось нечленораздельное бормотание. Сыщик понял только, что за дверью встревоженная женщина.

«Какая-нибудь актриска надралась?» — решил Владимир и нехотя поднялся. Надел халат, потуже завязал пояс.

— Кого нелегкая принесла? — грубовато поинтересовался он, не открывая дверь. И услышал громкие всхлипы. Женский плач Фризе не переносил. Он распахнул дверь, и на грудь ему упала дрожащая женщина. Прежде чем сыщик успел спросить у нее, что произошло, гостья втолкнула его в каюту и повернула ключ.

— Ради бога, никому не открывайте! Умоляю!

Только теперь он узнал Андрейченко, рассмотрел, что на ней прозрачная комбинация, а в кулачке зажаты трусики.

— Ну что вы вцепились в меня? — прошипела гостья и, разжав стиснутые вокруг его шеи руки, слегка толкнула Владимира в грудь. — Ну, не могу, не могу! Он такой мерзкий и волосатый! И все время пускает слюни!

В дверь каюты снова постучали. На этот раз очень деликатно.

— Владимир Петрович! Вы не спите?

Петр Григорьевич Неквас шел по следу сбежавшей с ложа греха Андрейченко.

Гостья моментально зажала рот Фризе ладошкой. Он уловил легкий аромат духов «Опиум». Эти духи ему всегда нравились. Теперь понравилась и ладошка.

«Хорошо, что она не заткнула мне рот своими трусиками», — подумал он и невольно покосился на комочек шелка, зажатый в кулачке. Губы расплылись в улыбке. Гостья почувствовала это и сердито прошептала прямо в ухо:

— Что вы лыбитесь? Если Петя застанет нас вместе, то прикажет порубить вас на антрекоты.

— Надо же! — удивился Владимир. — Такой кровожадности я в Неквасе не подозревал.

Олигарх постоял еще несколько секунд под дверью, а потом Фризе услышал удаляющиеся шаги. Он освободился от соблазнительной ладошки, не поддавшись искушению поцеловать ее, и сказал:

— Герой-любовник удалился. Будете возвращаться?

— Куда я буду возвращаться? В каюту к этой горилле? Или вплавь на «Ивана Сусанина»?

— Хорошая мысль, — одобрил Фризе и наконец-то провел визуальную рекогносцировку. Гостья оказалась выше всех похвал: прекрасная фигура, грудь, скорее всего, не выкормившая ни одного малыша, подтянутый живот и безупречные длинные ноги. Да, Петр Григорьевич знал, на кого охотиться.

— Что вы меня разглядываете, как цыган кобылу? — возмутилась Андрейченко.

— Оцениваю ваши шансы добраться вплавь до «банкетохода».

— Еще чего! — чуть не взбесилась гостья и огляделась, нет ли под рукой подходящего предмета, чтобы швырнуть в сыщика. Поблизости ничего подходящего не оказалось, и она запустила в него свои трусики. Они оказались такими маленькими и легкими, что, не пролетев и половины пути, алым парашютиком опустились на ковер.

— Заплыв отменяется, — весело сказал Владимир. — Переночуете у меня. Кровать двуспальная. Поместитесь.

— Еще чего! — повторила Андрейченко. Но уже не так агрессивно. — Вы ничем не лучше Некваса.

— Я не такой волосатый и не пускаю слюни. И не собираюсь спать с вами в одной постели. Возьму только вторую подушку и уйду в кабинет. Там диван удобный.

— Вот как? — удивилась гостья. Ее красивое лицо сделалось замкнутым и отчужденным. И не было, похоже, что еще несколько минут назад женщина горько плакала за дверью каюты.

— Вы же не хотите, чтобы я ночевал на палубе или попросился в гости к Петру Григорьевичу? — поинтересовался Фризе. Андрейченко промолчала. Она так и стояла посреди каюты, подсвеченная сзади светом ночничка. Совершенная, как античная статуэтка.

Владимир взял с постели подушку, погасил свет и ушел спать на диван. Он вовсе не был таким удобным, как сыщик сказал гостье. Ноги пришлось поджать, шерстяное одеяло кусалось. Но главное, Фризе тревожила мысль о том, как поступить завтра? Одолжить Андрейченко свой халат и отправить к Неквасу? Пускай разбираются. Или пойти к банкиру самому за одеждой ночной гостьи? Под эти неудобные мысли он и заснул.

А проснулся потому, что Андрейченко подлезла к нему под одеяло, крепко обняла и прошептала в ухо:

— Володька, я замерзла.

Больше всего в этом ночном вторжении Фризе удивило обращение гостьи. «Володькой» называли его только очень близкие люди. И только потом пришла мысль: а стоило ли старшему экономисту банка, рискуя своим положением, а может быть, и жизнью, сбегать от своего шефа, не последнего, между прочим, миллиардера, для того, чтобы тут же забраться в постель к другому миллиардеру? Но это был вопрос риторический и лукавый. Отвечая на крепкие объятия Андрейченко, Владимир тут же выбросил его из головы.

Он проснулся в тот момент, когда плотный туман, все еще окутывающий водное пространство, окрасился в золотисто-апельсиновые тона.

«А завтра снова мир залит, вставало солнце ало…» — вспомнились Владимиру «маяковские» строки.

«Так ведь оно действительно выкатывается со стороны Пушкина, из-за Окуловой горы», — провел виртуальную рекогносцировку на местности Фризе.

Андрейченко спала, закутавшись в тонкое пуховое одеяло и сложившись калачиком. Она занимала так мало места на широченной кровати, что у Владимира в груди шевельнулось чувство жалости. «И этот чертов Неквас попытался обидеть бедную девочку! — подумал он сердито. — Хорошо, что рядом оказался Владимир Петрович Фризе!»

Но, приглядевшись повнимательнее к лицу спящей гостьи, сыщик вдруг понял, что не такая уж она и бедная, эта девочка! Волевые губы, высокий разрез ноздрей, задорный прямой нос, свидетельствовали миру и граду: тронешь — не оберешься неприятностей! Ему нестерпимо захотелось тронуть…

Потом Владимир Петрович опять заснул сном младенца. А когда проснулся, Андрейченко в каюте не было. И невесомых алых трусиков на ковре тоже не было.

Фризе вздохнул и пошел умываться.

Он встретил Андрейченко на верхней палубе теплохода. Она прогуливалась под ручку с Ксенией Неквас. На Фризе Андрейченко даже не посмотрела.

«Да, сильно развито в женщинах желание казаться…» — подумал Владимир, и в это время теплоход, дав протяжный красивый гудок, тронулся. В порт. В Москву.

А Неквас, веселый и возбужденный, выскочив из дверей салона, многозначительно взглянул на Фризе и изобразил на лице гримасу, которая означала: «ну, вот, видишь? Такие, брат, дела».

«Интересно, а удивился он или нет тому, что “банкетоход” не взорвался? — подумал Фризе. — И что же теперь будет с Лондоном?»

Однажды, вечером Дюймовочка пришла к Владимиру из ванной комнаты, где необычно долго занималась своей внешностью и, устроившись под бочок Фризе, спросила:

— Владимир Петрович, а, сколько вам нужно денег для полного счастья?

Сыщик закрыл ей пухлые губы ладонью.

— Ты выглядишь умнее, когда не раскрываешь рта!

— Да ну! Вечно вы меня высмеиваете, — недовольно проворчала Галина, отрывая от лица большую, длинную ладонь приятеля.

— Мне хватает того, что есть.

— А яхту, как у Абрамовича, вы купить и не сможете! — показала она язык сыщику. — Съели?

— Всюду деньги, всюду деньги, всюду денежки, друзья. А без денег жизнь плохая, не годится никуда… — дурашливо пропел Фризе, с улыбкой разглядывая раздетую подругу. Ему особенно нравился маленький рыжий островок там, «откуда ноги росли»…

Почувствовав заинтересованный взгляд Владимира, Дюймовочка натянула на себя одеяло.

Но от сыщика ей нелегко было скрыть свои богатства.

— Где наши маленькие мячики? — он протянул руки к одеялу и рванул на себя. После этого Дюймовочке не оставалось ничего, как сдаться на милость победителя. И сделала она это, как всегда, с большим удовольствием…

Потом они лежали усталые и молчаливые на широченной постели. Только изредка обменивались многозначительными взглядами. Потом Дюймовочка протянула тоненькую длинную ручонку к Владимиру и стала нежно поглаживать его плечо. У него всегда душа оттаивала, когда он видел эти тонкие руки.

Фризе поразило, как совпали слова Дюймовочки с его первой мыслью, когда он узнал про наследство. Галина до поры до времени о нем ничего не знала, а вот, смотри ж ты… Женская интуиция — явление необъяснимое!

— А ты, подруга, слышала, когда-нибудь про юриста Кони?

— Про Кони?

Она сделала ударение на последнем слоге, и Фризе ее поправил.

— А я думала Кони. Мы про этого адвоката на втором курсе проходили.

— Нет, подруга! Адвокатом он никогда не был. Один раз во время учебы на юрфаке на учебном суде определили ему роль защитника. А больше — ни-ни.

— А Засулич защищал?

— Как судья. Ради справедливости.

— А у нас судьи только сроки дают.

Рука Дюймовочки стала поглаживать грудь Владимира. А это действовало на него всегда одинаково…

Одной из курсовых работ, которые Фризе пришлось написать во время учебы на юрфаке, был реферат «Анатолий Федорович Кони. Последние годы жизни».

Работал над ним Владимир с увлечением, не пожалел времени на то, чтобы порыться в архивах. И это несмотря на то, что параллельно с курсовой у него разворачивался бурный роман с отличницей и задавакой Лидой Ковалевой, по прозвищу Лилит. В зимние каникулы они ездили с ней на Домбай, с первой навигацией отправлялись на теплоходе по Волге. А еще шумные тусовки с друзьями, бассейн, секция классической борьбы, походы в театр… Вспоминая те горячие денечки, Владимир не переставал удивляться: как у него на все хватало времени?

В Публичной библиотеке Ленинграда, в архивном фонде знаменитого юриста, Фризе наткнулся на «Духовное завещание А. Ф. Кони».

Завещание было датировано 12 сентября 1916 года. Анатолию Федоровичу оставалось прожить еще долгих одиннадцать лет. Казалось бы, чего торопиться с завещанием? Но уже третий год шла Первая мировая война, и конца ей не было видно. В воздухе над Россией сконцентрировалось столько горя, безысходности и ненависти, что эта гремучая смесь могла взорваться в любую минуту. От момента составления «Духовного завещания» до взрыва оставалось менее полугода.

— Ты, Володичка, скажи мне честно, как на духу: хотел бы ты иметь во-от такую кучу денег? — Дюймовочка очертила на огромной постели пространство, занявшее половину постели да еще и самого Фризе в придачу.

— Нет.

— Почему, Володя? Это же не наши деревянные! Это — баксы.

— А ты знаешь, сколько баксов помещаются в один маленький «дипломат»?

— А на фига это мне? Главное знать, что это у тебя есть! И много.

— Стою я раз на стреме, с рукою на карман, — пропел Фризе.

— Да у меня охраны немерено!

— Вот именно! Они-то и отберут твою «кучу».

— Да я соберу всю родню. Поставлю охранять. Да ведь еще и банки есть!

Она тут же скисла. Наверное, представила своих бабок и дедок с калашами. И пьяных братанов…

— Послушай, девочка, про хорошего человека Анатолия Федоровича. Его превосходительство!

Кони был одинок, прямых наследников не имел. Поэтому решил заранее распределить свои деньги и имущество между близкими людьми. И главное — львиную долю наследства завещать на благотворительность.

Начиналось Завещание распоряжением о передаче в собственность Благотворительному обществу судейского ведомства 26 тысяч рублей. Из этих денег следовало создать Фонд имени А. Ф. Кони.

— А его превосходительство был человеком тщеславным, — усмехнулась Дюймовочка, когда он дочитал духовную до конца. — Еще и стипендии «имени А. Ф. Кони» для студентов учредил!

— Тебе было бы приятно получать такую стипендию?

— Ну…

— Вот тебе и ну!

Когда Фризе писал реферат, мысли об этой маленькой слабости большого человека Владимир оставил при себе. Не стал поверять их будущим читателям реферата. Кони был ему симпатичен.

Да и кто, кроме препода, которому по долгу службы предстояло оценивать реферат, станет его читать?

Из средств Фонда следовало выдавать пособия нуждающимся судебным работникам. На этом пункте Фризе споткнулся. Он всегда был уверен, что судебные работники в дореволюционной России были людьми обеспеченными. Но у завещателя, наверное, имелись свои резоны.

Десять тысяч рублей Кони отписал Петроградскому обществу вспомоществования калекам, обучающимся мастерствам и ремеслам.

— Благое дело, — сказала Галина.

— Вот видишь? Слушай дальше: — Двадцать четыре тысячи билетами внутренних займов 1905 и 1906 годов распорядился передать в Московский городской приют для беспризорных дома им. Гааза. (Двенадцать именных стипендий в память близких Кони людей: проф. Б. Н. Чичерина, проф. Н. И. Крылова, протоирея Амфитеатрова, княжны Елены Ливен, обоих родителей и других людей.)

Часть средств предназначалась Петроградскому женскому пединституту, детскому приюту за Невской заставой, нуждающимся литераторам и ученым публицистам, убежищу для смолянок. Не забыл Анатолий Федорович и училище Св. Анны, в котором учился в ранней молодости. По десять тысяч рублей предназначалось Московскому, Петроградскому и Харьковскому университетам для нуждающихся студентов.

— Какой умница! — Эта часть духовной вызвала у Дюймовочки особое одобрение. — Позаботился и о сирых, и об убогих. И студентов не забыл. А ты, Владимир Петрович, все по памяти шпаришь. Специально заучивал?

— Заучишь, когда реферат пишешь, — усмехнулся он.

Щедро оделил Анатолий Федорович родственников и любимых женщин. Студент Фризе не был настолько «в теме», чтобы судить о любовных связях закоренелого холостяка, но читал, что златоуст Кони пользовался у женщин неизменным успехом. И от того проникся к нему еще большей симпатией.

«Да, бедным дедушку никак не назовешь, — подумал Фризе, дочитав Завещание до конца. — Богатенький был Буратино!»

— Он, оказывается, «ходок» был! Вроде тебя!

Владимир засмеялся, но ничего не сказал.

Фризе от слова до слова переписал обесцвеченный временем ветхий документ в тетрадочку, сунул ее в задний карман джинсов и с удовольствием покинул читальный зал Публички. Что бы ни говорили педанты, долгое сидение в читальном зале противопоказано нормальному студенту.

Вспоминая сейчас эту тетрадочку, наверное, уже тоже тронутую временем, он ясно, во всех деталях, представил себе зеленый сквер перед Александринкой, пеструю толпу туристов, фотографирующихся у памятника матушки Екатерины.

Припекало июльское солнце. На Невском, напротив театра Комедии, водитель троллейбуса пытался водворить на место соскочившие с проводов «усы». «Усы» сопротивлялись, возмущенно искрили.

Владимир высмотрел в сквере скамейку на солнцепеке и с удовольствием откинулся на спинку. В те времена сквер у Александринки еще не стал местом свиданий «голубого» поколения и, можно было не опасаться, что к тебе «подвалит» какой-нибудь вальяжный его представитель…

Пересказав Завещание Анатолия Кони, Фризе вдруг подумал: и каким же был итог тщательно продуманному, благородному порыву завещателя? Что получили от его благотворительности калеки, беспризорники, нуждающиеся писатели и судейские работники? Родственники и любимые женщины?

Ровным счетом ничего.

«Сгорели» деньги в Волжско-Камском банке и на счете № 6332 в Петроградской конторе Государственного банка России. Превратились в никому не нужные бумажки билеты внутренних займов. «Движимое имущество», антиквариат Кони распродал, чтобы не умереть с голоду в революционные лихие годы. Остальное — даже ордена и медали Академии наук! — реквизировали чекисты.

Время распорядилось по-своему, вопреки воле завещателя. Недаром в Священном Писании сказано: живи сегодняшним днем. А в народе живет присловье: не оставляй на завтра то, что можешь съесть сегодня.

«А разве со мной такое не может случиться? — рассуждал Фризе. — Жизнь — это вечное повторение. Что с того, что банки, в которых будут лежать мои деньги, называются иначе: Сосьетэ-Женераль, Бэнк оф Нью-Йорк, Сбербанк?

И придут ко мне не чекисты, а ребята в масках из какого-нибудь УБЭПА или УБОПА? Какой же выход?»

Захочешь, кому-то помочь — помогай сейчас. Не медли. Не жди, конечной остановки!

А, может быть, уехать и посматривать на «ребят в масках» издалека, в хрониках новостей?

— А ты знаешь, что дома у Набоковых стоял небольшой бюст Кони? И молодой Набоков сравнивал в книге воспоминаний «Другие берега» великого юриста с унылой обезьянкой? — спросил сыщик.

— Да? — чувствовалось, что эти слова неприятны девушке. Она и знать не знала, кто такой Набоков. И что это за книжку «Другие берега» он написал. Фризе-то нарисовал ей совсем другого старца.

И впервые за несколько лет общения со своим «любимым Владимиром Петровичем» она усомнилась в его искренности: «Небось положили бы перед ним миллион, взял бы не раздумывая. А все эти разговоры — в пользу бедных! Философия».

А перед глазами Фризе опять возник унылый лик старого либерала. И пожелтевший от времени, исписанный старческим почерком лист бумаги. Ему показалось чудом, когда в архиве Владимир взял его в руки. Столько бурных лет прошло, а он сохранился! И не оставляло ощущение, что бумага еще сохранила тепло рук, которые писали на ней.

Это был листок бумаги, разделенный пополам вертикальной чертой. Вверху заголовок:

«Аргументы за и против моего отъезда за границу».

Слева — аргументы за отъезд, справа — против:

«Переселяясь за границу, я обрек бы себя на тяжкую тоску по родине и оставил бы многих дорогих мне людей». «Не оставляя родину-мать, как добрый сын, я составил для многих нравственную опору и дал повод русской интеллигенции неоднократно доказать, как она ценит мое присутствие среди “униженных и оскорбленных”».

Фризе усмехнулся: «Да, до “нравственной опоры” мне далеко. А мое отсутствие среди униженных и оскорбленных, заметит лишь пара добрых девушек. Да Женька Рамодин …может быть». А если уеду…

Следователь Прокуратуры Центрального округа Надеждина Галина Романовна, Дюймовочка, как звал ее Фризе, собралась купить красивый французский костюм. Она наглядела его в одном из бутиков ГУМа. Но сберкнижка, на которую начислялась зарплата, осталась в квартире Владимира Петровича. У своего дяди, майора уголовного розыска Конева, он, кстати, уже был подполковником, Дюймовочка денег просить не стала: не отдала еще прошлый долг. Оставалось одно — покрепче сжать зубы и пойти в квартиру Фризе — вдруг его дома не будет? Как обращаться с сигнализацией, Галина знала.

Она походила по двору, посмотрела на окна. Окна как окна. Не занавешены, а день уже близился к концу, с запада светило прямо в окна жгучее не по времени солнце. Машины Владимира Петровича, белой, как заяц-беляк, во дворе не было. Но это еще ничего не значило — Фризе иногда оставлял свою бээмвэшку где-нибудь на платной парковке. Если собирался пообедать в ресторане. А делал он это часто. Дюймовочка вспомнила, как они то обедали, то ужинали в ресторанах. В гостинице «Метрополь», в ресторане Бизнес-центра, то еще где-нибудь. Ее приятель любил хорошую кухню.

Дюймовочка вошла в подъезд и нажала кнопку лифта. Пока кабина отщелкивала этажи, Галина приготовила ключи. Звонить в дверь она не собиралась. Будь что будет. Возьмет свою сберкнижку, кое-какие мелочи туалета — и до свидания. Разговаривать с Фризе она не будет: сожмет покрепче зубы, положит связку ключей на маленький столик в прихожей и легонько прикроет за собой дверь. Пускай не думает, что она на него рассердилась. Просто перегорело. Что уж тут сердиться?

В квартире была включена сигнализация. Красный огонек на пульте напоминал об этом. Когда Дюймовочка набирала номер телефона милиции, неожиданно для себя разволновалась. Но ответившая дежурная голос ее знала и вежливо сообщила, что квартира с охраны снята.

«Только бы не пришел Владимир Петрович, — подумала девушка. А сердце трепыхнулось и продиктовало совсем другое: — Вошел бы сейчас Володенька, обнял, побаюкал».

Но она откуда-то, непонятно откуда, знала: Фризе не придет. Неясное ощущение пустоты возникло в ней. Словно воздух был разряжен так, что оставалось только несколько глотков, чтобы остаться в живых.

Ей сделалось страшно.

Дюймовочка прошла в кухню. Здесь, как всегда, все блестело чистотой. И было теплее, человечнее. Галина подошла к столу, на котором стоял кофейный агрегат. Владимир готовил в нем кофе-эспрессо. Она прикоснулась ладонью к хромированной поверхности кофеварки: она была чуть-чуть теплая.

«Кофеек-то заваривал, — подумала она, светлея. — Без кофе Владимир Петрович ни шагу».

Столько в этой квартире с ней произошло хорошего! Здесь впервые Галину назвали Дюймовочкой. Она помнила, как Фризе сказал: «Ты моя Дюймовочка!» Она где-то уже читала, в каком-то романе, про главную героиню, которую звали Дюймовочкой. Но Владимир Петрович только скривил губы и сказал:

— А ты никогда не читала сказку про эту маленькую девочку?

— Ой! Недавно читала. Там Алиса подумала: «И еще я стала прямо Дюймовочкой какой-то!»

— Там дюймовочка с маленькой буквы, а ты у меня с большой! — И покачал головой.

Фризе не пришел.

Галина взяла из книжного шкафа сберкнижку и удивилась: книжка была толще, чем обычно. Вместо одной сберкнижки там были две. Вторая — новенькая. Раскрыв ее, Дюймовочка прочитала свои фамилию, имя и отчество, но сумма, вписанная в графу «поступления» выглядела нереально. Нули, нули, нули… И одна единица. Один миллион ЕВРО. Остальные графы были девственно-чисты.

Галина почувствовала, что ноги у нее стали совсем слабыми, а коленки задрожали. Она села прямо на гладкий, отлакированный пол.

Шоссе сделало поворот влево и пошло под уклон. Вдалеке мелькнули золотые колокольни Сергиевой лавры и тут же исчезли из поля зрения, когда машина вновь пошла на подъем. Фризе считал, что ни один из переименованных советской властью городов не соответствовал настолько своему новому названию, как Загорск. Въехал на гору — и вот он, Загорск, открывается перед твоим взором. И кто помнил, что назван он так в честь одного из секретарей московского партийного комитета, погибшего в самые первые революционные годы? Разве что туристы, случайно заглянувшие в небольшой сквер, где установлен памятник Владимиру Михайловичу Загорскому. Да и настоящая фамилия у Владимира Михайловича вовсе не Загорский, а Лубоцкий. Но вот новое имя города, начавшее после переименования самостоятельную жизнь, как нельзя лучше подходило к нему.

Но Фризе грело исконное название — Сергиев Посад. Произнесешь его — и непременно отзовется в душе сама мать История. Сергий Радонежский прежде всего. И художник Нестеров с его «Видением отроку Варфоломею». Или вспомнятся стихи, никакого отношения к Сергиеву Посаду не имеющие, но такие певучие:

Сыщик мчался в лавру, где ему была назначена встреча с Патриархом всея Руси.

Финансовые формальности были улажены. Самая главная бумага — генеральная доверенность — или авизо? — Фризе так и не разобрался в нюансах — была подписана председателем Сбербанка. Вчера в его огромном кабинете Владимир испытал непонятный дискомфорт. И дело-то было проще пареной репы: поставить завитушку на документе, удостоверяющем открытие Особого целевого счета и переводе на него принадлежащих Фризе средств. Право распоряжения этими средствами — до последнего евро — даритель предоставлял Церкви.

Массивная авторучка хозяина кабинета — Владимиру показалось, что она сработана из чистого золота, — лежала на красноватой столешнице необъятного письменного стола. Ожидая, когда же председатель подпишет документ, Фризе пытался подсчитать количество годовых колец на ней, но все время сбивался со счету.

«Небось изготовили из какого-нибудь баобаба, — с уважением подумал сыщик про стол. — Стоит не меньше, чем загородный коттедж».

Банкир раза три перечитал документ и крутанул свое золотое орудие труда. Авторучка с минуту вертелась волчком по баобабовой столешнице. Фризе подумал: а как же с центробежными силами? Не выльются чернила? Не вылились.

Когда председатель, сняв колпачок, взял ручку «на изготовку», на пере не было ни единой капельки.

«Ну, с Богом!» — хотел сказать сыщик, но постеснялся.

— Вы окончательно решили передать всю сумму Церкви? — спросил банкир. Владимир вздохнул. Уже столько начальников задавали ему этот вопрос! И всякий раз намекали, что Правительство или какой-нибудь Общественный фонд распорядится его деньгами не хуже, чем церковные иерархи.

— Да, господин председатель. Окончательно и бесповоротно. Передам Патриарху эту цыдулю и вздохну с облегчением. Деньги на психику сильно давят. Вам, наверное, это известно лучше, чем мне.

Банкир поморщился.

— Ну, как этот документ еще иначе назовешь? — попытался оправдаться сыщик. — Цыдуля и есть цыдуля.

Такого отношения к генеральной доверенности в миллиард евро, — или все же авизо? — председатель не одобрил. Он подчеркнуто небрежно расписался и пододвинул Фризе бумагу.

А сейчас эта бумага лежала в кожаной папочке, а папочка в кейсе, запертом на кодовый замок и покоящемся в секретном отделении любимой сыщиком бээмвушки. Но даже из своего тайного укрытия она грела Владимиру душу.

От мыслей о скором разрешении «дарительной» проблемы Фризе отвлек резкий милицейский свисток. Владимир затормозил и, съехав на обочину, остановил машину.

«Форд» дорожно-постовой службы остановился в пяти метрах прямо перед его БМВ. Из «форда» вышел капитан и вразвалочку двинулся к Фризе. Никаких грехов за собой сыщик не чувствовал, поэтому спокойно ожидал, когда мент приблизится.

— Капитан Иезуитов! — небрежно махнув ладонью в направлении фуражки с высоким околышем, представился гаишник. — Позвольте взглянуть на ваши права.

— Какое нарушение я совершил?

— Объясню. Но сперва — документики.

Владимир протянул капитану права, а сам мельком взглянул на часы. До встречи с Патриархом оставалось меньше часа. А сыщик еще собирался зайти в храм, получить душевный заряд для встречи с главой православной церкви.

— Торопитесь? — от капитана не ускользнул взгляд Фризе на часы.

— Очень тороплюсь.

— Все торопятся, — с ехидцей заметил мент. Он был тощий, с лицом, изборожденным глубокими морщинами и печальными серыми глазами.

«Еще нарастит себе пузо, — подумал сыщик. — Ему не больше тридцати».

— Все торопятся и потому нарушают. Вы, Фриза, к примеру, пересекли сплошную разделительную полосу.

— Фризе. Моя фамилия Фризе, — поправил Владимир. — Это во-первых. А во-вторых, я не обогнал ни одной машины. Зачем бы мне пересекать сплошную линию?

— Думаете, я с вами буду спорить? Не буду. Вы сейчас сядете в нашу машину и прапорщик составит протокол. А уж потом суд решит, пересекали вы или не пересекали. И совсем не важно, Фризе ваша фамилия или Фреза.

— Вот как? А что же важно?

— Важно, что вы нарушитель. — За словом в карман этот капитан не лез.

Владимир представил себе всю процедуру составления протокола и расстроился. До лавры всего десять минут езды, а он проторчит здесь с этими чертовыми вымогателями не меньше получаса. И опоздает к Его Святейшеству!

— Капитан, я, действительно, очень тороплюсь. Я еду к Патриарху.

— Все у нас едут к Патриарху. И каждый хочет приехать первым.

Фризе никогда не баловал ментов взятками. Но не опаздывать же на встречу?

Он достал из кармана красненькую купюру и молча протянул капитану.

— Нас двое, — меланхолично произнес мент и показал глазами на милицейский «форд». Владимир протянул вторую «пятихатку», с удивлением обнаружив, что первая уже бесследно исчезла. Взамен он получил права.

Через несколько минут сыщик поставил свою белую «красотку» на платную стоянку и дожидался, когда на перекрестке загорится зеленый свет для пешеходов. В это время мимо проехал «форд» с капитаном Иезуитовым за рулем. Рядом сидел еще один мент. Наверное, прапорщик. «Интересно, отдал ему капитан пятисотку, — подумал Фризе и сердито плюнул вслед милиционерам. — Или она так же таинственно, как и первая, исчезла в его бездонных карманах?» В том, что карманы у гаишника бездонные, сыщик не сомневался.

Когда Владимир подходил к воротам лавры, настроение у него было испорчено напрочь. Куда только подевались приподнятость и легкая эйфория, когда он летел, словно на крыльях, по Ярославскому шоссе вдоль сосновых и березовых рощ, зеленых холмов, на которых кое-где белели колоколенки церквушек?

Несправедливый «наезд» патрульных заставил его в течение десятка минут нарушить сразу несколько христианских заповедей. Помянул черта, ругался матом. Хоть и мысленно, но это же не снимает вины? И дал взятку! Да, и еще не простил ближнему своему, сиречь капитану Иезуитову, его грех! Ну, взял он деньги, взял. А кто выступил в роли искусителя? Кто потряс перед его глубокопосаженными глазами такой привлекательной ассигнацией? Владимир Петрович Фризе.

Сердиться следовало только на самого себя. Ему хотелось предстать перед Патриархом таким чистеньким, отмытым. Сверкающим огурчиком без пупырышек. Но не получилось.

О том, как он прожил всю предыдущую жизнь, мыслей в этот момент у него не возникло.

«В конце концов я приехал сюда для того, чтобы передать Патриарху миллиард евро на благотворительные цели, — размышлял Владимир. — Неужели не простятся мне такие мелкие грешки, как взятка милицейскому капитану? Что за глупость втемяшилась в голову!».

Чтобы отвлечься от непрошеных сомнений, Фризе побродил по территории лавры, внимательно вчитываясь в надписи на старых надгробиях, постоял у здания трапезной, стараясь представить, как проходят совместные обеды братии и принимает ли в них участие Святейший Патриарх?

Душевное равновесие постепенно возвращалось к нему. И вместе с ним — чувство удовлетворения. «Молодец, Володька! — похвалил себя Фризе. — Доброе дело душу греет».

Он прошел мимо распахнутых дверей главного собора и решительно направился к резиденции Святейшего.

В небольшой комнате, судя по обстановке, приемной, молодой мужчина в черном облачении пил чай из стакана в подстаканнике и внимательно смотрел на экран маленького телевизора. Там ожесточенно спорили из-за пары спичек Любшин с Евгением Леоновым и Юрием Яковлевым.

— Вы Владимир Петрович Фризе? — спросил молодой человек, вероятно, секретарь Патриарха, и взглянул на большие напольные часы. — Его Святейшество примет вас через пять минут. Присаживайтесь. — Он показал на кресло.

Фризе сел.

— У нас в это время по программе «Благовест» передают церковные новости. А сегодня их неожиданно, без всякого предупреждения, заменили фильмом. «Кин-за-за», — проинформировал сыщика секретарь. — Уже то хорошо, что добрая картина. Но почему же сняли церковные новости?

Молодой человек выключил телик и, поднявшись со стула, скрылся за большой дубовой дверью. Через мгновение он появился вновь и тихо сказал:

— Владимир Петрович, Его Святейшество ждет вас. — Он указал на каменную, покрытую красной дорожкой лестницу, ведущую наверх. — Сюда, пожалуйста.

«Господи, только бы в патриарших покоях не было этого чер… этого проклятого телевизора! — молча выругался сыщик, переступая порог большой светлой комнаты. Его снова охватила тревога. Даже неприсущая ему робость, сомнение, как вести себя с Патриархом. Фризе сердито дернул головой: — Силен нечистый, если даже в таком месте, в такой момент может напомнить, что он всегда поблизости».

— Владимир Петрович Фризе, — задумчиво, словно, пытаясь определить по тому, как звучит имя гостя, его достоинства и недостатки, произнес Патриарх, когда они сели за небольшой круглый столик у окна. Сквозь узкий просвет в гардинах виднелись густые кроны лип. Лениво трепетала на ветерке листва и пышные желтые соцветия: июль приближался к середине.

«Меня подвергают фейсконтролю, — решил сыщик. — Определяют, куда отправить? В чистилище или в ад?»

Но спокойный, доброжелательный взгляд хозяина развеял тревожные мысли Владимира: его вовсе не собираются оценивать, выяснять, сильно ли погряз в грехах, не безбожник ли? Похоже, что этот старый человек, с глазами, излучающими доброту и сочувствие, готов понять каждого, кто хочет услышать совета или получить его благословение.

— Вот, значит, какие они, частные сыщики, — продолжал Патриарх. — Непростое дело, Владимир Петрович?

— Да, Ваше Святейшество. Но мне нравится.

— И рисковать приходится?

— Бывает и такое, — улыбнулся Владимир. Он чувствовал, что Патриарх спрашивает его не просто для того, чтобы отдать дань вежливости, что его по какой-то причине заинтересовала профессия Фризе. А вот по какой?

— И стрелять в людей приходилось?

— Приходилось, Ваше Святейшество.

Патриарх сокрушенно качнул головой. Сыщик подумал: сейчас он поинтересуется, не убивал ли я людей? Но Патриарх спросил:

— Каялись в грехах своих? Причащались?

Сыщику показалось, что он спросил с опасением. И одновременно с надеждой.

— Да, Ваше Святейшество.

— И какое же у вас, Владимир Петрович, было самое сложное дело?

— Вы только не смейтесь… — сказал Фризе, почувствовав облегчение, и наконец расслабился. Не мог не расслабиться, ощущая благодать, исходящую от собеседника. — У моей близкой приятельницы, — он осекся и готов был откусить себе язык за вырвавшуюся фразу.

— Не стесняйтесь, Владимир Петрович. Сказано в Священном Писании: нет человека праведного на Земле, который делал бы добро и не грешил бы. Всемогущий Господь допустил грехопадение первых людей, потому что образ и подобие Божие выражается в свободе воли человека. Следует только помнить, что за эту свободу придется держать перед Ним ответ. Умели грешить, сумейте и покаяться.

— Простите, Ваше Святейшество. Так вот, у приятельницы пропал кот. Персидский. Она заявила, что кот сбежал из-за меня. И потребовала срочно его разыскать. Не смог я устоять перед рыдающей девушкой. Но дело завалил.

— Не без умысла? — спросил Патриарх, и в глазах его сверкнули неожиданные веселые искорки. Он улыбнулся. Улыбка, как и взгляд, была у него открытой и ободряющей. — Наверное, этот казус помешал вам сочетаться браком с приятельницей?

Фризе молча развел ладони.

— В университете вы специализировались на уголовном праве? — согнав с лица улыбку, спросил Святейший.

— У меня было два «конька»: уголовное и административное.

Пожилая монахиня внесла в кабинет поднос с чаем, сахарницу, блюдечко с ломтиками лимона и тут же удалилась. Наверное, минуту они сидели молча. Владимир положил в чашку серебряными щипчиками два куска сахара, размешал, стараясь не задеть ложечкой стенки чашки. Патриарх только пригубил чашку.

— Я знаю, с чем вы пришли, Владимир Петрович. Благое деяние вы задумали. Отдать миллиард иностранной валюты, дабы призреть сирых и обездоленных. Святое дело. Я надеюсь, вы проверили: наследодатель заработал этот миллиард законным путем?

— Мне это и в голову не пришло, — растерянно произнес Фризе. — Я знал из рассказов бабушки, что в годы Первой мировой ее дядю, немецкого инженера, выселили из России в Германию. А про то, что он стал в Киле крупным судозаводчиком, узнал в Инюрколлегии. Когда умерли его немецкие наследники.

— Эти наследники продолжали заниматься судостроением?

— Да. Только последний владелец — Франц Малисс-младший перед кончиной продал верфи. Капитал от их продажи и достался мне.

— А почему не вашему папе?

— Мои родители погибли в автомобильной катастрофе много лет назад.

— Понятно. Значит, вы «всевышней волею Зевеса, наследник всех своих родных»? — Патриарх помолчал, продолжая внимательно разглядывать сыщика. — Человек в потоке мирской суеты забывает, что живет неправедно, и ему трудно услышать глас Божий. Только чрезвычайное событие — болезнь, смерть близких, потрясения в обществе — могут снять скорлупу «окамененного нечуствия» с его сердца.

— Да, Ваше Святейшество, я знаком с такой окаменелостью. Только называю ее «броней». Иногда, мне кажется, что она меня спасает. Когда видишь, что такое вокруг твориться…

— А всем не поможешь? — сказал Патриарх и слегка качнул головой. Фризе понял, что Святейший его осуждает.

— Я понимаю, что это плохо. Наверное, чего-то не хватает в характере, чтобы избавиться от этой брони: доброты, сочувствия к людям, силы воли. Или всего этого вместе.

— Веры. — Помолчав несколько секунд, Предстоятель спросил: — Вы историю Иова, конечно, знаете?

Фризе знал ее прекрасно, как и все тексты Библии. Но сейчас он никак не мог понять, какой урок таится в вопросе Патриарха.

— Осознание — первый шаг на пути к Истине. Путь этот предполагает полное изменение собственной души, в буквальном смысле смерть человека старого и рождение нового. Хватит ли у вас сил пройти этот путь?

Фризе молча смотрел в завораживающие глаза Патриарха и не мог найти ответа. «Почему он так говорит? — думал он. — Какой еще путь к истине мне надо пройти? Я пришел с открытым сердцем, принес в дар церкви чек на миллиард евро».

— Пускай не покажутся мои расспросы обидными, Владимир Петрович, но Церкви не безразлично, каким образом нажиты средства дарителя. Печально, что сегодня ложный идеал прошлых лет подменяется другим ложным — «идеалом прагматического житейского материализма». Если стяжание станет единственной заботой людей, они потеряют себя вновь. И тут впору вспомнить слова Бога, сказанные Иезекиилю: «Вот — конец тебе; и пошлю на тебя гнев мой, и буду судить тебя по путям твоим, и возложу на тебя все мерзости твои… Серебро их и золото их не сильно будет спасти их в день ярости Господа. Они не насытят им душ своих и не наполнят утроб своих, ибо оно было поводом к беззаконию их. И в красных нарядах своих они превращали его в гордость…»

Ваш ответ, Владимир Петрович, о «биографии» миллиарда, не дает мне основания сомневаться в том, что он нажит добросовестным образом. Церковь примет дар. Но с одним условием: деньги останутся под вашей рукой. Вы возглавите Комитет по их рациональному расходованию. Я не напрасно расспрашивал о том, с чем вы идете по жизни. Вы справитесь с Божьей помощью. И при нашем содействии. Построите приюты для бездомных детей и калик перехожих. И поможете тем, кто томится в неволе. И поможете себе. Вы ведь человек одинокий.

Владимир собрался возразить, но Святейший остановил его, слегка приподняв большую ухоженную ладонь.

— Одиночество с годами только углубляется. Это я знаю не понаслышке. Вы не пишите книг? — задал Патриарх вопрос.

— Нет, Ваше Святейшество.

— Служение Богу и занятие литературой — единственное оправдание для одиночества. И служение людям может его скрасить. Если вы, Владимир Петрович, возьметесь…

— Ваше Святейшество… — Фризе испугался. — Я не готов… — Он хотел сказать «На такой подвиг», но прикусил язык.

— А вы, что же думали, дорогой Владимир Петрович, отдали на доброе дело полученный с Божьей помощью миллиард, и почили на лаврах? Я догадываюсь, что владеть такими деньгами в наше время и непросто и опасно? Не правда ли? Охотников за ними, наверное, немало нашлось?

— Ох, немало, Ваше Святейшество. А я оказался слабаком. Вот наш ученый Григорий Перельман… Решил гипотезу Пуанкаре… И сразу решил проблему денежной премии в миллион долларов…

— В шестьсот шестьдесят шесть тысяч фунтов стерлингов, — уточнил Патриарх, показав, что он знает историю гениального ученого.

— Вы намекаете на «число зверя»?

— Ну что вы, Владимир Петрович! Цифры, это только цифры. Сколько их не складывай, ни умножай, их все равно будет только девять. Страшен сам зверь, а не его мифическое число. Страшно число зверей, которые гуляют по нашей земле.

Интересно, он не родственник Перельмана, автора старого учебника математики? Я по нему в школе учился.

Молодец, Григорий. А какая гордыня!

Собираясь к Патриарху, Фризе намеревался рассказать ему о том, что не такой уж он бессребреник. Что не раз тревожила его, казавшаяся разумной — и, главное, рациональной — мысль: ну, зачем мне лишние хлопоты? Отдам деньги на благое дело, помогу сирым и убогим и взамен получу душевное спокойствие.

«А ну, как Святейший и меня обвинит в гордыне?» — затревожился Фризе. О гордыне Перельмана у него даже мысли не возникало. Он разделял мнение одного из участников обсуждения в Интернете: «Отказался от денег по-тихому, без помпы…»

Патриарх, словно, прочитал его мысли.

— Не вините себя, Владимир Петрович. Ибо само чувство вины способно привести лишь к унынию. А это грех. Случается и так, что наши слабости оборачиваются нашей силой. Повторяю, Церковь примет ваш дар с благодарностью. Всякое даяние, есть благо, а ваш поступок не просто даяние, а деяние.

— Мне показалось, что самым правильным будет передать средства Церкви, — тихо произнес Владимир. — Я не верю ни правительству, ни Думе. Не верю никаким общественным фондам. А тут еще этот кризис…

Патриарх долго молчал, и Фризе показалось, что по его лицу пробежало легкое облачко неудовольствия. Владимир даже пожалел, что не смог удержаться и нелицеприятно отозвался о власти. Ведь церковные иерархи столько раз демонстрировали ей свою полную лояльность.

— Кризис, кризис, — наконец нарушил молчание собеседник. — Да поможет Господь нам справиться с этим испытанием. Только не забывайте, Владимир Петрович, что кризис — результат человеческой греховности. Сегодня один ложный идеал подменяется другим. Тоже ложным. Если материальное созидание и стяжание земных благ станут единственной заботой людей, они потеряют Бога. И самих себя потеряют.

Несколько минут они в полном молчании пили почти остывший чай. Хозяин даже не положил в чашку ни кусочка сахара. А Фризе не утерпел, взял из вазочки крошечную коврижку. Ему интересно было узнать, какой же сдобой потчуют Владыку. Коврижка оказалась самой обыкновенной, мятной. Но очень вкусной.

— Вот вам, Владимир Петрович, мое напутствие, — сочувственно, и даже с каким-то глубоко запрятанным удивлением, поглядывая на Фризе, сказал Святейший. — Поступок ваш исполнен истинного благородства. Я чувствую, что в душе вы глубоко верующий человек. Но что-то мешает полному воцерковлению. Может, боитесь за свою свободу? Или ваша стеснительность виновата? Боязнь осенить себя крестным знамением и приложиться к иконе прилюдно? Господь с вами. Invito beneficium non datur[17].

— Полностью согласен с Вашим Святейшеством. Боюсь показаться неискренним. Простите, но теперь религия стала модной. Вот я и приношу молитвы Богу в душе. Со всей верой и искренностью.

По укоризненному взгляду Святейшего Владимир понял, что Патриарх не одобряет его признания:

— К Господу ведут многие дороги. Несть им числа. И даже если кто пришел к Нему, поддавшись моде, Господь приимет того и обласкает.

Патриарх тяжело поднялся с кресла и вышел из-за столика. Фризе тоже встал, не зная, как поступить: попрощаться или подождать, когда Святейший отпустит его.

— И о наших суетных делах… Беседа укрепила меня в том, что вы, Владимир Петрович, способны взять под опеку вами же дарованные Церкви средства. Мы подберем вам опытных помощников. Как это сейчас говорят, — Святейший секунду помедлил, и глаза его весело блеснули, — менеджеров подберем, менеджеров. Крепких руководителей. Они и будут строить дома призрения для неимущих, работные дома, как говорили в старину. И детские дома для беспризорников следует строить. И тюрьмы. Да-да, и тюрьмы тоже. Они создадут человеческие условия узникам, потому что скотское содержание вызывает непомерное озлобление и удваивает угрозу. Проявляя заботу об узниках, общество выкажет свою дальновидность. Вам надо будет только следить за тем, чтобы каждая копейка пошла на пользу. Помните, что писал когда-то поэт?

Каменщик, каменщик… — подхватил Фризе, —

— Господи, спаси нас, — прошептал Святейший — Вот ведь как все обернулось: «брат наш богатый» — самый, что ни на есть, опасный вор.

— Ваше Святейшество! — с горячностью выдохнул Фризе. — Ваше Святейшество! — На долю секунды он так ярко, так зримо представил себя за огромным письменным столом, заставленным компьютерами и телефонными аппаратами, секретаршу-монахиню в приемной, что его охватила оторопь. Его порыв, смятение, отразившееся на лице, заставили собеседника улыбнуться. Но не на шутку раздосадованный сыщик не заметил ни улыбки, ни веселого блеска в глазах Патриарха.

Фризе чувствовал, что ему надо поскорее уходить — Патриарх устал, лицо его сделалось бледным, он едва заметно покачивался, продолжая опираться на посох. Но предложение Патриарха настолько огорошило Владимира, что он не мог не сказать:

— Я думал… Я считал, что у Церкви такие силы, такая мощь! По всей России вы восстанавливаете храмы и монастыри, строите новые… И возрождение идет под руководством настоящих подвижников. А я хотел, как древние говорили, «прожить незаметно».

— Поздно грешная душа взалкала себе тишины и покоя. Коли знаешь эпикурейцев, не можешь не помнить, как их осудил за желание прожить незаметно сам Платон.

За всю их долгую беседу Патриарх впервые обратился к Фризе «на ты».

— Знаю, Ваше Преосвященство.

— Да, наша Церковь сильна подвижничеством, — сказал Патриарх. — И не только своих служителей, но и мирян. Но не сотворите себе кумира, Владимир Петрович: некоторые служители церкви страдают леностью, недостаточно близки к пастве. И алчность не обходит нас стороной. Уповаю на ваши разум и волю. Слово за вами. И да поможет вам Господь в этом трудном выборе. Желаю вам полной благоуспешности.

Патриарх осенил Владимира крестным знамением. Фризе почувствовал, что в горле у него образовался комок, что он не в силах произнести ни слова. Он словно погрузился в поток расслабляющей благодати и бесконечной приязни.

— Я буду ждать от вас весточки, — сказал Святейший. — Он протянул Фризе маленькую полоску твердого белого картона. — Вот мой прямой телефон. Позвоните, когда примете решение. Только не торопитесь. Дела, начатые по понуждению, не приносят блага.

Что-то словно подтолкнуло Владимира. Он склонился и припал к руке Патриарха.

Когда Фризе скрылся за дверью, Патриарх, глядя задумчиво ему вслед, прошептал:

— Только это и спасет молодого человека. Не гоняться же ему всю жизнь за котами своих любовниц?!

— О чем это вы, батюшка? — удивилась непривычному в устах Святейшего слову монашка, убиравшая со столика чайные принадлежности. — Неужели в грехе живет? А мне показался таким приличным мужчиной. Благолепным.

— И правильно показалось. Но в заступничестве Всевышнего нуждается всякая живая душа. Особенно одинокая.

Проходя через мрачноватые ворота лавры, Фризе с сожалением подумал: он так и не выбрал момента спросить Патриарха о том, что уже долгое время не давало покоя его душе. И одновременно испытал облегчение — хорошо бы он выглядел в глазах Святейшего, со своими заморочками, которые могли бы заинтересовать лишь третий телевизионный канал. «Настоящий мистический», как они себя с гордостью именуют.

Мысль о «третьем мистическом» напомнила ему о фильме, который смотрел молодой монах в патриаршей приемной. Владимир достал мобильник и через справочную службу выяснил телефон местной телестудии «Благовест». На то, чтобы дозвониться до справочной, ему потребовалось времени больше, чем на разговор с Патриархом. Но Фризе не впервой было проявлять упрямство. Он звонил и звонил, выслушивая то короткие гудки, то длиннейшую рекламу, то надоевшую мелодию «Этюда для Элизы». И, наконец, добился своего: приятный женский голосок заявил:

— Телеканал «Благовест».

— Скажите, пожалуйста, почему сегодня вы заменили выпуск церковных новостей кинофильмом «Кинд-за-за»?

— Молодой человек, вы ошиблись. В нашей программе сегодня не было никаких замен. «Церковные новости» были показаны вовремя. — Женщина отключилась.

Фризе, конечно, было лестно, что его назвали молодым человеком. Значит, голос еще звонкий.

И тут с ним произошло нечто неожиданное: сыщик почувствовал, как истомившаяся душа его возликовала. Он испытал небывалое облегчение, которое испытывает человек, проблуждавший целую вечность по безводным землям и наконец припавший губами к холодному незамутненному родничку.

«Нечистой силе заказан путь в это святое место, — подумал Фризе. — Здесь каждый сантиметр пространства намолен так, что нечистому негде просунуть свое свиное рыло. И если этот хмырь, неважно, кто он — фантом или человек — явился мне в этой православной обители, да еще подмигнул со значением, то уж на нечистую силу он никак не тянет. Какие бы фокусы он не вытворял с отдельно взятым сыщиком!»

Когда Владимир шел к автостоянке, на которой оставил машину, ему попался на глаза инспектор, который два часа назад облегчил его карманы на тысячу рублей. На этот раз гаишник громко отчитывал молодого водилу, попытавшегося объехать «пробку» по пешеходному тротуару:

— Товарищ водитель! — просвещал он владельца новенькой «ауди», с некоторым самодовольством поглядывая на пешеходов, проходивших мимо: — Даже в Законе Древнего Рима, говорилось о том, что пешеходная дорога дает право передвижения человеку, но не прогону вьючного скота или проезду повозок. А вы…

Инспектор заметил Фризе и оборвал свой исторический экскурс:

— Давайте водительское удостоверение и освободите тротуар. Потом ко мне в патрульную машину.

«И где же это он с римским правом познакомился? — восхитился сыщик. — Неужели Академию закончил! За “римское право” владельцу “ауди” придется сильно раскошелиться».

Ярославское шоссе стало посвободнее: водители легковушек уже давно просиживали штаны в своих конторах, мечтая, когда наступит конец рабочего дня и они помчатся из Москвы на свои дачи, где можно будет укрыться от палящего солнца под кронами деревьев, а то и выкупаться в холодной подмосковной речке. Если она еще не пересохла.

А у грузового транспорта, похоже, наступил час пик — фуры с прицепами катили в сторону столицы нескончаемым потоком. Правда, в правом ряду и не пытаясь устраивать гонки: совсем недавно по трассе установили фотоловушки, и водители еще не знали их точного расположения. Фризе не сомневался — пройдет пара дней, гаишные «подставы» будут засечены и езда по Ярославке опять превратится в опасное шоу.

«Прожорливые мы, столичные граждане, — думал Владимир, разглядывая надписи на бортах камионов. Большинство их принадлежали известным продуктовым фирмам. — Едим и запиваем, едим и запиваем. Не город, а настоящая фабрика-кухня».

Только в одном месте, при подъезде к «бетонке», большому московскому кольцу, движение застопорилось. И, похоже, надолго. Судя по тому, что далеко впереди тревожно мигали синие и красные спецсигналы карет «скорой помощи» и милицейских машин, даже на спокойном шоссе не обошлось без крупного дорожного происшествия. Над местом аварии клубился черный дым.

У Владимира сразу же испортилось настроение. Его не тревожила задержка. Он всегда считал, что главное в поездках — добраться до места назначения. А быстро или нет — это уж как повезет. Обычно ему везло.

Но стать свидетелем внезапно разыгравшейся трагедии было для него невыносимо. Он болезненно переживал, когда видел покореженные, дымящиеся автомашины и лежащие на асфальте, накрытые белыми простынями тела погибших в аварии. Он всегда вспоминал своих родителей, погибших в катастрофе.

…Он с трудом сбросил с себя дрему и приоткрыл глаза. Сигналила старенькая «Волга», поравнявшаяся с его бээмвэшкой, и водитель, молодой парень, с трудом дотянувшись рукой до правого окна, показывал Владимиру куда-то назад.

Фризе посмотрел в зеркало заднего вида: к нему не спеша двигался человек в форме. Форма была милицейская, а мужчина, наверное, был полицейским. Президент ведь сказал: ребрендинг состоялся. А министр заверил граждан, что в рядах его ребят… Короче, в полиции теперь отсутствует коррупция. Или ей тоже учинили ребрендинг?

Милицейский — или полицейский? — «форд» стоял на обочине. Владимир не видел надписи на борту машины, а потому не мог знать, полицейский был «форд» или все еще милицейский. Но это было неважно: человек в форме уже навис над не проснувшимся окончательно Фризе:

— Вы создали на трассе аварийную ситуацию! — металлическим голосом отчеканил капитан.

«Уже полицейский, — настраиваясь на благодушный лад, подумал Владимир. — Мент обязательно стал бы “тыкать”».

— Документы!

— Пожалуйста, — Фризе протянул права капитану. — Здесь такая пробка образовалась… Часа два простояли. Меня и сморило.

— Сморило! — с сарказмом бросил гибэдэдэшник. — Да вам гудели все проезжавшие мимо автомобили! А это что? — капитан вынул из «автомобильных корочек» разрешение на огнестрельное оружие.

— «Кольт» девятого калибра.

Капитан хотел, что-то спросить и, не спросив, так и остался с открытым ртом. Будь у Фризе под рукой шоколадка или сникерс, он обязательно положил бы ее в рот стражу порядка.

— Носите с собой? — наконец разродился он.

— Обычно ношу. Но сегодня — особый день. Оставил дома. В сейфе, в сейфе…

— А что за день? — полюбопытствовал капитан, забыв о том, что теперь и он вместе с Фризе нарушает режим скоростной трассы.

— Был на приеме у Его Святейшества.

— У Патриарха?

Фризе перекрестился.

— Во как! — с восхищением сказал капитан и отдал Владимиру документы. — Следуйте осторожно. Правительственный проезд.

— По затору почувствовал.

— Теперь у нас как на Рублевском шоссе гоняют! Скоро автомобилисты гудеть начнут. Да еще угораздило двум джипам столкнуться, — он кивнул в том направлении, где недавно еще клубились столбы дыма. — Не миновать теперь служебного расследования.

Владимир достал из нагрудного кармана ассигнацию. Это оказалась пятитысячная купюра.

— Товарищ капитан, не службы ради, а вечерком с друзьями посидеть. Чтобы служебное расследование удачно закончилось…

— Нет-нет! Что вы?! Не положено. Я еще переаттестацию не прошел. До полицая не дослужился, все в ментах хожу. Вы поезжайте, поезжайте, движение не тормозите. — Он с сожалением взглянул на ассигнацию и пошагал к своей машине.

Фризе отъехал на обочину, включил аварийную сигнализацию.

Капитан медленно, можно сказать, лениво, шел к своей машине. Пару раз оглянулся на БМВ. «Белянка» стояла у обочины, помаргивая сигнальными огнями. Что-то насторожило капитана.

Он не увидел силуэта водителя в машине.

«Что он там, опять улегся поспать с устатку? — подумал мент. — Посетитель хренов! Ну, я сейчас выдам этому Фризе по полной программе!»

Гибэдэдэшник быстро, почти бегом кинулся к машине нарушителя.

В салоне автомобиля было пусто. Только на месте водителя, на сиденье, чуть-чуть просела кожа.

«Как этот Фризе из машины выбрался? — нахмурился мент. — Я же все время приглядывал за лайбой. Не выходил, умелец!»

Милиционера охватила непонятная тревога. Он машинально взглянул на часы. Было ровно пятнадцать. Потом огляделся по сторонам — водителя нигде не было видно.

«Как будто испарился, — подумал инспектор. — А такой симпатяга! Что же он свою Белоснежку бросил. И ключи в замке?! Может, в розыске числится?»

По шоссе неспешно катили автомобили: завидев у обочины полицейскую машину, они резко сбрасывали скорость.

Фризе хотел выйти из машины и спросить у кого-нибудь из водителей, стоящих впереди автомобилей, что произошло на шоссе? Но тут заметил справа съезд с асфальта на узкий песчаный проселок, уходящий в густую дубовую рощу. Старенькая «Нива» без номеров легко спустилась с дорожной насыпи и, поднимая клубы пыли, покатила по проселку в сторону недалекой рощи.

«Взгляну? — подумал Владимир. — “Нива” жмет уверенно, значит, водитель знает дорогу. Может быть, выеду вслед за ним на бетонку?»

Он осторожно спустился на мягкий проселок. Неожиданно ему вспомнилась фраза из рекламного ролика популярной радиостанции:

«Умный, да? Проходи!»

Фризе усмехнулся: «похоже, не слишком-то я умный». Он оглянулся на шоссе: подъем на Ярославку снизу, с полевой дороги выглядел неприступным, круче не бывает. Сыщик медленно пошел вперед. Под кронами огромных дубов стало чуть-чуть прохладнее, дорога перестала пылить, на ней появился травяной покров. Поглядывая на толстые стволы дубов, Владимир порадовался: не все на мебельные фабрики свезли! Кое-что осталось.

Дубовая роща закончилась внезапно. Впереди, метрах в трехстах, виднелась речка с одиноким рыболовом на противоположном берегу. Но моста нигде не было видно. И проселок, порадовавший Фризе в дубовой роще, растворился, утонул в песке. И нигде не было видно старенькой «Нивы», на которую так надеялся Владимир.

«Ну, конечно, — с непрошеной обидой подумал Фризе. — Нашему родному вездеходу ни песок, ни болото не помеха! Спровоцировал меня, дурошлепа, и умчался по своим делам. Небось на скотный двор коровушек доить».

У мужика на противоположном берегу не было никакой удочки. Он просто сидел и смотрел на воду, любовался солнечными бликами на легкой речной ряби.

— Уважаемый… — крикнул Фризе и увидел, что мужчина на противоположном берегу его старый знакомый.

Он приветствовал сыщика ленивым взмахом руки:

— Вот и свиделись, Владимир Петрович. Явились не запылились…

— Значит, заманили?

— Да кому ты нужен, Володя! Заблудился, просто. Решил взглянуть, нельзя ли путь сократить, пробку объехать? Да у нас тут своих пробок хватает! И с переправой по-прежнему труба.

— Пьет? — непроизвольно вырвалось у Фризе.

— Пьет, сукин сын. Так что на переправу не рассчитывай.

— И в мыслях не было, — проворчал Фризе, в полной уверенности, что мужик на той стороне речки не услышит. Услышал.

— Не зарекайся, — прокомментировал он.

Здесь, у речки, слышимость была на редкость хорошей. Владимир вдруг стал различать, как под водой щелкают клешнями раки. А один из них сказал, чуть картавя:

— Какие они все смешные.

— Столько времени прошло, а вы не можете порядок навести, — сердито сказал Фризе. — Давно бы уволили пьянчужку Харона.

— Уволили. Вместо него посадили у переправы коммандера Бонда. Со всеми его нашивками. Престижно. Он же офицер флота Ее Величества.

— Классно! — восхитился Фризе, представив себе симпатягу Бонда, гребущего на утлом челне через Лету.

— Классно! — с осуждением передразнил собеседник. — У меня даже нет желания уши тебе надрать. Харон же мужчина с именем. Его повысили, а от дурных привычек он не избавился: обложил коммандера питейным налогом. Боюсь, не запил бы теперь и наш шотландский герой. Коррупция! Да чего это я перед тобой распинаюсь? У нас… У вас… Тьфу! Запутался. Рассказывал тут один новый член профсоюза, что за вид из окна собственной квартиры, Главе администрации надо взятку давать.

— Ну, уж это вы хватили, уважаемый. До такой дури начальство еще не додумалось.

— Володенька, — внезапно льстивым голосом произнес мужчина, коротающий одиночество на бескрайнем пляже, — у тебя кусочка черного хлеба в кармане не найдется? Или хоть корочки?

Сыщик даже не удивился такому вопросу. Года полтора тому назад Дюймовочка сушила крошечные кубики круглого черного хлеба и употребляла вместо леденцов. Считала, что от леденцов она толстеет. Фризе тоже пристрастился к сухарикам и носил их в кармане пиджака. Дюймовочка давно «сделала ему ручкой», пиджак, в котором он носил сухарики, помогающие, как он считал, сосредоточиться, пылился невостребованным в шкафу. Но сейчас Владимир машинально сунул руку в пустой карман. И тут же выдернул:

— Да, зачем вам черный хлебушко? Вы же сами себя называли фантомом! Бесплотным духом!

— Ну… — смутился мужик. — Интересно посмотреть.

Их глаза встретились. Сыщик понял, что здесь он больше никому не интересен. Сделал дело — гуляй смело. Фризе охватило радостное предчувствие того, что теперь никакие потусторонние силы — даже с помощью Большого адронного коллайдера — не будут беспокоить его ни днем ни ночью и ставить фантастические задачи. Но к радости примешивалось и легкое чувство сожаления. Как будто тебя вычеркнули из списка имеющих допуск к чему-то очень важному.

Фризе вдруг рассердился — они уже несколько минут занимаются пустой болтологией, а о ГЛАВНОМ собеседник даже не обмолвился! Не только не сказал спасибо, но даже не намекнул о результатах его стараний!

— А почему это вы ни гугу о Гарденском? Так боялись, что плохой парень, которого он сыграет, попадет в ваше уважаемое общество, в ваш «профсоюз», и будет строить там бяки-закаяки? Почему же теперь молчите в тряпочку? Я что, зря старался?

— Не очень-то ты и старался, — усмехнулся собеседник. — Все у тебя как-то само собой сложилось. Помнишь Соллогуба: «Русские не делают, с ними все само делается?»

— Стыдно!

— Ну, спас ты «банкетоход» с банкирами, признаю. Да ведь они все первой статьи коррупционеры! А героя-любовника убили. Он нам теперь по всем статьям не нужен: ни живой, ни мертвый. Из-за полного отсутствия ауры. Одно слово — жмурик.

— Жмурик! Из-за отсутствия ауры! Надо же! Как все просто! — заорал Фризе. — Да вы мне жизнь испортили, подглядывая из ящика, да вешая лапшу на уши. Большой адронный коллайдер, параллельные миры! Скоморохи! Устроили розыгрыш! От меня все девушки ушли! Ваши проделки?

Собеседник показал указательным пальцем вверх. В небо или что там у них голубело вместо неба? А потом прижал этот палец к губам.

— Не так громко, Володя, не так громко. У нас тут свои трудности. Вселенского масштаба.

— А наследство? Заводы, газеты, пароходы? Публичные дома? Миллиард в евро? Или это не мое наследство? Коммандера Бонда? Сволочи, все сволочи! Если б я хотел…

— Ну что тебе это наследство? Не надо быть жадным! Было — и нет! Знаешь: вкушая вкусив мало меда и се Аз, умираю. Так, кажется? Или много меда? Не помню.

А на реке, как по заказу, из зарослей тростника вдруг выплыл утлый челн. Коммандер Бонд старательно греб к месту, где пререкались Фризе и давешний телевизионный гость. Наверное, на такой тихой речке, как Лета, по регламенту не полагалось громко выражать свои чувства.

Коммандер в своей парадной форме выглядел безукоризненно. Картину нарушала только труба, наподобие клаксона от старинного «роллс-ройса», которую Джеймс Бонд сжимал в зубах, как пенковую трубку. Время от времени он надувал щеки и дудел. Наверное, призывал к тишине и спокойствию. Вот только Фризе не мог никак определить, на кого похож сегодня коммандер: на Броснона или на Тимати Далтона?

— Да пошли вы со своими трудностями! — без всякого пиетета к почитаемым артистам выругался сыщик.

Он быстро разделся.

— Ну, я вам покажу! Я так не оставлю! Вам рай адом покажется! Никакой Данте слов для вас не найдет. Профсоюз усопших актеришек! Тоже мне, жмурики!

Тут он, конечно, погорячился. И Броснон, и Далтон спокойно здравствовали.

Потом Фризе вошел в реку — дно было вязкое, прилипчивое — и поплыл к другому берегу.

А Бонд продолжал упрямо дудеть, призывая его остановиться, и Фризе подумал: «Ну что за дела! Как маленький мальчик, получивший в подарок игрушку!»

— Володя, Володя, — крикнул человек на противоположном берегу, — я пошутил! Твои, твои пароходы! И эти самые, забыл, черт, название… Газеты! Твои газеты! И все остальное твое! Тугрики твои! Твои…

Но Фризе ничего не слышал — вода вокруг бурлила, плескалась.

Толстяк сокрушенно развел руками и пропал.

Навсегда?

«Здравствуй, мамочка! Долго не писала, совсем замыркалась. Но по переводам ты, наверное, поняла — жива-здорова твоя дочка. Чего и тебе желаю. Сейчас я скажу тебе такое, ты только не волнуйся, — институт я закончила, но с работы ушла. Надоела мне вся эта мелкота и дохляки. По первости стала пить вино. Но от водяры у меня по утрам так голова болит… Как-то мы с дядей Коневым засиделись у него допоздна, ну и… Короче, случилось трали-вали. Ну, так он же мне не родной? Троюродный? Ты сама говорила. Но это только раз, под рюмочку. Больше ни-ни.

А мой любимый Володенька исчез. Как растворился. Скоро год, как пропал. У него столько врагов было, столько! Но он меня не забыл. Оставил счет в банке. Если я тебе цифру назову — ты не поверишь. Поэтому и называть не буду. Я на эти деньги купила в Австрии много чего. И маленький заводик тоже. И еще осталось. Нам с Петечкой надолго хватит. Ты, наверное, догадалась по конверту и печаткам, что я с Москвы съехала? А на кой ляд мне там всю жизнь по углам мыкаться?

Петечка родился в Австрии, полный австрияк. И я, как мама, австриячка. Сынок такой хорошенький, такой хорошенький, вылитый Володичка! Беленький.

Я Володю, как ни ночь, вспоминаю. Не сплю. Но он виноват передо мной — написал такое по телевидению! Чтобы я съехала с его квартиры. Нет, чтобы самому сказать! Глаза в глаза… Ну да ладно. Я давно ему простила. Наверное, эта немка к нему нагрянула неожиданно.

Мама, неужто его бандиты убили? Не верю.

Я, мама, такая деловая стала… Все в работе, в работе. Ты не беспокойся, старушка моя, как с денежкой все наладится, так вызову тебя в наши края. Станешь настоящей австрийкой.

Целую, тебя!

Пишу письмо и жду ответа, как соловей лета.

Твоя Малышка».

Редколлегия была назначена на двенадцать, но редактор задерживался. В «предбаннике» — так окрестили приемную, где сидела секретарша и курьеры, — толпились сотрудники редакции, курили, обсуждали последний матч нашей сборной с профессионалами HXЛ. Кое-кто из членов редколлегии уже сидел за большим столом в зале заседаний — каждый на своем строго определенном месте. Как ни высмеивалась эта традиция в новогодних капустниках, соблюдали ее неукоснительно. Справа и слева от шефа сидели его заместители, потом ответственный секретарь, зав. партийным отделом. Затем шли места заведующих промышленным отделом, отделом быта, информации, литературы, искусства. Так как за столом мест для всех членов редколлегии не хватало, то новичка всегда сажали у стены, туда, где сидели остальные сотрудники. Алексей Иванович Рукавишников, заведующий отделом литературы городской газеты, три года просидел «у стены», пока не освободилось место у стола.

Воспользовавшись неожиданной паузой перед заседанием, Рукавишников читал свежие гранки. Только что принесенные из типографии, гранки были чуть сыроватые, пахли типографской краской. Это была большая статья о книгах Виктора Северцева. Алексей Иванович любил его романы за свежесть взгляда на события, казалось бы, хорошо известные еще из школьных учебников, за умение передать колорит эпохи. Северцев любил и ненавидел, осуждал и восхищался своими героями, он не был к ним равнодушен. Автору статьи удалось показать это качество романиста, и Алексей Иванович радовался, отыскивая в ней созвучия своим собственным мыслям. Его только раздражал плохой набор. То и дело приходилось править опечатки. Да и опечатки были странные — рука линотиписта, казалось, обгоняла его глаз: он начинал печатать слово не с первой буквы, а со второй, потом спохватывался, и получалась чепуха — вместо «воитель», он печатал «овитель». «Прямо болезнь какая-то, — подумал Рукавишников. — Наверное, придется этому линотиписту менять профессию».

— Что-то вы интересное читаете, Алешенька? — Сладенький голос редактора отдела культуры Аллы Николаевны Соленой оторвал Алексея Ивановича от гранок.

— Да вот подготовили статью про советского Дюма, — шутливо ответил Рукавишников и отложил гранки в сторону. Уж если Соленая зацепилась за тебя, почитать больше не удастся…

— Это кого ж вы так величаете? — с неподдельным восторгом удивилась Алла Николаевна. Маленькие хитрые глазки так и впились в Алексея Ивановича. Веснушчатые ее руки, увешанные вычурными серебряными браслетами и перстнями с огромными тусклыми камнями, всегда находились в движении, ползали по столу, передвигали бумажки, игрались брелоком с мощной связкой ключей. Алексея Ивановича раздражали эти постоянно ищущие руки, жившие словно бы отдельной от их хозяйки своей, обособленной жизнью. Иногда они напоминали Рукавишникову руки слепца, читающего свою книгу, иногда двух паучков, плетущих тенета.

— Кого ж еще, если не Северцева, Алла Николаевна, — бодро ответил Рукавишников, стараясь не глядеть на паучков, скручивающих в трубочку лист белой бумаги.

— Ну уж и хватили вы, Алешенька! — разулыбалась Соленая. — И как вам такое могло в голову прийти! Дюма-то — талантище! Величина! А Северцев ваш…

— Да не мой, Алла Николаевна. Наш.

— И не спорьте, Алешенька. Не надо, не надо! Покойный Николай Павлович Акимов говорил мне…

О чем говорил Акимов, Алексей Иванович так и не узнал, потому что в зал вошел редактор. Скидывая на ходу дубленку, он раскланивался со всеми и одновременно говорил секретарше Зинаиде, шедшей вслед за ним со списком звонивших в его отсутствие людей:

— Потом, потом, Зинуля! Скажи только Рачикову, пусть приходит к пяти. Из дома не звонили?

— Нет, Василий Константинович. Звонили из Кировского исполкома.

— Ну-ка, ну-ка? — заинтересовался шеф. Зинаида перешла на шепот. Редактор, чуть склонив голову к ней, слушал и кивал большой седой головой. Наконец он уселся на свое председательское кресло, оглядел всех весело.

— Не очень соскучились?

— Соскучились, Василий Константинович! — пропела Соленая.

Редактор, услышав ее голос, словно бы вспомнил что-то.

— Вы мне будете нужны, Алла Николаевна! После редколлегии задержитесь на несколько минут…

Соленая закивала. Лицо ее посерьезнело, замкнулось, словно она догадалась, что разговор с шефом будет важным и значительным.

— Ну что, какие итоги за неделю? — обернулся редактор к ответственному секретарю.

— Итоги нормальные, Василий Константинович, — ответил Горшенин. — Все номера подписали вовремя. Только опечаточку в субботнем допустили…

— Какую?

— Счет в матче неправильный указали.

— Ну это несмертельно, — с облегчением сказал Василий Константинович.

— Для кого как! — усмехнулся Горшенин. — В спортивном отделе болельщики телефон оборвали — звонят, возмущаются. Такой редкий случай — ленинградские армейцы выиграли! А у нас все наоборот.

По кабинету прошел сдержанный смешок.

Редактор поморщился. На редколлегию были приглашены гости с турбинного завода, и Василию Константиновичу не хотелось при них обсуждать редакционные огрехи.

— Борис Савельич! — строго сказал он, обращаясь к заведующему отделом спорта. — На первый раз мы тебя предупреждаем, но учти…

Борис Сарматов покраснел, как помидор, и начал было вставать, чтобы объясниться, но редактор остановил его, подняв ладонь:

— Не надо, Боря, не надо.

— Моей вины здесь нет, Василий Константинович. В подписной полосе все было верно…

— Товарищи, давайте посмотрим план следующего номера, — не обращая внимания на слова Сарматова, сказал редактор.

— Может, дать поправку в очередном номере? — предложил ответственный секретарь. — А то болельщики будут названивать еще неделю.

Больше всего не любил редактор поправок. Он с укоризной посмотрел на Горшенина, словно хотел сказать: «Ну что ты, мил-друг, мелочишься?» — и раскрыл папку с планом номера.

Нынешняя редколлегия ничем не отличалась бы от десятков других обычных редколлегий, если бы не присутствие на ней представителей завода — в повестке дня стоял вопрос о шефстве редакции над реконструкцией одного из заводских цехов — гидротурбинного.

Идея шефства принадлежала старому приятелю Рукавишникова, Грише Возницыну, заведующему промышленным отделом редакции.

Реконструкция в цехе проводилась без остановки производства, и, конечно, коллективу требовалась помощь. А редакция имела много возможностей эту помощь оказать. Но была здесь одна закавыка, которая, как считал Алексей Иванович, могла скомпрометировать хороший замысел. Возницын предлагал широко поддержать обязательство цеха на полгода раньше срока построить турбину для Сибирской ГЭС. И каждый месяц вручать лучшей бригаде переходящий Кубок газеты.

«Почему на полгода раньше? — думал Рукавишников. — А если машинный зал плотины не будет еще готов к тому времени?» Он специально полистал газеты и нашел обязательства строителей ГЭС. По всему выходило, что с турбиной торопиться незачем — первоначальные сроки были увязаны очень туго…

— Ну что ж, теперь займемся главным! — сказал Василий Константинович после того, как утвердили план текущего номера. — Из промышленного отдела все сотрудники пришли?

— Все, — откликнулся Возницын. — Даже дежурный читчик здесь.

— Правильно. Это наш бенефис. Как мы построим обсуждение? Может быть, вы первым и доложите? — спросил шеф у Возницына. Редактор чуточку слукавил — роли были распределены заранее.

— Только прежде я хотел бы представить всех присутствующих друг другу, — продолжал он. — Теперь самое время — начнем спорить, так хоть будем знать с кем. — Василий Константинович сделал паузу и продолжил, улыбаясь: — Только чего ж тут спорить? Дело-то вон какое большое!

— У нас спорщики всегда найдутся, — строго бросила Соленая. — Мы на то и газетчики, чтобы все взвесить.

— Ну вот, с Аллы Николаевны я и начну представлять наших членов редколлегии, — сказал редактор. — Самая жаркая спорщица — товарищ Соленая. Прошу любить и жаловать. Заведует отделом культуры. Но спорит не на страницах газеты, а только в редакторском кабинете. И только на одну тему — почему статьи отдела культуры слетают с полосы. Я вам, товарищи гидротурбинщики, выдам секрет, но только вам. — Редактор улыбнулся чуть плутоватой, доброй улыбкой. Он умел так улыбаться. — Слетают статьи, потому что скучные.

В зале засмеялись. Шеф не раз подтрунивал над Соленой, но все знали, что Алла Николаевна его главная советчица.

Василий Константинович представил всех членов редколлегии, потом обернулся к пожилому крупному мужчине с обвислыми, как у бульдога, щеками.

— Александр Александрович Матвеев, начальник гидротурбинного, всему делу — голова.

Матвеев слегка поклонился.

— Вы, Александр Александрович, представите своих коллег? — спросил редактор.

— Да, конечно. — Матвеев кивнул сидящему рядом с ним широколицему улыбчивому парою:

— Петр Иванович Зайцев, начальник участка.

Потом перевел взгляд на молодого пижонистого мужчину в замшевой куртке:

— А это Леонид Петрович Куприянов, наш парторг. В трудные минуты встает к своему карусельному…

— А в легкие пытается с Александром Александровичем придумать, как бы избежать этих трудных минут, весело сказал Зайцев.

— Пытаемся, — усмехнулся парторг. — Да только без особого успеха.

Возницын достал из малиновой папки члена редколлегии несколько листочков и бросил мимолетный взгляд на Алексея Ивановича. И была в его взгляде и тревога, и мольба, и, как показалось Рукавишникову, даже угроза. А может, Алексею Ивановичу это только показалось. Правда, у Возницына были основания для такого взгляда. Накануне вечером Алексей Иванович зашел к нему и высказал свои сомнения по поводу шефства:

— Отложи, старик, вопрос. Посоветуйся со специалистами, съезди в Москву, в Госплан.

— Ты что, Алеша, обалдел! — возмутился Возницын. — Все давно согласовано. Не я ведь выдумал обязательства. Их принимали в цехе.

— Но ты же хочешь раструбить о них на весь Союз.

— Ты против шефства?

— Нет, не против, — покачал головой Рукавишников. — Но не хочу, чтобы газета поддержала опрометчивое решение.

— Что мне выяснять? — Густые Гришины брови полезли вверх. — Дело-то ясное, как дважды два!

— Представь, старик, что турбина готова на полгода раньше, а ГЭС еще не построили! И будет она ржаветь на заводском дворе! Неужели непонятно? — раздражаясь, сказал Алексей Иванович. — Я уж не говорю о том, что затрачен труд людей, использован металл, дефицитные материалы, которые распределяются в строгом соответствии с планами! Но турбина еще и морально стареет!

— Ну и ну! — развел руками Возницын. — Да ты просто дока в энергетическом машиностроении! Неужели ты думаешь, что все остальные простофили?

Алексей Иванович понимал упрямство Возницына. Место слева от главного редактора, где обычно сидел Головко, один из его заместителей, пустовало уже два месяца. Головко проводили на пенсию. Это был первый случай на памяти Рукавишникова, когда сотрудник редакции сам, по своей воле, ушел на пенсию. В редколлегии, пожалуй, два или три человека не перевалили за шестьдесят. В конце прошлого года отметили пятидесятилетие главного и Соленой. «Да Гриша мой ровесник», — прикинул Алексей Иванович.

Самому Рукавишникову сегодня исполнялось сорок восемь. С утра он побывал в магазине, потом договорился в ресторане «Север», что к пяти заедет за котлетами по-киевски и шампанским, которое перед Новым годом всегда исчезало с прилавков магазинов. Гриша Возницын обещал привезти из дому знаменитые фирменные пирожки с мясом, которые мастерски готовила его жена…

О том, что Возницына собираются сделать замом, стали говорить, как только ушел Головко. Слухи, наверное, доходили и до самого Возницына, но он молчал. Даже с Алексеем Ивановичем не перемолвился об этом ни словом.

Исчерпав во вчерашнем споре все аргументы и почувствовав, что Алексей Иванович может своими сомнениями посеять на редколлегии недоверие к его проекту, Возницын попросил:

— Не встревай ты, Алеха, в это дело! Главное — завтра все утвердить. Опубликуем решение о шефстве, условия соревнования, а потом будем подгонять детали. На заводе тоже не лыком шиты, в политике разбираются. — Он не выдержал сердитого тона и улыбнулся: — Друг ты мне, Алеха, или нет?

Что и говорить, с Гришей Возницыным Рукавишников был знаком очень давно. С довоенных лет. Перед самой войной они учились в одной школе, в параллельных классах. Да и весной сорок второго, когда оставшихся в живых ребят собрали в тридцатой школе, на Среднем проспекте, первым, кого повстречал там Рукавишников, был Гриша Возницын.

…Гриша докладывал сжато, не рассусоливал. Рукавишникову нравились деловитость и рационализм в своем приятеле. И сейчас, несмотря на то что он не во всем был с ним согласен, Алексей Иванович отметил про себя, что Возницын многое успел сделать. Профком завода уже утвердил заводской контрольный пост, сотрудники промышленного отдела побывали в командировках на предприятиях, которые должны поставлять цеху новое оборудование. В проектный институт Возницын съездил сам, выступил там на общем собрании…

— Вот молодчина-то, Гришенька! За всем усмотрел, — восхитилась Алла Николаевна, когда Возницын закончил свое сообщение. Редактор посмотрел на нее строго, а один из представителей завода, парторг Куприянов, засмеялся. Даже начальник цеха, преодолев свою сосредоточенность, поднял наконец голову, посмотрел на Соленую с интересом. Уж больно по-домашнему, совсем как добрая бабушка послушного внучка, похвалила она докладчика. К таким репликам Аллы Николаевны в редакции уже давно привыкли, но гостям Соленая, наверное, показалась забавной. Частенько на редакционных летучках кто-нибудь покритикует материал отдела культуры, Алла Николаевна разулыбается вся и запоет:

— Милые вы мои, да как же вы не заметили в этой статье тему-то огромную. Значимую! Ведь сколько сейчас внимания уделяет партия и правительство нашей самодеятельности!

Статьи о работе коллективов художественной самодеятельности были главным коньком Соленой, — все восторженные, все на один лад, как расписные матрешки из сувенирного магазина. Без проблем, без анализа, они нравились только самой Алле Николаевне да заведующей отделом культуры облсовпрофа. Редактор недовольно морщился, когда очередную статью приходилось ставить в номер.

Не было ни одной летучки, на которой бы не выступала Соленая. Иногда и выступать-то, кажется, не о чем. Напечатает кто-то из молодых репортеров заметочку в пятнадцать строк — не важно какую — о театральной премьере, об открытии новой автобусной станции, о том, что выпал первый снег, — для Соленой и это тема:

— …Ну до чего хорошо написала Танечка заметку! Блеск! Как точно, как четко выражена идея — ну прямо ни прибавить, ни убавить.

Глаза Аллы Николаевны светятся, источая вроде бы радость и теплоту, но когда кто-то из сотрудников видел ненароком, как она искоса взглядывала на человека нелюбимого, — его брала оторопь.

Похвал Соленой молодые сотрудники боялись больше, чем критики.

— Ну что ж? Какие будут вопросы? — спросил редактор после того, как утих смешок, вызванный репликой Аллы Николаевны.

— Какие уж тут замечания, Василий Константинович! — сказала Соленая, смутить ее было невозможно. — Все так продумано, так интересно. Все так, я не побоюсь этого слова, гениально. Просто и гениально. И главное — в русле тех задач, которые стоят перед нашей редакцией в новом году. И больше того, я вам скажу, товарищи, — прикоснувшись к делам заводским, мы и сами станем богаче, почувствуем ритм жизни…

— Вы так говорите, Алла Николаевна, словно сотрудники редакции и завода настоящего не видели! — усмехнувшись, вставил заместитель редактора Кононов.

— Я что-нибудь не так сказала? — удивилась Соленая и посмотрела на редактора.

— Продолжайте, продолжайте! — кивнул Василий Константинович.

— Так вот, я и говорю, наш отдел со своей стороны включается в это шефство. Мы и самодеятельность в цехе организуем, и артистов пригласим туда. Будем считать цех своим родным домом.

— Спасибо, Алла Николаевна. Кто хочет еще высказаться? Может быть, вопросы есть? — спросил редактор.

Алексей Иванович чертил на листке бумаги квадратные рожицы, а сам чувствовал на себе напряженный, ищущий взгляд Гриши Возницына.

— Скажите, Александр Александрович, в результате модернизации цех будет оснащен современным оборудованием? — спросил Валентин Спиридонов. И, не дав Матвееву ответить, продолжал: — А то у нас тут одну ткацкую фабрику модернизировали — и смех и грех. У новых машин производительность оказалась на десять процентов меньше, чем у старых. Да и в обслуживании они сложнее…

— Мы о таких модернизациях знаем, — сказал Матвеев. — В цехе будут установлены карусельные станки, которых нет еще у американцев. Они сейчас ведут переговоры с нашим министерством о покупке лицензии. Производительность станков намного выше, чем у тех, на которых мы работаем. Я вам могу точно сказать… — Александр Александрович торопливо вытащил из кармана мини-компьютер и, смешно сложив губы в трубочку, начал считать. Все с интересом смотрели на него.

— Вот… Производительность в итоге вырастет больше чем на тридцать процентов.

— Вот это да! — восхитилась Алла Николаевна.

— А как с финансированием? С фондами? — продолжал Спиридонов. Алексея Ивановича всегда восхищала его дотошность. Валентин Сергеевич заведовал отделом быта. Острых статей, с которыми он выступал, директора столовых и коменданты общежитий боялись больше, чем пожаров. Да и начальники рангом повыше поеживались, когда к ним в гости приезжал Спиридонов или кто-нибудь из сотрудников его отдела. Один знакомый директор автопарка рассказал однажды в минуту откровенности Рукавишникову. «Вашего Спиридонова на мякине не проведешь — все облазит. И гаражи, и контору, ни одного закоулка стороной не обойдет. Я его, ей-богу, больше горкомовского начальства боюсь». И вот показатель — ни на один самый острый материал Спиридонова никто не жаловался, ни одну строку не оспаривал. Проходило время, утихало раздражение на критику — как же, на весь город ославил, а мы ведь не хуже других, — и покритикованные, смеясь, вспоминали: «А здорово ты, Валентин Сергеевич, нас зацепил! За самое больное место. Ты бы вот теперь приехал, посмотрел…» И Спиридонов ехал.

Кое-кто в редакции считал Валентина Сергеевича педантом и занудой — не всем нравилась его манера называть вещи своими именами. А Рукавишников любил его за надежность.

— С финансированием все в порядке, — ответил на вопрос Спиридонова начальник цеха. — А фонды Госснаб нам выделил еще не все. Здесь мы просили бы помочь.

— Что за разговоры! Давайте статью. Напечатаем на самом почетном месте. Вместо передовой, — поддержал редактор.

— Вы хотите построить турбину на полгода раньше срока, — пытался докопаться до сути дела Спиридонов, — А плотина к тому времени будет готова?

«Молодец, — подумал Рукавишников. — Смотрит в корень». И ему стало обидно, что не он, а Спиридонов сказал об этом во всеуслышание.

Все вдруг зашумели, переговариваясь, обсуждая сказанное Спиридоновым. Алексей Иванович посмотрел на представителей завода. Парторг что-то быстро-быстро шептал начальнику цеха. Тот улыбался, как показалось Алексею Ивановичу, скептически.

— Товарищи, товарищи! — Редактор постучал по столу толстым красным карандашом. — Кончайте шуметь. Вопрос ведь непростой. Я только удивляюсь, почему товарищ Спиридонов до сих пор молчал. Мог бы и пораньше о своих сомнениях поведать. Давайте послушаем, что скажут производственники. Что вы думаете, Александр Александрович?

— Конечно, у строителей гидростанции есть свои обязательства, — сказал начальник цеха, — но почему бы нам, с помощью газеты, не скоординировать свои действия? Я думаю, это будет всем на пользу. Со временем так и поступим…

Внимательно слушая все выступления, Рукавишников никак не мог решить — выступать ему против предложения Возницына или не выступать. Он хорошо понимал, что может повредить Грише. «Если сейчас поддержать Спиридонова и привести все аргументы против, то вопрос могут снять с повестки редколлегии как неподготовленный, шеф рассвирепеет… — думал он. — И плакало Гришино выдвижение». А потом еще, Рукавишникову очень не хотелось омрачать свой день рождения! Соберутся друзья, сослуживцы, и старый его приятель, Гриша Возницын, как всегда, будет в застолье тамадой. А промолчать — значит смалодушничать, и поэтому он сидел и мучился до тех пор, пока не пришло спасительное, как ему показалось, решение: на редколлегии против не выступать, а попытаться доказать шефу свою точку зрения в спокойной обстановке. Зайти как-нибудь на днях вместе со Спиридоновым и поговорить по душам. К тому времени и вопрос с Гришином выдвижении может решиться…

— …Ну что ж, — пробарабанив пальцами по столу, сказал редактор. — Коллектив гидротурбинного начал очень ответственное дело. Государственное дело. Проведена серьезная подготовительная работа для того, чтобы построить турбину на полгода раньше срока. У людей большой трудовой энтузиазм. И наш долг — помочь им… — Он оглядел сидевших за столом членов редколлегии, словно хотел удостовериться, поддержат ли они его. — Помочь, а не сеять скептицизм!

«Ну, теперь спорь, не спорь, — подумал Алексей Иванович, — шеф настоит на своем…»

— Кто за то, чтобы утвердить предложения промышленного отдела? — спросил редактор. Все, кроме Спиридонова, подняли руки. Поднял и Алексей Иванович.

— А против?

Против был один Валентин Сергеевич.

После редколлегии, когда сотрудники расходились по своим кабинетам, Рукавишникова догнал Гриша, дружески хлопнул по плечу:

— Спасибо, Алеха! Я уже боялся — вылезешь ты со своей демагогией. Как Валентин…

— Иди ты, Гриша, в баню! — огрызнулся Рукавишников. — Это ты демагогией занимаешься! А я тебе дело говорил, — и захлопнул дверь кабинета перед самым носом Возницына. Гриша приоткрыл дверь. Спросил весело, как ни в чем не бывало:

— Сбор в семь?

— В семь. Пироги не забудь, — сердито ответил Алексей Иванович, но не смог сдержать улыбки.

В комнате надрывался телефон. Рукавишников не обратил на звонки внимания, не снял трубку. Задумчиво глядел на улицу, на пеструю текучую толпу. «Не лучшим образом все получилось, — думал он. — Да ведь неудобно Грише ножку в такое время ставить. И не все еще упущено. Время есть…»

Алексей Иванович вздохнул, сел за стол, в мягкое крутящееся кресло. Разволновавшись, он всегда доставал из стола трубку, табак, долго прочищал трубку, потом так же долго, плотно утрамбовывал табак и с удовольствием закуривал. Вся эта процедура требовала внимания, сосредоточенности, успокаивала. Но сейчас Рукавишников делал все почти автоматически, и даже первая затяжка не принесла ему радости.

«А не слишком ли много я забочусь о том, как бы кого-то не обидеть? — подумал он. — Что-то не замечал я такой заботы у других».

И еще он подумал о том, что всю жизнь старался быть хорошим работником, прилежным и исполнительным, всегда опасался кого-то подвести, не оправдать чьего-то доверия. Всегда что-то давило на него: задание, которое требовалось выполнить к сроку, обязательство кому-то помочь, необходимость перед кем-то отчитаться. Не то чтобы он боялся начальства! Нет! У него всегда была своя точка зрения, и он открыто ее высказывал, но всегда как-то уж слишком хорошо понимал и помнил: то-то и то-то надо делать, а этого, напротив, делать никогда не следует. Даже когда он писал, в нем сидел внутренний редактор, который шептал ему: об этом писать не надо, эту тему лучше обойти — все равно не пройдет. А бывало ли так, что ничто не висело над ним, никакой червячок не точил внутри? Бывало ли полное раскрепощение?

Алексей Иванович поймал себя на мысли о том, что многие его поступки объясняются до неправдоподобия просто: ему не хотелось, чтобы о нем плохо думали. Ему нравилось выглядеть в глазах каждого, с кем он встречался, умным, энергичным, принципиальным. Ему хотелось, чтобы всем нравились его статьи. Чтобы о них говорили. И говорили только хорошее.

«Ну и что? — подумал он. — Разве есть люди, которым безразлично отношение окружающих к тому, что они делают? Мне не в чем себя упрекать. Какая чушь, эта никому не нужная рефлексия!»

— Какая чушь! — повторил он вслух и, словно сбросив с себя оцепенение, встал из-за стола. Посмотрел на часы. Было без пятнадцати три. «Надо ехать домой. К семи подгребут гости, а там еще конь не валялся. Приедет ли помочь Лида?»

Лида была приятельницей его бывшей жены. Она нравилась Алексею Ивановичу своим спокойным, ровным характером, чуть ироничным взглядом на жизнь. В молодости она была очень красивой, пожалуй, даже не столько красивой, как эффектной. Высокая, стройная, с длинными черными волосами и матовой кожей лица, Лида нравилась мужчинам, и Рукавишников всегда удивлялся, почему жена, настороженно относящаяся ко всем его знакомым женщинам, так спокойна, когда дело касалось ее подруги. Она даже сказала как-то с едким сарказмом Алексею Ивановичу после одной вечеринки, на которой он много танцевал со своей сослуживицей, веселой и энергичной Таней Шмелевой:

— У тебя, Алеша, плохой вкус. Бабы тебе нравятся всегда вульгарные. Я бы на твоем месте уж если ухаживала за кем, то только за Лидой Каревой. Все при ней: и красивая, и фигурка что надо, и умница…

Рукавишников и сам все это видел. У него с Лидой сложились очень добрые, дружеские отношения. Проскальзывала в этих отношениях какая-то нарочитость, то чуть-чуть преувеличенная любезность, то грубоватая фамильярность. Так, как бывает у брата и сестры, половину жизни проживших под одной крышей. Но светилось в Алексее Ивановиче, особенно в первые годы их знакомства, скрытое за этой внешней суетой отношений и более глубокое, нежное чувство к Лиде. Он любил свою жену, был даже по-настоящему влюблен в нее, но ему всегда доставляло огромную радость общение с Лидой. Наверное, такая добрая дружба не могла бы продолжаться долго, если бы Рукавишников не чувствовал ответной теплоты. Но в их отношениях существовала особая демаркационная линия, дальше которой они, по обоюдному молчаливому согласию, не шли. Только один раз переступил Алексей Иванович эту линию…

Так совпало, что в одно и то же время они приехали в командировку в Москву. Лида остановилась у своих дальних родственников, Рукавишников жил в гостинице «Россия». Всю неделю они были заняты и только по вечерам перезванивались по телефону. В пятницу Лида должна была уехать в Ленинград, и они сговорились встретиться в час в скверике Большого театра, а потом вместе пообедать. Алексей Иванович освободился раньше, чем ожидал, и, не зная, куда себя деть, бесцельно бродил по улице Горького. Он пожалел, что не назначил Лиде встречу пораньше. «Погуляли бы вместе по Москве, успели бы сходить в Кремль». Он с удовольствием думал о предстоящем свидании с Лидой, о том, как пойдут они пообедать, обязательно в «Россию» и обязательно в ресторан на двадцать первом этаже. А потом все-таки погуляют вместе по Москве. И жалел, что некуда ей сейчас позвонить.

В двенадцать Рукавишников подходил к Большому театру. А Лида уже сидела на скамейке среди сосредоточенных, углубленных в себя стариков и старушек, греющихся на ярком майском солнце. Она тоже решила прийти пораньше…

Радостное возбуждение не покидало их весь день.

После обеда они пришли в номер к Рукавишникову. Казалось, что вся Москва затоплена солнцем. Оно било прямо в глаза, мешая смотреть на Кремлевские стены, у основания которых уже собиралась вечерняя синь, на белую чудо-колокольню, на древнюю площадь, рябившую сеткой брусчатки.

— До чего же хорошо! — мечтательно вздохнула Лида, остановившись у окна. — Так бы и смотрела не отрываясь…

Рукавишников подошел сзади и обнял ее. Лида склонила голову чуть набок, прислонилась к Алексею Ивановичу.

— Правда, хорошо, Алеша? — тихо спросила она.

— Правда, правда, — сдавленным голосом сказал Рукавишников и стал целовать ей шею, щеки. Потом повернул ее к себе.

— Ты ли это, Алешенька? — шептала Лида, улыбаясь. — Откуда столько нахальства? — Он стал целовать ее в губы, не давая сказать ни слова.

Она не сопротивлялась, когда Рукавишников снимал с нее одежду, только улыбалась, смотрела на него. Без удивления, без укора. А потом вздохнула и сказала тихо:

— Не надо, Алеша! Завтра ты казнить себя будешь. Я тебя знаю…

Они сблизились только после того, как Рукавишников развелся. И произошло это как-то само собой, очень просто и естественно. Рукавишниковы разменяли свою большую квартиру. Алексею Ивановичу досталась однокомнатная, в центре. Он не стал дожидаться, пока в ней сделают ремонт, переехал сразу, как только получил ордер. Купил в тот же день пахнущий лаком, обитый неимоверно ярким материалом широкий диван, книжные полки. Кухонную мебель ему отдала жена. Вечером, когда в огромной, неуютной комнате, с ободранными обоями и яркой лампочкой в запыленном патроне, он разбирал пачки с книгами, в дверь позвонили. Никто из друзей еще не знал его нового адреса, и Рукавишников удивился: кто бы это мог прийти?

На пороге стояла Лида.

— С новосельем, соломенный вдовец! — приветствовала она Алексея Ивановича, — Забирай приношения волхвов. — Лида протянула большой пакет, перевязанный бечевкой, и хозяйственную сумку. Алексей Иванович забрал вещи, провел Лиду в комнату. В сумке что-то позвякивало.

— Откуда ты узнала адрес? — Рукавишников был приятно удивлен.

— От Анюты, от кого же еще. — Лида деловито оглядывала комнату. — А знаешь, Алешенька, у тебя будет прекрасная квартира. Я так и представляю здесь темно-синие обои, большую хрустальную люстру, нейлоновые занавески.

— Ага! — отзывался Алексей Иванович скептически. — И кузнецовские тарелки по стенам! — Все сейчас выглядело здесь запущенно и уныло.

— Твоя бывшая Анюта сказала мне по телефону, что забыла выделить тебе кастрюли и посуду. А ты небось и не вспомнил о том, что придется теперь готовить самому? Правда, не вспомнил?

В хозяйственной сумке оказалась посуда — кастрюльки, старая сковородка, разномастные тарелки и чашки. Рукавишников узнал две чашки — лет десять тому назад они дарили такой сервиз Лиде на день рождения.

— Потом выбросишь, — сказала Лида, заметив, что Алексей Иванович смотрит на посуду с сомнением. — Когда разбогатеешь… Зато постельное белье я купила тебе прекрасное, настоящий лен.

Рукавишников нашел еще в сумке две пачки «Московских» пельменей, пачку соли и банку с горчицей.

В два часа ночи Лида закончила мытье полов, уборку кухни.

— Давай-ка, Алешенька, ставь чайник да свари пельменей, — сказала она. — А я пошла в ванну.

Из ванны Лида вышла раскрасневшаяся, в чалме, повязанной на голове. Пижама Алексея Ивановича, которую она надела, очень шла ей к лицу.

— Лидка, а ты еще хоть куда! — восхитился Рукавишников. — И почему тебя замуж никто не берет?!

— Замуж? Чтобы потом с каким-нибудь олухом, вроде тебя, вот так же разъезжаться? Нет уж, увольте. Я женщина другая и свободная…

Она постелила новое льняное белье на новом, пахнущем свежим лаком диване. Подушка была только одна, и Лида надела наволочку на свернутые в валик полотенца.

— А помнишь майский день в Москве? — спросил Алексей Иванович, гладя еще влажные Лидины волосы. Она прильнула к нему всем телом и тихо засмеялась.

…С тех пор прошло уже четыре года. Они встречались не часто: Лида подолгу бывала в командировках на консультационных пунктах своего института, разбросанных по городам Северо-Запада. Она преподавала английский на заочном отделении.

Рукавишников не раз думал о том, а не жениться ли ему на Лиде. Когда тебе за сорок, становишься придирчив и осторожен. Но Лиду он знал уже столько лет! И все-таки тянул, не мог решиться, оправдывая себя тем, что смешно надевать хомут, недавно выйдя от судьи, признавшего недействительным прежний брак. И Алексей Иванович все хотел оглядеться, вкусить, как он сам говорил, холостой жизни…

Домой он попал лишь к шести — за час до того срока, к которому пригласил друзей. Стол уже был накрыт, на кухне стояли блюда с салатом, красиво разделанная селедка, тонко нарезанная ветчина. Лежала буханка хлеба и батоны, а рядом с ними — большой нож. Рукавишников улыбнулся — Лида не подвела, обо всем позаботилась. В комнате, на журнальном столике, стоял большой букет белой сирени, початая бутылка его любимого «Отборного» коньяка и две рюмки. Одна целая, другая пустая. И записка:

«Алешенька, — писала Лида, — я тебя поздравляю! Будь всегда добрым и не забывай про меня. За твое здоровье я выпила эту рюмку. Моим коньяком одров своих не пои. Мы его выпьем вдвоем».

«Не осталась!» — с сожалением подумал Алексей Иванович. Лида еще вчера предупредила его, что на вечеринке не будет, но он до последнего момента надеялся.

В те времена, когда Рукавишников был еще женат, Лида частенько ходила вместе с ним и с Анютой на редакционные вечера, на новогодние капустники, хорошо знала многих сотрудников редакции, а Гриша Возницын даже пытался за ней ухаживать, но безуспешно. Возницына Лида недолюбливала. «Слишком самоуверен», — отвечала она Анюте, когда та допытывалась о причине неприязни, и держалась с Гришей всегда подчеркнуто холодно.

— Ты просто сердишься на Возницына за то, что он уже женат, — подтрунивал над Лидой Алексей Иванович. Подтрунивал до тех пор, пока она не сказала ему с какой-то странной улыбкой:

— Я же не сержусь на тебя за то, что ты любишь Анну.

Рукавишников не нашелся что ответить, но именно с тех пор почувствовал, что за дружеским Лидиным расположением к нему скрывается нечто большее.

Иногда Лида появлялась у них вместе со своим сослуживцем Виталием Петровичем, крупным, седовласым и респектабельным. Виталий Петрович был старым холостяком, до приторности вежливым и чопорным. Наверное, эта приторность и отпугивала Лиду — у Виталия же Петровича, похоже, были самые серьезные намерения. Он даже знакомил Лиду со своей старенькой мамой…

С тех пор как Рукавишников разошелся со своей женой, Лида старалась не встречаться с его сослуживцами. На все расспросы Алексея Ивановича она лишь пожимала плечами и говорила, как непонятливому ребенку:

— Неужели ты сам не догадываешься почему? — И больше, как ни старался, Рукавишников ничего от нее добиться не мог.

Первым пришел Гриша Возницын.

— Старик, мои тебе поздравления и скупой мужской поцелуй! — Возницын, держа в одной руке букетик гвоздик, в другой — кулек с пирожками, крепко обнял Алексея Ивановича и поцеловал. От Гриши чуть-чуть попахивало спиртным, и Рукавишников поинтересовался:

— Где ты успел причаститься? Думаешь, здесь тебя поить не будут?

— Учуял, старый лис? — рассмеялся Гриша, — Надо же было отметить мой бенефис, как изволил выразиться шеф. Выпили с ребятами по рюмке. — Он разделся и прошел в комнату. Положил на стол кулек и поискал глазами, куда бы поставить гвоздики. Заметив букет сирени, сказал:

— Меня опередили? И я не ошибусь, если скажу, что женщина. — Он приоткрыл дверь в кухню, заглянул туда и разочарованно пробасил: — Никого… А где же добрая фея? Не сам же ты создал это благолепие? — Возницын кивнул на стол, заставленный закусками.

— Добрые феи творят свои дела незаметно, — рассмеялся Алексей Иванович.

— Нет, правда, Алеша, а где же Лида?

— Она сказала, что ты напьешься и опять будешь приставать к ней.

Возницын поморщился:

— Любишь ты, дружище, говорить неприятные вещи. Если бы я не знал тебя уже лег тридцать, я бы обиделся. Но за то, что не стал раздувать свои бредовые сомнения на редколлегии, — спасибо. Правда, Алексей, спасибо! А то если уж старые друзья начнут ставить палки друг другу в колеса, то хоть в петлю полезай. — Он подошел к столику, на котором стоял магнитофон, порылся в кассетах, выбрал одну из них и включил звук. Рукавишников уже знал, что сейчас запоет цыганские песни Валя Дмитриева. За долгие годы знакомства Алексей Иванович хорошо изучил Гришины привязанности и вкусы…

Вскоре после Гриши пришли остальные приглашенные — заместитель главного Кононов, Спиридонов, Борис Сарматов, молоденькая сотрудница из отдела литературы Оленька Белопольская, заведующая редакцией Вера Савельева. Принесли огромный именной торт из «Севера» и красивую настольную лампу.

— Чтобы вам, Алексей Иванович, писалось при свете этой лампы легко и интересно, — сказала, передавая подарок, Оленька и, смутившись, покраснела.

— Вот что делается в литотделе! — закричал Сарматов, — Сплошной подхалимаж. Обзавелся юными сотрудницами и небось разводит с ними шуры-муры! — Оленька совсем засмущалась, а все дружно галдели и тискали Рукавишникова в объятиях. Только Гриша Возницын смотрел косо на Спиридонова. Да и то пока не выпил несколько рюмок.

Застолье получилось непринужденное и веселое. Много танцевали, спорили, обсуждали редакционные дела. Каждый старался перещеголять другого по части красноречия. Тосты за новорожденного были теплые и задушевные. Алексей Иванович сидел умиротворенный, думая о том, что хорошо все же иметь много друзей, собираться вот так время от времени, спорить о жизни, о литературе. Он жалел только о том, что нет с ним сейчас Лиды. Он даже звонил ей и пытался уговорить приехать.

— Алеша, я уже бай-бай. Выкупалась в ванне и читаю детектив…

Гриша, услышав, что Алексей Иванович разговаривает с Лидой, выхватил трубку и кричал ей:

— Лидок! Я сейчас беру такси и еду за тобой! Будь готова, старушка!

Но Лида повесила трубку.

— Вот так со старыми друзьями! — обиженно протянул Гриша. — Сказала, в следующий раз…

Расходились после двенадцати, Алексей Иванович вышел проводить гостей. Все, кроме Возницына, ехали на метро.

На световом табло рядом с Московским вокзалом скакали два всадника. Один из них поднял руку и раскрутил лассо… «СКОРО» — вспыхнули огромные синие буквы. Морозный воздух светился вокруг них сине-зеленым нимбом. И снова скакали неоновые всадники, а над ними повис уже настоящий, тоже в морозном нимбе, ущербный месяц.

«Скоро на экранах новый художественный фильм…» — прочитал Алексей Иванович. Долго же нет автобуса. Рукавишников чувствовал, как медленно заползает холод под дубленку, под шерстяную рубашку и начинают леденеть пальцы в теплых сапогах. Но Алексею Ивановичу было лень двигаться. Ему казалось: начни он двигаться — уйдет последнее тепло. Он смотрел на рекламу, на всадников, преследующих кого-то среди гор и гигантских кактусов, и улыбался: «Вот сейчас бы туда, в горы. В тепло…»

— Ты чего, Алеха, лыбишься? — спросил Возницын. — Вот отморозим мы сейчас с тобой ноги — тогда поулыбаешься. — Сам Возницын то смешно подпрыгивал, то стучал ботинком о ботинок. Да, зима в Ленинграде выдалась суровая, с пронизывающими северными ветрами, с морозами под тридцать. Еще не было и часа, а Невский словно вымер. Редко-редко виднелись прохожие с поднятыми воротниками да проносились одинокие автомобили, оставляя за собой клубы белого пара.

Автобуса не было.

— Пошел бы сразу пешком, давно был бы дома, — ворчал Возницын. Ехать ему было совсем недалеко, но, простояв пятнадцать минут, всегда начинаешь думать: стоит только пойти пешком, как тут же обгонит автобус.

Рядом с автобусной остановкой уже несколько минут назад остановилась женщина. Алексея Ивановича поразило, как легко она одета: короткое серенькое пальто, темный платок повязан на голове, как у деревенских богомолок. Ее лица не было видно: облокотившись на железный поручень у витрины магазина, она стояла к ним спиной, но, судя по фигуре, женщина совсем молодая. Рукавишников обратил внимание на стройные ноги в нейлоновых чулках.

— Она же обморозится, — сказал Алексей Иванович, кивнув на нее Грише. — Тоже мне, выфрантилась, ноги-то совсем красные!

И тут он не услышал, нет, а почувствовал, что женщина плачет. Плечи ее дергались, да и по всему телу время от времени словно судорога пробегала.

«Ну вот еще история… — подумал он. — С мужем поругалась, что ли? Уж выплакивалась бы дома, в тепле…» Он оглянулся, подумав, что тот, с кем поссорилась женщина, может быть где-то рядом. Но улица была пустынна. Лишь вдалеке, ссутулившись от мороза, удалялись двое мужчин.

— Да, по такой погоде застынет девка, — покачал головой Возницын. — А может, пьяная?

Алексею Ивановичу стало жаль плачущую женщину, и он подошел к ней, смутно ощутив, что вся эта история не закончится здесь, на морозной привокзальной площади.

— Может быть, вам нужна помощь? — спросил Алексей Иванович.

Женщина не откликнулась, только плечи ее перестали трястись.

— Вас кто-то обидел?

Она повернула к нему лицо, и Алексей Иванович увидел, что перед ним девушка, почти девчонка. Из-под платка торчал черный вихор, большие глаза были заплаканы, по щекам размазана тушь.

— А вам-то что?! — устало сказала девушка.

— Да ведь холодно, Замерзнете.

— Алеша! Мой автобус! — крикнул Возницын.

Алексей Иванович обернулся. К остановке, и правда, подходил автобус. «Эх, надо мне было привязаться к девчонке со своими расспросами!» — мысленно обругал он себя, но уйти от нее уже не мог.

— Подожди, Гриша, — попросил он. — Нужно же ей помочь! Пропадет.

Возницын нехотя подошел и с сомнением уставился на девушку. С грохотом захлопнулись двери «тройки», и автобус ушел.

— Девушка, так нельзя! — сказал Алексей Иванович как можно мягче. — Вы же простудитесь. Скажите адрес, я отвезу вас домой. Сейчас остановим такси и поедем.

— Ну что ты, дядечка, привязался. Нет у меня дома. — В глазах у девушки было такое безразличие, что Алексею Ивановичу стало не по себе.

— Тогда надо устроиться в гостиницу. — Девушка отвернулась от него, и Рукавишников увидел, что ее бьет мелкая дрожь. — Я вам помогу устроиться в гостинице. Есть недорогая в Новой Деревне. У меня там знакомый администратор, — он обернулся к Грише. — Отвезем ее в «Лесную»?

Возницын пожал плечами:

— Можно и отвезти! Только она же ни мычит ни телится! Милая, — обратился он к девушке. — Тебя же небось мама обыскалась. Сейчас дадим денег на такси, остановим машину…

Похоже, что слова не доходили до нее. «Может быть, она обыкновенная потаскуха? — подумал Рукавишников, — Какой-нибудь «возлюбленный» побил ее, вот и плачет. Пусть разбираются сами…»

Но что-то заставило его остаться. Непохожа была девушка на «привокзальную красотку». Алексей Иванович хоть и не разглядел хорошо ее лицо, но успел заметить, что в нем нет и намека на стервозную вульгарность и потасканность — этих непременных спутников женской распущенности. И одета она была слишком скромно. Бедно и скромно.

— Что же нам с тобой делать? — задумчиво сказал он. — Оставить тебя одну на таком морозе мы не можем… Ты знаешь, сколько градусов? Тридцать пять. Меня уже в шубе начинает колотить. Может быть, есть знакомые в городе?

— Нету. — Она наконец заговорила.

— Ну а вариант с гостиницей? Если у тебя нет денег, я заплачу. — Рукавишников начал говорить ей «ты» машинально, наверное оттого, что вдруг почувствовал себя ответственным за эту девчонку, и это как бы давало ему право на покровительственный тон.

— У меня нету паспорта.

Все оказывалось значительно сложнее. Без паспорта не поможет ни один знакомый администратор. Алексей Иванович присвистнул.

— Может быть, пойти в милицию? Они помогут с ночлегом, — сказал он как можно мягче, но и сам почувствовал, что милиция не лучший вариант. Есть ведь специальные комнаты…

Девушка посмотрела на него с укором и, резко отвернувшись, пошла в сторону Московского вокзала.

Рукавишников догнал ее. Взял под руку. Она не вырвала руку, но и не убавила шагу. Гриша, ворча что-то себе под нос, шел следом.

— Про милицию я сказал не подумав. Но есть и другие варианты.

Никаких других вариантов не было. Кроме одного — привести ее к себе домой. Или к Грише. Пусть переночует… Но у Алексея Ивановича никак не поворачивался язык сказать ей об этом. Его мучили сомнения. А вдруг она все-таки из этих… Или воровка, работающая под «сироту казанскую»…

Наконец он решился:

— Переночуешь у кого-то из нас. — Он подумал о том, что лучше всего было бы отвезти ее к Грише. Там жена, теща — женщины поймут, что к чему. Подумал так и посмотрел на Возницына. Но Гриша, уловив, чего хочет от него приятель, недовольно сморщился и, стараясь, чтобы не увидела девушка, махнул рукой.

— Пойдем ко мне, — сказал Алексей Иванович. — А утром займемся поисками твоих родных.

Девушка остановилась и посмотрела на Рукавишникова долго, в упор. Словно хотела узнать, что у него на уме. Потом просто, без всяких интонаций, сказала:

— Пойдем.

— Ты мне утром позвони, Алеша, — сказал Возницын. — Я тоже подключусь. А ты, девушка, не робей! Поможем. И дом найдем, и маму найдем! — Он обернулся и увидел автобус, подходивший к остановке, — Ну я помчался! Это небось последний. — Возницын подмигнул Алексею Ивановичу и вприпрыжку побежал к остановке.

«Ну и приключение нашел я на свою голову!» — подумал Алексей Иванович и усмехнулся. Ему даже стало весело. Он подумал о том, что дома еще не убраны со стола закуски, выпивка. Он поджарит картошки, накормит девушку. У него у самого снова пробудился аппетит, а хмель ужо давно выветрился из головы. И еще он подумал о том, что семейство Маркеловых, живущее в квартире напротив, уехало на неделю за город и никто их с девушкой не увидит. Не то чтобы к Рукавишникову никогда не ходили женщины, просто эта была слишком молода.

Он взял ее под руку и снова почувствовал, как мелко-мелко дрожит худенькая рука. Девушка не отняла руку, и они быстро пошли по улице, за всю дорогу не проронив ни слова. Молча поднялись по лестнице на третий этаж. Алексей Иванович торопясь открыл дверь и пропустил вперед девушку. Она безбоязненно шагнула в темноту.

— Сейчас, сейчас… — приговаривал он, ища рукой выключатель. Вспыхнул свет. Алексей Иванович ободряюще улыбнулся — Снимай пальто. Вешай сюда. — Он быстро стянул с себя дубленку, кинул на маленький столик шарф, шапку.

Девушка словно оцепенела, стояла не шелохнувшись, не расстегнув пуговиц пальто.

— Ну что ж ты? — Алексей Иванович понял, что гостья намерзлась и боится пошевелиться, боится снять пальто.

— Раздевайся, раздевайся! Сейчас вскипячу чай, поесть подогрею. — Алексей Иванович расстегнул пуговицы ее пальто. Оно было совсем легонькое. — И платок снимай. Все же холодное! Сейчас укутаю потеплее.

На девушке было красивое, вишневого цвета, шерстяное платье. Словно она только пришла с вечеринки или праздничного бала. Только на груди, от самого ворота до талии платье было разорвано. Девушка подняла руку, стянув ворот в горсть, и всхлипнула. Рука ее бессильно опустилась. В вырезе виднелся уголок тела, покрытого гусиной кожей.

Алексей Иванович принес из ванны толстый махровый халат, накинул ей на плечи.

— Пойдем, милая, в комнату. — Он легонько подтолкнул девушку к двери. Зажег свет.

Стол был заставлен тарелками с недоеденными закусками, грязными рюмками, початыми бутылками. Скользнув по нему равнодушным взглядом, девушка подошла к окну и с каким-то стоном лихорадочно прижала руки к батарее.

Рукавишников подвинул к батарее кресло, усадил свою необычную гостью.

— Сними туфли, ноги погрей! — скомандовал он и дотронулся до батареи. И тут же отдернул руку. Батарея была раскалена. Пока стояли сильные морозы — топили на совесть. — Да как же ты не обожжешься? — изумился Алексей Иванович. И в первый раз увидел улыбку на ее лице.

— Н-не-е обож-ж-гусь, н-нн-е беспокойся. — У нее зуб не попадал на зуб.

— Ну и хорошо, ну и хорошо! — обрадовался Рукавишников.

У девушки была добрая улыбка. Да и лицо, хоть и посиневшее, хоть и с размазанной тушью под глазами, было красивое и доброе. Она сбросила прямо на пол платок, и густые черные волосы рассыпались по плечам.

Алексей Иванович пошел на кухню, поставил чайник. «Вот так штука, вот так штука! — шептал он, вытаскивая из шкафчика сковородку, кидая на нее холодный картофель. — Откуда она свалилась на мою голову? А хороша-то как?! Правда, хороша…» — Ему понравилось, что девушка обратилась к нему на «ты». Было в этом «ты» что-то такое, от чего сердце у Рукавишникова екнуло, словно сбилось с привычного ритма.

Когда, он вернулся в комнату, она уже сняла туфли и прислонила ноги к батарее. Сквозь нейлон краснела схваченная морозом кожа. Алексей Иванович принес теплые войлочные тапки и сел на стул рядом с девушкой. Она посмотрела на него благодарно и снова улыбнулась.

— Как тебя зовут?

— Лариса.

— А меня Алексей Иванович. Можешь звать Алексеем.

Лариса кивнула. Он увидел, что девушка смотрит на стол с остатками ужина.

— Сейчас поджарится картошка. Может быть, дать пока бутерброд?

— Ага.

Он взял кусок хлеба, густо намазал маслом, положил обветрившийся уже ломтик ветчины. Потом в нерешительности посмотрел на бутылку с водкой. Лариса заметила его взгляд.

— Налей, быстрее согреюсь.

Из того, как ее передернуло после глотка водки, Алексей Иванович понял, что этот напиток Лариса употребляет не часто.

Ела она медленно, не жадно и постепенно приходила в себя. От тепла и от водки на бледных щеках проступал румянец. Глаза заблестели.

— Хорошо-то как. Я думала, совсем замерзну, — Она встала, сунула ноги в тапки. Халат скользнул с плеч на пол. Разорванный ворот платья повис, открыв красивый кружевной лифчик. Лариса нагнулась за халатом, и Рукавишников подумал о том, что ей уже лет восемнадцать. У нее была большая грудь.

— Как это тебя угораздило? — спросил Алексей Иванович и кивнул на разорванный ворот платья.

— A-а… — Лариса болезненно сморщилась. — Знаешь, мне бы сейчас под горячий душ. Согреться как следует.

— А ужин?

— Я уже не хочу есть. — Она обвела глазами комнату, на секунду задержала взгляд на стенке с книгами.

— У тебя однокомнатная?

— Да.

— А где же мне лечь?

— Да вот же, диван.

— А ты?

— У меня есть раскладушка.

Лариса как-то совсем по-бабьи, по-взрослому усмехнулась и вздохнула:

— Покажи, где ванна… — Она упорно не называла его по имени.

Алексей Иванович провел девушку в ванную, показал, где взять мыло, шампунь. Когда он принес из комнаты большую махровую простыню, Лариса была уже без платья и снимала колготки.

— Прости, — сказал Рукавишников хрипловатым голосом. — Вот тебе вытираться. — Лариса протянула руку за простыней, и он заметил у нее на руке, на груди ссадины и кровоподтеки.

Алексей Иванович осторожно притворил дверь ванны и прошел в комнату. «Вот так штука, — опять прошептал он и улыбнулся. — Неужели она… нет. Кажется, скромная девчонка. Наверное, попала в переплет. Может быть, поссорилась с мужем? А хороша…» И снова у него сладко заныло в груди.

Он собрал со стола грязную посуду, унес в кухню. В ванной лилась сильная струя воды, и Алексей Иванович представил, как стоит под душем его стройная молодая гостья. И тут же отогнал эту мысль. «Ну-ну, старый конь, без иллюзий. Решил быть добрым христианином, так уж и будь им до конца». Но мысль эта не ушла совсем, а только отодвинулась куда-то глубоко-глубоко. Он чувствовал ее присутствие, как чувствует роговица глаза недавнее присутствие уже вынутой песчинки.

Расстелив постель на диване, Рукавишников достал с антресолей раскладушку, расставил ее у книжных шкафов, подальше от дивана. Потом пошел на кухню, заварил чай и стал мыть посуду.

«Долго же Лариса отогревается, — подумал он, прислушиваясь к мерному шуму воды в ванной. — Намерзлась, бедняга». Что-то насторожило его в шуме воды. Шум был слишком равномерный и жесткий, совсем не такой, как если бы вода лилась на человеческое тело. И не слышалось плеска, звуков моющегося человека. «Может быть, она уже одевается?» Но шли минуты, а вода лилась так же ровно и монотонно.

Обеспокоенный Рукавишников подошел к двери, позвал:

— Лариса? Ты скоро? Чай заварен…

Может быть, она там заснула?

— Лариса!

Никакого ответа. Алексей Иванович постучал громче.

Монотонный шелест дождя, падающего на озеро…

Дверь была не заперта. Вода, заполнившая ванну до краев, тоненькой струйкой бежала по черному кафелю на пол. Черные волосы, словно водоросли, колыхались на поверхности воды, скрывая лицо девушки. На какую-то долю секунды Алексей Иванович замер, как будто его разбил внезапный паралич. И в эту долю секунды, — не подумал, нет, просто не успел бы подумать, а сразу осознал — и умом, и сердцем, каждой клеточкой своего существа, — случилось непоправимое. Это было как падение с огромной высоты — когда времени хватает лишь на то, чтобы понять: обратной дороги нет.

…Он кинулся к ванне, выхватил ее тело из воды. «Искусственное дыхание, искусственное дыхание», — шептал он, словно хотел успокоить и себя, и Ларису, но уже понимал, что все это бесполезно, — и по тому, как повисли ее руки, и по тому, каким неподатливым было ее горячее тело. Бегом он принес девушку в комнату, положил на постель. «Искусственное дыхание… — снова пробормотал он, еще не представляя, как его нужно делать. — Кажется, сначала положить на живот, чтобы вылилась вода…» Ничего не помогало. Рукавишников начал щупать ее пульс и от волнения хватал то за одну, то за другую руку. Наконец он сообразил, что надо вызвать «скорую помощь»…

Позвонив, он пошел в ванную комнату, закрыл душ. На полу плескалось море воды, но Алексей Иванович не обратил на это внимания. Он и сам промок насквозь, пока вытаскивал Ларису.

Рукавишников накрыл девушку одеялом, подложил под голову подушку. Ему вдруг показалось, что она жива, приходит в себя. Он начал трясти ее, повторяя, как в бреду:

— Лариса, Ларисочка, ну очнись же, очнись!

…«Скорая» приехала минут через десять. Врачиха и сестра, обе молоденькие, усталые, медленно, как показалось Рукавишникову, очень медленно разделись.

— Где можно помыть руки?

— Руки? — переспросил он и вспомнил, что ванна залита водой.

Он провел их в кухню, дал полотенце. На плите свистел чайник. Алексей Иванович выключил его.

— Что случилось? — спросила врачиха, входя в комнату. Она поежилась, зябко потирая руки.

— Вот… — Рукавишников протянул руку к дивану, на котором лежала Лариса. Мокрые черные волосы разметались на подушке.

— Что с ней? — Врачиха подошла к дивану, внимательно вгляделась в лицо девушки. Сестра стала у нее за спиной, выглядывая из-за плеча.

— Она мылась в ванной. — Он говорил с трудом, еле ворочая языком. — Довольно долго мылась. Я стал беспокоиться…

Врачиха откинула одеяло, взяла безжизненную руку, отыскивая пульс. Ссадины на руке, на большой красивой груди Ларисы стали багровые.

— Когда я вошел, она была в воде. Я пытался сделать искусственное дыхание…

Врачиха отпустила Ларисину руку, вынула из халата стетоскоп и приложила под левой грудью. Сестра с жалостью посмотрела на Рукавишникова.

— Ваша дочь?

— Нет. И не дочь, и не жена, — сказал Алексей Иванович, чтобы сразу внести ясность. — Просто знакомая.

— Какая хорошенькая! — Сестра покачала головой и снова посмотрела на Рукавишникова. Теперь к жалости примешалось любопытство.

— Она умерла, — сказала врачиха. Алексея Ивановича поразило, как спокойно и деловито она это сказала. — Видимо, захлебнулась.

— А реанимация? Реанимация! Неужели ничего нельзя сделать? — Он почувствовал, как срывается у него голос, и никак не мог унять внутреннюю дрожь.

— Какая реанимация, гражданин! — Врачиха отошла от дивана. — Девушка мертва. Где можно мне сесть? — Она посмотрела на обеденный стол, с которого Рукавишников еще не успел убрать бутылки. Несколько тарелок с колбасой и сыром выглядели нелепо.

— Вот сюда, пожалуйста, сюда, — пригласил он ее к письменному столу. Сдвинул какие-то рукописи, книги. Одна книга упала, и сестра подобрала ее.

— Скотт Фицджеральд, — пробормотала она. — В нашу библиотеку не дали ни одного экземпляра.

— Галина, — строго сказала врачиха, — ты опять за книги! Подай, пожалуйста, портфель…

Рукавишников метнулся в прихожую. Принес маленький портфельчик. Наверное, врачиха заметила, как дрожат у него руки.

— Вам нехорошо? Галя, сделай укол. — Она назвала какие-то лекарства, но Алексей Иванович не расслышал.

Пока сестра готовила шприц, позванивая иглами в железном ящике, Рукавишников сидел на стуле, вцепившись руками в колени.

— Как зовут умершую? — спросила врачиха.

Алексей Иванович вздрогнул. Это слово никак не укладывалось у него в мозгу. Час назад он чувствовал себя чуть ли не спасителем замерзавшей на улице девчонки… Всего час назад.

— Ее зовут Лариса.

— Назовите фамилию, отчество. Год рождения.

Рукавишников покачал головой:

— Это все, что я знаю. Час назад я встретил ее на улице. Совсем замерзшую, без денег, без паспорта. И привел сюда. — Он не сказал: «Привел к себе». Ему казалось, что все это происходит в каком-то чужом доме и сам оп посторонний здесь. Случайный свидетель. — Наверное, она поссорилась дома… Что-то случилось… Лариса не рассказала… Не успела рассказать. Может быть, ее побили. У нее было разорвано платье и синяки. — Он говорил не поднимая головы, не замечая, как напряженно, все больше и больше хмурясь, смотрит на него врачиха. Наконец он почувствовал ее взгляд, поднял голову. — Это все, что я знаю…

— О господи! Вот так история, — испуганно сказала сестра.

— Что же делать, Галина? — спросила врачиха. — Наверное, милицию надо вызвать?

— Да, наверное…

— Вы не вызывали?

Рукавишников мотнул головой. Он встал, подошел к телефону и, стиснув зубы, поднял трубку…

Все последующие события Алексей Иванович помнил плохо. Сестра сделала укол, и на него навалилась тупая, тягучая усталость. Он равнодушно отвечал на вопросы приехавших милиционеров, принес им из прихожей легонькое Ларисино пальто, равнодушно смотрел, как эксперт фотографировал труп, показывал, как лежала девушка в ванне. И делал с покорной обреченностью все остальное, о чем его просили. Только один раз он вспылил, закричал на сотрудника, составлявшего протокол. После каждого ответа Алексея Ивановича сотрудник кривил губы в усмешке и многозначительно приговаривал: «Понятно».

— Значит, познакомились с покойной у Московского вокзала? Понятно… Пригласили к себе? С какой целью? Понятно.

— Ничего вам не понятно! — крикнул Рукавишников. — И никому пока не понятно! А вы заладили, как попугай…

— Прошу без оскорблений, — строго сказал сотрудник. Но от комментариев уже воздерживался. Писал свой протокол молча и сосредоточенно.

Врачиха и сестра сидели в сторонке, внимательно следя за всем происходящим. Только сестра время от времени вздыхала, качая головой, и, как показалось Рукавишникову, поглядывала на него с сочувствием.

Когда все было закончено, Рукавишников подписал протокол и санитары унесли Ларису, сотрудник сказал Алексею Ивановичу:

— Временно, пока будет идти расследование, прошу из города никуда не уезжать.

Врачиха попрощалась с Рукавишниковым кивком головы, а Галина пожала руку.

— Вы не убивайтесь так сильно…

Оставшись один, Алексей Иванович лег на раскладушку и пролежал до утра, бездумно рассматривая причудливые блики, отбрасываемые уличными фонарями на потолок.

Он задремал лишь тогда, когда начало светлеть. Но тут же проснулся. Наверное, потому, что вздрогнул, увидев во сне, как проваливается в бездонную пропасть. Проснувшись и отойдя от испуга, долго лежал с закрытыми глазами, отдаляя момент, когда придется увидеть следы ночного кошмара, пугаясь оттого, что надо будет опять с кем-то разговаривать, отвечать на вопросы, на которые не существовало ответов. Наконец он взял себя в руки и вскочил с раскладушки. В комнате горел свет, было натоптано. Алексей Иванович подошел к дивану. На подушке лежало несколько длинных черных волосинок…

В прихожей, в ванной тоже горел свет. Выходная дверь на лестницу была чуть приоткрыта.

Умывшись в кухне, Рукавишников оделся и вышел на улицу. Мороз немного отпустил. На остановках толпились люди. Шум и сутолока большого города вернули Алексею Ивановичу ощущение жизни. Он зашел в парикмахерскую, побрился.

Первым, кого он встретил в редакции, был Гриша Возницын.

— Ну как, старик? Самочувствие нормальное? — Гриша внимательно посмотрел на Рукавишникова. — А что мы такие кислые? Кажется, все было вчера в норме. Никто не перебрал, и новорожденный в том числе. Я помню, сколько осталось недопитого… — Он вдруг хитро улыбнулся. — Да, кстати, а та замерзающая снегурочка?

Алексей Иванович взял Возницына под руку, завел в свой кабинет, показал на кресло, а сам остался стоять, прислонившись к подоконнику.

Гриша, недоумевая, смотрел на Рукавишникова.

— Случилось большое несчастье, старина…

Он стал подробно рассказывать о ночном кошмаре и вдруг почувствовал, что Возницын страшно испугался. Испугался не за него, не за то, что произошла трагедия. Испугался за себя… На лбу у Гриши выступили мелкие бисеринки пота, он опустил голову и весь напрягся, словно его корежила судорога. Рукавишников замолк на полуслове. В первый момент у него даже появилась мысль: уж не плохо ли Грише? Он даже хотел предложить Возницыну воды, но Гриша вдруг резко поднялся с кресла и прошелся по комнате. Когда наконец он повернул лицо к Рукавишникову, Алексей Иванович понял: Гриша его предаст.

— Что тебе сказали милиционеры? — Голос Возницына прозвучал холодно и отчужденно.

Рукавишников потерянно усмехнулся:

— Какое это имеет значение!

Гриша долго и сосредоточенно смотрел в окно.

— Я тебе, Алексей, в этом деле ничем помочь не смогу, — выдавил он наконец из себя.

…Что ощущает человек, которого предали? Гнев? Ужас? Боль? Страх? И эти чувства тоже. Но прежде всего невыразимую горечь опустошенности. А предатель? Что волнует его слабую душу? Об этом знает только он один. Но он молчит…

Весь день Алексей Иванович провел как в бреду. Он отвечал на телефонные звонки, читал и засылал в набор материалы, разговаривал с коллегами. Но делал это как автомат. Он не старался понять, почему повел себя так Гриша, не ругал его. Он даже не вспоминал о нем. У него было какое-то странное состояние обреченности.

Лишь иногда Рукавишников словно просыпался и тогда мучился вопросом: звонить или не звонить в милицию? Ему было невмоготу сознавать, что где-то произносится его фамилия, решается его судьба, а он ничего об этом не знает. Сидит, потерянный, за столом и занимается обыденными делами, словно ничего не произошло. Словно мир все еще такой же, каким был и вчера. Он находил десятки доводов за то, чтобы позвонить следователю, и тут же отвергал их. «Когда я им понадоблюсь, меня вызовут, — уговаривал он себя. — Зачем навязываться? Надо вести себя спокойно и естественно… Но ведь естественно и проявить беспокойство», — спорил он сам с собой, чувствуя, что смерть этой девушки стала теперь навсегда фактом его биографии.

Человеческая память имеет свои особенности, наверное, у каждого очень индивидуальные. Рукавишникову не раз приходилось слышать, что некоторые люди запоминают или самые радостные, или самые горькие события. А другие помнят все, даже цвет одеяла, в которое кутали их в младенческие годы. У Рукавишникова, как ему казалось, была щадящая память — она хранила в деталях, в первозданной ясности и чистоте лишь немногие эпизоды далекого детства. Самые тяжелые и горькие дни оставались в ней лишь смутными холодящими тенями. Но иногда он ловил себя на том, что не память его щадит, а он сам пытается спрятаться от прошлого, боится нарушить мирное течение жизни горькими воспоминаниями. Ведь как только Алексей Иванович начинал вспоминать о своем детстве, о днях блокады, то сразу же выплывали вопросы, на которые ему было трудно ответить. И правда, почему, например, он ни разу не съездил в Пермь и не разыскал могилу матери? В первые послевоенные годы сделать это тринадцатилетнему парню было не под силу. Потом учеба в морском училище… Тоже сложно. Ну а потом, потом, когда он крепко встал на ноги, обзавелся семьей, перестал жить от получки до получки?

Мать умерла в Перми, во время эвакуации. Все друзья Алексея Ивановича знали об этом, но никто никогда не спрашивал: «А ты побывал, старик, на могиле у матери? Где, на каком кладбище она похоронена?» Рукавишников и сам редко задумывался об этом. Лишь иногда писал в очередной анкете: «Мать, Рукавишникова (Антонова) Евдокия Филипповна, умерла в городе Пермь в 1942 году во время эвакуации из Ленинграда…» Или когда показывал кому-нибудь из друзей старые, довоенные фотокарточки…

— Какая красивая женщина, — говорили друзья, рассматривая семейные портреты.

И Рукавишников, грустно вздыхая, поддакивал:

— Да, красивая.

Когда она умерла, ей только что исполнилось тридцать три года. Отец, пропавший без вести под Ленинградом в декабре сорок первого, был на год старше.

Рукавишников любил мать, и каждое воспоминание о ней отдавало горечью и болью в сердце. А вот на могилу к ней ни разу не съездил!

…На перроне Московского вокзала было многолюдно, но удивительно тихо. Сидели на узлах и чемоданах настороженные, с заостренными лицами дети, оцепеневшие, безучастные ко всему старики, похожие на мумии. Какие-то люди с красными повязками на рукавах раздавали белые квадратики бумаги с печатью и надписью «питание». Рукавишников помнил, что мать, получив такие талоны, принесла откуда-то кастрюльку, на дне которой лежали макароны с тушенкой. Это была неслыханная роскошь — макароны по-флотски! Но Рукавишников не смог съесть ни одной ложки — словно какой-то комок застрял у него в горле. От одного вида еды Алексея подташнивало, апатия навалилась на него, и всю дорогу — с момента, когда они уселись в старенький дощатый вагон пригородного поезда, и до прибытия эшелона с эвакуированными на станцию Пермь II — какая-то тоска, какая-то скрытая хворь точила его душу. Он ничего не ел — ни хлеб, ни горячую кашу, которой кормили на больших станциях, не попробовал даже свежих овощей, принесенных матерью, пока они ждали состава в Кабоне. Только пил кипяток, в который мать скоблила тоненькие стружки от плитки шоколада, выданной на детские карточки.

Даже шторм, разыгравшийся на озере, не вывел Алешу из оцепенения. Он сидел на узле, прижавшись к матери, и равнодушно смотрел, как сшибаются свинцовые волны, взметая вверх пенистые фонтанчики. Сидел и не отворачивался от холодных брызг.

— Ну что ты, Алешенька? — шептала ему мать, гладя по лицу, по волосам. — О чем ты все думаешь? Может, болит где?

Алексей мотал головой.

— Ну а что же с тобой, сынок? Совсем ты у меня затих. Поесть бы тебе надо… — Он чувствовал, как мать тяжело вздыхает, как перекатываются с ее щеки на его лицо одна за другой теплые слезинки.

— Все хорошо, мама, — говорил он совсем чужим, ему самому незнакомым голосом. И это пугало мать еще больше.

Только время от времени проносившиеся над их караваном на бреющем полете «ястребки» охранения привлекали внимание Алексея. Он встречал и провожал их взглядом и долго вглядывался в хмурое небо, ожидая, когда они появятся снова.

И еще он думал о том, почему не поехали с ними Возницыны — Гриша с матерью. Ведь столько разговоров было, так подробно обсуждали они с Гришей, что брать с собой, так много мечтали об увлекательной жизни в Армении. Неужели случилось что-нибудь нехорошее? Ведь это от Гриши впервые услышал он о возможности эвакуироваться в Армению, и острое желание перемен, стремление увидеть новые края заставляло его день за днем уговаривать мать уехать.

…После Ладоги они ехали в теплушках. Алексей с матерью лежали на нарах на втором ярусе, в середине. Около маленького окошка положили больного старика, которому было трудно дышать в спертой духоте вагона. Старик все время стонал: «Дайте вздохнуть. Свежего воздуха, воздуха…» И молодая женщина, наверное его дочь, положив голову старика себе на колени, подставляла его к окошку. В одну из ночей старик умер, и в Котласе его унесли санитарки. Осталась там и молодая женщина.

Теперь у окна лежал Рукавишников и глядел, как медленно проплывают мимо тронутые желтизной леса, редкие деревеньки. Иногда с грохотом проносились встречные эшелоны с пушками и танками, врывался в окно теплушки обрывок удалой солдатской песни. Встречный поезд исчезал, но Алексею казалось, что отзвук песни, попав в их теплушку, мчится теперь уже вместе с ними и звенит, постепенно затихая. Он даже пытался уловить, чья песня звенела в их вагоне дольше.

На больших станциях, принеся Алеше кипятку, мать надолго исчезала — в соседней теплушке ехала тетка с крошечной, чуть больше года, дочерью. Рукавишников совсем не мог вспомнить, видел ли он тетку во время посадки на Московском вокзале, на барже? И почему они оказались в разных теплушках?

Мать приходила хмурая, расстроенная — девочка болела, и надежды на то, что она выживет, не было. А на четвертый или на пятый день мать и сама слегла. Лицо ее сразу как-то осунулось, провалились щеки. Поднялась температура. Она часто бредила и все время звала Алешу, отыскивая его горячей, совсем тоненькой рукой. Он прижимал ее руку к груди, и мать затихала.

На станции Пермь II к их теплушке тоже подошли две санитарки с носилками и врачиха. Мать была в беспамятстве. Когда санитарки выносили ее из вагона, Алеша заплакал.

— Не плачь, — сказала одна из санитарок. — Сейчас отвезем твою мамку в больницу, подлечим, подкормим. Вон она какая у тебя легонькая стала, как пушинка…

Они уложили мать на носилки и вопросительно посмотрели на врачиху.

— Подождите меня в машине. Мальчика я отправлю в детскую комнату, — сказала она и спросила у Алексея: — У тебя много вещей?

Вещей было много. Рукавишников забрался в теплушку и стал лихорадочно выбрасывать вещи на перрон.

— Чужого не навыбрасывай! — хмуро сказала маленькая, с почерневшим лицом женщина, ехавшая с ними в теплушке. Она внимательно оглядела все, что Рукавишников уже выбросил на перрон, а потом, медленно шевеля запекшимися губами, стала пересчитывать свои тюки. В вагоне оставалось еще много народу — кто лежал на нарах, кто сидел, безучастно глядя на него, — но никто не сдвинулся с места, никто ему не помог. Все здоровые, не потерявшие еще способности двигаться, разошлись — кто стоял в очереди за кипятком, кто обменивал вещи на продукты на привокзальной площади.

Когда Алексей с последним чемоданом в руках появился на пороге теплушки, санитарки с носилками уже подходили к зданию вокзала. Какой-то мужчина в солдатской форме, но без погон распахнул перед ними массивную дверь и, чуть подавшись к носилкам, вгляделся в лицо лежащей на них матери. Вот исчезла за дверью одна санитарка, потом другая. Дверь гулко хлопнула и тут же снова открылась. Шли люди. Кто с чайником, полным кипятку, кто прижимая к груди каравай хлеба.

Подошла тетя Вера. Она пошепталась о чем-то с врачихой, показывая рукой то на Алешу, то на вещи. Врачиха согласно кивнула. Потом они распрощались, и врачиха торопливо пошла к вокзальным дверям, где только что скрылись санитарки с носилками.

— Алешка, — сказала тетя Вера, — мама пролежит в больнице недели две-три… Она к нам приедет.

Тетя Вера говорила все это, а сама с трудом забрасывала тяжелые узлы обратно в теплушку.

— Я останусь, — мотнул головой Алексей.

— Алешик, да пойми же ты, маленький, тебя не пустят в больницу. А через две недели вы будете вместе. — В глазах у тети Веры стояли слезы.

— Останусь! Останусь! — твердил Алексей. Он оттолкнул тетю Веру и снова полез в вагон. Со злостью выбросил на асфальт с таким трудом поднятые вещи. В одном из узлов что-то хрустнуло, наверное посуда.

— Ну что ты делаешь, что ты делаешь! — Тетя Вера плакала и, подбирая рассыпавшиеся вещи, все подталкивала и подталкивала их к вагону.

Ударил вокзальный колокол. Алексей соскочил на перрон. В нем проснулась теперь неуемная жажда действовать. Он уже знал, что будет делать. Самое первое — сдать вещи в багаж, потом ехать в больницу. Он узнает, куда отправили мать, он разыщет ее, будет жить рядом и ходить к ней каждый день, пока она не поправится…

— Тетечка Верочка, все будет хорошо, — уговаривал он разрыдавшуюся тетку, бессильно опустившуюся на чемодан. — Мы с мамой напишем вам, приедем… Ну не плачьте, не плачьте…

Второй раз ударил колокол. Люди, что толпились на перроне и следили за разыгравшейся на их глазах трагедией, полезли по вагонам. Лихорадочно обнимая и целую Алексея, тетя Вера шептала:

— Я тебя найду, Алешик, найду.

Едва она забралась в свой вагон, как состав с грохотом дернулся и медленно тронулся. Рукавишников остался один на огромном, сразу опустевшем перроне среди своих тюков и чемоданов.

Уже темнело. Алексей оглянулся, надеясь отыскать железнодорожника, который бы объяснил ему, куда можно сдать на хранение вещи. Но никого поблизости не было. Лишь два парня, года на два, на три постарше его самого, шли мимо. Парни, замедлив шаг, пристально разглядывали его, и он понял, что от них можно ожидать только плохого. Алексей поправил висящую на боку планшетку. Мать отдала ее, как только почувствовала, что заболевает. В планшетке были деньги, документы и открепительные талоны на продуктовые карточки. Потом он сложил кучнее вещи и стал ждать. «Придет же какой-нибудь дежурный», — думал он. Парни вернулись и прошли совсем рядом. Они смотрели на вещи так, словно выбирали, какие им больше подходят. Но в это время на дальнем конце перрона появился мужчина в железнодорожной форме. Он шел прямо к Алексею, словно давно уже знал, что тот сидит здесь в ожидании помощи. Походка у него было вразвалочку, уверенная и вместе с тем ленивая. Увидев парней, ошивающихся неподалеку, железнодорожник крикнул хрипловатым голосом:

— А вы чего тут, шантрапа! Марш с перрона!

Парней словно ветром сдуло.

— Ты, никак, от эшелона отстал? — спросил он, остановившись рядом с Алексеем.

— Маму в больницу забрали… Тут один ваш дяденька обещал помочь, а сам все не идет.

— У нас тут не один дяденька, — улыбаясь, сказал железнодорожник. — Ленинградцам мы все помочь рады. В беде не оставим. — Он смотрел на Рукавишникова ласково, с сочувствием. — Ночевку тебе надо устроить, паря! Только детская комната у нас забита. В городе нет знакомых?

Алексей отрицательно кивнул.

— Куда же тебя пристроить? Может, на квартиру свезти?

— Я никуда не поеду, — сказал Рукавишников. — Сдам вещи в багаж и пойду в больницу.

— Молодец, — одобрил железнодорожник. — Хочешь подле мамки. Ну что ж, в багаж так в багаж. — Он оглядел вещи. — Зараз не перенести. Давай так, оголец, — я буду носить, а ты стереги. Много тут всяких типов шляется…

Железнодорожник вынул из кармана широкий ремень, умело перехватил им два узла. Третий узел взял в руку.

— Жди, я быстро. — Подмигнув Алеше, он зашагал по перрону. Только не к дверям вокзала, а в сторону.

«Куда же он? — Рукавишников внезапно понял, что уже никогда не увидит ни этого железнодорожника, ни своих вещей. — Может быть, крикнуть?» — подумал он, но не крикнул. Успокоил себя, прошептав:

— Такой хороший дяденька. Сейчас он вернется… — И сам в это не поверил.

…Потом в железнодорожном отделении милиции пожилой милиционер с досадой качал головой и выговаривал Алеше:

— Эх, малец, да разве можно отдавать свои узлы первому встречному? Неужели жулика от честного человека отличить не можешь? Надо же, пять минут дежурного не дождался! — Он достал из стола бумагу, обмакнул перо в чернильницу-непроливашку. — Ну давай писать, что там у тебя пропало! Вот ведь нелюди, на горе людском наживаются!

Что лежало в пропавших узлах, Алексей не знал.

Просил только милиционера:

— Ну пожалуйста, отведите меня поскорее в больницу. К маме.

Но милиционер отвел его в детский приемник. А в больницу его пригласили через два дня. Старенькая сестра, шаркая больными ногами, провела его по бесконечному коридору в кабинет главврача. Кабинет был маленький, холодный, неуютный. За маленьким письменным столом сидела женщина в белом халате. Рукавишников не запомнил ее. Осталось только впечатление, что была она красивой и большеглазой.

— Леша, мама твоя умерла, — сказала женщина, и потом они долго сидели молча. Кто-то заглядывал в кабинет, но женщина качала головой, и люди исчезали.

— Леша, — наконец сказала она. — Мы с мужем живем вдвоем, детей у нас нет. Оставайся жить с нами. Если захочешь — вернешься после войны в Ленинград учиться…

Алексею показалось, что если он останется с этой красивой женщиной, то совершит предательство по отношению к матери — два дня прошло, как она умерла, а он уже нашел себе новую семью! Стесняясь оттого, что обижает женщину отказом, он опустил голову и сказал тихо, но твердо «нет».

Старушка сестра отдала ему небольшой узелок — мамины вещи. Спускаясь по лестнице, Рукавишников оглянулся и, убедившись, что никого нет, положил узелок на подоконник.

В сорок пятом году Рукавишников вернулся в Ленинград и встретил Гришу Возницына живым и невредимым.

— Ты знаешь, Леха, — сказал он. — Матери накануне отъезда сказали, что Кавказ немцы отрезали и вместо Армении эвакуировать будут на Урал. Ну и решили мы не ехать. Я подумал — завтра сбегаю предупредить вас, а с утра как фрицы артобстрел заладили, так на целый день…

С Третьей линии до Тучкова переулка, где жили Рукавишниковы, было рукой подать.

Да, задумывайся Алексей Иванович почаще о своем прошлом — его, наверное, всю жизнь мучили вопросы: если бы не уговорил он мать уехать из города, может быть, она осталась жива? И почему продолжает он дружить с Возницыным, уже не раз его предававшим?..

Вечером Алексея Ивановича пригласил редактор.

— Что ж не рассказываете о своих приключениях?

Его игривый тон взбесил Рукавишникова, но и помог ему собраться. Едва сдерживаясь, чтобы не нагрубить, Алексей Иванович сказал жестко:

— Если у вас, Василий Константинович, есть ко мне вопросы, я готов ответить. Но только без сарказма.

Редактор откинулся назад, на высокую спинку крутящегося кресла, и некоторое время молча смотрел на Рукавишникова, постукивая по столу карандашом.

— Вот вы какой, Алексей Иванович, — наконец сказал он. — Что ж, я задам, с вашего позволения, несколько вопросов. Только в присутствии секретаря партбюро…

Василий Константинович нажал на клавиш селекторной связи. В динамике отозвался хрипловатый басок Спиридонова:

— Слушаю, Василий Константинович.

— Можешь заглянуть? Есть серьезный разговор…

До прихода Спиридонова они не сказали друг другу ни слова. Редактор демонстративно углубился в какую-то рукопись, а Рукавишников отрешенно смотрел в окно.

Когда Валентин Сергеевич, поздоровавшись с Рукавишниковым, уселся за стол, редактор позвонил секретарше.

— Зиночка, не пускай к нам никого. И по телефону не соединяй…

— У нас в редакции произошло ЧП, — сказал шеф. — Полчаса назад мне позвонили из милиции, запросили подробную характеристику на товарища Рукавишникова…

Спиридонов с удивлением посмотрел на Алексея Ивановича.

— Что, Алексей, и ты с соседями ссоришься?

Недавно партбюро разбиралось с жалобой соседей на заведующего корректурой Рыбкина. Все считали Рыбкина тихим и безобидным стариком, а оказалось, что старик этот любит выпить и, «нагрузившись», гоняет по огромному коридору коммунальной квартиры своих соседок. За недостаточное уважение к личности единственного квартиранта— мужчины.

— Нет, дело посерьезнее, — продолжал Василий Константинович. — Я только удивлен, почему Алексей Иванович сам обо всем не рассказал, и мне пришлось выслушивать новости от других людей и от милиции.

«Неужели Возницын сказал? — ужаснулся Алексей Иванович. — Да нет! Этого не может быть! Но кроме Гриши в редакции никто не знал о случившемся. Выходило, что Гриша… запачкаться боится?» — Рукавишников вздохнул.

Редактор пересказал все, о чем ему сообщили из милиции. Коротко, без комментариев, одну голую суть. И суть эта выглядела так, что хуже быть не могло…

— Завели уголовное дело… Просят дать объективную характеристику… Хорошенький подарок всем нам, — начав говорить бесстрастно, редактор разволновался. — Алексей Иванович обиделся на мой тон… Ну что ж, может быть, я не прав. Но история-то неприятная! Мы вас все давно знаем, и никому в голову не придет подумать, что вы утопили девчонку. Но привели-то ее домой вы! И даже фамилию не спросили. — Редактор посмотрел на Рукавишникова, потом на Спиридонова. Вид у него был растерянный.

— Ты подумай, — обратился он к Спиридонову, — девка несовершеннолетняя!

— В милиции узнали, кто она? — спросил Рукавишников, надеясь, что хоть это удалось выяснить.

— Ничего они не узнали. Нету меня. Нет! — рявкнул он, заметив, что секретарша приоткрыла дверь.

— Вот это история! — пробормотал Спиридонов. — Отчего хоть она умерла?

— Вот! — Редактор показал на Рукавишникова. — У Алексея спрашивай. Он лучше знает, а следователь темнит.

— «В ближайшее время поставим в известность…»

Спиридонов кивнул Рукавишникову.

— Пошла мыться в душ… — сказал Алексей Иванович и замолк. Звучало это и впрямь чудовищно. Спиридонов и редактор смотрели на него с напряженным интересом.

— Надо сначала, — тихо сказал Рукавишников и подробно рассказал все. С момента встречи на автобусной остановке. Не упомянул только про Возницына.

— Ты правильно сделал, — сказал Спиридонов. — Только привез бы ее к кому-нибудь из знакомых. Ко мне, что ли…

— К тебе! — грустно усмехнулся Рукавишников. — Был же час ночи. Тащиться такую дорогу… — Спиридонов жил в Парголове.

— Что бы ни рассказывал Алексей Иванович, а факты есть факты. Люди будут судить о событиях по фактам. Это мы его знаем хорошо и уверены, что он не преступник. А другие? Милиция, прокуратура? А читатели нашей газеты, которые теперь будут смеяться над статьями Рукавишникова: смотрите какой моралист, а до чего докатился! Факты, факты — вот что главное! — Редактор стукнул кулаком по столу. — Возьмем самое очевидное — член редколлегии водит к себе по ночам несовершеннолетних девчонок! Кто поверит, что холостяк пригласил на ночь молодую девчонку, испугавшись, что она обморозит себе нос! Только мы с вами, Валентин Сергеевич!

Рукавишников чувствовал, что редактор не верит ему. Не может поверить.

— Для нас главный факт — доброе имя Алексея Ивановича, — вставил Спиридонов, задумчиво глядя на Рукавишникова. — Мы ему верим, поверят и другие. Да и в милиции разберутся.

— Да! Разберутся! Допустим! — проворчал редактор. — Но дело совсем в другом. Они разберутся и увидят, что произошел несчастный случай. А то, почему оказалась девчонка в квартире у Алексея Ивановича, они выяснять не будут. Это уже из области морали. И это будет висеть на нас с вами.

— Не пойму я вас, Василий Константинович, — сердито сказал Спиридонов. — Вы что ж, не верите Рукавишникову?

— Верю. Я, как его товарищ, как человек, проработавший бок о бок с ним много лет, — верю. Но я еще и главный редактор. Лицо подотчетное. Думаете, туда не доложат? Будьте уверены — доложат. И спрашивать будут с меня. А я буду говорить: неизвестная девчонка, неизвестно почему у нее следы насилия, неизвестно почему утонула, когда мылась в ванне у известного члена редколлегии известной газеты. Да меня засмеют, дорогой Валентин Сергеевич! И вы это прекрасно понимаете. — Он замолчал и беспомощно развел руками. — Ты, Алеша, не обижайся на нас, но пока мы вынуждены будем временно не печатать твои статьи. Даже под псевдонимом. Ты же понимаешь ситуацию? Выяснится все — статус-кво восстановим. И с начальством я вынужден посоветоваться. А характеристику тебе дадим самую хорошую…

— Вы напрасно говорите все время «мы», — перебил редактора Спиридонов. — Я категорически против того, чтобы запретить Рукавишникову печататься…

Алексей Иванович устало поднялся со стула. Сказал апатично:

— Если вы не возражаете, я уйду… — И, не дождавшись ответа, вышел.

— Чего у вас там за секретные бдения? — спросила секретарша, но Рукавишников только махнул безразлично рукой.

Было уже поздно, а идти домой ему не хотелось. Обычно в том случае, когда некуда было себя деть, а работать над очередной статьей не хотелось, он звонил Грише Возницыну. Гриша тоже жил в центре, у него была большая квартира, и Людмила Васильевна, его жена, добрая милая женщина, всегда была рада приходу гостей, а к Алексею Ивановичу питала материнские чувства. Наверное, из-за того, что последнее время он жил один, без женского присмотра.

Поужинав, они садились с Гришей за шахматы и просиживали до полуночи, а то и позже. Иногда Рукавишников оставался у Возницыных ночевать — ему стелили диван в Гришином кабинете. Кабинет был большой, уютный, весь заставлен шкафами с книгами. Особенно много было энциклопедий — Гриша коллекционировал старинные энциклопедии. У него были и словарь Гранат, и Брокгауз и Эфрон, и словари Павленкова, и Еврейская энциклопедия.

— Ты вот, старик, покупаешь книги бессистемно, — корил иногда Гриша Алексея Ивановича. — Покупаешь, что под руку попадет. А энциклопедия — самое увлекательное чтение! Этим свидетелям мирового прогресса цены нет! — Он любовно проводил рукой по тисненым золотым корешкам.

Они всю жизнь считались хорошими друзьями. Еще бы — дружили с блокадных времен. Вместе учились в школе, на филфаке университета. И снова несколько лет тому назад судьба свела их вместе. И помог судьбе сам Алексей Иванович, порекомендовавший Возницына, долгие годы работавшего в заводской многотиражке, главному редактору. Нет, к Возницыну он теперь не придет никогда. Рукавишников снял трубку и набрал номер. Довольно долго слышались длинные гудки, наконец мягкий женский голос произнес:

— Алё?

— Алё, — подражая голосу, сказал Алексей Иванович. Он всегда так делал, когда звонил Лиде Каревой.

— Алешенька, здравствуй, дружочек, — пропела Лида. — Что-то ты долго не звонил? Или торжество продолжается?

По телефону ее голос всегда звучал очень мягко, нараспев, как-то по-детски. Человек, незнакомый с Лидой, мог бы подумать, что она делает это нарочно, кокетничает. На самом же деле получалось это у нее совершенно естественно, а если и была тут доля кокетства, то непроизвольного, ставшего частью ее натуры.

— Вот звоню…

— Молодчина. А голос почему скучный?

— Давно не ел твоих пельменей, — сказал Рукавишников и усмехнулся. Лида, умевшая под настроение прекрасно готовить, питалась кое-как у себя в институте, а дома почти всегда готовила купленные в магазине пельмени. «Лучше поваляюсь на диване с книжкой», — говорила она.

— Ой, Лешка, а я только что купила два пачки, — обрадовалась Лида. — Собиралась приготовить на ужин. Приедешь?

— Уже еду, — сказал Рукавишников и повесил трубку. Оттого что ему не придется сейчас тащиться к себе домой, у него отлегло от сердца.

…Лида ждала его. На столе дымились пельмени, заваривался чай в огромном чайнике, накрытом смешной матрешкой.

— По какому случаю гуляем? — спросил Алексей Иванович.

— По случаю твоего дня рождения, Алешенька. — Она поцеловала его в щеку. — Было ли вам весело в уютной служебной компании? Как танцуют молодые сотрудницы?

За едой они привычно шутили, обменивались ничего не значащими фразами, но Алексей Иванович чувствовал, что Лида поглядывает на него с тревогой. Наверное, видела по лицу, что случилась беда. А у Рукавишникова никак не поворачивался язык рассказать о вчерашнем происшествии. Поймет ли она? Поверит ли? Он знал, что Анюта, его бывшая жена, никогда бы ему не поверила! В лучшем случае сделала вид, что поверила, и носила бы камень на сердце всю жизнь.

— Я много слышала хороших слов о твоем рассказе, — сказала вдруг Лида. — Правда. У наших матрон, — так она величала своих очень пожилых сослуживиц, — даже спор разгорелся: было ли это в жизни, или ты все придумал. «Не будете ли вы так любезны, Лидия Михайловна, узнать об этом у вашего знакомого?» — передразнила она какую-то из «матрон». — Так что имею к вам поручение.

— А как ты? Тебе понравилось?

— Мне нравится все, что ты пишешь, — улыбнулась Лида.

— А если серьезно?

— Если очень серьезно… — Она задумалась. Лицо у нее стало какое-то отрешенное, далекое… — Я прочитала, и мне стало не по себе. Страшно. Люди пережили этот ужас — войну, блокаду, смерть близких. — Зачем же заставлять их переживать все это снова? Зачем их мучить? Ведь каждый начнет вспоминать. У людей изболелось сердце, Алешенька. А ты их снова войной! И ведь талантливо! — Она улыбнулась. — Будут сердечные капли глотать. — Увидев, что Алексей Иванович помрачнел, она подсела к нему, потерлась головой о его плечо. — Не сердись. Я ведь глупая баба и сужу по-бабьи. А молодежь, ничего этого не пережившая, просто не поймет этих ужасов.

— Нет, вот уж тут я с тобой никогда не соглашусь, — встрепенулся Рукавишников. — Так говорить — значит, всю литературу на свалку. Тогда молодежь и Толстого не поймет, и Гюго, и Шекспира. Она же не переживала тех событий.

— Ш-ш! — Лида приложила ему ладонь к губам. — Развоевался, Аника-воин. Спать пора. Знаешь, сколько времени? А ты еще должен мне доложить, почему у тебя глаза грустные…

После того как Алексей Иванович рассказал обо всем, что произошло прошлой ночью, они долго лежали молча. Рукавишникову вдруг почудилось, что Лида не верит ему.

— Вот так и шеф… — с горечью бросил Алексей Иванович. — Даже представить не может, что у людей бывают чистые побуждения! А милиционер? Ты бы видела его ухмылку…

— О чем ты говоришь, Алеша! — тихо сказала Лида. — Ты испугался за себя? Сделал доброе дело и теперь возмущаешься, что на тебя посмотрели косо, вместо того чтобы поблагодарить за христианский поступок. А про девочку ты подумал? Про ее родителей? Ой, как страшно, Алеша, ой, как страшно! — В голосе у нее было столько горечи и сожаления, что у Рукавишникова заныло сердце. — Ты говоришь, совсем молоденькая? Наверно, попала в лапы к какому-то подлецу. Мы все в этом возрасте доверчивые… Эх, Алеша, Алеша! — Она притянула Рукавишникова к себе, обняла крепко, и он почувствовал на ее щеках слезы. — Всю жизнь ты прожил «половинкиным» сыном — сделаешь что-нибудь и тут же оглядываешься: правильно ли тебя поняли? А ты без оглядки, Алешенька, без оглядки, милый. Тебя женщины больше любить будут…

Лида говорила с ним ласково, мягко, как с маленьким, и вот удивительное дело — он даже не обижался на ее слова, от которых в другое время вспылил бы, наговорил ей массу колкостей. Он и не принимал и не отвергал ее обвинений, он словно бы оставлял их на «потом», а сейчас ему было хорошо с ней и не хотелось ни о чем думать. Ни о редакторе с его подозрениями, ни о предателе Возницыне. Не хотелось ему думать и о том, что произошло вчера ночью в его квартире…

На следующее утро, в коридоре редакции, Рукавишников столкнулся с Соленой. Еще издали завидев его, она резким движением отвернула свою крашеную, в мелких кудряшках голову в сторону и гордо, словно солдат на параде, прошествовала мимо, не ответив на приветствие.

Алексей Иванович невесело усмехнулся: уже обо всем знает! Только что секретарь редактора Зина передала Алексею Ивановичу телефонограмму из районной прокуратуры. Его просили прибыть к следователю Миронову в девятую комнату. Алла Николаевна, как всегда, верна себе. И в отношениях с людьми, и в отношении к искусству она умела перестраиваться. Разнеся в пух и прах какой-нибудь новый спектакль, она через неделю могла написать восторженный отзыв на него же. Если было указание… Но уже под псевдонимом…

И самое печальное состояло в том, что над Соленой только смеялись. Она же продолжала процветать, готовая дважды в сутки переменить свою точку зрения.

В первые годы работы в редакции Алексей Иванович пробовал как-то бороться с беспринципностью этой женщины, пытавшейся на страницах газеты утвердить эстетическую всеядность. Выступал на партсобраниях, на летучках. Многие хвалили его за смелость, но, смеясь, предрекали: «Старик, не ты один пробовал бороться с «соленизмом», но Алла и ныне здесь…» И Рукавишников махнул рукой. Лишь иногда позволял себе в кругу друзей или на летучке позлословить на ее счет.

В редакции, наверное, не было ни одного человека, который не знал бы о несчастье. Оленька Белопольская явно перепугалась. Она ни о чем не спрашивала Алексея Ивановича, но за ее чуточку наигранной бодростью и подчеркнутой внимательностью он чувствовал и тревогу, и, как ему показалось, любопытство.

Заместитель главного редактора, столкнувшись с Рукавишниковым в коридоре, взял его под руку и задержал на несколько секунд у окна:

— Ты, Алексей, не теряй присутствия духа. Уговаривать, конечно, легко… — Кононов постучал своим здоровенным кулаком по подоконнику. — Но знай главное — мы тебя в обиду не дадим.

Рукавишников молча пожал плечами. Говорить-то было нечего. Кононов понял это движение по-своему.

— И о разговоре с шефом я знаю… Он тоже переживает. Все, Алексей, уляжется.

Перед тем как поехать в прокуратуру, Рукавишников заглянул в секретариат, сдал материалы в номер. Горшенин ничем не выдал своей осведомленности о происшествии. Он был, как всегда, ровен и сдержан, говорил только о деле и, когда Алексей Иванович сказал, что идет в прокуратуру, а дежурить по номеру оставляет Белопольскую, даже не поинтересовался, зачем нужна ему прокуратура.

«Не хочет проявить своего отношения? — подумал Рукавишников, — Чтобы не попасть впросак?» — И тут же отогнал эту мысль. Так можно начать подозревать каждого.

Пожилой, с хмурым бледным лицом следователь показался Рукавишникову сухарем. Гладко зачесанные назад редкие светлые волосы и большой выпуклый лоб придавали всему его облику какой-то бесцветно-болезненный вид.

— А я пытался дозвониться до вас вчера вечером, — сказал он, приглашая Рукавишникова садиться. — Меня зовут Игорь Павлович.

— Я не ночевал дома. Не могу себя заставить туда пойти…

— Понимаю… Такая история хоть кого выбьет из колеи. — Он внимательно, не скрывая этого, присматривался к Рукавишникову. Потом достал тоненькую серую папку, полистал ее. — Алексей Иванович, вы ведь журналист, память у вас должна быть цепкая к деталям… Вспомните, о чем говорила вам Лариса? Вспомните, как говорила? Может быть, какие-то специфические словечки, неправильное ударение… Видимо, девушка не ленинградка. Ни в городе, ни в области пропавших без вести нет. Пока нет.

— Она так мало говорила… — нерешительно произнес Рукавишников, стараясь припомнить каждое слово Ларисы, и все события того вечера ясно всплыли в памяти. — Когда я пытался расспросить ее на улице, девушка сказала: «Ну что привязался, дяденька?» Я удивился: уже не девочка, а назвала «дяденькой». А выговор у нее был правильный. Я думал, она ленинградка.

— Когда девушка пошла в ванну, вам не пришлось объяснять ей, как включать воду?

— Нет.

— Во время предварительного дознания вы заявили, что видели у нее на теле кровоподтеки. И платье на девушке было разорвано.

Рукавишников почувствовал, как у него к лицу приливает кровь.

— Да. Когда она сняла пальто, я увидел, что платье разорвано. И потом в ванной. Я относил ей полотенце…

— У меня, Алексей Иванович, нет оснований сомневаться в вашей искренности, — сказал следователь. — Вы не дослушали мой вопрос. Я хотел лишь уточнить одну деталь — вы увидели разорванное платье, а рубашка, комбинация была на девушке?

— Нет… Я бы, наверное, увидел…

— Для нас сейчас важна каждая мелочь. Платье на девушке было финское. Такие продавали в Ленинграде и отправили еще в несколько областных городов. Мне обещали сообщить в какие. Будем и там искать…

В ушах Рукавишникова рефреном звучала одна фраза: «…нет оснований сомневаться в вашей искренности». Значит, ему верят, значит, никто не будет изображать из него насильника.

— Экспертиза определила, что Лариса потеряла сознание от спазма сосудов и захлебнулась, — продолжал следователь. — Наверное, после сильного переохлаждения пустила очень горячую воду…

— Так получилось все трагично, — прошептал Алексей Иванович, прервав следователя на полуслове. — Я должен был догадаться.

— Разве все предусмотришь? Я утром разговаривал со следователем из милиции, который проводил дознание. Он, знаете ли, чувствует себя неловко. Подумал на вас бог знает что такое.

— Решил, что я убийца?

— Да нет, что вы. Если бы он так решил, то увез бы вас в КПЗ…

Рукавишников поежился.

— Просто не поверил, что вы хотели помочь.

— А потом поверил?

— Алексей Иванович, у нас, к сожалению, не хватает времени на расследование моральной стороны дела. Мы нравственностью начинаем заниматься только тогда, когда нарушен закон. Подозрения в убийстве были неосновательны. Ну а все остальное… — Он отвел взгляд и легонько покусал тонкую бескровную губу. Потом вздохнул и, словно отметая первую часть разговора, улыбнулся. — В редакции, наверное, проявили беспокойство?

— Беспокойство! — сердито бросил Алексей Иванович и, спохватившись, продолжил с напускным безразличием: — Да ничего… Все должно встать на свои места…

Миронов посмотрел на него с интересом. И, как показалось Алексею Ивановичу, с некоторым сомнением.

Когда они прощались, следователь протянул Рукавишникову руку:

— Нам еще придется встретиться. Я позвоню.

Рукавишников шел из прокуратуры печальный и опустошенный. Два дня он находился в напряжении, раздираемый тревогами и сомнениями, беспокоясь за то, как будут развиваться события дальше, оскорбленный недоверием одних и предательством других. Все это как-то заслоняло трагедию самой девушки, уводило ее на второй план. И даже вчерашние слова Лиды хоть и глубоко засели в сознании Рукавишникова, но еще не были по-настоящему пережиты. А теперь, когда Алексей Иванович остался один на один с мыслями о судьбе еще недавно совсем незнакомой девушки, его вдруг одолело какое-то безразличие к своей собственной судьбе.

А может быть, права Лида? Ведь больше всего я переживал не потому, что умерла девушка, а потому, что умерла у меня на квартире. Последствий испугался. А мертвой уже не страшны никакие последствия…

«Неужели я такой мелкий человек? — подумал он внезапно и почему-то оглянулся по сторонам, словно испугался, что его мысли угадают прохожие. — А ведь я всегда считал себя прямым и честным. У меня много друзей. И Гриша считался моим другом! Неужели я никогда не догадывался, что он предатель?»

Алексей Иванович начал вспоминать эпизоды из жизни, которым он никогда не придавал внимания.

…Большое гулянье на набережной Невы. Он даже не помнил, по какому случаю. Не то годовщина снятия блокады, не то День Победы. Они с Гришей выпили бутылку вина и захмелели. Ходили обнявшись, радостные, восторженные. Заговаривали с незнакомыми девчонками. Потом Гриша потерялся в толпе, и Рукавишников нашел его только поздно вечером — несколько плотных парней прижали Возницына к парапету и лениво, словно предвкушая наслаждение от предстоящей драки, поддавали ему то по лицу, то в поддых, то коленом ниже пояса. Не думая о последствиях, Рукавишников бросился к парням.

— Да что вы, ребята? Оставьте…

Он встал между ними и Возницыным и с пьяным задором начал объяснять, что Гриша парень свой, с Васина острова. Один из парней, по инерции, съездил ему в ухо. Но другой, постарше, что-то сказал, что — Рукавишников не расслышал, и избиение прекратилось. Все остальное Алексей Иванович помнил плохо. Откуда-то появилась бутылка водки. Ему сунули стакан, и он, чтобы не показаться хлюпиком, выпил, а старший хвалил его за смелость, говорил, что дело с ним иметь можно. А остальные парни почему-то дружно гоготали при этом, словно им показывали цирк. А Гриши при этом не было. Гриша исчез сразу же, как только Рукавишников влез в эту потасовку. Потом они куда-то шли, взявшись под руки, а потом на него обрушился страшный удар в правую скулу. Парни словно растаяли в темноте, а Рукавишников долго не мог прийти в себя, стоял, прислонившись к холодной стене старого дома, и раскачивался от боли. Оказалось, что били его в темном и узком Академическом переулке на Васильевском острове, совсем недалеко от Гришиного дома на Третьей линии. К нему Рукавишников и поплелся, постанывая от боли и с трудом удерживаясь от того, чтобы не заплакать. Но беспокойство, не случилось ли с приятелем что-нибудь пострашнее, заставляло его идти. Дверь открыла Гришина мать, Мария Михайловна.

— А Гришук уже спит, — сказала она. — Разве вы не вместе гуляли?

На следующий день бабушка, увидев опухшее Алешино лицо, заставила его пойти в больницу. Хирург сказал, что сломана челюсть. До сих пор, поглаживая скулу и нащупав небольшую вмятину, Рукавишников вспоминает эту историю.

Несколько месяцев он не звонил и не ходил к Возницыну, но потом встретил Гришу на вечеринке у общего приятеля, и дружба их возобновилась. Не то чтобы Рукавишников простил его, нет. Просто все отошло на второй план, подзабылось. Да и Гриша как-то оправдался. Или попросил прощения.

Сейчас, думая об этом давнем мальчишеском приключении, Алексей Иванович морщился. «Ведь то был другой Возницын, подросток, не знавший цены настоящей дружбы, не отдававший отчета во многих своих поступках», — думал он. Знал же он Гришу и другим… веселым, компанейским, внимательным. С ним было всегда легко и просто, он понимал с полуслова, приходил на выручку, когда Алексею Ивановичу не хватало денег до получки, особенно в студенческие годы. Все это было…

Он медленно шел по улице Петра Лаврова, натыкаясь на спешащих людей, разглядывая громады домов, поставленных на капитальный ремонт. У некоторых зданий были обрушены полы и потолки, стояли одни стены, оклеенные разными обоями: синими, красными, давно уже выгоревшими, белесыми. Кое-где обои прорвались, и ветер трепал их куски, обнажая пожелтевшие газеты. Над улицей стелился голубоватый дым — строители жгли за дощатыми заборами костры. «Совсем как в блокаду, — подумал Рукавишников. — И эти пустые стены с провалами окон, и дым от костров…»

Новая встреча со следователем состоялась через день. Утром, когда Алексей Иванович уже собирался уходить на службу, раздался телефонный звонок. Звонил Миронов.

— Вы бы не могли заглянуть ко мне? — спросил он. — Прямо сейчас…

— Ну что ж, Алексей Иванович, вчера мы установили личность погибшей… — сказал следователь, когда Рукавишников появился в его кабинете. Он вытащил из папки лист бумаги. — Сарычева Лариса Григорьевна, проживала в городе Остров Псковской области, шестидесятого года рождения. — Он внимательно посмотрел на Рукавишникова, словно тому могли что-то сказать эти скупые анкетные данные.

— Поссорилась из-за каких-то пустяков с матерью и ушла из дому, не сказав куда.

Рукавишников молчал.

— Но мы выяснили и другое, Алексей Иванович, — продолжал следователь. — Весь вечер, перед тем как вы ее встретили, Сарычева провела в обществе одного немолодого человека. Командированного из Риги…

— Как вам удалось это выяснить? — впервые за несколько последних дней Рукавишников почувствовал, что есть надежда восстановить истину.

— Работники уголовного розыска обошли несколько ресторанов в районе Невского — платье ведь на ней было вечернее, а вскрытие показало, что Лариса много пила… В «Метрополе» девушку узнал по фотографии официант! Лариса ужинала у него с пожилым мужчиной. Ну а остальное — дело техники. В нашей профессии есть свои маленькие секреты…

И он признался… начал Алексей Иванович и в нерешительности развел руками, не решаясь высказать то, в чем должен был признаться этот мужчина.

— Не во всем, — покачал головой следователь. — Свидетелей-то нет! Но есть улики — у него в номере нашли Ларисин маленький чемодан и рубашку. Он все ждал, когда девушка вернется. Знал, что пойти ей некуда…

— Вот как все обернулось, — прошептал Алексей Иванович и полез в карман. Но трубки не было, он забыл ее дома. Заметив его движение, следователь достал из стола пачку «ВТ». Пододвинул Рукавишникову.

— Да я, собственно, трубку курю… — сказал Рукавишников, но сигарету взял.

— И я трубкой балуюсь, — улыбнулся Миронов, — Но только дома. Или на даче… А здесь столько работы — не до трубки. Да и товарищи смеются — вот, дескать, советский Мегрэ выискался…

Улыбка у следователя была добрая, и Алексей Иванович посетовал на себя, что ошибся при первой встрече. Заметил, что губы тонкие, и решил, что Миронов сухарь.

— Перед вашим приходом звонили из редакции, — сказал следователь. — Товарищ Спиридонов. Он уже не первый раз звонит — беспокоится. По его словам, так вы прямо ангел небесный… Я его успокоил. Сказал, что все в порядке…

— А вы знаете, Игорь Павлович, я ведь не один в тот раз был, когда девушку встретил, — неожиданно для себя сказал Рукавишников. Он вдруг почувствовал неодолимое желание рассказать следователю про Гришу. — Со мной еще один человек был. Мой товарищ. Мы вместе уговаривали Ларису поехать в гостиницу.

— Что же вы сразу не заявили об этом?

— Я его потерял, — задумчиво сказал Алексей Иванович.

— Потеряли?

— Да. Теперь уже совсем потерял. Вы себе можете представить — такое неудачное совпадение, — его в это время выдвигать собрались. А тут грязь, уголовщина…

— Понятно, — кивнул Миронов и больше ни о чем спрашивать не стал.

…Когда сотрудники, собравшиеся на редколлегию, зашли в зал заседаний, там сидели редактор и Спиридонов. Оба раскрасневшиеся, взъерошенные. Чувствовалось, что между ними произошло какое-то нелегкое объяснение. Все расселись по местам.

— Начнем с приятной новости, — сказал шеф. — Вчера Григорий Архипович Возницын утвержден заместителем главного редактора. Всегда приятно, когда растет член нашего коллектива!

Все одобрительно зашумели.

— Молодец, Гриша. Так держать! — громко сказала Соленая. Рукавишников с удивлением заметил, что ее стул рядом с ним пустует, а сидит Алла Николаевна у стены, вместе с литсотрудниками.

— Гриша, занимайте свое новое место, — показал Василий Константинович на стул слева от себя. Возницын, смущенно улыбаясь, обошел вокруг большого стола заседаний, как будто ненароком дружески прикоснулся к плечу Алексея Ивановича и сел на пустовавшее место заместителя. Первым поздравил его Горшенин, протянув через стол широкую ладонь… И заседание покатилось по своему привычному руслу. А на закрытой редколлегии редактор сказал:

— Теперь надо думать о том, кто заменит Возницына. Отдел-то наш основной, промышленный. — Он повернулся к Грише, — Как вы сами думаете кто? А если Филиппов?

Филиппов был литсотрудником в Гришином отделе.

— Может, несколько дней дадите на размышления?

— Дадим. Но дня два, не больше. Пора разворачивать шефство над гидротурбинным. Всерьез начинать. В партбюро цеха кое-что уточнили, скорректировали. — Он на секунду замолк и, вздохнув, посмотрел в окно, на заснеженные крыши домов. — На нашу помощь завод очень надеется…

— А что уточнили? — спросил Спиридонов.

— Детали, детали! — Редактор перешел на скороговорку. — В главном все осталось по-прежнему…

— По-новому сформулировали свое соцобязательство, — сказал Возницын и, улыбнувшись, развел руками. Словно извинялся за такое решение завода. — Турбину построят не на полгода раньше срока, а к моменту готовности машинного зала станции…

Спиридонов просиял.

— Ну вот… — начал было он, но редактор предостерегающе поднял руку:

— Товарищи! Товарищи! Выясните все детали в рабочем порядке. Не начинать же нам снова дебаты. Вопросов на редколлегию больше нет?

— Нам бы надо еще один кадровый вопрос решить, — подала голос Соленая.

— А вы чегой-то, Алла Николаевна, в уголок забрались? — спросил редактор. — Неужели кто-то на ваше место осмелился сесть?

— Вопрос серьезный, Василий Константинович, тут уж не до шуток. Я не думала, что мне его придется поднимать. Но все молчат. Только по кабинетам шушукаются. А у самого Алексея Ивановича Рукавишникова, видать, смелости на это не хватает. Или еще чего…

— Ну что еще за вопрос вы хотите поднять? — бесцеремонно перебил Соленую редактор, и глаза у него стали холодными и злыми.

— Мне кажется, Рукавишников должен подать заявление об уходе. Нельзя работать на таком ответственном посту и совершать безнравственные поступки…

— Алла Николаевна, не надо слушать кабинетные сплетни. Если у вас возникли какие-то вопросы, спросили бы у меня, у секретаря партбюро… У самого Алексея Ивановича, наконец. — Чувствовалось, что редактор раздражен до предела.

Соленая посмотрела на него с испугом и недоумением, словно незаслуженно обиженный ребенок.

— К Алексею Ивановичу нет никаких претензий ни у прокуратуры, ни тем более у нас. Произошло недоразумение… Недоразумение! — повторил редактор. — И хватит об этом.

Рукавишников почувствовал на себе чей-то пристальный взгляд. Поднял голову и встретился глазами с Гришей Возницыным. Гриша широко улыбался ему и дружески подмигивал.