Эта книжка – воспоминание-напоминание о писателе, сказавшем однажды о себе без ложной скромности: «Сейчас я самый важный Homo Sap на Земле».

Это был Уильям Сьюард Берроуз (а кто же ещё?).

Сегодня ни один писатель (даже американский) не посмеет выговорить такую наглость по одной простой причине: НИКТО не может быть действительно важен на Земле, где прозябает восемь миллиардов людей – и они всё плодятся и размножаются.

Да и литература нисколько не отстаёт от этого убийственного размножения: она ему под стать.

Но дело-то в том, что Берроуз жил в другую, минувшую эпоху и не был просто очередным литератором.

Он был сингулярен, бесподобен, несравним.

Он был сразу всем: писателем и авантюристом, художником и шарлатаном, панком и философом, наркоманом и гуру, клоуном и смертельно серьёзным диагностом, селебрити и El Hombre Invisible.

Это у него Жиль Делёз заимствовал имя для своего знаменитого концепта: «общество контроля»; это с ним беседовал на эту тему Мишель Фуко.

А мы уже не просто в обществе контроля живём – мы в бесконтрольно контролируемом обществе, стремительно разваливающемся на куски.

Мы в условиях перманентного Чрезвычайного Положения (диагноз Агамбена).

Мы в ситуации множественной гражданской войны (диагноз Тиккун).

Но Берроуз и это предвидел и очень интересно об этом писал.

Поэтому вспомнить и напомнить о Берроузе очень своевременно.

Вот я и вспомнил – с любовью, хотя и с полным ртом песка.

Я полюбил Берроуза, ещё не прочитав ни одной его книжки, ни одной строки.

Он был героем «контркультуры» – всюду, в том числе в СССР.

Уж не помню, где я увидел фотографию стареющего денди в шляпе и костюме-тройке, со строгим и холодным взглядом умных внимательных глаз, и подумал: ого, какой крутой.

Стал искать информацию о нём, и опять-таки: да, крут.

У него была сенсационная биография: отпрыск видной предпринимательской семьи из Сент-Луиса; выпускник Гарварда и студент медицины в Вене; истребитель тараканов и бармен; наркоман и фермер-дилетант; отщепенец и протобестия; теневая фигура и джентльмен; женоубийца и везунчик, избежавший тюрьмы в Мексике; аферист и богемный вьюн, исколесивший мир; острослов, снискавший уважение в узком кругу приятелей; аутсайдер и гомосексуалист; скандальный автор экспериментальной книги, с трудом нашедшей издателя; нью-йоркская знаменитость и страстный любитель оружия; наставник молодёжи и автор стрелковых картин; обожатель кошек и мировой авторитет.

Он был великий шоумен и декларированный мизантроп.

Он вёл бездомную жизнь, которую мог позволить себе в середине XX века привилегированный, хорошо образованный янки с небольшой, но надёжной пачкой долларов в портмоне.

А я в Советском Союзе о такой жизни мог лишь мечтать: США, Австрия, Греция, Югославия, Италия, Албания, Мексика, Латинская Америка, Берлин, Танжер, Париж, Лондон, Нью-Йорк…

У него была компания разудалых и отважных битников-друзей (так я себе это представлял).

Он умел быть беспощадным и обходительным, атакующим и доброжелательным, запальчивым и ускользающим.

Короче, Берроуз – ходячее противоречие: кочевой изгой и трезвый, расчётливый литературный делец, дорогуша публики и смутьян, апокалиптический насмешник и член Американской академии искусств и изящной словесности, посторонний наблюдатель и часть литературного истеблишмента.

Я балдел от одного его имени.

А потом я читал русский перевод книги «Голый завтрак» – и ужасно скучал.

А потом прочитал повесть «Джанки» – и пришёл в восторг.

Русские переводы его произведений иногда ничего, а иногда – дрянь.

Берроуза нужно читать в оригинале, на его собственном языке.

И тогда открываешь: какой же отличный писатель он был!

Его книги великолепны и как авантюрное чтиво, и как поэзия языка.

В какой-то момент я понял, что Берроуз – автор и человек – очень дорог мне.

В одном из своих многочисленных интервью Берроуз причислил себя к традиции плутовского романа (roman picaresque).

«Сатирикон» Петрония и «Золотой осёл» Апулея – вот откуда всё пошло.

Он восхищался «Злосчастным путешественником» Томаса Нэша – первым английским плутовским романом, написанным в елизаветинскую эпоху, в 1594 году.

Ну и, конечно, «Путешествием на край ночи» Луи-Фердинанда Селина (Берроуз и Гинзберг посетили Селина в парижском пригороде Мёдон).

Берроуз говорил: «В плутовском романе протагонист не устаёт передвигаться ради самого передвижения – реального или происходящего в голове. В ходе этого передвижения он переживает разные приключения или, точнее, злоключения, удары судьбы. А иногда и вовсе попадает в иную реальность, где возможно всё. Плутовской роман не имеет чёткой фабулы, это серия эпизодов, происшествий, случаев. Повествование разворачивается не по искусственной схеме, которую в XIX веке принял реалистический роман, а в гротескном, парадоксальном, алогичном универсуме. Плутовской роман одновременно близок модернистской литературе и дешёвой беллетристике, в нём на первый план выходят казус и эксперимент».

Что ж, если так, то я в одной компании с Берроузом. Самопальный рассказчик и цитатная тля, я тоже принадлежу к плутовской традиции.

Без американского паспорта и без всякого портмоне я мотался где только мог: в воображении и наяву. И, мотаясь, попадал в отвратительные переделки, впадал в полное ничтожество, убегал, как заяц, и изворачивался, как глист.

Только об этом – о своих похождениях – я и могу писать.

Всё остальное почитаю за литературщину и ложь. Но авторитетом вроде Берроуза я, к счастью, не стал.

И не стану скрывать: я не только люблю, но и ненавижу этого американского дяденьку.

Шарлатан должен оставаться шарлатаном, а не делаться «самым важным человеком на Земле».

Но, разумеется, Берроуз был больше чем шарлатан.

Он прошёл уникальный – и показательный – путь.

«Показательный», то есть наглядно демонстрирующий, в какой вонючей помойке, на какой грандиозной куче дерьма мы живём – и это дерьмо жрём.

Берроуз считал, что миром правит мразь.

Он не ждал ничего хорошего от политических элит.

Он сказал мне: «Эти суки прикончат и тебя, если вовремя не удерёшь».

Он твердил, что скоро появится биологическое оружие – «ethnic weapons», – способное истреблять одни расы и народы, не затронув других.

Он был убеждён, что СПИД является лабораторным вирусом, умышленно выпущенным на свет.

Он писал: «Полиции выгоден рост преступности. Департаменту по наркотикам выгодна наркомания. Политиканам выгодно внушать людям, что они – нация. Армейским начальникам выгодно создание новых видов оружия. Корыстные интересы и выгода управляют всем – частным капиталом и государственными учреждениями – и подавляют любое открытие, продукт или мысль, которые могут ущемить их монополию».

Но он не хотел замечать, что и сам становится частью этого грандиозного бизнеса.

Где бы он оказался, чёрт возьми, без громадной культурной машины с клеймом на каждом подшипнике: «MADE in USA»?

Мой смехотворный тезис заключается в том, что Берроуз был, как это говорится по-английски, full of shit.

Но он и отличный писатель, no joke.

Американский писатель до мозга костей.

Он, как губка, впитал в себя всю грязь и весь блеск западной цивилизации (в её американской брутально-технологической версии), а потом захотел отмыться от этой налипшей (снаружи и внутри) коросты нечистот.

Но вот вопрос: как отмыться и чем?

Берроуз лихорадочно искал какую-то мифическую, магическую живую воду, которая могла бы смыть с него гнусь.

Но было уже поздно – или это не поздно никогда? В любом случае: он всё понимал и места себе не находил.

Поэтому он и отправился под конец жизни в индейскую резервацию, чтоб шаман навахо вытравил из него огнём того Мерзкого Духа, того американского Сукина Сына, того Великого Махинатора, который в нём засел и не давал ему спокойно умереть.

Сам он отделаться от этого Духа не мог.

Путешествие к шаману с менеджером битников Алленом Гинзбергом – последний плутовской, призрачный, зрелищный, совестливый, поверхностный, интимный, искренний, магический, сделанный на публику, отчаянный, инфантильный, стариковский акт Уильяма Берроуза.

Всю свою жизнь он был обуян страхом, что им владеют некие злые, уродливые потусторонние силы – духи, призраки, нечисть, Враг.

Ключевой, решающий, роковой эпизод своей жизни – револьверный выстрел, оборвавший жизнь его жены Джоан, – Берроуз объяснял тем, что Мерзкий Дух управлял в тот день его разумом и рукой.

Он себя так оправдывал, но не извинял.

Он считал, что необходимо сопротивляться Мерзкому Духу, а он не сумел, не выстоял, упал.

И позднее тоже падал – много, много раз.

Берроуз догадывался, что Мерзкий Дух напрямую связан и с его литературной карьерой, с его книгами, – с лучшим, что он сделал за свою долгую жизнь.

Возможно, всем его творчеством управлял этот сраный Дух?

Книги Берроуза стали полем сражения против Мерзкого Духа – пространством поражений и побед.

Вообще говоря, самое главное у Берроуза – его блуждания.

Как он сам сказал: «It is necessary to travel, it is not necessary to live».

Странствия Берроуза: одновременно бесцельные гуляния фланёра и поиски ухода-выхода.

Он шатался по улицам мировых городов, чтобы увидеть то, что необходимо художнику: сокровенную Америку, тайную Африку, скрытую Европу, то есть внутреннюю, заветную, заповедную территорию, куда он мог бы ускользнуть прямо сейчас или переселиться в следующем воплощении, в бренной оболочке или в бестелесном состоянии.

Путешествия, наркотики, метод нарезок – cut-up – были не чем иным, как способами всматривания в этот тайный, запредельный мир.

Иными словами, он пытался изменить свою жизнь, своё сознание: «Для всех нас в шекспировской эскадрилье писательство есть не бегство от реальности, но попытка трансформации реальности, так чтобы писатель мог наконец избежать границ реальности».

Берроуз ненавидел линейную, «аристотелевскую» (как он говорил), причинно-следственную логику западного мышления.

Он считал, что это логика кретинов и убийц.

Нужно изменить сознание и увидеть вещи такими, как они есть.

А какие они?

Многомерные.

Берроуз понял, что предметы, ландшафты и люди умещают в себе не только настоящее, но и прошлое.

И будущее.

Иногда очень отдалённое прошлое и очень гипотетическое будущее.

«Будущее – это прошлое, и наоборот» – вот слова Берроуза.

Именно об этом он в своих книгах и рассказывает: о путешествиях во времени, о напластовании времён, о прободении хроноса.

Это «генеалогические» (в ницшевском смысле) повествования, где он пытается найти «потерянные поворотные пункты» и возможные способы ускользания.

С самым что ни на есть серьёзным выражением лица, которое один из его друзей сравнил с физиономией рептилии, комедиант Уильям Берроуз заявлял: «Пришло время бросить эту изношенную, радиоактивную, набитую полицейскими планету дураков».

Пришло время перекочевать в Древний Египет или на Марс.

Бездомность, наркотики, любовные похождения, cut-up, чёрный юмор, подростковая порнография, научная фантастика, путеводители, комиксы, фиксирование снов, опыты с оргонным аккумулятором, любительская магия, ружейные эксперименты с живописью, общение с кошками – вот они, берроузовские попытки вырваться из общества контроля, общества спектакля, биополитического порядка, полицейского государства, культурного менеджмента, бюрократической машинерии, левой и правой демагогии – всех этих пакостных, гнетущих и убийственных механизмов мировой капиталистической Империи.

Вырваться куда?

Туда, где нет самого себя – постылого шоумена Берроуза.

Джеймс Грауэрхольц – друг, редактор, менеджер и неизменный спутник позднего Берроуза – в одном из своих эссе очерчивает литературную траекторию автора книги Naked Lunch.

Согласно Грауэрхольцу, главным героем Берроуза на протяжении долгого времени оставался беззаконный малец, сиятельный юнец, аморальный недоросль, анархический оголец Одри/Ким.

Это – застенчивый подросток, преобразившийся в лучшего стрелка на Диком Западе и неутомимого любовника, в дикаря, мародёра и изобретательного зверёныша.

Одри/Ким – обладатель природного вкуса и ума, не дорожащий ни тем ни другим, но вечно пытающийся выйти за пределы себя и стать право-, нраво- и миронарушителем.

Неистовая витальность и самочинные похождения Кима были своего рода литературной версией неспокойной жизни самого Берроуза.

Но в поздние годы, когда писатель приблизился к своему семидесятилетию, мысль о смерти стала всё чаще посещать его, и на первый план выдвинулась иная фигура: Джо Мертвец.

Это – противоположность юного Кима: дряхлое, высушенное существо, прошедшее через ряд жизненных перевоплощений и впавшее в морбидное, анемичное состояние, но так и не достигшее покоя и мудрости.

Джо Мертвец – мумия, не чуждая безумия.

Джо Мертвец – старый хрыч, принявший самого себя за Смерть.

Джо Мертвец – последняя ипостась Уильяма Берроуза.

Несмотря на то, что писателю бесконечно дорог неуёмный Ким, он обрекает его на гибель от руки Джо Мертвеца.

Умерщвляя Кима, Джо Мертвец отказывается от всех буйств, экспериментов и поисков ради единственной оставшейся у него привязанности: THE LOVE OF CERTAIN ANIMALS.

Кошки видят друга в Джо Мертвеце – Берроузе.

Он умеет приручать диких ласок, скунсов, енотов, барсуков.

Он ещё помнит забытое искусство превращения зверя в товарища: «Прикосновение должно быть очень смелым и очень ласковым».

Так говорит автор книги The Cat Inside.

Как считает Грауэрхольц, в последние месяцы своей жизни Берроуз осознал бесплодность любых конфликтов, увидел иллюзорность всякой победы и завоевания.

Страсть к битвам, обуревавшая писателя, оставляет его.

В доказательство Грауэрхольц приводит такие фразы из предсмертных дневников Берроуза: «Думать недостаточно. Всего недостаточно. Не существует ни последнего опыта, ни последней мудрости – ничего, бля, подобного. Ни Святого Грааля, ни Финального Сатори, ни окончательного решения. Только конфликт, столкновение. И единственная вещь, которая может разрешить конфликт, – это любовь, вроде той, которую я испытал к Руски и Флетчу, Спунеру и Калико. Чистая любовь».

Вот так: любовь к кошкам оказалась конечным открытием и завершением бурной, неправедной и страдальческой жизни Уильяма Берроуза.

Жизни-схватки с Мерзким Духом, в нём угнездившимся.

Честно говоря, мне этот сладенький вывод Грауэрхольца кажется сомнительным.

Путь Берроуза нельзя свести к его старческой кошачьей нежности.

Дядя Билл был бузила по преимуществу.

Вопрос, занимающий меня, комичен, но небезоснователен: что осталось от писателя Берроуза для нас, сегодняшних сапиенсов, живущих посреди всевозможных материальных и идейных руин, обвалившихся смыслов и духовных могильников, в гуще явных и тайных сделок и манипуляций правительств и полиции, олигархов и лоббистов, секретных служб и информационных монополий, технократов и экономической мафии?

Что может пригодиться нам из словесного искусства американского писателя в ситуации планетарного провала и глубочайшего конфуза, воцарившегося в головах людей?

Ответ как будто очевиден: всё необходимое – в книгах Берроуза.

В них следует искать мысли и чувства, боль и радость, погибель и спасение, смысл и бессмыслицу.

Он ведь прежде всего художник, искусник, артист.

Однако кроме словесного блеска (поистине восхитительного), есть одна упрямая, цепкая, настырная дума, возникающая во всех сочинениях и устных беседах Берроуза с чрезвычайной настойчивостью.

Это мысль о неутолимой и нескончаемой распре; догадка об извечном конфликте, не прекращающемся с начала времён.

Вот что он говорит в длинном и важном интервью Сильверу Лотринджеру: «В сущности, в мире существует только одна игра, и это – война, противостояние. Все игры по своей природе носят боевой характер, ибо в них есть победители и побеждённые. И не следует забывать, что только тотальная победа означает конец игры».

Это положение о войне, противоборстве, брани и несогласии повторяется и варьируется тысячу раз во всех писаниях Берроуза.

Если мысль о необходимости поддержания войны является заветной мыслью Берроуза, то о какой войне идёт речь?

Не об атомной же бойне, которую Берроуз частенько поминает с глубочайшей гадливостью!

И не о войне между государствами он говорит.

Более того, городская герилья таких групп, как Rote Armee Fraktion в Германии, Brigate Rosse в Италии или Weathermen в США, тоже была чужда Берроузу: он отказывался понимать, чего эти люди хотят.

Для него подлинная война есть не что иное, как свободная игра жизненных форм.

Подростки, дикари, пираты, еретики, художники, бродяги, отщепенцы и придумщики – вот кого он имеет в виду.

Великолепная непримиримость маргиналов перед лицом власти восхищает Берроуза.

Война как инстинктивное неподчинение, война как безоглядный исход из общества, война как опасное изобретательство!

Берроуз считал, что для аристократов духа и самородков из «подлого сословия» распря – самая естественная вещь.

Поэтому война выступает у него в двух основных модальностях: как поединок и как уход.

Поединок неизбежно влечёт за собой уход.

Уход рано или поздно приводит к столкновению.

Берроузу чужд эскапизм – он партизан по преимуществу.

И он учит: война, распря, брань – единственная реальность иллюзорной Истории.

Что же касается государства, то оно апроприирует и монополизирует идею войны силами армии и полиции.

Как легко догадаться, полицию Берроуз терпеть не мог.

Следует отметить, что подобное понимание войны чрезвычайно близко концепту французской философской группы Tiqqun, разработанному ими в программном тексте «Введение в гражданскую войну».

Тиккун в своём анализе ссылаются на разные источники (от лингвистической теории Эмиля Бенвениста до антропологических исследований Пьера Кластра), но имени Берроуза в их тексте нет.

Однако они, несомненно, знали его мысли о войне и использовали их.

И для Берроуза, и для Тиккун война является истинным (освобождающим) положением вещей, а её окончание, мир, – ложью угнетателей.

Таким образом, обычное отношение между миром и войной здесь совершенно переворачивается.

Для большинства нынешних людей (в отличие от древних) мир является нормальным состоянием, которое прерывается войной; для Берроуза же и Тиккун война есть норма, а мир – аберрация.

Тиккун называет углубление гражданской войны коммунизмом, а Берроуз – великим актом побега (aogreat escape act).

Передача поэтической вести об освободительной игровой войне, а также разработка искусства отступлений и атак – вот двуединая задача, которую преследуют Берроуз и Тиккун.

У Вальтера Беньямина есть гениальная догадка о том, что, вопреки распространённому мнению о возможности бесконечных интерпретаций того или иного текста или образа, в действительности существует лишь одно несомненное толкование всякого культурного феномена, любого художественного произведения.

Это – его мессианское понимание.

Последнее суждение и последний вопрос к автору книги, симфонии или живописного творения может быть только следующим: спасает ли он нас от ложного мира, в котором мы заточены?

В случае Берроуза ответ: YES.

Он спасает – от тех, кто не верит в спасение.

Он спасает своей плутовской непримиримостью, своей изобретательной фантазией, своим упорным нежеланием подчиняться статус-кво и, не в последнюю очередь, своим дерзким, разоблачительным и раскрепощающим смехом, обращённым против всех, кто подчинился и успокоился.

Он глумится над теми, кто не верит в тропинку, ведущую к избавлению.

Сам он эту тропинку искал изо всех сил.

Что же касается литературы, то, как сказал Морис Бланшо, её истина – её ложь.

Сам Берроуз однажды написал: «Истина заключается в молчании, а литература состоит из слов».

В поздние годы он стремился к бессловесности: TO ATTAIN A WORDLESS STATE.

И всё же он до самого конца не прекращал писать, говорить, шептать, бормотать…

Во время наших встреч он не замолкал.

В этой книжке я попытался передать жесты и речи моего незабвенного, хотя и мимолётного друга-говоруна, которого я посетил в его последнем канзасском убежище незадолго до того, как он ушёл в мир иной.

Моя повесть относится к лету 1996 года, когда я путешествовал по Америке с художниками из словенской группы IRWIN.

Они организовали проект под названием Transnacionala – месячную поездку по Соединённым Штатам.

Мы передвигались в двух трейлерах – жилых комнатах на колёсах.

Путешествие началось в Атланте и закончилось в Сиэтле.

В проекте участвовали ещё два московских художника – Юрий Лейдерман и Вадим Фишкин.

Как почти все художественные затеи подобного рода, это была халтура (под соусом встречи Запада и Востока).

Зато я увидел места, о которых мог только мечтать: Долину Смерти, Большой Каньон, Скалистые горы.

В каком-то мотеле в пустыне я обнаружил в ванне гремучую змею, спавшую мирно, как младенец.

В другой раз я видел койота, забежавшего в супермаркет и раскидавшего товары.

Но самым неожиданным моим открытием было то, что аризонские божьи коровки хрюкают, как месячные поросята.

В Америке мне снились странные кошмары: будто туча летучих мышей вылетает из унитаза и облепляет моё тело.

Или что у меня вместо зубов гвозди и я пережёвываю ими жевательную резину.

Или что я встречаюсь в каком-то подвале с Фиделем Кастро.

Из-за этих чёртовых снов нервы мои расшатались.

Впрочем, другие участники проекта Transnacionala тоже нуждались в починке.

У Фишкина, например, ни с того ни с сего завелись блохи.

Лейдерман постоянно скрипел зубами.

А у Борута Вогельника из группы IRWIN поминутно текли слёзы.

Отношения в нашей компании разладились: из-за тесного соседства в трейлерах мы готовы были прикончить друг друга.

Но у меня сохранились приятельские отношения с Мираном Мохаром – самым доброжелательным из группы IRWIN.

Ему я навсегда благодарен и за это американское приключение, и за многое другое, что он для нас с Барбарой сделал.

IRWINы планировали дискуссии с разными людьми в разных городах Соединённых Штатов.

Самой заманчивой в их списке была встреча с Уильямом Берроузом – знаменитым автором «Naked Lunch» и прочих забавных книжек.

Калифорнийский художник Марк Полин – основатель группы Survival Research Labs и организатор механических перформансов Robot Wars – дал IRWINам телефон Берроуза в Лоуренсе.

Вот они и вознамерились заехать в этот городок в Канзасе, где обитал писатель.

Однако Берроуз на звонки не отвечал, и, посовещавшись, IRWINы отказались от своего плана.

Меня это не только расстроило, но и разозлило.

Я очень хотел увидеть Берроуза: я им тогда восхищался.

Кроме того, мне настолько опротивела компания Лейдермана (а ему моя), что я просто жаждал смыться из машины, где мы сидели, как два скорпиона.

Я решил отколоться от группы Transnacionala и пообещал Мирану, что догоню их в Альбукерке.

Как сказал Берроуз: «Told by an idiot, signifying nothing».

В Канзас-сити я сел на рейсовый автобус и покатил в Лоуренс, понадеявшись на удачу.

За окном маячили поля кукурузы, поля кукурузы, поля кукурузы.

Я думал: «В Америке меня ни с чем не связывают никакие узы».

Мне это было по нраву.

Помню, мы проехали мимо громадного потрёпанного американского флага, развевающегося над бензоколонкой.

И я вспомнил флаги Джаспера Джонса.

Помню, в кукурузных полях стояли заброшенные амбары.

Я подумал, что мог бы спрятаться в одном из них, если бы скрывался от закона.

В автобусе сидел чернокожий, как две капли воды похожий на Джеймса Болдуина.

Я любил его книги, но Уильям Берроуз интересовал меня куда больше.

Он сказал о себе однажды: «Я знаю то, чего никто не знает. И понимаю то, чего никто не понимает».

Я ехал в Лоуренс, чтобы познакомиться с самым знающим и понимающим человеком на свете.

В том автобусе на плече впередисидящего пассажира сидел большой зелёный богомол, молитвенно сложив длинные лапки с острыми шипами.

Возможно, этот богомол спас нас от автодорожной катастрофы.

А потом он куда-то делся.

Город Берроуза оказался довольно провинциальным.

Сперва я прошёлся по центральной улице, застроенной красными кирпичными домами.

Там я встретил красивую девушку, прогуливавшую свою попку.

Именно так: девушка двигалась сама по себе, а её попка – чуть сбоку, как роскошная собачонка.

Попка была одета в белые шорты, а девушка – в чёрную блузку с очень низким вырезом (и спереди, и сзади).

Я решил бросить всё на свете и навечно связать судьбу с этой красоткой.

Вообще-то я не любитель попок, но эта меня околдовала.

Я упорно влачился за ними, пока мы не оказались в респектабельном квартале с каменными особняками.

Тут красотка повернулась ко мне и сказала:

– Ты ведь не обидишь меня, милый?

– Ни за что, – сказал я и положил руку на сердце.

– Ты меня не поранишь?

– Нет, конечно.

– И не задушишь?

– Да нет же.

– И не порежешь ножом на мелкие кусочки? Я стоял и смотрел на неё честными глазами.

– Тогда пойдём, – сказала она и, взяв меня за руку, повела к старому двухэтажному дому, окружённому чугунной решёткой.

У этой девушки было неимоверно мощное, сосредоточенное, изумительно властное магнитное поле.

И я угодил в него, как металлическая стружка. Её звали Бренда.

Дом был вроде виллы – с лужайкой и бассейном. Больше всего меня поразило то, что в бассейне плавал мёртвый опоссум.

Бренда попросила меня достать его оттуда.

– Они сюда часто забегают и тонут, – сказала моя новая знакомка. – А однажды я нашла здесь здоровенного дикобраза. У него были очень острые иглы. Он плавал прямо посреди бассейна. Я сперва решила, что это гризли.

Я выловил опоссума большим сачком на длинной ручке.

Потом мы положили его в чёрный пластиковый мешок, принесённый Брендой.

Она унесла мешок и вернулась – без всякой одежды.

Голая она была ещё красивее, чем в блузке.

Голая она была СОВЕРШЕНСТВО.

Я испугался. Я не знал, что всё это значит.

Я подумал, что она нимфоманка.

Я подумал, что она безумна.

Я подумал: «Неужели я опять влип во что-то?»

Я подумал: всё это мне снится.

Она предложила мне поплавать голышом в том самом бассейне, где ещё недавно плавал мёртвый опоссум.

Она сказала:

– Я хочу осмотреть твой член и решить, что нам дальше делать.

После этих слов я ещё больше испугался.

Но, должно быть, я был действительно околдован Брендой.

И поэтому мог пойти на любое безрассудство.

– У тебя член сухой и тёмный, как мумия кошки из Древнего Египта, – сказала Бренда. – Я видела такую мумию в музее в Нью-Йорке.

Она повертела мой член в своих нежных пальцах:

– Мне это не подходит. Я люблю толстые мужские члены, похожие на голову льва, разъярившегося при виде добычи. А у тебя он слишком тонкий.

Мы стояли голые на краю бассейна.

Мой член сам собой поднялся от зрелища её брюшного пресса.

У неё были младенческие груди.

И пупок чемпионки по многоборью.

Но она сказала:

– Я люблю поднимать члены собственноручно. Иногда я их поднимаю, массируя своими ступнями. Я не люблю, когда член стоит сам по себе, как бейсбольная бита.

После этих слов мой член стал медленно опускаться.

У Бренды были очень красивые ляжки и икры.

Она встала на голову, прошлась на руках и спросила:

– А ты так умеешь?

Я сказал, что не умею.

Она рассмеялась, показав восхитительные зубы.

Сверх того, у неё был великолепный позвоночник.

И лодыжки.

Как сказал бы Берроуз: «The Secret Agent, set in Wild West» (вот кем эта девушка была).

Или я просто спятил?

Мы немного поплавали в бассейне, но у меня из головы не выходил мёртвый опоссум.

Бренда плавала заправски, в разных стилях.

Её попка плавала отдельно и напоминала Стромболи – маленький итальянский остров с действующим вулканом.

Этот вулкан постоянно активен и знаменит частыми мелкими извержениями, которые можно наблюдать с разных точек острова, а также из Тирренского моря.

Потом Бренда сказала:

– Я хочу приготовить бараньи рёбра на гриле.

Она сама разожгла огонь и положила на решётку рёбра.

Мне она как будто уже не доверяла, хотя и не проявляла особой враждебности или неприязни.

Она принесла из дома бумажные тарелки.

Она пользовалась специальными щипцами, переворачивая рёбра на жаровне.

Потом мы сидели в чёрных шезлонгах перед бассейном.

Она ела без ножа и вилки – голыми руками.

Я тоже.

Я уже не помню вкус этих бараньих рёбер.

Кажется, они были как горелые камни.

Бренда так и осталась в голом виде, а я надел трусы и футболку.

Я её стеснялся.

И по-прежнему чего-то боялся.

Мы запивали рёбра белым вином из пластиковых стаканов.

Я спросил её:

– Бренда, ты не знаешь, где живёт Уильям Берроуз?

– Кто? – переспросила она со скрытой угрозой.

– Берроуз. Знаменитый писатель. Автор романа «Джанки».

– Я не понимаю. У тебя очень плохое произношение, – сказала Бренда.

Больше мы к этому не возвращались.

После еды она сказала:

– Этот дом принадлежит одному почтенному джентльмену. Он мой покровитель. Сейчас он в больнице. Ему вырезали опухоль величиной с кулак Мухаммеда Али – знаменитого чемпиона по боксу. Надеюсь, ты ценишь моё гостеприимство.

Я поблагодарил её от всего сердца.

Я и сейчас ей благодарен за весь этот опыт, за всю эту науку.

Она сказала:

– Хочу показать тебе что-то.

Она пошла к дому, а её попка поспешала за ней чуть вразвалку.

Я подумал: «I want to know how this turns out».

Бренда вернулась – в ковбойских сапогах из змеиной кожи.

Она так мне и объяснила:

– Эти сапоги – из змеиной кожи.

Они были зелёные, на лихих скошенных каблуках, с металлическими клёпками: великолепный аксессуар для Бренды и её жопы.

Теперь я думал именно так: «жопа», а не «попка». Она прошлась передо мной в этих сапогах, как модель по подиуму, но совершенно нагая.

Её жопа прыгала за ней, как детский надувной шарик.

У неё были изумительные плечи, ключицы.

Её лобковые волосы были тонкими и серыми, как паутина.

У меня опять поднялся пенис.

Он выпирал из трусов: не пенис, а фаллос.

Заметив это, Бренда сказала:

– Пусть он встаёт сколько хочет. Всё равно никакого толку от этого не будет.

Я хотел спросить её, какой толк она подразумевает, но не нашёл подходящих выражений.

Мой английский был беден, беден!

К тому же я почти что лишился дара речи.

Вдруг она сказала:

– Я пошла спать. А ты, если хочешь, можешь переночевать в этом шезлонге.

Я с радостью согласился.

Мне не хотелось искать Берроуза ночью.

Как говорится: «Утро вечера мудренее».

Между мной и Берроузом разверзлась бездна!

Между мной и Берроузом были Содом и Гоморра.

Бренда принесла мне лоскутное одеяло.

Я вежливо пожелал ей спокойной ночи.

Но это не проторило тропку к её сердцу.

Она смотрела на меня как на проходимца!

Впрочем, она тоже пожелала мне спокойной ночи.

И направилась к дому.

Я провожал её взглядом.

Её жопа резвилась, как пара разыгравшихся в сумерках дельфинов.

В ту ночь мне приснилось, будто я – неизвестно кто с мягким стоячим членом.

Член одновременно стоял и был мягок, как вата!

И какая-то женщина, похожая на Бренду, обнимала мои ноги и брала мой член в рот, отчего мне делалось очень, очень приятно.

Но внезапно я понимал, что у неё во рту зубья пилы, а не зубы.

И мне становилось страшно и больно.

О боги!

Такой вот примитивный кошмар приснился.

Я проснулся в холодном поту, с головной болью. И подумал: «Почему все мои сны поверхностны и брутальны?»

А Берроуз записывал свои сновидения в журнал и потом опубликовал книгу под названием: «My Education: AoBook of Dreams» – замечательный опус.

Однажды он сказал, что писатели учат людей видеть сны и жить в соответствии с ними.

Вот я и испугался: «Неужели мне ничего не удастся извлечь из своих кошмаров?»

Я восклицал про себя: «Что я наделал?! Чего ради приехал в этот город? Зачем откололся от группы IRWIN, которая меня поила и кормила? Куда мне теперь деваться?!»

Я осознал, что между мной и Берроузом стоит вавилонский хаос.

Я осознал своё вопиющее одиночество в Соединённых Штатах.

Но тут из дома вышла Бренда.

Она была в тех же змеиных сапогах, но уже в купальном халате.

Впрочем, этот белый халат был распахнут.

Я опять увидел её младенческие груди.

И пупок атлетки.

И чудесный лобок, покрытый паутинными волосами.

А вот лицо у неё как-то изменилось.

Это было лицо не вчерашней Бренды, а зубастой женщины из моего эротического кошмара.

О, человеческие лица!

Они так обманчивы, так непостоянны.

Сейчас я уже не могу вспомнить лицо Бренды.

Бывают такие лица, которые невозможно вспомнить – даже если видел их накануне.

Почему я так легко забываю лица?

Даже лица отца и матери я припоминаю с натугой. Они представляются мне то такими, то сякими, то такими, то сякими.

А иногда вместо их лиц я вижу только белые пятна.

Зато фигуру Бренды я хорошо запомнил.

Она принесла мне банку пепси-колы на завтрак.

Она подала мне её, не говоря ни слова.

Потом она проводила меня на пустынную улицу и сказала:

– Желаю удачи.

И добавила:

– Okey-dokey!

И опять я ходил по Лоуренсу.

Помню, серая кошка сидела под тутовым деревом и что-то громко кричала.

Она смахивала больше на сову, чем на кошку.

Что же она кричала?

Почему я не прислушался к ней, почему прошёл мимо?

Я слишком часто проходил мимо кричащих тварей. Я слишком часто проходил мимо молчащих тварей.

Я слишком часто проходил мимо.

Потом появились люди.

Они все куда-то спешили.

Я шёл и пялился на мужчин: а вдруг это Уильям Сьюард Берроуз?

Не знаю, о чём я думал: что он будет стоять на тротуаре, прислонившись к фонарному столбу, и курить цигарку?

Или что на каждом углу будет висеть его портрет с адресом, написанным ниже?

У меня не было ни малейшего представления, как я найду выдающегося автора «Интерзоны».

И всё-таки я не падал духом, а наслаждался своей авантюрой.

Конечно, я немного побаивался, но не слишком.

Я очень легкомыслен.

Кроме того, я был рад, что уже не нахожусь под гипнозом Бренды.

Я воспрянул духом, позавтракав в кафе оладьями с кленовым сиропом.

Помню, больше всего меня поразили витрины Лоуренса.

Некоторые из них были совершенно пусты, как те московские витрины 1918 года, о которых рассказывала Эмма Герштейн (моя любимая мемуаристка).

А другие наоборот – завалены пыльным барахлом: чучелами енотов, насекомыми в картонных коробках, оленьими рогами, медными портсигарами, оловянными солдатиками, старыми вымпелами, орденами…

Был там ружейный магазин, в витрине которого красовались старые и новые модели револьвера Smith & Wesson.

Я знал, что Берроуз любит оружие, и надолго прилип носом к этой витрине.

Помню белый кольт с костяной ручкой, помню резной барабан и гранёное дуло.

Очень изящные, соблазнительные игрушки.

Я сначала возжелал их, но потом вспомнил философа Ивана Иллича, считавшего, что чем больше у человека вещей, тем он глупей и слабее.

А Берроуз сказал: «I love good guns. If some dog attacked you, that’d be one dead dog, buddy».

Он был против контроля оружия и обожал ножи и ружья.

Есть известное фото, на котором он стоит с винтовкой.

В 1951 году он убил выстрелом из пистолета свою жену Джоан Воллмер, но и после этого не утратил вкус к огнестрельным игрушкам и хвастался этим.

Уильям Берроуз был непростой штучкой.

Ещё в какой-то витрине лежали ножницы разного размера, а рядом – гигантская металлическая расчёска, в зубьях которой застряли длинные волосы какого-то зверя.

Я подумал, что это шерсть бизона.

Рядом с расчёской высился засохший торт, на котором сидел овод.

Почему-то я хорошо запомнил эту витрину.

Я шёл дальше и дальше.

Помню довольно уродливую церковь с тонким шпилем.

Помню церковную дверь из прессованных опилок.

Перед дверью стоял человек в чёрном костюме и белой ковбойской шляпе.

Он держал в руке Библию и улыбался.

Сначала я подумал, что это Деннис Хоппер.

И тоже ему улыбнулся.

Но это был не Деннис Хоппер, а какой-то зазывала.

Он воззвал ко мне гулким басом:

– Заходите, молодой человек, заходите! Время, которое вы проведёте в нашем храме, подобно вечности в саду Эдема! Вы перестанете стареть, и с вашей головы не упадёт ни один волос! Вы выздоровеете от всех ваших болезней. В вас войдёт Святой Дух и уже никогда не выйдет. Ваши дети будут ангелами и никогда не доставят вам печали. Заходите к нам, заходите!

Но я всей душой стремился к Уильяму Берроузу и не зашёл в эту церковь.

Вдруг я увидел припаркованный к тротуару лимузин, на котором сидели звери.

Это были кошки разных мастей и собаки разной породы.

Не менее сорока тварей помещались на капоте, кузове и багажнике большой легковой машины.

Я подошёл поближе и обнаружил, что внутри автомобиля – на переднем и заднем сиденьях – тоже сидели собаки и кошки.

У всех этих зверей из пасти торчали языки – то ли издевательски, то ли идиотски.

Я просто обалдел от этой картины.

И тут дверца звериной машины распахнулась и из неё выскочила крошечная старуха в изодранном платье.

Её седые космы развевались, глаза блуждали.

Она схватила меня за руку и закричала:

– I am terribly sorry! Я ужасно извиняюсь! Мы не хотели причинить вам неудобство! Эти животные ни в чём не виноваты! Они были рождены для игр и веселья, а вместо этого их заперли в машине! Это совсем не шутка! Это звериная забастовка! Каждый зверь, которого я знаю, подавлен и печален! Каждый зверь разобщён и отгорожен! Каждый зверь кастрирован и стерилизован! Но это не может так продолжаться! Они наконец возмутились! Они взбунтовались! Они объединились, чтобы выразить своё отвращение к человеческому роду!

В этот момент чёрный кот, сидевший передо мной на буфере лимузина, задрал заднюю лапу и показал мне свою алую залупу.

Старуха увидела это и заорала:

– Смотрите, что он вытворяет! Это всё от печали! Это от хандры, меланхолии и сплина! А сплин и хандра приводят к ресентименту и бунту! И что же тут делать? К кому прикажете обратиться? К ветеринару? К шерифу? Написать губернатору штата? Посмотрите на этих животных! Я хочу, чтобы вы прониклись их состоянием, их самочувствием, их несчастьем! Я хочу, чтобы вы осознали их modus vivendi! Если б они только могли, то покончили самоубийством! Коллективно, скопом!

Она воззрилась на меня белыми безумными глазами:

– Вы помните, что случилось в Маунт-Кармел в Уэйко? Вы знаете, кто такой Дэвид Кореш? Он уважал животных! А они его убили! Они всех хороших людей убивают!

Тут серый слюнявый бульдог с кровавыми глазами, сидевший на кузове в довольно нелепой позе, уронил длинную прозрачную слюнку прямо на нос старухи.

А может, и не уронил, а намеренно плюнул?

Старуха утёрлась и уже спокойнее сказала:

– Некоторые домашние животные околдовывают своих хозяев. Другие чрезвычайно привередливы в пище, а иные просто созерцают. Некоторые из них задумчивы, другие склонны к озорству и проделкам. А кое-кто умудрён жизнью и не хочет ничего, кроме безболезненной смерти.

С этими словами она мне поклонилась и снова залезла в машину.

Углубившись в окрестности Лоуренса, я очутился в районе с разноцветными, крытыми дранкой коттеджами и гаражами.

Вокруг было много зелени – клумб, лужаек, развесистых деревьев.

Дома выглядели крайне запущенно, газоны тоже.

Пахло то ли барбекю, то ли просто кострами.

Словом, настоящая американская глубинка.

Если б я не искал Берроуза, то мог бы встретить тут Гекльберри Финна!

Или Сисси Спейсек!

Почему я там, чёрт возьми, не остался?

У меня был шанс, а я его профукал!

Нет, всё-таки не профукал!

На веранде скромного домика сидел старик и курил вонючую сигару.

Я спросил его, не знает ли он, где живёт Берроуз – автор повести «Пидор».

Старик ответил, что никогда не слыхал о таком парне.

Я уже собирался уйти, но тут из дома вышла маленькая загорелая брюнетка с морщинистым лицом и спросила:

– Ты любишь большие сиськи с коричневыми сосками?

Я смутился и не знал, что ответить.

Она улыбнулась:

– Вижу, что любишь. Заходи, я накормлю тебя, а потом мы вместе посмотрим на сиськи. И не бойся! Мой член до сих пор стоял от Бренды – поэтому я немедленно согласился.

Как сказал бы Берроуз: «You haven’t had your education yet, buddy».

В том доме сильно пахло варёной кукурузой. На кухонном столе, покрытом узорчатой клеёнкой, лежала гора дымящихся початков.

– Кушай, – сказала морщинистая брюнетка.

Она была миниатюрным вариантом знаменитой киноактрисы Авы Гарднер, которую когда-то называли «самым сексуальным животным на этой планете». Я накинулся на кукурузу как оголтелый. Дело в том, что я с детства обожаю кукурузу. Но мне ни разу в жизни не удалось вволю полакомиться этим яством. И вот я дорвался!

Я ел и давился, а брюнетка окунала влажные ладони в большую миску с солью и обмазывала очередной початок крупными кристаллами морской соли.

Эта соль была не простой, а копчёной.

И от брюнетки тоже исходил сильный копчёный запах.

Я обглодал целых девять початков, запивая их ледяной кока-колой.

«Америка есть Америка», – думал я, наслаждаясь кукурузой.

И тут она поманила меня пальцем:

– Come in and show me, dear.

Я с ужасом подумал, что она намеревается осмотреть мой пенис.

Как Бренда!

Но её звали Лоретта, и она всего лишь хотела взглянуть на мои голые ступни.

Фетишистка, прекрасная фетишистка!

Она сама меня разула: стащила с моих утомлённых ног старые рваные кеды.

– У тебя совсем детские ноги, как я и предполагала, – сказала Лоретта. – Это так чудесно. Мне это подходит. И мне нравится, что твои ступни пахнут резиной.

Одним ловким движением она выскользнула из своих шортов.

И скинула с плеч клетчатую мужскую рубаху.

Её тело было покрыто глубоким загаром, под которым просвечивали тонкие голубые жилки.

Чёрные волосы курчавились на её лобке и выглядывали из подмышек.

На тёмной шее виднелся розовый шрам, подобный нежному бутону.

Мне это всё показалось крайне эротичным.

Только тут я и догадался, что она была мулаткой. Прекрасная фетишистка и сексуальнейшая мулатка!

Я навечно благодарен тебе за урок, который ты мне преподала!

Я бесконечно благодарен тебе за то, что ты со мной сотворила!

Она забралась на кухонный стол и откинулась на гору кукурузных початков.

Она трогала свои массивные сиськи с коричневыми сосками.

Эти сиськи напомнили мне те оладьи, которые я ел утром с кленовым сиропом.

Я до сих пор вспоминаю вид и вкус этих оладьев.

В сущности, оладьи – моё любимое блюдо с раннего детства.

И кукуруза.

Но сиськи Лоретты были больше любых оладьев. Они напоминали какие-то чудные круглые грелки, наполненные горячей влагой.

Её волосатая вагина глядела на меня, как ощерившаяся морская ежиха.

Удивительная Лоретта!

Она меня спросила:

– Ты веришь в любовь, мой мальчик?

Я сказал, что верю.

– А ты веришь, что каждый день – Судный?

Я сказал, что верю.

То, что произошло в следующие минуты, было неописуемо прекрасно.

Лоретта оказалась несказанно умелой и пылкой партнёршей.

И она с первой секунды заразила меня своим энтузиазмом.

Я превзошёл самого себя с Лореттой!

Разве это не чудно?

Конечно, чудно!

И сейчас я с восторгом её вспоминаю: соительницу, марьяжницу, беззаконницу, полюбовницу, хорошиху и любодейку.

Уверяю тебя, читатель: она достойна моих мемуаров не меньше, чем Уильям Берроуз.

Она не писала рискованных книг, не сочиняла авантюрных рассказов, но творила невероятные события в жизни.

Разве это не странно и не прекрасно?

Да, прекрасно, – как те многоцветные байки, что рассказывали Чосер и Боккаччо.

Или как русские заветные сказки!

Хотя они ужасно брутальны.

Я, кстати, так тогда и подумал: «Ну вот – я в русской заветной сказке».

Хотя всё происходило в Северной Америке, в Канзасе.

В вагине Лоретты!

И она была великолепна.

Под конец Лоретта меня спросила:

– Ты знаешь, кем мы стали?

– Кем? – спросил я.

– Сестрой и братом.

Я подумал и согласился.

I love you, Loretta!

I love you очень сильно.

Я и сейчас вижу, как ты машешь мне «good-bye» своей смуглой ручкой.

И я помню, как ты прошептала мне на ухо:

– Никогда не грусти, мальчик. Грусть отдаляет нас от Бога.

Но я не хочу углубляться в детали нашего с ней любовного акта.

Пусть все подробности секса останутся энигмой.

Довольно об этом эпизоде.

Хватит.

Как сказал знаменитый русский писатель: «За мной, читатель!»

Я вышел из дома Лоретты в состоянии дезориентации и счастливого угара.

Я шёл не различая дороги.

Пережитое на кухонном столе ввергло меня в исключительную, ни с чем не сравнимую эйфорию.

Возможно, такое бывает от мощной дозы героина – наркотика, которым увлекался Берроуз?

Я был в ОГЛУШЕНИИ от несравненной Лоретты!

Как говорится: на седьмом небе.

Я даже забыл о Берроузе, как и обо всём на свете.

И вдруг я наткнулся на беременную девочку с треугольным лицом и опухшими губами.

Она шла по тротуару, выставив вперёд грандиозное брюхо.

На вид ей было не больше пятнадцати, и она была кожа да кости.

Но какой несусветный живот: не иначе как десятый месяц.

И там, должно быть, таилась тройня.

На девочке топорщился грязный рабочий комбинезон на три размера больше, чем надо.

Мужской комбинезон в чёрных маслянистых пятнах.

Волосы на её голове напоминали перекати-поле.

Она упёрлась в меня зелёными, как болото, глазами:

– Хочешь потрогать мой животик?

По-английски это так прозвучало:

– Would you like to feel my tummy?

Я опешил:

– Oh, thank you. Thanks a lot. May be later?

Она посмотрела на меня с нескрываемым презрением, и мне стало ужасно стыдно.

Я потрогал её животик.

Он был тугой, как астраханский арбуз наивысшего сорта.

– Ну, как он тебе? – спросила странная малышка.

– Замечательный. Когда ты ждёшь ребёнка?

Она улыбнулась своими опухшими губами:

– Это ты. Мой ребёнок.

Я подумал, что мой английский опять сыграл со мной дурную шутку.

Поэтому я ей просто улыбнулся.

А она, свирепо:

– Ты что? Не понимаешь? Ты – мой ребёнок, придурок!

– Я? Твой ребёнок?

– Ты, дурак, ты. Теперь понимаешь?

– Как так?

– Да уж так. И ничего с этим не поделать.

– Я буду твой ребёнок?

Она вдруг рассердилась:

– Сколько можно повторять? Ты что – недоносок? Я же сказала: ты – мой бутуз, мой несчастный убогий сынок, моя бедная плоть и кровь, мой подгнивший плод, мой тупой карапуз, мой дрянной спиногрыз, мой байстрюк, мой гадючий найдёныш!

Пена выступила на её губах – белая, болезненная пена.

Я испугался.

Опять испугался!

Я ведь трус, как сказал один московский литературный критик.

Трус, мелкий пакостник и воришка чужих рассказов.

Как сказал однажды Берроуз: «Get off the stage, lying cocksucker!»

А ещё он писал: «So who can prove that I didn’t on my vacations go to Tangier and rape children?»

Поэтому я и испугался.

Даже очень.

И поспешил прочь от этой бедной девочки на сносях.

Чтобы чуть-чуть оклематься от этой встречи, я зашёл в кондитерскую и купил коробку donuts.

Они были жирные, обильно посыпанные сахарной пудрой.

Donuts – отвратительное лакомство, а вовсе не хлеб насущный.

Я съел целых семь donuts – вероятно, из-за стресса.

И меня затошнило.

Кроме того, мне захотелось пить, как дромадеру после перехода Сахары.

Или это никуда не годное, кокетливое сравненье?

Я захотел пить, одним словом.

Я был измождён и подавлен.

Я думал: «Сколько мне ещё таскаться по этому Лоуренсу? И на кой чёрт мне сдался этот Берроуз?»

Я был в отвращении от своей авантюры.

Я хотел в Калифорнию: покупаться и полежать на берегу океана.

И чтобы рядом ходили светловолосые девушки в бикини – с голубыми-голубыми глазами.

В Калифорнии у всех девушек глаза голубые и пустые.

Как небо.

Лев Толстой был не прав, когда писал о глубоком и осмысленном небе.

Впрочем, над Аустерлицем небо могло быть осмысленным и глубоким, но вот небо в Калифорнии абсолютно пустое и не имеет ни малейшего смысла. Я открыл это, путешествуя с группой IRWIN.

И люди в Калифорнии тоже не имеют смысла.

Там всем заправляют деньги.

Как сказал однажды Джон Джост: «Деньги – это первая и последняя подлость. Деньги – ложь, позволяющая тем, у кого они есть, считать себя лучше тех, у кого их нету. Это горы лжи, запакованные в национальные флаги, которые заставляют бедных мальчишек идти на верную гибель, чтобы те, у кого есть деньги, могли сидеть дома, потягивая мерзкие коктейли. Деньги – первый шаг на дороге, ведущей в пропасть».

Или, как писал Берроуз: «The universal Betrayal has swamped this terrible planet».

И тут я увидел бар, где меня наконец ждала удача.

Начну с того, что стены этого бара были увешаны фотоснимками Берроуза и его знаменитых фанатов.

Я узнал Джимми Пейджа, Лори Андерсон, Дэвида Боуи, Лу Рида, Мика Джаггера и Игги Попа.

Все они стояли или сидели с Берроузом в обнимку или просто рядом.

Были ещё Берроуз и RAMONES: Johnny Ramone, Tommy Ramone, Joey Ramone and Dee Dee Ramone.

И, кажется, Берроуз и Ким Гордон.

И Берроуз и Энди Уорхол.

И Берроуз и Кит Харинг.

И Берроуз и Кэти Акер.

И Берроуз и Майлз Дэвис.

И Берроуз и Курт Кобейн.

И Берроуз с автоматической винтовкой.

И Берроуз и Деннис Хоппер.

И Берроуз и Элис Купер.

И Берроуз и чёрная кошка.

И Берроуз и Дженезис Пи-Орридж.

И Берроуз с палкой.

И, конечно, Берроуз и Аллен Гинзберг.

И Берроуз с сигаретой.

И Берроуз с каким-то неизвестным.

И Берроуз с пишущей машинкой.

И Берроуз с режиссёром Кроненбергом.

А Берроуза и Малкольма Икс я среди этих снимков не помню.

Некоторые фото украшали размашистые автографы (и все они были в аккуратных чёрных рамках).

Тут-то я и сообразил, что наконец попал в нужное место.

В длинном полутёмном пенале сидели за стойкой два типа и пили пиво.

Кроме них была ещё барменша.

Но её я совсем не помню.

Значит, были только эти двое.

Если ты что-то забываешь, этого как бы и не бывало.

Не так ли?

Мой отец, заболевший старческим маразмом, забыл свою жизнь – и её как бы и не бывало.

А мировая история забыла своих настоящих героев – безымянных строителей и безмолвных поэтов.

Как сказал Берроуз: «All past is fiction».

Это значит: «Всё прошлое – небылица».

А ещё он добавил: «The past is largely a fabrication by the living. And history is simply a bundle of fabrications».

Короче, я заказал у забытой барменши Budweiser, подсел к двум типам и стал подслушивать их беседу.

Я действовал как плут и пройдоха.

Или как какой-нибудь сыщик?

Но литература и есть шпионаж, как сказал американский писатель Норман Мейлер.

Многие английские писатели были кадровыми шпионами: Грэм Грин, Сомерсет Моэм, Ян Флеминг, Джон Ле Карре…

А Труман Капоте написал в своё время такую фразу: ALL LITERATURE IS GOSSIP.

Это значит: ВСЯ ЛИТЕРАТУРА – СПЛЕТНЯ.

Неплохо сказано, правда?

Но я-то не пишу литературу. То, что вы читаете сейчас – не литература.

Могу заверить вас даже по-английски: THIS IS NOT LITERATURE, леди и джентльмены.

А что же это такое?

Философский трактат, вроде Витгенштейна или Спинозы.

Я хочу быть философом, а не шпионом!

Я хочу мыслить!

Шучу, конечно.

На самом деле я всю жизнь пишу юношеские приключенческие мемуары.

Я изобрёл этот жанр и горжусь этим.

Но вернёмся в тот бар в Лоуренсе.

Вернёмся к двум этим типам.

Они говорили о Дэвиде Войнаровиче – художнике и писателе, которого я обожал с тех пор, как открыл его творчество в 1991 году в Тель-Авиве.

Помню, я листал его альбом в книжном магазине Steimatzky и думал: «Как круто!»

И украл эту книгу.

Я с первого взгляда был покорён его искусством.

Особенно мне нравились фото, на которых Войнарович ходил по Нью-Йорку в маске Артюра Рембо и задирался к прохожим.

Он был бунтарём и выставлял свои картины в сквотах.

Войнарович однажды сказал: «Проклятая история человечества не даёт мне спать по ночам уже тридцать три года».

А умер он, когда ему было тридцать семь лет – от СПИДа.

Я очень обрадовался, услышав его имя в баре в Лоуренсе.

Я подумал: «Где Войнарович, там и Берроуз!»

Один тип – толстоватый, с круглой башкой и конопатыми щеками – промолвил:

– Войнарович вовремя помер. Его не успели приручить и прикарманить.

А другой, похожий на доходягу:

– Вовремя даже бабочки не помирают.

Первый тип:

– Войнарович в своём искусстве говорил на языке плебеев. И умел молчать, как камень.

И доходяга:

– Такого просто не бывает.

Но конопатый его не слушал:

– А теперь Войнарович – всего лишь музейный призрак, фантом, химера.

Но доходяга тянул своё:

– Призраков не бывает. Как сказал Эдгар Алан По: «Призраки не существуют. Есть лишь смертные, которые маскируются под призраков, и смертные, которые этих призраков боятся».

– По сказал такое?

– Да, причём от всего сердца.

– Ты издеваешься надо мной, buddy?

– Нисколько. Я тоже считаю, что это неплохо, когда люди помирают. Если бы они были бессмертны, то давно бы всё сожрали и обосрали.

– Но Войнарович слишком рано помер! Он не сделал того, что мог бы сделать! – вскипел конопатый.

Доходяга, однако, смотрел на это скептично.

Он сказал:

– Oh, baby.

И тут я встрял в их разговор и выразил своё восхищение Войнаровичем, написавшим однажды, что было бы очень хорошо, если бы друзья каждого умершего от СПИДа американца отвозили его труп в Вашингтон и кидали на ступени Белого Дома.

Кстати, прах самого Войнаровича его собственные друзья высыпали на лужайку Белого Дома.

Поэтому я воскликнул:

– Войнарович – гений!

Доходяга посмотрел на меня как на идиота, а конопатый сказал, что знал Войнаровича лично.

И добавил:

– Мы с ним встречались в Нью-Йорке. И тоже пили пиво в баре.

Мы пожали друг другу руки.

Конопатого звали Томас, и он был писатель.

А как звали доходягу, я уже не помню.

Он так и останется в моём рассказе безымянным доходягой.

Такое ведь тоже бывает.

– Ты ведь не американец! – сказал мне Томас. – Откуда тебя занесло в нашу долину плача?

Я уверил его, что приехал из России специально, чтобы увидеть Уильяма Берроуза и поговорить с ним. – Ах так, – заявил Томас. – Отлично. Тебе повезло: я знаю старого Билла. Могу отвезти тебя к нему, если угостишь меня бурбоном.

Я тут же согласился.

Мы опрокинули по две стопки Four Roses, а потом ещё по две.

А доходяга, кажется, пил пиво.

Потом мы ещё посидели и поболтали о Войнаровиче, который, как оказалось, очень уважал Берроуза, и о Берроузе, который, как сказал мне Томас, платил Войнаровичу тем же.

В конце концов человек, похожий на доходягу, ушёл, сказав на прощанье:

– Защити вас Бог от всех знаменитостей на свете.

Мы с Томасом сели в его старый пикап и помчались по улицам Лоуренса.

Наступал вечер, и в небе кружились громадные стаи каких-то чёрных пташек.

Они клубились, образовывали всякие эфемерные формы, которые тут же распадались.

– Они всегда здесь в это время года, – сказал Томас. – В них иногда стреляет Берроуз, чтобы развлечься. Но он никогда не попадает.

– Берроуз очень любит стрелять?

– Да, он даже в насекомых стреляет.

– В мух? – спросил я, вспомнив рассказ Пушкина «Выстрел».

– В мух и в комаров, в стрекоз и в ос, в собачьих блох и в горящие свечки. Но он редко попадает.

– Я читал, что он создаёт живопись, стреляя по банкам с краской.

– Да, и это тоже.

– А вы любите стрелять? – спросил я Томаса, чтобы спросить что-то.

– Нет, я больше интересуюсь Карлом Густавом Юнгом. Он сказал: «В каждой идее в зачаточном виде присутствует её противоположность». Я – противоположность Берроуза в зачаточном виде. Поэтому я не стреляю.

Мне понравилось высказывание Юнга.

А Томас:

– Имей в виду: встречаться с Берроузом опасно. Как сказал Юнг: «Встреча двух людей подобна контакту двух химических веществ: если есть хоть малейшая реакция, изменяются оба». Но Берроуз уже не может измениться. – Поэтому встречаться с ним опасно?

– Ну да. Но встреча с самим собой является самой неприятной и опасной. Это, кстати, тоже идея Юнга.

Всю остальную дорогу мы молчали.

Я переваривал сказанное Томасом, как удав – упитанного гуся.

Кроме того, я хлебнул лишнего в баре.

Ну и, конечно, я волновался перед встречей с автором книги «Word Virus: The William S. Burroughs Reader».

Возможно, читатель знает, что Берроуз считал человеческий язык опаснейшим вирусом, заразившим белых людей много тысяч лет назад, когда они ещё жили в пещерах.

Белые люди с незапамятных времён были источниками заразы.

А теперь слово-вирус изводит не только белых, но и всех остальных несчастных.

Лучше не извергать слова, чтобы не распространять заразу, а сохранять молчание (хотя оно часто наполнено словами).

Я же, рассказывая эту историю, всё время извергаю и извергаю.

Но что поделаешь: я ведь рассказчик!

Рассказывание сказок, баек и былей: это не хворь и не бизнес, а страсть и трепет.

Или это всё же хвороба?

Даже если так, она не вирулентна.

Это – невротическое расстройство.

И оно имеет обсессивно-компульсивный характер.

Если начнёшь рассказывать, уже трудно остановиться.

Доказательство: сам Берроуз.

Но не только он: Марк Твен, например, тоже.

Или Натаниэль Готорн.

Или Мэри Маккарти.

Или Агата Кристи.

Или Фрэнк Баум.

Или, скажем, Достоевский.

Или Мелвилл.

Или Дэшилл Хэммет.

Или Джейн Остин.

Или Эльза Моранте.

Или Тургенев.

Или Бунин.

Или Диккенс.

Или Чехов.

Или Пришвин.

Или Рэймонд Чандлер.

Или Исаак Башевис-Зингер.

А Ленни Брюс рассказывал устные байки и не мог остановиться, пока его не остановили полицейские и судебные власти.

Они его просто заткнули.

А Берроуз не мог заткнуться до последней минуты, хотя считал молчание лучшим состоянием человека.

Что же мне с этим делать?

Куда прикажете деться?

Я, конечно, не Мелвилл, но раз уж я начал, мне нужно довести рассказ до точки.

Просто необходимо!

А потом пусть наступит СУББОТА СУББОТ – молчанье.

Томас заглушил мотор своего пикапа.

Мы находились в очередном пригороде, но недалеко от центра.

Я до сих пор помню название этой улицы: Leonard Avenue (а вот номер дома забылся).

Тихая, уютная аллея, застроенная типичными американскими коттеджами с верандами, на которых стояли кресла-качалки.

А вокруг росли старые и молодые деревья: кедры, ивы, можжевельник.

Кажется, в этом районе жили не очень-то богатые люди.

Но и не нищие тоже.

Разумеется, здесь обитали и кое-какие звери: жуки, муравьи, клопы, тараканы, мыши…

Как написал однажды Берроуз: «You want to destroy a species? Destroy its habitat, where it lives and breathes. What’s left for the artist is a pile of trash. Identical houses to the sky».

– Приехали, – сказал Томас. – Вот его Аламут, его замок, его крепость.

Дом Берроуза скрывался за стволами и ветвями.

Он заставил уважать себя с первого взгляда.

Всё моё внимание, накопленное в жизни, сосредоточилось на этом доме.

Если бы в эту минуту на Канзас сбросили водородную бомбу – даже и тогда бы я не отвлёкся от лицезрения берроузовского дома.

А если бы мне сообщили о смерти отца или мамы?

Не знаю, не знаю.

Как сказал какой-то американский писатель (о Берроузе или ещё о ком-то): THE EARTH IS FULL OF HIS GLORY.

Мы взобрались на веранду одноэтажного дома красно-кирпичного цвета.

Дом был деревянный, крытый дранкой.

Перед ним росли розы.

Вообще, там было много растений.

На веранде валялась кошка: серая, с длинной седеющей шерстью.

Она выглядела как заправская потаскуха.

Томас сказал ей:

– Hello, little whore Calico.

В ответ кошка зевнула, показав филигранную пасть с игольчатыми зубами.

Томас постучал в чёрную дверь с матовым окошком:

– Туки-туки…

Сбоку от двери лежал кусок мрамора с высеченным на нём словом: BUR-ROSE.

Мы ждали и ждали.

У меня бешено колотилось сердце.

Что будет?

Что будет?

Я стоял перед дверью человека, которого Норман Мейлер назвал единственным американским писателем наших дней, одержимым гением, – как Шекспир или Кольридж.

Я стоял перед дверью человека, сотворившего из себя легенду.

Я стоял перед дверью человека, прозванного Великим Белым Хамелеоном.

Я стоял перед дверью человека, сказавшего: «Soolong, suckers. I’m off to greener pastures».

Я стоял и дрожал от нервного восторга.

Я стоял и ждал какого-то чуда.

В конце концов дверь открылась.

Я потерял последний шанс сбежать оттуда.

О боже!

Я увидел крепкого парня в круглых очках и жёлтой ковбойской рубахе.

Это был Джеймс Грауэрхольц – литературный секретарь и партнёр Берроуза, находившийся при нём неотлучно.

Выглядел он браво, словно только что заарканил мустанга.

Но и как-то напряжённо.

Видимо, профессия секретаря обязывала его быть начеку и постоянно тревожиться о своём боссе.

Это, конечно, непросто.

– Hello, James, – сказал Томас.

– Hi, Thomas, – сказал Грауэрхольц и посмотрел на меня сурово.

Я улыбнулся, но ладони у меня вспотели.

Томас сказал, что я русский художник, страстно желающий повидаться с автором «Городов красной ночи».

Грауэрхольц кивнул и дал мне руку:

– Come in please.

О боже!

Мы прошли в холл, где стоял буфет, стеллаж с книгами, обеденный стол и журнальный столик.

Комната смотрелась слегка халтурно.

В ней витал запах кошачьей мочи: застарелая, набегающая волнами амбра.

Грауэрхольц предложил нам выпить, а сам куда-то смылся.

Около часа мы сидели с Томасом и сосали из горлышек пиво.

Я, конечно, подошёл к стеллажу и поглядел на стоявшее там чтиво.

У Берроуза были разные книги: по медицине, по древним цивилизациям, по ядовитым змеям и насекомым, по преступлениям и необычным психическим феноменам, по лекарственным растениям, по галлюциногенам, по неопознанным летающим объектам, по холодному и огнестрельному оружию разного рода.

Pulp fiction в цветных обложках: детективы, фантастика, книжки про монстров, истории об эпидемиях и катастрофах.

Из «серьёзных» писателей я заметил роман Нормана Мейлера «Вечера в древности» и биографию Жана Жене, написанную Эдмундом Уайтом.

Ещё была эзотерическая и популярная литература об умирании и смерти.

На стенах висела кое-какая живопись, офорты.

Одна работа представляла собой деревянную пластину с пулевыми дырами и всполохами краски.

Это был образчик gunshot paintings – художественной техники, практикуемой Берроузом в последние годы его жизни.

На буфете виднелись статуэтки: деревянная змея, каменный скорпион и глиняный хамелеончик.

Из ведра в углу торчали кии, биты и трости.

Томас сказал:

– Давай выпьем чего-нибудь покрепче.

Я не знал, что ему ответить.

Я уже и так напился.

Я ждал Берроуза, но он не появлялся.

Я подумал: «А может, мне всё это снится?»

Томас сходил на кухню и принёс бутылку виски и два стакана.

И мы выпили с ним, а потом повторили…

И вдруг появился Берроуз.

Он вошёл неслышно, как дикий зверь, и крикнул:

– Я слышал, у нас в гостях русский! А у меня был кот по имени Руски!

Он был очень худ и совершенно развинчен.

Он сутулился, и у него дрожали руки.

Зелёная куртка военного образца на нём болталась.

Светлые штаны провисали на заду и коленях.

Тяжёлые коричневые ботинки топотали, словно на марше.

Его одежда была отчасти рабочего, отчасти армейского типа – никаких элегантных костюмов-троек, никаких галстуков, как на известных фото.

Ну а без одежды он выглядел бы как скульптура Джакометти – с одним важным отличием: фигуры Джакометти не имеют револьверов.

А в руке у Берроуза был кольт с коротким толстым дулом.

– My name is Charles Baudelaire! – крикнул он. – Привет из Ада!

Он прицелился в Томаса, но вместо того, чтобы стрелять, рассмеялся и спрятал кольт в кармане.

Он подошёл ко мне:

– Так это ты русский?

Я поднялся со стула, чтобы дать ему руку.

Но – боже правый! – мои ноги мне изменили: я слишком много выпил за день и был слишком на взводе.

Вместо того, чтобы приветствовать Берроуза, я упал перед ним на колени и стукнулся башкой о его ноги.

Какой ужас!

Я поспешно вскочил и смущённо хихикнул.

Но Берроуз сделал вид, что ничего не случилось.

Он подал мне сухую тёплую руку.

– Меня зовут Уильям, – сказал он. – Всем, что у меня есть, я обязан Брайону Гайсину. The only man I have ever respected.

С этими словами он опустился в кресло.

Что один смертный может знать о другом смертном?

Да ничего, пожалуй.

Передо мной сидел иссушенный старик, чьи кости были почти свободны от мяса, а кожа напоминала бензинную плёнку на луже.

Он прожил жизнь, в которой чего только не случилось.

А теперь он ждал смерти, готовился к могиле.

Но что он реально чувствовал, думал?

В тот самый момент, когда сидел передо мной в кресле?

Может, он уже умер?

Или ещё не родился?

После позднего старта в тридцать пять лет его не оставляло желание писать и печатать книги.

Всё, что он думал и чувствовал, было там, на этих страницах.

Но я всё равно ничего не знал, не мог проникнуть в его чувства.

Как он сам сказал, цитируя Верлена: «My past was an evil river».

А его настоящее было для меня тёмным провалом.

Короче, я совсем растерялся в присутствии этого мощного старика и гиганта мысли, смахивающего на вооружённого наркомана в распаде.

Я всматривался в его изнурённые черты, как в письмо драгоценной иконы.

Его лицо было совершенно таким, как на фотографиях и в документальных фильмах: породистое лицо белого человека, возжелавшего покорить мир и долго шедшего к этой цели.

Так долго, что ему это надоело.

Так долго, что эта цель измучила его и стала ненужной.

Так долго, что на пути к этой цели он узнал много такого, что его охладило и ужаснуло, но он всё равно продолжал ползти, потому что не знал, что ещё делать.

Как говорил сам Берроуз, в нём жил Мерзкий Дух, от которого он так и не смог избавиться, хотя очень старался и даже обратился по этому поводу к индейскому шаману из племени навахо.

Шаман изгонял из него Мерзкого Духа, стоя перед костром, разведённым в вигваме, изгонял несколько долгих часов, пока Берроуза чуть не хватила кондрашка, а шаман изнемог и потерял голос.

Но, судя по всему, Мерзкий Дух из него так и не вышел.

А может, и вышел – про это знали только Дух и Берроуз.

По словам Берроуза, его Мерзкий Дух был подобен Джону Эдгару Гуверу и Уильяму Рэндольфу Херсту.

Берроуз утверждал, что мог бы запросто стать директором ФБР или газетным магнатом, но стал писателем, потому что это больше ему подходило.

Возможно, Мерзкий Дух предпочёл, чтобы Берроуз сделался писакой, а может, Мерзкий Дух за это на Берроуза злился.

Так или иначе, Берроуз достиг своей цели и стал одним из знаменитейших писателей мира.

А любой добившийся успеха писатель, как говорил знавший Берроуза писатель Норман Мейлер, чем-то похож на агента ЦРУ, или КГБ, или Stasi.

Кагэбэшников Мейлер встречал в Москве на Лубянке, когда занимался там архивом Харви Ли Освальда, чтобы написать толстенную книгу под названием «Oswald’s Tale: An American Mistery».

Вот так-то.

Итак, я своего добился: сидел в доме Берроуза в Лоуренсе и внимал его тирадам.

Он говорил очень веско, хотя голос его то и дело срывался.

Он сказал мне:

– Что ты предпочитаешь: чтобы твоя жизнь была похожа на ветер в горах или на песок в пустыне?

Я ответил:

– На ветер в пустыне.

Он поглядел на меня косо и хмыкнул:

– А ты хитрый. Но это не поможет.

Потом он спросил:

– Что такое паранойя?

Я задумался, а он:

– Paranoia is having all the facts. Я – параноик.

И он многозначительно рассмеялся.

Потом он заявил, что ценит русскую литературу.

Именно так:

– Я ценю русскую литературу. Даже больше французской.

Сказал, что ему нравится «Человек из подполья» и роман «Бесы».

Ещё он сказал, что «Бесы» напоминают ему некоторых его друзей и их похождения в Танжере и Европе.

Потом он сказал:

– I like the Russian word for «informer»: STUKACH. Но ты ведь не стукач, русский?

Я сказал, что, конечно, не стукач, и он захихикал:

– Хи-хи-хи… Я шучу, парень… Хум-хум-хум… Хе-хе…

Он замолчал и отпил из стакана водку с кока-колой.

Это был его любимый напиток: America Libre.

Но для меня он окрестил его иначе: RUSSIANAMERICAN ANTI–VIRUS.

Честно говоря, я пил кое-что и похуже.

Эту смесь готовил ему Грауэрхольц, следивший, чтобы всё с его боссом было в порядке.

Грауэрхольц в основном помалкивал, но наблюдал за происходящим, как очень умная и бдительная немецкая овчарка.

А иногда вставлял словечко вроде:

– Не’s a false prophet!

Это могло относиться к кому угодно – кроме Берроуза, конечно.

Берроуз умел молчать так же веско, как и глаголить.

Иногда он надолго замолкал, и никто не смел прервать это молчанье.

Мы сидели и пили водку с колой – в полном молчании, как немые.

И вдруг Томас спросил, как Берроуз относится ко всей этой истории с битниками, которая стала достоянием учебников литературы.

Это была провокация – и Берроуз на неё попался.

Он хмыкнул и дёрнулся всем телом.

Вообще, он постоянно дёргался – как кузнечик, пытающийся высвободиться из паутины, в которую угодил после очередного подскока.

Он гаркнул:

– Bullshit! Chickenshit and horseshit! Это всё лажа! Никаких битников не было, их выдумал Гинзберг! Дерьмовые растабары! Трёп, трескотня, балабольство! Весь этот пиздёж о битниках гроша ломаного не стоит.

Он замер, но его губы продолжали содрогаться в презрительном тике.

Он сказал:

– Французские сюрреалисты много галдели, но они, бля буду, и нападали. Они много угождали, но и угрожали. Они много свистели, но и набегали. Они себя выдвигали, но и ударяли. А битники только себя раздували, раздували, раздували! Никаких битников не существует, ебучие идиоты!

Ему явно доставляло удовольствие опровергать литературные мифы.

– Литературу так же хотят держать под контролем, как рыбу и мясо. Рыба и мясо в этой стране отравлены пестицидами и хлоркой. И литература тоже – отравлена фуфлом и блефом. Ничтожество, зависимость и убогость распространились на всю человеческую деятельность без исключения. Поэтому лучше ни черта не делать. Хорошо, что я скоро сдохну. Потому что я не умею бездельничать, как хотел бы. Я постоянно пишу – и мне это надоело до усрачки.

Он разразился хриплым, деланым смехом.

И вдруг спросил с нажимом:

– А в России меня читают?

Я сказал, что читают и уважают.

Я сказал, что у меня есть знакомые, которые его обожают.

И действительно: Алексей Зубаржук, Александр Ревизоров, Олег Мавроматти чтили Берроуза как бога.

И Алина Витухновская.

И Ярослав Могутин.

И многие другие.

Ему было приятно это услышать.

Он снова ушёл в себя и сидел, как богомол в засаде.

И вдруг возгласил:

– How could I? How could I?

И:

– Brion Gysin is a great painter!

А потом очнулся:

– Значит, ты художник? Рисуешь?

Я побагровел и промямлил что-то.

Он хмыкнул:

– Я тоже художник. Писать книги – это мозгоёбство. Мне надоело. Но я и не рисую. Я стреляю.

Я сказал, что мне и моим друзьям в Москве известно, что у него есть свой живописный метод: он стреляет по банкам с краской и таким образом получает изображения на холсте или картоне.

А ещё он стреляет по деревянным дощечкам и делает дыры.

Я сказал, что мне очень хочется взглянуть на его работы.

– Завтра посмотришь, – сказал Берроуз. – Завтра ты даже сможешь поучаствовать в создании моей картины. А сейчас я покажу тебе что-то.

Он кивнул Грауэрхольцу.

Тот нажал кнопку на магнитофоне, стоявшем на книжной полке.

Зазвучала музыка – знакомая до дрожи.

Вообще-то я полный профан в музыкальных вопросах, но это был «Танец с саблями» Хачатуряна.

Не узнать его было невозможно.

При первых же звуках этого классического шлягера Берроуз выпрыгнул из своего кресла.

Он скрылся в прилегающей к холлу кухне и тут же вернулся с громадным ножом вроде мачете.

– Вот каким должен быть инструмент артиста! – крикнул он и пустился в пляску.

По-настоящему танцевать он не мог: его еле держали ноги.

Но он умудрялся как-то по-особенному, очень классно крутить шеей, вертеть высунутым языком, вращать глазами и качаться всем телом.

Что касается ножа, то он управлялся с ним весьма ловко.

Я никогда не видел, как танцуют блатные, но телодвижения Берроуза почему-то напомнили именно их – уркаганов.

– Бля, бля, бля, бля, – мне казалось, что именно это он шепчет.

Или: «Ёбс, ёбс, ёбс, сука».

Берроуз был великим скоморохом.

Наконец он утомился и подал знак Грауэрхольцу: музыка прекратилась.

Писатель упал в кресло.

Кресло было на четырёх колёсиках и откатилось вместе с писателем в угол.

– Ты танцевал, как настоящий дервиш, – сказал Томас, ухмыляясь.

– Да, вооружённый дервиш, – проворчал Берроуз. – Видали такого?

– Это было круто, – сказал я.

– Не сомневаюсь, – хмыкнул он. – Я всё делаю круто. Но теперь я устал и хочу спагетти. Том, ты отлично готовишь спагетти. Приготовь нам спагетти с сыром.

Это было сказано с обворожительной улыбкой, но в голосе Берроуза прозвучало то, что Элиас Канетти однажды назвал «жалом приказа».

Томас тут же отправился на кухню.

А Берроуз сказал мне:

– Я вижу, ты ещё сосунок и не расчухал, где оказался. Так я тебе скажу: ты в пироге с какахой. Не задерживайся здесь, а то сам станешь какахой. Или кретином. Америка набита кретинами и дельцами. Нынешняя Америка – падло. Нынешняя Америка – падаль. Нынешняя Америка – повидло с цианидом. Впрочем, она всегда была гнидой. Да и вся эта планета летит в тартарары. Единственное, что необходимо: перестать плодиться и размножаться. Но кретины никогда этого не уразумеют. А дельцам и политиканам это выгодно: они на этом богатеют. Нужна катастрофа, которая урежет население Земли на девяносто процентов. Другой вариант: уход с этой планеты. Ты читал мой роман «The Place of Dead Roads»? В этой книге я утверждаю, что человек – это артефакт, предназначенный для путешествия в космическом пространстве. Только сперва он должен стать этим, черт побери, артефактом. Единственное решение всех проблем: уход с этой планеты. И превращение человека в артефакт, понимаешь?

Он уставился на меня холодными белёсыми глазами и вдруг крикнул:

– Том, как там спагетти?! Скоро?!

– Ещё минутку! – отозвался Томас из кухни.

– Единственным человеком, которого я уважал, был Брайон Гайсин, – сказал Берроуз. – И он любил рассказывать сказку перед сном – каждый вечер одну и ту же сказку. Вот такую: триллион лет назад жил один грязный и вонючий великан-громила. Он никогда не мылся, не брился, не стригся. И однажды он так запаршивел, что ему самому стало противно. Вот он и решил стряхнуть хоть немного слякоти со своих пальцев – чтобы чуть-чуть отстираться. И слякоть с одного пальца упала в пустоту и стала нашей Солнечной системой… Вот и вся, черт побери, сказка.

Спагетти вышли на славу.

Сыр оказался настоящим пармезаном.

Взяв вилку, Берроуз молвил:

– Мой тёзка Уильям Шекспир написал однажды: «I must eat my dinner». Это точно.

Все ели в молчании, а потом пили чай с шоколадными конфетами, которые, по словам Берроуза, прислала ему Мадонна.

В свою чашку Берроуз положил сразу три ложки сахара, а потом подумал и ещё одну добавил.

Напившись чаю, Берроуз спросил, ни к кому в отдельности не обращаясь:

– Как вы полагаете, существует ли разрыв между материальным и спиритуальным мирами?

Томас ответил:

– Существуют одни разрывы.

Берроуз посмотрел на него грозно и рявкнул:

– Значит, когда я умру, то уже не смогу писать книги?

Томас спросил:

– Pardon me?

Берроуз расхохотался:

– Я хочу хоть раз написать книгу, которая не будет книгой. Настоящая книга – это отсутствие книги. Производство, которое ничего не производит, кроме отсутствия производства. Маркировка, которая стирает маркировку.

Он сидел нахохлившись, а потом крикнул:

– Человек должен постоянно меняться, чтобы оставаться самим собой! Понимаешь?!

– Понимаю, – умиротворяюще сказал Томас.

– А ты хитрый. Но не слишком, – хмыкнул Берроуз. – Буддисты знали, что никакого субъекта не существует. Всё это иллюзия, морок. Даже книги.

Потом он обратился ко мне:

– Ты думаешь, мёртвые смехотворны? Или живые куда более смехотворны?

Я сказал:

– И те и другие.

Берроуз расхохотался и погрозил мне пальцем:

– Все американцы имеют одинаковый цвет крови. Даже индейцы. А как насчёт русских?

После чая он сказал:

– Нужно помыть посуду. Это самое философское занятие на свете.

Я сказал, что помою.

Берроуз это одобрил:

– У тебя есть шанс стать философом, русский.

Грауэрхольц скрутил папироску с марихуаной и дал Берроузу затянуться.

Потом затянулся Грауэрхольц, потом я, потом Томас.

Наступила тишина, нарушаемая гудением холодильника на кухне.

Берроуз прервал молчанку:

– Человеческий зверинец, бля буду. Настоящий human zoo. Всюду клетки. В Бирме время заморожено, как в Северной Корее. Так было и в Албании, и в Восточном Берлине. А теперь время побежало – повсюду. Как белка в колесе, а колесо – тоже в клетке. Как это там в «Алисе в Стране чудес», Джеймс? Алиса спрашивает Кролика: «How long is forever?» А Кролик отвечает: «Sometimes it’s just one second». Ха. Обосраться можно. Раньше я говорил: как можно жить вот так, суки? Но сейчас вопрос стоит иначе: как можно подыхать вот так, идиоты?

Томас сказал:

– Guys like you are always sorry.

Берроуз побледнел, потом позеленел: не на шутку разозлился.

– Пошёл ты на хуй, Томас! Now!

Томас рассмеялся и взмолился:

– Now I am sorry.

Но Берроуз не унимался.

– На хуй! На хуй!

Он полез в карман и вытащил перочинный ножик.

Он встал и пошёл на Томаса, наставив на него ножик.

Грауэрхольц вмешался:

– Томас, прошу тебя, уйди отсюда!

Томас ушёл, хлопнув дверью.

Берроуз крикнул:

– Сукин сын! Паскуда!

Потом он спрятал ножик и подмигнул мне:

– Я не выношу стариков, русский. Томас состарился и стал несносен. Старики – мудаки, проводящие долгие часы в сортире, созерцая свои хилые какашки. Единственные хорошие старики – опасные, вредные и злые. Как великий Хасан ибн Саббах – предводитель ассасинов. Я хочу быть таким же.

Через минуту он добавил:

– А теперь мне надо в сортир. Перед смертью не нассышься.

Что было потом, я не помню.

Кажется, мы ещё посидели.

Я спал в доме Берроуза в маленьком закутке вроде кладовки.

Там стояла железная койка.

Спал без снов, как убитый.

Проснулся рано и слушал пение птицы, заливавшейся снаружи.

И вдруг подумал: «Какие младенческие груди были у Бренды!»

И: «Какая мохнатая вульва была у Лоретты!»

Показалось, что встреча с ними произошла давно, до потопа.

Может, в пятнадцатом веке, когда Вийон писал свои поэмы на воровском жаргоне?

Он бы наверняка обворовал виллу Бренды.

А я не решился.

Про Вийона чудесно написано в эссе Мандельштама: «Виллон отлично сознавал пропасть между субъектом и объектом, но понимал её как невозможность обладания. Луна и прочие нейтральные „предметы“ бесповоротно исключены из его поэтического обихода. Зато он сразу оживляется, когда речь заходит о жареных под соусом утках или о вечном блаженстве, присвоить себе которое он никогда не теряет окончательной надежды».

Вот так-то! Вийон не стал бы искать старика Берроуза, а остался у прекрасной Лоретты по крайней мере на недельку.

Мне вдруг стало душно в этой комнатушке. Я попытался открыть окошко. Оно открывалось не как в России или Европе, а как в Англии и Соединённых Штатах.

Сначала у меня ничего не получалось, но потом окно рывком – снизу вверх! – открылось.

И тут в комнату ворвались осы! Их гнездо было где-то в оконной нише. Ну и чертовщина! Они были большущие и злые. В Америке всё очень большое: супермаркеты, секвойи, микробы, небоскрёбы, бизоны, скалы.

И осы тоже.

Их было ровно столько, сколько битников: Аллен Гинзберг, Грегори Корсо, Лоуренс Ферлингетти, Роберт Крили, Лерой Джонс, Боб Кауфман, Гэри Снайдер, Роберт Данкен, Джек Керуак, Диана ди Прима, Филипп Ламантиа, Филипп Уэйлен, Питер Орловски, Алан Ансен.

И возглавлял их, конечно, Уильям Берроуз.

Эти хищники устремились ко мне, норовя влететь в нос, в рот, в уши.

– Бляди! – закричал я по-русски и замахал руками.

Потом выскочил из комнатушки.

Судя по тишине в доме, все ещё спали.

Я вышел на веранду.

Там вовсю пела птица.

Мне страстно захотелось снова увидеть Лоретту.

Я ходил по рассветным улицам и искал дом Лоретты.

Но тщетно, тщетно.

Я не узнавал этих улиц.

Я не знал названия улицы Лоретты!

Нигде не было ни животного, ни человека.

Зато на большой дороге стояли в ряд огромные грузовые машины – trucks, дальнобойные великаны.

Об этих грузовиках в Америке слагались песни и легенды, ставились голливудские фильмы, писались романы.

Зачем они здесь стояли?

Что перевозили под покровом ночи?

Возможно, узбекские дыни?

Или рабов из Африки и Вьетнама?

А может, человеческие органы: сердца, селезёнки, замороженные пенисы, канистры с кровью?

Или гробы, набитые героином и кокаином?

Или крокодильи, змеиные, лягушачьи кожи?

Или протонные суперкислоты?

Или атомные боеголовки и баллистические ракеты?

Или платиновые, золотые, серебряные монеты?

Или морскую пену для телевизионного сериала об Афродите?

Или Левиафана в жидком формальдегиде?

Или искусно сделанных кукол в размер годовалого ребёнка, испражняющихся и мочащихся на своих маленьких владельцев, когда они не подчиняются своим батям и мамашкам?

Или радиоактивные отходы, предназначенные для захоронения на Камчатке?

Или хлорированные куриные ножки?

Или мутантов-тысяченожек?

Или контрабандную парижскую парфюмерию, превращающую поганые американские рожи в божьи лики?

Мне некому было задать эти вопросы: кабины грузовиков были пусты, водители куда-то смылись.

Куда же они все подевались?

Возможно, пошли к Лоретте?

Она лежит сейчас на горе кукурузных початков и показывает им свою страшную сладкую могучую вульву!

Какой ужас!

Какая утрата!

Мне расхотелось искать Лоретту.

Вместо Лоретты я нашёл на тротуаре пятьдесят центов.

Может, это к удаче?

Или к неминуемому провалу?

Я сжимал монету в кулаке и взывал: «Лоретта, где ты?!»

Но её нигде не было видно.

От Лоретты осталась только память.

Но где память, там и потеря.

Память и есть потеря.

Потери всюду, одни потери.

Я вдруг испугался, что потеряю всё, что у меня осталось.

А что у меня осталось?

Да ничего, кроме Берроуза и его дома!

Вдруг я и их потеряю?

Я смертельно испугался.

О боже!

Я решил немедленно вернуться к Берроузу: он был моим последним ориентиром во вселенной.

IRWINов и Лоретту я уже потерял, но Берроуз ещё оставался.

Скорей, скорей к Берроузу и Грауэрхольцу!

Дверь знакомого дома была приоткрыта.

На пороге лежала чёрная кошка с порванным ухом.

Она посмотрела на меня как на подонка.

Я не посмел её погладить.

Я направился в ванную, чтобы принять душ (я взмок, бегая по улицам в поисках Лоретты).

Ванная в доме Берроуза пахла кошачьей мочой, как и всё остальное.

После смерти Брайона Гайсина кошки стали единственными существами на этой планете, которых уважал Берроуз.

Он говорил, что кошки научили его лучшим человеческим чувствам.

Например, сочувствию и отзывчивости душевной.

Он считал, что кошки утончают даже самую толстокожую душу.

В сущности, Берроуз в свои последние годы предпочитал компанию кошек всем людям, включая Грауэрхольца.

Я читал где-то, что он рыдал при мысли, что его кошки могут быть уничтожены ядерным взрывом.

В своей книге «The Cat Inside» Берроуз пишет, что его любимые кошки умели исполнять роли самых дорогих ему людей из прошлой жизни, у которых он хотел попросить прощения: его матери, его жены Джоан, его отца, Джейн Боулз, его сына Билли…

Берроуз исповедовался перед кошками и извинялся за свои стародавние проступки.

«Они живые, дышащие существа, а контактировать с другим существом всегда печально, потому что ты видишь ограниченность, боль, страх и смерть в финале. Это и есть контакт, – пишет Берроуз. – Это то, что я чувствую, когда прикасаюсь к кошке и замечаю, что по лицу у меня текут слёзы».

Я толкнул дверь ванной и… увидел Патти Смит: она мочилась, присев над унитазом.

Её чёрные джинсы были спущены, обнажив массивные колени.

Она мочилась громко и мощно, как лошадь.

Патти Смит – легендарная крёстная мама панк-рока, поэтесса, певица, писательница и мемуаристка. – Эй! – сказала она. – Здесь занято, buddy.

Я, конечно, растерялся.

Подумал, что ошибся.

Неужели сама Патти?

Патти Смит в доме Берроуза – вот так удача!

Я отправился на кухню.

Там была рыжая кошка.

Она что-то ела из миски.

Я тоже проголодался, но не нашёл ничего съестного.

Я сел в кресло, сплошь покрытое рыжими и белыми кошачьими волосками.

Персональное кресло Берроуза (на колёсиках) пустовало.

Я думал: «Патти Смит! Сама Патти!»

Я предвкушал авантюру.

И тут появился Берроуз – в сопровождении Грауэрхольца.

Они только что вернулись из Канзас-сити.

Берроуз ездил в тамошнюю больницу за дозой метадона.

Он был на метадоновой программе.

Он крикнул:

– Кушать! Хочу кушать!

Грауэрхольц тут же засунул хлеб в тостер.

Берроуз съел яйцо всмятку и два тоста с арахисовым маслом.

И выпил большую чашку сладкого чая.

А потом пару раз пыхнул джойнтом.

Я не помню, что он сказал мне тем утром.

Кажется, только одно:

– Хочу покакать.

Сказал – и вышел.

И вдруг вошла Патти Смит, уже успевшая натянуть на себя чёрные джинсы.

Грауэрхольц нас познакомил.

– My name is Patti, – сказала Патти.

Она хотела знать, откуда я родом.

Она слышала об Алма-Ате, о Казахстане.

Она даже знала слово ЮРТА.

Втроём – с Патти Смит и Грауэрхольцем – мы позавтракали: тосты и кофе.

Я, конечно, млел и нервничал в присутствии Патти.

И поэтому не мог наслаждаться своим тостом.

А Берроуз всё не появлялся.

Зато появилась толстая серая кошка.

Почему-то она шла на подогнутых лапах, так что её живот волочился по полу.

Грауэрхольц сказал:

– Когда кошки чего-то боятся, они бегут с животами, волочащимися по полу.

Патти спросила:

– А чего она боится?

Грауэрхольц ответил:

– Она не любит чужих в доме.

Я подумал, что это замечание относится ко мне, и напрягся.

Патти сказала:

– Некоторые люди тоже от фрустрации распускают брюхо.

Что было потом, я не помню.

Кажется, мы вдвоём с Патти Смит сидели в холле и листали журналы: Guns and Ammo, Soldier of Fortune, American Handgunner.

И вдруг она сказала:

– Извини. Я никогда не закрываю дверь в туалете. Это у меня с детства.

Я не знал, что ей ответить.

Я даже не знал, как мне к ней обращаться: миссис Смит или просто Патти.

Она сказала:

– Люди полагают, что мочиться и какать – очень интимное дело. Very, very private. Но я так не считаю. В пятнадцатом веке в Париже люди справляли нужду в любом общественном месте. Просто снимали штаны и задирали юбки на улице или в парке. Не только плебеи, но и аристократы. Были даже короли, принимавшие послов, сидя на золотом горшке и пукая, как кони.

Мы оба рассмеялись.

У Патти Смит были очень ровные белые зубы.

На её чёрной мужской рубахе красовалась брошь из белого металла: бабочка с человеческой головой (кажется, это была голова Артюра Рембо – боготворимого ею поэта).

Вдруг она сказала:

– Зови меня Патти. Значит, ты русский художник из Казахстана. Я люблю русских. Я недавно читала русского поэта по имени Клюев. Ты его знаешь?

– Да, – сказал я. – Знаю.

– How did he die? – спросила Патти.

– He was killed by Stalin.

– Ох! – сказала она. – Сталин! That fucker!

Вдруг я увидел острые маленькие волоски, растущие в углах рта и на подбородке Патти.

Я подумал: «Она уже бабушка. Или ведьма?»

Но тут появился Берроуз.

На нём была та же зелёная куртка, а на голове помятая шляпа.

В руке он держал чёрную элегантную винтовку.

– Hi, Patti, – сказал он.

– Good morning, William, – сказала Патти. – Как ты поживаешь?

– Всё в порядке, – сказал Берроуз. – Только все мы должны кардинально измениться.

– My name is Patti Smith, – сказала она. – Куда мне от этого деться?

– Heh, heh, heh, – сказал Берроуз. – Who lives will see, my dear.

Грауэрхольц подал ему стакан с кока-колой и водкой.

– Американо-русский антивирус, – хмыкнул Берроуз. – America Libre.

Он выпил и сморщился, словно глотнул рыбьего жира.

– Ну что, пойдём делать искусство? – спросил он, дёрнув губами.

И мы пошли практиковать GUNSHOT PAINTINGS.

Было чудесное утро.

Мы – я, Патти Смит, Джеймс Грауэрхольц и Берроуз – вышли во двор, обнесённый высоким забором.

Там было очень красиво: трава, цветы, густая листва – и могилы кошек.

Берроуз хоронил своих любимцев под окошком спальни.

В саду всё было готово для художественно-стрелкового сеанса: перед маленьким гаражом стоял стенд с укреплённым на нём картоном; три жестяных банки с краской покоились на треножнике перед стендом. – Умеешь стрелять? – обратился ко мне Берроуз. Я сказал, что посещал секцию стрельбы, когда учился в школе, но меня выперли оттуда за неуспехи. Берроуз рассеянно слушал, рассматривая затвор винтовки.

– Ладно, я стрельну первым, а ты посмотришь, – сказал автор «Последних слов Голландца Шульца».

Он тщательно приложился к прикладу и прицелился в одну из банок.

Она находилась от него примерно в семи метрах.

Мы с Патти и Грауэрхольцем стояли сзади.

Я глядел на мушку винтовки, которая чуть-чуть дрожала.

Раздался выстрел.

Банка взвилась в воздух и после судорожного зигзага упала к ногам Берроуза в травку.

А он вдруг закружился волчком и разорался:

– Fuck! Бля! Сука! Мать вашу! Cunt! Asshole!

Сперва я не понял, в чём дело, но потом увидел: он был весь заляпан краской.

Ну и чертовщина!

Стрелок попал в банку, она взорвалась и забрызгала стрелка с ног до головы красным акрилом.

Вот тебе и gunshot painting.

Больше всего досталось физиономии автора «Билета, который лопнул».

Пострадали его нос и подбородок.

Один глаз был полностью залеплен краской.

Шляпа свалилась с башки, обнажив бледный череп с хилыми остатками волосяного покрова.

Грауэрхольц кинулся к своему боссу.

– Уильям! Уильям! – кричал он.

Он содрал с себя красивую ковбойскую рубаху и вытирал ею лицо шефа.

Но Берроуз не унимался: орал и приплясывал, как бесноватый.

Кажется, он порядком испугался.

Потом мы с Патти сидели в холле и пили пиво.

А Берроуз с Грауэрхольцем надолго спрятались в ванной.

Патти сказала:

– Это всё потому, что он уже не занимается сексом.

– Что именно? – спросил я.

– Всё, – сказала Патти. – Все его беды.

Она пошла на кухню и приготовила два тоста с пармезаном.

Мы ели в полной тишине, а потом она сказала:

– Может, займёмся любовью?

Я дико смутился.

И струсил.

Дело в том, что у меня в эти дни выскочил на спине громадный фурункул.

Я пытался его выдавить, но от моих усилий он только распух и налился кровавым гноем.

Я всё время ощущал этот ужасный бугор на левой лопатке: весьма неприятное чувство.

В голове мелькнуло: «Если я займусь любовью с Патти, она наверняка обнаружит этот фурункул!»

И меня обуял ужас.

Да и вообще: я робел в присутствии этой Патти, похожей на индейского вождя, переодетого в нью-йоркские интеллектуальные шмотки.

Я не чувствовал к ней никакого эротического позыва.

Но нельзя же было отказаться от предложения самой Патти Смит – крёстной мамы панк-рока.

Она сидела напротив меня и властно, вызывающе улыбалась.

Вот я и согласился.

Мы пошли в мою комнатушку.

Патти Смит села на мою не заправленную кровать и огляделась.

– It is so sweet, – сказала она и сладко улыбнулась.

Я поискал глазами, куда бы мне приземлиться, но не увидел.

Жестом она пригласила меня сесть с ней рядом.

– Ты любишь Берроуза? – спросила Патти.

– Да, – сказал я.

– Очень?

– Очень.

– Но ведь ты любишь женщин?

– It’s no trouble, – сказал я. – Можно любить и Берроуза, и женщин.

– Точно, – сказала Патти. – А ты, я вижу, не промах. Хотя выглядишь как тихоня.

И тут я почувствовал её запах.

Она пахла костром, разведённым в лесной чаще. «Неужели это парфюмерия?» – мелькнуло у меня в мыслях.

«Или она ведьма?»

В этот момент она положила руку на мою руку.

У неё была крупная, увесистая ладонь, полностью поглотившая мою съёжившуюся похолодевшую ручку. Я почувствовал на себе её жгучий взгляд, из-за чего всё дальнейшее вышло из-под моего контроля.

Как сказал Берроуз: «Don’t looka me! Who you fucking staring at?»

Следующее, что я заметил, повергло меня в глубочайший шок: Патти разделась.

Её чёрные шмотки упали на пол.

У нее было великолепное тело зрелой матроны.

В одежде она казалась компактной.

А в голом виде это была царица, владычица, хозяюшка, начальница, богиня.

Она лежала на узкой кровати с закрытыми глазами, приглашая меня рассмотреть её и восхититься.

Она сказала:

– I have gone so very far to deny death, dear.

У меня до сих пор звучат в ушах эти слова, и я не могу поверить, что это лишь далекое воспоминание из канувшего в небытие 1996 года.

Но прошлое никогда не кончается, как сказал Фолкнер.

Мой член и сейчас непроизвольно встаёт при мысли о нагой Патти, как он встал тогда – в той осиной комнатушке.

Я вдруг стал спокойным, холодным.

Я стал Дон Жуаном.

Я погладил сухой ладонью выпуклый живот Патти и поцеловал её в шею.

Помня о фурункуле, я не стал раздеваться, а просто начал её харить, предварительно подложив подушку под её ягодицы.

Повторяю: я был холоден и неистов одновременно.

Настоящий ёбарь.

Она была в восторге, судя по заигравшей на её губах улыбке.

Она запела что-то вроде:

– У-ли-ти-ти-тю-у-ли…

Она задрала свои царские ноги и положила их на мои плечи.

В ходе этой операции я узрел нечто, чего никогда в жизни не видел.

Ни до ни после.

У Патти Смит были волосатые пятки.

Я не шучу, не вру, не юродствую, не издеваюсь: ВОЛОСАТЫЕ ПЯТКИ.

– У-ли-ти-ти-тю-уу-ли…

Когда-то, задолго до встречи с Патти, я читал сказки одного африканского народа, где говорилось о колдуньях, которых можно узнать по волосатым пяткам.

Помню, я тогда поразился и восхитился.

Люди думают, что сказки – небылицы.

Но я уверен, что любая небылица – святая правда.

Любая байка – истинная реальность.

Прочитав про волосатые пятки в африканской сказке, я испытал восторг и ужас.

А в доме Берроуза я воочию увидел волосатые пятки Патти.

Они были совершенно такие, как в тех сказках.

И вот что самое удивительное: они меня нисколько не охладили.

Я не почувствовал ни отвращения, ни тревоги, ни испуга.

Мой мужской аппетит не пропал, моя сила удесятерилась, моя похоть обострилась до предела.

Я дрючил её и дрючил.

У меня был железный стояк, как у Геркулеса.

Но я не мог кончить.

Это тоже случилось со мной впервые: невозможность кончить.

В прошлом, бывало, я кончал раньше, чем надо.

Да, чёрт возьми, бывало.

Бывало и так, что я сильно задерживался с этим. Но чтобы совсем не кончить – такое случилось только с Патти.

Неужели дело было в её пятках?

Я пилил её мощно, а вот кончить не получилось. Зато она кончила целых пять раз (сама мне потом сказала).

– Ули-ли-тю-ти-ли-у-ли…

После этого мы сидели в холле и опять ели тосты с пармезаном.

И запивали их ледяным пивом.

И улыбались друг другу.

Патти сказала:

– Знаешь, когда я была маленькой, мой отец будил меня пощечинами каждое утро. Он работал на заводе и не очень церемонился с нами. Он поднимал меня, моих сестёр и брата оплеухами, от которых у нас ещё два часа горели щёки. Мы орали благим матом, так что соседи тоже не нуждались в будильнике: наши вопли их будили. Можешь себе такое представить?

Я сказал, что хорошо представляю.

Я тоже не любил вставать по утрам в школу.

А Патти:

– Всё это давно миновало. И они уже не с нами. They’re all dead now and perhaps I am too, my dear.

– Кто? – спросил я.

– All of them, – сказала Патти.

Я подумал, что она говорит о Роберте Мэпплторпе.

Или, может, о своём папе?

Или о Пабло Неруде?

Или о Клюеве?

Или об Артюре Рембо?

Или ещё о ком-то?

У неё были грустные глаза и густые брови.

Она закурила сигарету без фильтра: Natural American Spirit.

Она была одета в роскошную чёрную блузку.

Или это была мужская рубашка?

После нашего совокупления кожа на её скулах пылала.

И эти припухшие губы…

И волосатые пятки…

Она сказала:

– Где же Уильям? Куда они делись? Мы ведь их гости.

Если не ошибаюсь, она мне ещё сказала:

– I think you’re excrement, my dear.

Или мне это только показалось?

Я посмотрел на неё недоуменно.

А она:

– Кто ты? На самом-то деле?

Я не знал, что ответить.

Мой английский язык никуда не годился!

А Патти:

– Я не знаю, кто я. А ты знаешь?

– Ты – Патти.

– Патти?

– Патти.

– Правда Патти?

– Правда.

– Я не уверена… А если даже и Патти, то какая Патти?

Я хотел сказать: «Патти Смит», но подумал, что это глупо.

И, возможно, это было неправдой.

Может, она была вовсе не Патти Смит, а Дебби Харри.

Или Мата Хари.

Или София Ротару.

Или…

А она снова:

– Где же Уильям? Куда он делся?

Наконец – уже к вечеру – мы увидели их обоих: Берроуза с бледным умытым лицом и Грауэрхольца в свежей ковбойской рубахе.

Им доставили пиццу и чизбургеры из какого-то ресторана, и мы с удовольствием порубали и проглотили по два стакана vodka-and-Coke, а потом ещё по чашке крепкого чая.

Во время ужина Берроуз спросил меня:

– У тебя есть деньги?

– Нету.

Он усмехнулся:

– Ну, это обычное дело. У одних людей есть деньги, а у других нету. В этом случае те, у кого есть деньги, покупают тех, у кого их нету. Ты должен понять эту систему, русский, чтобы лучше устроиться на свете. Или ты не хочешь устраиваться, а предпочитаешь побыстрей смыться?

Я промямлил, что устраиваются одни подонки.

Патти рассмеялась.

А Грауэрхольц спросил:

– Уильям, ты хочешь сэндвич с арахисовым маслом?

– Не откажусь, – сказал Берроуз.

Грауэрхольц приготовил ему сэндвич с арахисовым маслом и куском шоколада.

А вот что ещё Берроуз сказал на тему денег:

– В Швейцарии даже у нищих есть деньги. Там в любом супермаркете можно купить золотые слитки – вроде тех, что лежат в банковских подвалах. А если у тебя нет денег, эти слитки можно стибрить. Просто положить их в карман, как картошку. В Швейцарии люди доверяют друг другу.

Помню, я тогда не поверил и подумал, что он шутит.

Но сейчас я живу в Швейцарии и на опыте убедился в истинности каждого его слова.

– Пойдём на веранду, – сказал Берроуз.

Все поднялись.

– Нет, только я и русский, – сказал Берроуз.

Это не понравилось Грауэрхольцу и Патти, но они подчинились.

Вдвоём мы вышли на прогретый, душистый воздух.

Вечер выдался на славу.

Там и сям кружились светлячки, взлетавшие всё выше и выше.

В конце концов они исчезали в высоте и превращались в звёзды на тёмном флаге неба.

Берроуз опустился в кресло-качалку, а я сел на пол. Откуда-то с улицы прибежала серая кошка и прыгнула Берроузу на колени.

Я взглянул на него, и мне показалось, что это Варлам Шаламов!

– Дорогая сучка, – сказал он и принялся гладить кошку.

В наступившей тишине слышалась дальняя игра на банджо.

Великий американский писатель заговорил, и его голос был подобен дребезжанию старого, изношенного механизма:

– Ну я и дожил. Ну и дожил, старый тупица. До последнего позора дожил, до грошового абсурда, до копеечного анекдота. И свидетелем этого позора стал русский, взявшийся неизвестно откуда. Спасибо говнюку Тому, что привёл тебя, шпингалета. Благодаря этой банке с акрилом я вспомнил все непотребства, которые сотворил в своей нечестивой жизни, управляемой Мерзким Духом. За эти непотребства я сегодня и поплатился. За смерть Джоан, и за несчастного Билли, и за то, что не попрощался с умирающим Брайоном, и за весь пиздёж, который разводил вместе с остальными, за всю эту саморекламу. Вся моя жизнь – одна большая американская помойка, из которой я хотел выбраться, но постоянно скатывался обратно. Газеты, радио, Голливуд, телевизор, а теперь ещё и компьютер! Они всех выебут – во все дыры! У них все ниточки в руках, у этих пиздаболов! Я пытался избежать блядского контроля, старался не поддаваться поганым мозгоёбам, но сам оказался порядочным мозгоёбом! Не таким, конечно, как главные мозгоёбы, но всё-таки несомненным мозгоёбом. И всё потому, что часто следовал рецептам главных мозгоёбов. Блядские масс-медиа, против которых я выдвинул метод нарезок, меня проглотили. Даже оргонная камера доктора Райха не помогла мне, не говоря уже о проклятом героине. Блядский Энди Уорхол! Блядский Кроненберг! Блядский Тимоти Лири! Они всех нас проглотили, эти сучьи масс-медиа, – не только Гинзберга и Керуака, но и вообще всех американцев, немцев, французов, чехов, ирландцев, поляков и даже румына Тристана Тцару… А Селин был фашистом и идиотом… И вот поэтому на меня сегодня прыгнула банка с акрилом – в тот самый момент, когда я хотел сотворить свою самую главную картину. Хуй тебе, Берроуз! Хуй тебе вместо главной картины. И главную книгу я тоже так и не создал, потому что ёбаный «Голый завтрак» – это просто хорошая книга. И никакая другая написанная мною книга тоже не стала главной – главная так и не родилась. А почему, скажите на милость? А потому, что я никогда не сподобился высказать всю правду, которая мне открылась… Ебучие бляди! Fuck you!

Он прервался и сидел дрожа, глядя в пространство.

В эту минуту он сильно смахивал на Володю Налимова – моего старого алма-атинского друга, то и дело попадавшего в психушку.

Вдруг где-то рядом запела птица:

– Тиу-тиу-тиу…

Берроуз встрепенулся:

– Слышишь, русский, как поёт эта птица? Слышишь, какие она выводит рулады? Это она говорит правду. Свою птичью, певчую правду. Но у человека другая правда. Правда человека заключается в том, чтобы покаяться и послать Мерзкого Духа на Хуй. А я так этого и не сделал. И поэтому я до сих пор плутаю в потёмках и не могу сидеть тихо и слушать птицу. Даже кошки мне не помогают, все мои кошки во главе с Руски. Кошки охотятся на птиц и не дают слушать их пенье… Блядь! Нужно было просто послать Мерзкого Духа на Хуй! Это, конечно, нелегко, иногда это причиняет сильное неудобство. Когда ты посылаешь Мерзкого Духа на Хуй, то рискуешь остаться один, вне системы. Смелость всегда ведёт к одиночеству, русский. А правда не обходится без страданий. Поэтому люди и не хотят знать правду. Но они так или иначе её знают – в своих потёмках. Это, кажется, и имел в виду Фрейд, если я правильно его понимаю. Фрейд не был таким идиотом, как я думал, хотя и был законченным мозгоёбом. Но он понимал, что где-то внутри человека скрывается правда, хотя люди не готовы её признать и сказать словами. Ведь вспомнить правду – больно и трудно. Но только тогда пение птицы и становится внятно: когда вспоминаешь правду. А я так никогда и не сказал всей правды, которая мне открылась. Хотя и пытался. Я хотел избежать контроля, приказов, внушений, промывки мозгов – с помощью метода нарезки и других придумок. Я хотел нащупать границы контроля и выйти наружу, в космическое пространство. Но я мало и плохо пытался. Я слишком погряз в литературе. Литература убаюкивает и в конечном счёте убивает правду. Но это, конечно, не настоящая литература. Настоящая литература убивает литературу. Настоящая литература говорит, в сущности, только одно: что правда исчезает из жизни. Красота исчезает, то есть вот этот голос птицы. Красота всегда исчезает в человеческом мире. Или её уже нету. А чтобы её вспомнить и хоть как-то вернуть к жизни, обязательно нужно отчаянное усилие, которое и есть правда. Но она похоронена под литературой.

Вот что-то такое и говорил, сидя в кресле-качалке, Берроуз.

Я понимал его с трудом, ибо речь его была сбивчива и невнятна, да к тому же это был чужой язык – американский английский.

В его излияниях было больше дыр, чем в куске швейцарского сыра.

Но всё-таки я его понимал, хотя по-настоящему понял только недавно, а может, так до конца и не понял.

И у меня уже нет шанса понять лучше.

Через год после нашей встречи Берроуз помер.

Но я вижу его как сейчас: худое, вытянутое, пергаментное, морщинистое, умное, лукавое, пустое, изменчивое, утомлённое, вспыхивающее лицо, которое могло бы принадлежать главе какой-нибудь транснациональной корпорации, занимающейся экономическим разбоем в разных уголках мира, или безродному бродяге, одержимому шатаниями по свету, или, скажем, некоему давно сгнившему рабовладельцу-плантатору из штата Алабама, или голливудскому актёру, исполняющему роль коварного агента ЦРУ, или самому этому агенту, или уголовнику, ставшему московским олигархом, или алкашу из ленинградского «Сайгона», или старому гулаговскому зэку…

Но Берроуз предпочёл всем формам жизни странное житьё-бытьё писателя, то есть завис между всевозможными лицами, личинами и ликами в поисках собственной неуловимой правды, ускользавшей от него с упорством вируса или кота, явившегося то ли наяву, то ли во сне, то ли в наркотическом трансе.

Может быть, сочиняя свои книги, он потерялся в проходах, дырах и складках между явью, сном и бредом.

Может, вирус языка его прикончил.

А может, кот внутри куда-то его и вывел.

Я хотел поставить точку в этой части, но вдруг кое-что вспомнил.

Это случилось после монолога Берроуза на веранде.

Была ночь, и я спал в комнатёнке, где меня потревожили осы.

Спал – без Патти и без Лоретты.

Они, наверное, тоже спали.

Джеймс Грауэрхольц почивал в своей кровати.

И Томас.

Возможно, все люди в Лоуренсе дрыхли.

Даже Бренда.

И все кошки и собаки – в том зверином лимузине.

Не спали только дикие звери, шнырявшие по помойкам в поисках добычи.

И ещё – Берроуз.

Он пришёл в комнатушку, где я лежал на железной койке.

Он схватил меня за плечо и бесцеремонно дёргал, пока я не проснулся.

Я сел на постели и узрел его в полумраке.

На нём была белая ночная рубашка, вроде хламиды.

На голове – помятая шляпа.

Руки как клешни.

Ступни как ласты.

Он походил на Хасана ибн Саббаха – Старика Гор, предводителя ассасинов, сказавшего перед смертью: «Ничто не правда, и всё разрешено».

Он был бледен и пах могилой.

И он зашептал с краешка койки:

– Русский, скажи, неужто я такой старый и никчёмный? Может, мне следовало умереть раньше? Умереть в возрасте Рембо, Пушкина и Клейста… Понимаешь: умереть молодым, а не коптить небо, как Патти и Дебби… А, русский? Ты ведь меня понимаешь?.. Ты ведь знаешь, кто такой Пушкин? Тот, что писал на всех языках: на русском и на французском, на английском и на италийском, на армянском и арамейском, на киргизском и латинском, на греческом и шумерском, на райском и адском… Он успел высказать всю вавилонскую правду… И Рембо, и Шелли успели. Они высказали свою правду, а я до сих пор ищу и не нахожу свою – и шевелю, шевелю губами… Ох, русский! Это такая поруха! Это такая тяжесть. Когда я был помоложе, я ещё знал, что такое лёгкость. И знал, что есть нетерпимость. Когда мне было тридцать и сорок, я не был таким декадентом… Я был воякой… В то время мои нервы ещё не истлели… Я умел ткнуть в лицо говнюкам правду-матку, а не просто гундосить. Даже в пятьдесят я ещё был способен на драку. А сейчас пью чаёк, приготовленный Грауэрхольцем, и наматываю на вилку спагетти. Какая блямба! Какая напасть, русский! Раньше у меня были страсти, как у бушмена. А теперь одни интересы, как у вшивого бизнесмена… Какая мерзость! Ох, русский, русский! Не будь дураком – не распускай, как я, нюни!.. Старики так осторожны! Так трусливы! Но ты не должен бояться бучи!.. Ты должен как следует думать и не находить себе места… Слышишь? Это очень важно: не находить себе места. А думать – это не соглашаться с тем, что тебе предлагают твои и чужие висячие муди!.. Висячие муди повсюду, русский!.. У меня тоже висячие муди! Нервные окончания на кончике моего члена притупились от времени и усилий!.. И твои притупятся тоже!.. Но плюй на это! Плюй и не куксись! Никогда не признавай то, что вокруг тебя, за единственную реальность!.. Держись и дерись, русский! Держись и дерись – как осы!.. Дерись и держись – как мой кот Руски! Он был боевым зверем… Он был настоящей осой с усами! А потом помер… Ну и что? Это нормально… И ты тоже помри – быстро и безнадёжно, как опоссумы и олени, а не тяни волынку, как старик Берроуз и римский папа… Понял, русский?.. Понял мой американский английский? Понял, что сказал тебе на прощание старый Берроуз? And now fuck off, get rid of yourself, let it go, abandon all this shit, move to Gelassenheit and forget me!

Я проснулся и понял: кающийся Берроуз мне просто приснился.

Я встал помочиться.

Я пил слишком много пива и водочной кока-колы.

И поэтому хотел брызгать.

Как сказал Пушкин: «Известная примета!»

Я пошёл в туалет – и заблудился.

Такое со мной и раньше случалось: потерялся в чужом доме.

«Где я? Кто я?»

Толкнул какую-то дверь – она открылась.

Но это был не сортир, а иная комнатёнка.

Тёмная яма пространства освещалась огоньком свечки.

На дне ямы сидел Берроуз.

Свечка торчала перед ним на блюдце.

А вокруг дыбились какие-то странные конструкции и их тени, смахивавшие на татлиновский «Памятник III Интернационалу».

Это была мебель, поставленная вверх ногами.

Столы, стулья, кресла, этажерки громоздились друг на друге, образуя причудливые приспособления и устройства.

От неожиданности я пукнул.

– Это ты, русский? – спросил Берроуз. – Заходи, заходи, не стесняйся.

Освещаемый свечкой, он был особенно странен: сухой и чёрный, худой и безбровый, с головой, подобной очищенному и поджаренному ореху.

Не человек, а химера!

Он кутался в белую полупрозрачную хламиду.

Костлявые ступни торчали, как две оглобли.

Это был не дневной, а ночной Берроуз.

И голос его тоже был ночным, как из глубокого колодца.

– Садись, – сказал он. – Побудь со мной минутку.

Я сел рядом.

Он молчал и пялился на огонь свечки.

Я спросил его:

– Зачем вы перевернули мебель?

– Мне не нравится, когда вещи исполняют предписанные им цели. Это слишком телеологично. Почему стол должен стоять на четырёх ножках? Почему за ним нужно обедать? По-моему, это полная лажа. Почему на книжной полке должны стоять книги? Бред сивой кобылы! Почему в спальне должна быть кровать, на которой спят ночью, а любовью занимаются вечером раз в неделю? Oh, no! Всё заранее определено и рассчитано какими-то мудаками. Но почему я должен им подчиняться? Мне нужна инициатива и простор для мыслей. Я хочу свободно обращаться с вещами. Кроме того, я люблю Фурье, у которого была такая идея: НОЧНАЯ МЕБЕЛЬ. Знаешь?

Я покачал головой, и он неодобрительно хмыкнул:

– А надо бы знать, русский. НОЧНАЯ МЕБЕЛЬ. Я уже и не помню, что он хотел сказать этими словами, но наверняка что-то очень важное и смешное. Я импровизирую с его идеей. Я создаю собственную ночную мебель. Фурье был забавным. Мне нравятся его мысли.

– Вы как-то используете эти мебельные конструкции или просто на них глядите?

– Глядеть – это тоже использовать, русский. Но я и практически использую мою ночную мебель. Я это делаю, как в детстве. Я переворачиваю три стула и сооружаю из них каравеллу. И уплываю на Мадагаскар к пиратам. Я ведь, как Стивенсон, люблю пиратов. Я хочу уплыть подальше от всей этой мрази. Уплыть или улететь – в глубокий космос. Так что я ещё строю здесь ракеты. Сажусь в них и улетаю. То, что ты видишь перед собой, это всего лишь моя бренная оболочка, русский. А на самом деле я давно уже улетел на ночной мебели в нуль-пространство. В этой комнате я держу свои навигаторы, ускорители, машины времени, аннигиляторы и звездолёты. И уёбываю по ночам за горизонт событий – в кротовые норы и потенциальные ямы.

Он забормотал, как шизанутый:

– I do what I want, Ruski. I say what I want, Ruski. Iodon’t finish what I begin if I don’t want, Ruski. I just begin and begin, Ruski.

После паузы он продолжил:

– А ещё я люблю рассказ Бернарда Маламуда про еврея, который перестал выходить из своей однокомнатной бруклинской квартиры. Он не вылезал оттуда годами, зато ежедневно что-то переставлял в этой халупе и тем самым оказывался в ином мире. И он записывал в свой дневник, как он переставляет вещи и трансформируется вместе с перестановкой. Этот еврей напоминает мне моего любимца Руски.

И тут в комнату, где мы сидели, вошла кошка.

Но она была странна, как всё этой ночью.

Дело в том, что у неё была голова кошки, а туловище какой-то коротконогой длиннотелой собаки вроде таксы.

А ещё у неё был обрублен хвост: от него осталась лишь половина.

– А-а, вот и ты, Руски, – протянул Берроуз. – Познакомься: это русский. Вы тёзки.

Кошка-собака подошла и понюхала мою руку.

Я её погладил.

Потом она подошла к Берроузу и лизнула его руку.

Берроуз наклонился к странной твари и лизнул её ухо.

– Я всё жду, когда он произнесёт своё первое слово и расскажет, как ему там живётся, – сказал автор «Мягкой машины». – Но Руски сохраняет молчанье. И я его за это уважаю.

– А разве он не умер? – спросил я.

– Сие одному Богу известно.

Кошка-собака сидела на полу и старательно умывалась, как это умеют делать только кошки.

Казалось, она совершенно забыла о нашем присутствии в этой комнатушке, а может, и вообще на этой планете.

– Мне хочется жить только со зверями, – сказал Берроуз. – Они не потеют и не хамеют, не жалуются на тяжёлую жизнь и нехватку денег. И они не заставляют меня писать книги, как Грауэрхольц и Гинзберг. Я ненавижу писать книги, русский, зато обожаю животных. Кроме Руски у меня была одна очень смышлёная серая мышка. Её звали Ник, а полное имя Никодимус. Руски и Ник дружили. Но сейчас Ник прячется от Руски. Он считает, что это не Руски, а какая-то подмена. Он и меня, кажется, считает не Берроузом, а его подменой. Я думаю, Ник просто спятил.

Мы немного помолчали.

Мне показалось, что не только странная кошка, но и Берроуз тоже забыл о моём присутствии в этой комнате, освещённой единственной свечкой.

Но он продолжил:

– Мне кажется, что животные говорят: «Умолкни, человек, умолкни. И перестань писать эти вечные книги. Пусть наступит время умолчаний». Но мы не умеем молчать, русский. Мы постоянно что-то талдычим, бубним, базарим, жуём мочалку. Мы сделали из базара самый главный бизнес. Я, например, так и не научился молчанью. Хотя, если вдуматься, почти все люди – немые. Из тех, что я встретил, только двое обладали даром речи: Брайон Гайсин и Беккет.

Кошка-собака кончила умываться и пошла из комнаты вон, показав нам свой чисто вылизанный безукоризненный анус.

– Знаешь, русский, – сказал Берроуз. – Я завидую этой твари. У неё нет имени, потому что Руски – это всего лишь глупая кличка. Но главное, она просто живёт, а не старается стать тем-то и тем-то. Она просто постепенно превращается во что-то другое. И ей для этого не нужно осознавать себя с той ясностью, которая иногда меня посещает. Я от этой ясности начинаю потеть и страшно пугаюсь.

Мы оба сидели и смотрели на колеблющийся свет свечки, а кошка уже исчезла.

Берроуз захватил рукой ткань своей хламиды и высморкался в неё, издав громкие трубные звуки.

– Я хочу потерять себя, как эта кошка-собака, – сказал он. – Только не желаю, чтобы это стало кровоточащей раной.

Снова откуда ни возьмись появилась собака-кошка.

– Посмотри, – сказал Берроуз. – Какая маленькая, но невозмутимая зверюга. И она всегда сохраняет молчаливую серьёзность. Этому можно у неё поучиться: не обесценивать свою с трудом добытую серьёзность досужим трёпом. Анекдоты и сплетни никогда не исцеляют, а только отвлекают.

И вдруг он не удержался и рассказал такую сплетню:

– Однажды Чарльз Дарвин пришёл в зоопарк со своим сыном. Они там гуляли от клетки к клетке, пока не увидели громадного бегемота, спящего в бассейне. И они долго-долго на него смотрели. И вдруг сын Дарвина дёрнул его за руку и говорит: «Папа, а кто убил эту большую толстую птицу?»

Тут мы оба – сначала Берроуз, а потом и я – захохотали.

В тот же миг с улицы донеслись отдалённые гудящие звуки.

Церковный колокол отбивал время где-то в Лоуренсе.

– Ага, – сказал Берроуз. – Это Мик Джаггер.

Он сидел и вслушивался в колокольные звоны.

– Когда-то в детстве мне объяснили: колокола не время отбивают, а вечность. Они напоминают о бесконечном. Но нашему брату это уже непонятно. Колокола теперь ничего не возвещают, а просто балаболят. Вот я и попросил Мика Джаггера стать звонарём в нашей церкви и очистить колокольным звоном пространство. Он согласился и забросил ради этого дела все свои концерты.

Свечка в последний раз вспыхнула и погасла.

Мы бы оказались в полной темноте, если бы над нами не кружился светлячок, посылая какие-то мигающие сигналы.

Берроуз сказал:

– Он сообщает, что мне пора идти в мой оргонный аккумулятор. Спасибо доктору Райху. Без его откровений я бы уже давно окочурился и лежал в ящике на погосте. Оргонный накопитель доктора Райха – единственный антидот против мира, превратившегося в ящик Пандоры.

Он встал и подал мне руку.

– Мне было приятно поговорить с тобой, русский. С тобой легко балакать. Так бывает легко с детьми, которые не умничают и не канючат, а просто сидят и слушают сказку.

Он направился в угол, где стоял деревянный ящик с металлической дверцей.

Это был оргонный аккумулятор Вильгельма Райха, собственноручно изготовленный Берроузом для накопления универсальной энергии жизни.

Я знал, что Берроуз – большой поклонник биоэнергетических экспериментов Райха.

Поэтому я нисколько не удивился, увидев этот оргонный накопитель.

Берроуз залез в ящик и закрыл за собой дверцу.

И вдруг сказал оттуда:

– Хочешь посидеть со мной, русский?

Я, разумеется, незамедлительно согласился.

В оргонном аккумуляторе почему-то пахло сырыми дровами.

Или грибами?

Мы сидели там втроём с собакой-кошкой: я и Берроуз – на корточках, собака-кошка – между нами.

Было тесновато.

Честно говоря, я не ощутил никакого прироста жизненной энергии, находясь в оргонном аккумуляторе Райха.

А вот Берроуз преобразился: расправились морщины, глаза засияли.

Он дёрнулся и заговорил быстро и дробно, как в лихорадке:

– Сидя здесь, я знаю: я – аутсайдер. Я никогда не получал деньги от государства или корпораций. Я никогда не участвовал в публичной жизни. Я всю жизнь ходил по улицам голый в компании ягуара и пантеры. Я совершенно иррационален. Каждый день у меня другое имя. Я трахаюсь только с мумиями неандертальцев. Изо всех стран я признаю только Сахару. Изо всех животных – только питона, проглотившего американского президента. Я индифферентен к человеческой речи, но умею извлекать квинтэссенцию из любой снежинки. Но самое главное: я говорю исключительно рифмованными стихами.

И он действительно заговорил стихами и пробубнил что-то такое:

Тут Берроуз схватил меня за ногу и запричитал, запел, заблеял:

Проговорив это, Берроуз направил свои скрюченные пальцы на собаку-кошку.

Она на эти пальцы немедленно бросилась, как тигрица.

Они схватывались – то ли всерьёз, то ли понарошку.

Долго боролись – и расцепились.

Рука Берроуза оказалась исцарапанной до крови. Кошка-собака огненными глазами смотрела на старого поэта.

А он расхохотался, схватил зверька и заквакал:

Тут он подпрыгнул и поцеловал кошку-собаку прямо в её пылающий анус.

И снова заквакал:

А вот ещё одно стихотворение Берроуза (в моём неуклюжем переводе), прочитанное в оргонном накопителе:

Продекламировав это, он схватил меня сначала за задницу, а потом за яйца.

Я не сопротивлялся – даже напротив.

Мне хотелось, чтобы он меня цапал и мацал.

Я забыл о своих тревогах и отдался сладкому ощущению нашего любовного соприсутствия в оргонном накопителе доктора Райха.

А знаменитый писатель тискал мои ягодицы и шептал рифмы:

Он трогал меня повсюду, а я закрывал глаза и думал: «Вот мой друг, и он ужасно, ужасно хороший».

Как сказал Морис Бланшо: «Дружба – это общение с лишённым друзей незнакомцем, которого ты увидел в первый и последний раз в жизни».

А ещё тот же Бланшо писал: «Если жить означает терять, то, возможно, мы наконец поймём, что это почти смехотворно: потерять жизнь».

Именно так обстояло у меня дело с Берроузом в ту незабвенную ночь.

Он был другом на миг, то есть на вечность.

И теряя его, я терял всё, в том числе и себя, недотёпу.

Он был нечеловеческим другом, который мычал, рычал и рифмовал:

Я думаю, что в общей сложности мы с Берроузом и кошкой-собакой провели в оргонном аккумуляторе не больше пятнадцати минут.

Но повторяю: это были не минуты – века.

И они пролетели как миг.

Вильгельм Райх вовсе не был шарлатаном.

Оргонный аккумулятор – отличная штука.

Впрочем, как сказал Шервуд Андерсон: «Again, you decide what appeals to you».

Мне лично в ту ночь было хорошо.

А потом – хоть суп с котом.

Я не знаю, где он сейчас, – этот непостижимый, восхитительный Уильям Берроуз-поэт, с которым я обнимался и балдел.

В раю?

Или в аду?

Скорее всего, нигде.

Книжки его я, честно сказать, не до конца люблю, но тех мгновений в комнате с ночной мебелью никогда не забуду.

В заключение приведу последнее стихотворение, прочитанное блаженным стариком:

Мне совсем не хотелось расставаться с Берроузом и возвращаться к проекту Transnacionala.

С Берроузом было куда круче.

Со старшим поколением вообще круче, чем с новым.

Новые поколения: почему они всё глупее и слепее?

Что, чёрт возьми, происходит?

Поколение Берроуза в сто раз умнее поколения Патти Смит, ну а что сказать о поколении Романа Осминкина и Канье Уэста?

Жопа.

Как писал Иосиф Бродский: «Калигула, так тот просто кипятком ссыт, когда слышит, как витийствует его лошадь».

Или, как сказал Джон Дос Пассос: «Buddy, what the hell do you think you’re doing?»

А вот что говорит мой любимый философ Агамбен: «Современный мир так ужасен, потому что современная музыка ужасна».

Музыку делает молодёжь, и эта музыка – мусор.

Заткните уши, стариканы!

Короче, я решил остаться с дедушкой Берроузом, а там будь что будет.

Я хотел напитаться мудростью Американского Старца.

Предупреждаю, читатель: я не пишу тут «Разговоры с Берроузом» на манер «Разговоров с Гёте» Эккермана.

Берроуз для меня не авторитет, а, как сказал Вагрич Бахчанян, «реальный чувачило».

Плюс: забойный писатель.

У Берроуза была башка на плечах и удача в жизни, были возможности для манёвра и неслабый опыт.

Кроме того, в тот последний год, когда я его встретил, он уже не стеснялся: говорил что думал.

Например, Патти Смит спросила его, как он относится к творчеству Кэти Акер.

А Берроуз:

– Да кто это такая?

Патти:

– Ну как же, вы знаете Кэти Акер! Она – замечательный писатель. Наследница Рембо и Харта Крейна. Она у вас интервью брала однажды!

– А-а-а, – говорит Берроуз. – Теперь вспомнил. Кажется, я читал одну её книжку. Там везде пёзды: пизда там и пизда здесь, а потом колоссальный член въезжает в её анус. Но всё это довольно литературно и культурно. Там её выебет кучерявый араб с громадным причиндалом, а тут она превратится в пирата семнадцатого века или влюбится в Жана Жене, а потом в Дон Кихота. Вроде как современная Эмили Бронте, только хуёвей. Куда хуёвей!

Он вдруг сжал кулаки и попёр на Патти:

– Слушай, дорогуша: современная литература – хуёвая литература. Хуёвая до усрачки! Эта Кэти Акер могла бы с таким же успехом стать телеведущей. Может, она уже и стала? Или станет посмертно? Этой Кэти Акер очень далеко до Джейн Боулз. Вот кого я люблю – Джейн Боулз. Она написала всего одну книжку – зато какую! «Two Serious Ladies» – охуительнейшая книжка о двух святых дурах. Это даже лучше, чем все книги Пола Боулза, её мужа. Хотя он был хороший писатель. Но Джейн лучше! Написала одну книжку – и точка. А эта Кэти Акер – она, конечно, милашка. И все её татуировки очень ей подходят… Впрочем, это не моё дело. Я лучше пойду помою посуду. Мыть посуду – философское занятие, и оно помогает забыть про Кэти Акер. И заодно про этого, как его, Чарльза Буковски…

И действительно, Берроуз пошёл на кухню и целых полчаса мыл посуду, невзирая на протесты Патти Смит и Джеймса Грауэрхольца.

А потом он вдруг выпрыгнул из кухни и заорал благим матом:

– Слушай, мать твою, Патти! Вот ты всё время поминаешь Артюра Рембо, этого несчастного задрота! И тебе не стыдно? Посмотри: у тебя квартира в Нью-Йорке, гитара за пять тысяч баксов, шмотки из Парижа, концерты в Карнеги-холл и на Тенерифе, сто миллионов пластинок и двести миллионов фанатов! А у Рембо было полторы ноги и шиш с маслом! А? Не странно ли это? Странно и срано! Вот я тебя и спрашиваю: а не хуёво ли строить свою удобную, безопасную и славную карьеру на вечном поминании поэта, который подох в гное и вое?! Хоть бы один из вас, ебанатов, постыдился!

В другой раз он сказал:

– Я был тем-то и тем-то: джанки, фермером, наркодилером, пидором, женоубийцей… Писателем тоже побывал и гравюрами увлекался… Чего только не делал, где только не мотался… Стал папашей и крутился среди апашей… Экспериментировал со всем, что попадалось… Да… Это было – да сплыло… И сейчас, честно говоря, у меня осталось одно желание: найти себя – наконец-то. Найти наконец себя, понимаешь? Если такое произойдёт, то может произойти в любую секунду. И в последнюю тоже.

Вот это я хорошо запомнил.

Но, возможно, это сказал не Берроуз, а мой друг Гия Ригвава.

Ещё помню такое:

– Бля буду, я весь в осколках. Бля буду, в осколках. Но мне нужно найти такой осколок в себе, к которому я мог бы прилепиться.

Неплохо, правда?

Хотя я даже точно не знаю, кто это сказал: я сам или Уильям Берроуз.

Да и какая разница, в самом-то деле!

А однажды он воскликнул:

– Когда же я, наконец, избавлюсь от себя? Полностью, напрочь избавлюсь? Как этот немец Гёльдерлин, ставший итальянцем Скарданелли!

И, помолчав, добавил:

– Я хочу, чтобы это произошло мгновенно. Так, как бывает в калейдоскопе: сдвинул чуть-чуть – и новый узор, новая картинка!

Помню, заговорили об американских писателях, которых он уважает.

– А я никого не уважаю. Но все хорошие американские писатели носили имя Уильям. Или фамилию Уильямс.

И правда: в американской литературе есть хорошие или просто неплохие писатели с этим именем: Уильям Фолкнер, Уильям Сароян, Уильям Стайрон, Уильям Гэддис, Уильям Гибсон.

Наверняка есть и другие Уильямы, просто я не помню.

И есть целых четыре клёвых автора с фамилией Уильямс: Теннесси Уильямс, Уильям Карлос Уильямс, Джой Уильямс и Диана Уильямс.

В другой раз он сказал:

– Сейчас люди строят жизнь вокруг себя так, как раньше строили тюрьмы. Паноптикон Иеремии Бентама, знаешь? Вот так и живут земляне. Ходят по своему тюремному двору, улыбаясь другим зэкам. Или дерутся и убивают друг друга. И почти никогда не предпринимают попыток к бегству. Как будто так и надо. Инкарцерация стала добровольным делом. А к самоубийству принуждают с детства.

И ещё:

– Хассан ибн Саббах сказал за минуту до смерти: «Ничто не правда и всё разрешено». Смекаешь, русский? То есть если всё иллюзия, значит, всё и дозволено. Понимаешь? Ну а если вещи становятся реальными, то они не разрешаются. Например, если деньги делаются по-настоящему ценной вещью, то их никому не дают, кроме тех, у кого они уже есть в избытке. В нашей культуре всё стало реальностью и поэтому ничего больше не возможно. Современная власть так и работает: делает всё реальным и запрещает, запрещает, запрещает.

Он подмигнул мне и добавил:

– Но поверь моему нюху: скоро масс-медиа и новые боссы научатся превращать всё в иллюзию и фата-моргану. Это будет новая стратегия власти. Бедный Хассан ибн Саббах!

В другой раз Берроуз изрёк:

– Я всю жизнь был переполнен иллюзиями, русский. Думал, что масс-медиа можно поставить на службу революции. Думал, что искусство может перепахать житейскую убогость. Думал, что Америка становится свободней. Думал, что я умный. А теперь вижу: старый дурак всю жизнь завирался. Я совершенно ничего не знаю и не понимаю. Даже то, что со мной случится после смерти.

Помню и такое:

– Я никудышный писака. Если бы я был стоящим писателем, мои фразы могли бы убивать читателя на месте. Буквально убивать – как пуля или цианистый калий. Прочитал страницу – перестало сердце биться. Пробежал глазами строчку – отказала печень или почка. Прочитал полромана – отошёл в лоно Авраама. Или ещё лучше: увидел название книги на обложке – и откинул ножки. Эх, если б я был такой могучий писатель! Тогда бы население этой планеты сильно сократилось и вокруг было бы больше пространства… Впрочем, они бы запретили мои книги. Ну и отлично!

И вот что ещё я помню:

– Знаешь, что такое любовь, русский? Самое лучшее болеутоляющее средство на свете.

Да, он так и сказал, буквально:

– Love? What is it? MOST NATURAL PAINKILLER WHAT THERE IS.

Он рассказал мне сон, увиденный им после обеда:

– Я – золотая кошка. То есть вся шерсть на мне золотая, и когти, и зубы… И я бегу по улицам Нью-Йорка… И за мной гонятся люди – огромная толпища… И каждый из них хочет выдернуть из меня золотую волосинку на счастье. Ну а я, разумеется, этого совсем не желаю… И я бегу, бегу от этих людей по каким-то закоулкам… И мне очень страшно…

Он изрёк, затянувшись джойнтом:

– Человек, который чувствует и видит, не может не быть печальным.

И ещё это:

– Мы должны наконец увидеть вещи, которые сейчас не видим. И перестать видеть вещи, которые только и видим.

Ещё он постоянно цитировал Одена: «Those to whom evil is done, do evil in return».

То есть: «Те, кому причинено зло, причиняют зло в ответ».

Он сказал мне:

– Мне восемьдесят два года, русский. Я писатель и уже не смогу измениться. Я могу только писать и вытряхивать кошачью шерсть с одеяла. Даже если случится атомная война, я буду писать и вытряхивать это одеяло. И так до конца света. Я только это и умею: писать и вытряхивать одеяло. Там столько кошачьей шерсти, что хватит мне и на том свете.

Он шептал, поглаживая кошку:

– Я развращён властью. Я развращён развратом. Я развращён развратом власти. Кто держит меня на этой гиблой планете? Кому это нужно? Все померли: Билли, мама и папа, Джоан, Морт, Майкл, Руски… А я не помираю… Неужели я им нужен? Неужели они меня используют в своих целях? Почему Иисус умер, а я не умираю? Кому это нужно?

И вдруг сказал мне:

– Old actors never die, they just fade away on old screens, русский.

– Мои руки не слушаются меня, – сказал он за обедом. – Мои пальцы не желают делать то, что я им приказываю делать. Они, чёрт возьми, бунтуют. Ёб твою мать – конспирация пальцев! Заговор костяшек! Конфликт суставов! Всюду одни конфликты и войны! Моё тело против меня, как я против Белого Дома! Моё тело на стороне Вашингтона? Не могу поверить!

– All animals are a part of you, – сказал он. – Why so many parts rejected, demonized, dreaded, exterminated? Ведь все мы состоим из разных животных. Почему же надо уничтожать, унижать, обижать, зажимать их? Почему они приканчивают змей и шакалов? Они же сами змеи и шакалы! Белые люди – какая это сволочь! Какая падаль!

И ещё помню это:

– Русский, ты слыхал про Шри Ауробиндо? Про его переживание Безмолвного Брахмана? Под конец он устал от конфликтов с властью, от своих учеников, от просветительской работы, от всей этой нервотрёпки. И целых десять лет не выходил из транса. А когда вышел, произнёс единственную и последнюю фразу: «It is all over». И они гадали, что эти слова значат. А по-моему, тут и гадать не надо.

Он замолчал и не объяснил мне, что, по его мнению, значат последние слова Шри Ауробиндо.

Иногда мне кажется, что Берроуз был таким же, как я, мерзавцем, только намного умнее и ловчее.

Он сказал мне:

– Люди думают, что знают, кто такой Берроуз. Но Берроуз, которого они знают, – кукла.

Сейчас, когда в мире бушует коронавирус, я вспоминаю такое:

– Старайся никогда не попадать в больницу, русский. Нынешние врачи работают на полицейское государство и на общество контроля. Они используют любую возможность, чтобы сделать человечков дураками. Создание глобального банка ДНК – вот новая задача власти. Они хотят модифицировать, перелицевать, вывернуть наружу homo sapiens – и сделать его совершенно послушным.

Он так и сказал:

– The Global DNA Bank – for profiling and engineering.

Эпидемия коронавируса – обширная и уникальная возможность для организации глобального банка ДНК.

Он несколько раз заговаривал о Мерзком Духе, который в нём угнездился.

Он сказал мне:

– Этот Мерзкий Дух выглядит как череп. Обычный человеческий череп. Только у него нет глазных впадин. Зато есть два маленьких крылышка, как у цыплёнка. И он, этот сукин сын, внутри меня летает.

Он повторял, раскачиваясь в своём кресле, как ванька-встанька:

– So what is the point of life? CONFLICT. No conflict, no life, русский. Без конфликта вообще никакого смысла нету. Я в постоянном конфликте с моим Мерзким Духом.

Он показал мне запись, сделанную им в небольшой переплетённой книге (он ежедневно вносил туда заметки):

CONFLICT = ENERGY = LIFE = FRICTION = ENERGYo= LIFE

И ещё припоминаю такое:

– Я намного старше, чем когда-либо мог себе представить. У меня ноет поясница и подгибаются колени. Я уже не говорю о тощей жопе, на которой мне сидеть больно. Я с трудом вспоминаю, что делал вчера, хотя отлично помню, что случилось, когда мне было три года. А ещё у меня дёргается лицо, потому что какие-то нервы вышли из строя. Когда я выхожу из дома, мне кажется, что прохожие меня презирают, и мне становится стыдно. Но я стыжусь ещё больше, если кто-то узнаёт меня в лицо и говорит: «Hello, maestro Burroughs!»

Он сказал мне:

– Русский! Русский! Я закрываю глаза и вижу: твоя судьба – хаос. У тебя никогда не будет своего дома. Ты не найдёшь удовлетворения ни в себе, ни во встреченных людях. Твои дела, мечты, скитания по свету – всё обернётся изжогой. Прекрасные слова, которые ты прочтёшь в книгах, застрянут у тебя в горле. Ты захочешь открыть настежь зоопарки и тюрьмы, но не посмеешь. Ты не будешь прикасаться к деньгам, но это придётся делать твоей подруге. Твоя участь под Солнцем – шататься, плестись, спотыкаться. Ты попытаешься изменить свою жизнь, но не изменишь даже своих кошмаров. Ты станешь одиноким, больным и старым. Твой единственный ребёнок не захочет тебя видеть и слышать. Ты будешь говорить о любви, но в твоём сердце угнездится досада. Ты не научишься самозабвенно внимать пению пташек! О русский! Тебя ждёт горькое разочарование в жизни! А потом ты умрёшь – как все люди, звери, растения и минералы. Вот что я хотел сказать тебе, русский.

Он помолчал и добавил:

– Не смотри так доверчиво и не принимай всерьёз мои речи! Я болтаю сейчас одно, а завтра скажу другое. Эти предсказания не имеют под собой никакой почвы.

Ещё он сказал мне:

– Я гляжу на тебя, русский, и вижу: в тебе сидит чёртик. Бесёнок. Демон. Он из тебя нет-нет да выглядывает наружу. И тогда я его усекаю, даже запах его чую. Знаешь, какой он? Жёлтый. Жёлтый-прежёлтый. Он как протухший яичный желток, а вместо глаз у него два кристалла соли. А вместо рта – кусочек красного перца. И он хочет шкодить, дурить, куролесить. Он хочет пачкать, поганить, грязнить, испражняться, глупить, безобразить. И он тобой заправляет. Пилотирует. Кукловодит. Остерегайся, русский! Этот чёрт может тебя погубить, изуродовать, изувечить. Он уже прогрыз в тебе дыры. Ты ведь слабый. Ты нестойкий. Ты как ребёнок. Ты нуждаешься в опоре. Потому-то ты и пришёл сюда: искать помощь, подпитку, подмогу. Но тебе никто не поможет, кроме тебя самого, русский. Полагайся только на себя и иди своей непутёвой дорогой. Твоя детскость – единственное твоё богатство. Тебе ведь никогда не стать взрослым. Ты недовзрослый, антивзрослый, поствзрослый. Это твоя слабость и твоя сила. Постарайся, чтобы твоя слабость стала твоей силой.

Затем он добавил:

– И помни: никакого чёрта и никакого Мерзкого Духа нельзя убедить или победить словами. Черти и злые духи только того и желают: обмениваться речами, препираться, спорить, доказывать, мотивировать, фундировать и базарить. Это их обычная хитрость, уловка, притворство. Они обожают пиздеть и судачить. Но доводы и вербальные аргументы бессильны в схватке с дельцами, законченными подлецами и адскими шельмецами. Ты никогда не осилишь супостата словами, ибо это именно то, чего он хочет: балаболить. Это его дымовая завеса. Только поединок, бессловесная стычка может изменить что-то. Только драка, только сеча, только сшибка. А болтовня бессильна. Канальи могут трепаться сто тысяч лет, но их словесный мусор всего лишь увёртка. На самом деле они хотят одного: сцапать тебя и прикончить.

Я был поражён, когда услышал от него такую фразу:

– Звери сделаны из лучшего материала, чем люди.

Мне показалась, что я где-то уже это слышал.

Потом я понял, что эти слова написал в письме Надежде Мандельштам Варлам Шаламов.

В последнее моё утро в Лоуренсе Берроуз вдруг заскрипел и заклацал зубами, как щелкунчик.

Грауэрхольц решил, что его дорогому другу плохо.

Но старик отмахнулся и заорал во всё горло:

– Джеймс! Русский! Нам надо немедленно ехать в Мохаве! Это мой последний шанс попрощаться с друзьями в Мохаве! Собираем пожитки! Мы едем в Мохаве! Я соскучился по внутренним, сокровенным, тайным Соединённым Штатам! Я покажу русскому скрытые, потаённые, заповедные Соединённые Штаты! Он увидит, что есть иная Америка и иные американцы! Я открою ему подспудные, секретные, глубинные Соединённые Штаты! Я покажу ему Америку, которая живёт в моём сердце!

И действительно: мы моментально собрались, взяли напрокат пикап с открытым кузовом и отправились в пустыню Мохаве.

А Патти Смит решила вернуться в New York City.

Перед отъездом она сказала:

– I feel all the shit of this fucking world in the pit of my stomach.

Мохаве – это, в сущности, не пустыня, а пасть огнедышащего дракона.

Он уже сожрал кусок Калифорнии, кусок Невады и кусок Аризоны.

И будет жрать дальше, пока не наестся.

А наесться дракон никогда не может.

Летом в его пасти пекло: до +50° по Цельсию (и выше!).

В таком климате ты моментально потеешь.

И весь пот выходит из тебя за минуту.

И ты становишься сух и безумен, как Хассан ибн Саббах или его отдалённый потомок Чарльз Мэнсон.

Мы ехали по Великой Американской Дороге: Грауэрхольц за рулём, рядом с ним Берроуз.

Ну а я, губошлёп, – в открытом кузове, завёрнутый в два индейских одеяла.

Я валялся, уставившись в синее-синее небо.

Иногда на нём появлялось белое-белое облачко и проливалось коротким кровавым ливнем.

В Америке такое бывает (об этом можно прочитать у Говарда Филлипса Лавкрафта и Стивена Кинга).

Но мне всё равно было сладко, как гусенице в капустном листе, как белке на кедровой ветке.

Я ни о чём не жалел, не мечтал, не думал.

Я наслаждался, как кошка на коленях великого американского романиста.

Я ехал и сам себе не верил: «Неужели я до сих пор с Уильямом Берроузом, этим полудохлым сверхчеловеком?»

И ещё: «Я с ним никогда не расстанусь!»

На ночь остановились в мотеле на краю пустыни.

Сняли только один номер.

Я сидел на полу, Грауэрхольц и Берроуз – на кроватях.

Берроуз изложил свой концепт внутренних Соединённых Штатов:

– Тайные США – это, конечно, пустыня. Впрочем, сейчас весь мир пустыня. Но есть пустыня, которую ещё не захватили белые люди. Вот туда мы и едем. К людям, которые стали не-людьми во внутренней пустыне Сокровенных Соединённых Штатов. Эти не-люди свободны от вируса человеческой речи. Они излечились. Теперь они молчат и только смотрят. И всё понимают. Когда ты всё понимаешь, то навсегда замолкаешь. Смекаешь, русский? Понимающий – замолкает! И уходит в пустыню! Вот это и есть тайные, внутренние, Сокровенные Разъединённые Штаты.

Он откинулся на подушку и вскрикнул:

– No one believes it – but who is no one?!

Утром поехали дальше.

Великая Американская Дорога неизбежно вела в Великую Американскую Пустыню.

Как сказал Уолт Уитмен: «Горы, озёра, реки, равнины: везде наш дом, с нами, всегда вместе».

А Берроуз: «Whole fucking planet is jail time».

Я лежал на дне мчащегося пикапа и думал: «Гны-блы-влы-одла. Кара-мара-ура-модла».

Машина пожирала мили.

Наконец мы оказались посреди Великой Американской Пустыни.

Было жарко-прежарко.

Ей-богу: +50° по Цельсию в тени, только там не было тени.

Говорят, при такой температуре волосы на голове могут загореться.

Небо кипело!

Скелет во мне таял.

Плавился череп.

На дороге лежали размозженные гремучие змеи.

Вдруг мы свернули на боковую дорогу.

Несть асфальта.

Громадное раскалённое облако пыли накрыло меня с потрохами.

И в этом облаке – в этом кошмаре – я вдруг различил колоссальный светящийся Млечный Путь, а вернее не Путь, а Вихрь, Смерч, Торнадо, Vortex, немыслимое Колесо, в котором сверкали гигантские спицы каких-то Галактик, а на дальней окраине висела пылинка – замученная белыми людьми планета.

Уму непостижимо!

И я – на этой пылинке?

Невозможно.

Ехали-ехали… и встали.

Я хлебнул раскалённый воздух – и проглотил какого-то москита.

Он застрял у меня в горле.

Я пытался протолкнуть его, глотая слюнку.

А Берроуз уже стоял посреди пустыни, опираясь на палку.

Он был похож на приготовившуюся к броску кобру.

И шипел сквозь зубы:

– Вот, приехали, русский… В сердце Сокровенных Штатов… На окружность вечности, в центр бесконечности… Тут живут только монахи и делинквенты… То есть свободные элементы… Скоро в мире будут одни монахи и делинквенты… А остальные станут сбруей Левиафана… Смекаешь?.. Поэтому тебе нужно понять, кто ты: монах, делинквент или просто сбруя?.. Пойми это сегодня… Пойми это наконец, русский…

Он сел на землю и застучал палкой:

– I bend down… I am hearing the thunder… I am expecting the worst for us… Но самое страшное уже случилось… Хотя им этого мало… Всё мало… Какая сволочь… Fuck you… Ну конечно… There is cure for everything, you know… Можно вылечить даже убитых индейцев… Но на этот раз ты должен сделать выбор: с кем ты… С монахами?.. С делинквентами?.. С Левиафаном и его кодлой?..

Грауэрхольц подошёл к нему, поднял, как пушинку, и держал на руках, как ребёнка.

Я вылез из пикапа и огляделся.

Всюду лежала пустыня.

И в ней – прямо передо мной – маячил мираж: ковбойский городишко.

То ли из вестерна Джона Форда, то ли из Сэма Пекинпа, то ли из Серджио Леоне.

Бутафорский кино-городок, отслуживший свой срок и брошенный в Мохаве.

Некогда здесь снимали фильм, а может, и пару фильмов.

А потом смылись.

Но осталась трухлявая рухлядь.

Помню хибары из ветхих дощечек: салун, двухэтажные домики, сарай-конюшня…

Ещё пара развалин…

Выжженная улица – в голимой суши.

И посреди этой улицы стояло существо – странное, непостижимое, немое.

Я услышал Берроуза:

– А, наконец-то! Один из моих делинквентов. Или монахов.

У существа была незаурядная внешность: его (её?) спутанные бесцветные волосы свисали до самых щиколоток, полностью закрывая не только лицо, но и тело – и спереди, и сзади.

Босые ступни были покрыты прахом.

Из косм выглядывали два влажных, непонятно куда глядящих глаза.

И никакого жеста.

Никакого слова.

Никакого привета.

Уму непостижимо!

Как сказал генерал Григоренко: «Сто ха-ха и три вздоха».

Мне стало страшно.

А Берроуз на руках у Грауэрхольца улыбался.

То ли из развалин, то ли ниоткуда появились и другие обитатели этого места.

Все они были волосатые, закудлатевшие, покрытые двухметровыми лохмами, шерстяные.

Патлы скрывали их тела и лица.

Патлы, гривы, вихры, копны и пасмы.

Они встали и смотрели.

Зомби?

Чудо-юды?

Монстры?

Смертные?

Духи?

Дивные дивы?

Они походили на святых отшельников, схимников, монахов, аскетов.

Но, возможно, это были бродяги, бандюги, misfits, делинквенты.

Человек двенадцать.

И они молчали.

Пустыня вокруг тоже молчала.

Великое молчание охватило не только этот фальшивый городишко, не только Мохаве, но и всю эту планету.

Весь Универсум.

Одна из них, с волосами-иглами, как у дикобраза, коснулась меня, как касаются дикие, дикие, дикие звери.

Другое существо имело золотистую кучерявую шевелюру, окружавшую его со всех сторон, как золотое руно – мифического барана.

Самого барана не было видно – только руно, руно, руно, а внизу – пятки.

Это существо кружилось на месте.

А потом остановилось и трижды качнулось.

Берроуз перевёл эти знаки на английский:

– I live in order to disappear, русский.

Да, именно так: Я ЖИВУ, ЧТОБЫ ИСЧЕЗНУТЬ.

Я навсегда эти немые слова запомнил.

И каждый день, как молитву, их повторяю: «Я живу, чтобы исчезнуть. Я живу, чтобы исчезнуть. Я живу, чтобы исчезнуть».

Чтобы исчезнуть: как кошка, как сено, как зола, как экскременты.

И была ещё одна тварь, накрытая рыжими – нет, огненными! – волосами.

Она раздвинула эти заросли, как артисты раздвигают занавес, выходя из-за кулис на сцену, и я увидел её прекрасное обнажённое тело, смазанное каким-то пахучим звериным жиром.

Быть может, все эти чудные твари знали Берроуза, но они это никак не показали.

Просто стояли и молчали.

Да, вот что ещё я помню: там высился непомерный кактус.

Он вырастал из пустыни и уходил колючим фаллосом в небо.

Он был ярко-зелёный, мясистый и сочный.

Он был убойный, как семяпровод титана, как подпупная жила циклопа.

И на этом игольчатом уде – на самой его головке – сидела ещё одна волосатка.

Сидела там и ёрзала, егозила!

Поистине: великое мистическое пип-шоу Сокровенных Американских Штатов.

Ох, эти делинквенты!

И монахи!

Они стояли и куда-то пялились, что-то созерцали.

Может, в себя смотрели?

Или на Бога?

Или просто, как рыбы, глазели?

И молчали, молчали, молчали.

Молчали.

Молчали.

Молчали.

Молчали.

Молчали.

Молчали.

Молчали.

Молчали.

Молчали.

Молчали.

Молчали.

Молчали.

Молчали.

Молчали.

Молчали.

Молчали.

Я тоже смотрел на них, забыв о существовании речи.

Я весь превратился в вещие зенки.

Подобное случается только в блаженном кошмаре.

А у меня это было въяве.

В сорокаградусную жару, в пустыне Мохаве.

Честно скажу, читатель: я хочу навеки замолкнуть и просто смотреть на что-то, куда-то, когда-то, зачем-то и где-то.

Не копошиться, не прыгать, не суетиться.

Иногда только сесть на кактус и слегка поелозить.

А в пищу употреблять исключительно воздух.

Вот это было бы круто!

И тут я услышал:

– Ну как тебе здесь, русский? В Сокровенных Соединённых Штатах?

Это был, конечно, Берроуз.

– Странно, – сказал я. – Забавно. Хорошо. Непонятно. Волшебно. Только очень уж жарко.

– Жарко? Может, это потому, что ты дитя доминантной культуры?

Я ответил, что я не законнорожденное дитя, а ублюдок.

– Если ты останешься здесь, то убедишься, что это лучшее место на свете, – уверил меня Берроуз.

– А разве я могу здесь остаться?

– Можешь. Если ты и правда ублюдок.

Тут Грауэрхольц вмешался в нашу беседу:

– Меня привлекают убежища сумасшедших и криминалов, но только на короткое время.

А Берроуз:

– Джеймс, не пойти ли тебе на хуй?

И мне:

– Ты, наверное, знаешь, что последними словами Достоевского были: «Да идите вы все на хуй!»?

Я этого не знал, но сделал вид, что знаю.

– А теперь мне пора в дорогу, – неожиданно сказал Берроуз. – У меня завтра лекция в Лас-Вегасе, и мне не хотелось бы на неё припоздниться. Они должны заплатить мне сорок тысяч баксов.

Он склонился ко мне:

– Так ты остаёшься, русский?

Я страшно смутился.

Я не знал, что ему ответить.

Хуже того: я не знал, что мне думать.

Остаться?

ОСТАТЬСЯ С НИМИ?!

С делинквентами и монахами-молчунами?

И ТОЖЕ ЗАМОЛКНУТЬ НАВЕКИ?

И ЗАРАСТИ ВОЛОСАМИ?

И ЖИТЬ В КОВБОЙСКОЙ ДЕРЕВНЕ?

И ЖАРИТЬСЯ В ПУСТЫНЕ МОХАВЕ?

У меня ноги подкосились от этой перспективы.

Все волоски на теле встали дыбом.

Нет ни малейшего сомнения: я опять струсил!

Попросту ужаснулся!

Испугался вечного безмолвия пустыни?

Или убоялся того, что мог услыхать в великой безгласности Вселенной?

Словом, я не остался.

Не примкнул к монахам и делинквентам.

Идиот: я уехал с Берроузом в Лас-Вегас!

И снова мы мчались по бетонной дороге в безбрежной американской пустыне.

Как сказал Роберт Фрост: «Сколько миль мне придётся ещё пройти, чтобы лечь и заснуть на отшибе пути?»

Это был уже второй мой визит в Лас-Вегас.

Совсем недавно я был там с IRWINами, Фишкиным и Лейдерманом.

Меня поразили тогда все эти игорные дома, толпы кретинов, дребезжащие слоты.

Я видел одну старуху: автомат выбросил ей в промежность монетную лавину.

Старуха вопила, вопила, вопила…

А потом её крики перешли в тихие, заунывные стоны.

Я стоял и не верил своим глазам, а толпа аплодировала старухе.

Они кондиционировали казино, чтобы не воняло оргазмом и палёным мясом.

А на улице стояла такая жара, словно все черти из ада переселились в Лас-Вегас.

В тот первый визит я всю ночь проворочался в трейлере из-за страшной духотищи.

Но с Берроузом было иначе.

С Берроузом мы немедленно вселились в трёхкомнатный номер отеля MGM Grand Las Vegas.

Там готовились к приёму именитого гостя.

Нас ждало шампанское в ледяном ведёрке.

И креветки, и маисовые чипсы.

На громадной кровати лежал новый костюм для автора «Трилогии Нова».

И заправская шляпа.

И массивная эбеновая палка – трость патриарха.

Мы были утомлены дорогой и весь день проспали.

Берроуз и Грауэрхольц – на громадной кровати, а я в соседней комнате на диване.

Проснувшись, Берроуз сказал:

– Life is not a masterpiece. Тебе это ещё предстоит понять, русский.

Он выглядел неважно: изжёванный, жёлтый.

Грауэрхольц приготовил ему чай и нарезал хлеба.

Вечером Берроуз произносил речь в Большой Аудитории отеля MGM Grand Las Vegas.

В громадном, мерцающем люстрами зале собирались люди.

На большом экране горела надпись:

Именно так – и больше ни слова.

Я сел в первом ряду, рядом с Грауэрхольцем.

Позади меня публика размещалась в плюшевых креслах.

Голов набралось несколько тысяч.

Тут были ковбои и домохозяйки, академики и миллионеры, фермеры и нью-йоркские снобы, японские туристы и рок-музыканты, чернокожие и индейцы, королевы красоты и злоупотреблявшие косметикой старухи, хасиды и баптисты, студенты и стриптизёрши, журналисты и парочка знаменитых боксёров, группа Pixies в полном составе и культуристы, селебрити и маргиналы, анархисты из Орегона и собаководы с Аляски, рэпер Эминем и пара безногих вьетнамских ветеранов, продавцы хот-догов и главы корпораций, феминистки и астронавты, астрофизики и сотрудники Пентагона, художники Эд Рушей, Ричард Принс и Джордж Кондо, профессора из Гарварда и голливудские кинозвёзды: Ким Бейсингер, Майкл Китон, Ричард Гир, Ума Турман, Дэнни Де Вито и Кевин Спейси.

Рядом со мной приземлился Брюс Уиллис.

– Hi! – сказал он. – How do you do, buddy?

Я ответил:

– Живу, чтобы исчезнуть.

Он заморгал и отвернулся.

Все ждали выхода Берроуза – моего дорогого американского друга.

Я, конечно, немного гордился.

Всё-таки мы приехали сюда в одном пикапе, а потом справляли нужду в одном клозете.

И вот он появился на сцене.

Уильям Сьюард Берроуз собственной персоной.

Старикан держался очень прямо.

И выглядел браво.

Он принадлежал к той счастливой породе людей, которые не дурнеют, не расплываются с годами, а затвердевают, как кость, и источают лучистость харизмы.

Он был одет в светло-серый костюм, подаренный ему отелем, а на голове его красовалась серая фетровая шляпа с загнутыми вверх полями.

Этот головной убор смахивал на ковбойский, но был ещё лучше.

В руке он держал драгоценную трость, сделанную искусным резчиком то ли в Мавритании, то ли в Марокко.

Американский гений!

Он снял шляпу и обнажил благородный череп.

С некоторым недоумением оглядел он публику и скривил губы.

На его лице промелькнуло нечто вроде презрения или досады.

Казалось, он шепчет: «Fuck you… Fuck off…»

Но, возможно, мне это только показалось.

К нему подскочил распорядитель и что-то шепнул на ухо.

Берроуз отпрянул от говорившего, будто почувствовал дурной запах.

Распорядитель смылся.

Берроуз сел за стол, у самого края сцены, и прочистил горло.

И вот он заговорил в микрофон – голосом странным и придурковатым, юродивым и нарочитым, паясничающим и вещим.

Постараюсь как можно точнее передать его речь, исказив как можно меньше.

– Леди и джентльмены! Надеюсь, вы понимаете, что я сейчас единственный обладатель ваших ушных раковин и барабанных перепонок. На ваши сердца и мозги я не претендую – они мне не пригодятся. Но я прошу вас закрыть рты – я и только я буду здесь гундосить. Вы наверняка слышали уйму публичных выступлений разных борзописцев, но я не собираюсь их повторять, а скажу лишь то, что вы могли бы услышать сегодняшней ночью, проснувшись от кошмара в своём отеле, если бы слушали свои тайные мысли, а не назойливый шум с бульвара. Я не пришёл сюда, чтобы вас развлекать, вы можете обратиться за этим к армии местных развлекателей, которых я презираю не меньше, чем вас и вам подобных. Сам факт, что вы здесь сидите, кое-что означает (я не буду останавливаться на факте моего собственного присутствия в этом зале). Мы скрещиваем наши взоры во враждебном пространстве: вы, желающие меня слушать и обо мне судачить, и я, вонзающий взор в одних из вас, но не могущий увидеть других, хотя я, возможно, этого и хотел бы. Тем не менее я вижу: некоторые из вас безнадёжно бездарны. Другие убийственно тупоголовы. Третьи преждевременно сенильны. Остальные рассеяны и легковесны. Есть и иные причины, по которым большинство из вас не сможет воспринять мои речи. Все мы это знаем – и всё-таки продолжим это испытание. Вы оставили сомнительный уют ваших апартаментов, чтобы быть здесь и меня слушать. Я пришёл, ибо я старый рассказчик и ещё не окончательно разлюбил искусство слова. Ни один из нас не испытывает радости от прихода сюда и наверняка предпочёл бы уход в лучшее место. Если бы вы только знали, где это лучшее место, вы немедленно сбежали бы туда – но, увы, вы не знаете и знать не хотите. На это я вам скажу лишь одно: ВЫ – БЕЗМОЗГЛЫЕ ЗАСРАНЦЫ.

Я повторю это, глядя на вас: вы – засранцы. Вы безнадёжно засрали самих себя и всю эту Землю – и я бессилен добавить к этому что-либо. Вы засираете всё уже очень давно, и каждый день лишь укореняетесь в своём засранстве.

В сущности, нет ни малейшей надежды для вас, засранцы. Даже если бы вы никогда не родились, даже и тогда надежды для вас всё равно не было бы – ни вчера, ни сегодня, ни завтра. Безнадёжен и тот факт, что вы пришли сюда внимать мне. И всё-таки вы пришли: вы уже здесь, вы тут сидите. Но это совершенно бессмысленно и бесполезно, ибо вы полагаете, что существует место, где вам было бы лучше. Думая так, вы себе лжёте. И это ваше самое главное засранство, невыносимые кретины.

Вы не способны осознать своё пребывание в этом зале. Вы не способны принять и меня, говорящего вам правду. Тем не менее я – единственное, что у вас есть в данную минуту. Но вы всё равно меня отрицаете – упорно и тупо. А почему? Я скажу вам почему, засранцы: у вас нет ничего лучше того, что вы из себя представляете, сидя здесь в этих креслах. То есть вы никогда не сподобились вообразить нечто иное – более диковинное и восхитительное, чем вы сами.

Конечно, вы пытались совершенствовать себя в прошлом, возможно, даже отчаянно пытались, но только ухудшили всё своими стараниями, заранее обречёнными на банкротство. Вы стали гораздо хуже с тех пор, как родились, и даже хуже с той минуты, как переступили порог этого зала.

Так что повторю: для вас нет никакой надежды. Вы становитесь хуже с каждой минутой – и нет конца этому процессу. И даже если вы скоро умрёте от болезней или покончите самоубийством, процесс ухудшения не остановится, леди и джентльмены. Смерть – отнюдь не избавление от упадка. Ваша смерть будет всего лишь началом очередного этапа ухудшения, которое продолжится в ваших детях и внуках.

И всё-таки вы продолжаете сидеть и слушать меня, как будто вы ничего не слышите, как будто вы оглохли. Вы и в самом деле меня не слышите, хотя у вас есть уши. За всю свою жизнь вы никогда ничего не сподобились услышать, что бы вам ни говорили и ни орали. Это и есть характерное свойство засранцев.

А теперь вы ждёте какого-то вывода, какого-то послания или умозаключения, какой-то вести. Вы думаете: «То, что он здесь говорит, отвратительно и страшно, но сейчас будет другая часть его речи, где всё разрешится и образуется и возникнет какой-то смысл, какая-то идея». Дамы и господа, я должен вас расстроить! У меня нет для вас никакого послания или идеи. Единственное моё послание, если это можно назвать посланием, заключается в том, что у меня нет к вам послания или вести. Вы совершили чудовищную ошибку, придя сюда, хотя вы неизбежно совершили бы ошибку в любом случае, что бы вы ни сделали сегодня. Вы, дамы и господа, обречены на одну и ту же бесконечную ошибку, потому что вы всё время делаете то, что делаете, будучи самими собою. Вы продолжаете делать то, что заведено среди засранцев. И даже когда вы тщитесь стать другими, то продолжаете делать то же. И в результате вы остаётесь теми же, только ещё хуже. Ничего для вас не меняется: просто ещё одно сраное действие закоренелых засранцев. И сейчас вы сидите и слушаете меня, как законченные болваны, потому что пытаетесь понять, что же такое я говорю вам. Тем самым вы производите очередное сраное действие типичных засранцев. Но хватит этого, довольно! Будьте просто собой – без попыток что-то понять или быть другими. Откиньтесь поудобнее в ваших креслах, пусть воздух свободно вас овевает. Пусть он беспрепятственно проникает в ваши отверстия, которые вы привыкли предохранять и насиловать вашими сраными попытками что-то переделать. Хватит этой глупости, баста! Пусть всё идёт своим обычным путём засранства. Не пробуйте стать иными – это бесполезно. Если вы расслабитесь, вам не придётся продолжать эту нервотрёпку. А вы ведь устали от неё, не так ли? Уж я-то знаю, как вы устали! Мне ли это не знать, засранцы?

Вы переглядываетесь. Вы зашевелились. Это знак того, что вы наелись моей речью по горло и вам уже тошно. Что ж, мне вас не жаль, но я понимаю: вам действительно тяжело сидеть в этом зале. Да и кому не тяжело, засранцы? Любому существу было бы здесь тяжко. Разве кому-то может быть легко и привольно в этой психушке? Вы, леди и джентльмены, совершили ошибку, придя в это место. И эта ошибка – я, Уильям Берроуз. Моя речь не могла пойти вам на пользу. Она идёт впрок только мне: я заработаю на ней денег. И я, разумеется, знал, что это будет безнадёжная речуга, которая вам не пригодится. Потому что вы можете слушать лишь то, что говорите себе в сомнительном уюте ваших спален, когда просыпаетесь от ночного кошмара и стараетесь снова закемарить. Вы постоянно пытаетесь заснуть, предварительно помочившись. Вы продолжаете действовать по закоренелой привычке засранцев. Именно поэтому для вас нет никакой надежды.

Я говорю это, зная, что вы заткнули свои уши. Ибо если б вы не заткнули, вы бы уже здесь не сидели. И я бы не мог завершить свою речь и ощутить то безмерное отвращение, которое я к вам испытываю в эту минуту. Я благодарен вам за это отвращение, ибо оно позволяет вещам оставаться как они есть, на прежнем месте. А если бы вы перестали меня слушать и взбунтовались? Весь мир изменился бы моментально. Вы бы, дамы и господа, перестали быть тем, что вы есть – и я, возможно, тоже. Но правда заключается в том, что всё продолжается без изменений. И так это будет до конца, который уже наступил, хотя вы его проморгали.

Так что я повторяю в десятый раз, леди и джентльмены: вы закоренели в своём засранстве, и моя речь означает лишь одно: для вас нет ни малейшей надежды. Всё, что я читаю в ваших глазах, умещается в одном кратком словечке: ФИАСКО. И я не могу сказать уже ничего, что не было бы затхлым воздухом, который мы здесь из стороны в сторону гоняем. Своими словами я попросту возвращаю вам этот гнусный воздух. Дышите им до усрачки!

А теперь я благодарю вас! Действительно благодарю, затхлые засранцы. Ибо я получил удовольствие от своей речи, хотя знаю, что вы ничего не получили. И я был бы крайне удручён, если бы моё удовольствие передалось вам. Но этого просто не может быть, поскольку вы не имеете никакого представления об удовольствии, доставляемом бесполезной речью.

Ну а сейчас я с наслаждением говорю вам: ПРОЩАЙТЕ, БЕЗНАДЁЖНЫЕ ЛЕДИ И ДЖЕНТЛЬМЕНЫ. Или лучше так: ДО СВИДАНИЯ, ЗАСРАНЦЫ! До свидания – ибо мы не можем жить друг без друга. Мы, разумеется, встретимся снова. Снова и снова. Именно поэтому мы так отвратительны друг другу – потому что неразлучны. Но пусть всё так и остаётся. Пусть всё будет, как было. Ничего уже не может измениться, ведь всё окончательно погибло. Приходите сюда в любой день – я всегда буду здесь, к вашим услугам. Мы не прощаемся ни на миг – мы всегда вместе. SEE YOU LATER, LADIES AND GENTLEMEN, SEE YOU LATER!

Произнеся эту речь, Берроуз трижды стукнул в пол эбеновой палкой.

И замер.

Так замирают зайцы, чуя опасность.

Так замирают богомолы при виде добычи.

Так замирают стрекозы – по какой-то непонятной причине.

Он попытался встать, но у него не получилось.

Он свалился со стула.

Его тело издало глухой звук при столкновении с полом.

Эбеновая трость упала и ударила старого писателя по лбу.

Публика в зале растерянно зашуршала, задышала, заверещала.

Часть публики завизжала и побежала.

– He was killed! – раздался чей-то голос.

– He was not killed! – отозвался кто-то.

Ричард Гир кинулся на сцену, чтобы оказать первую помощь автору культовой книги «Голый завтрак».

За Гиром последовали добрый доктор Оливер Сакс и какие-то полуголые красотки.

Но верный Грауэрхольц опередил всех посторонних.

Он уже держал голову Берроуза в своих руках и причитал:

– Не толпитесь! Ему нужен воздух!

Некая королева красоты сказала:

– The worst of this is over. We can only hope now.

Дальнейшее я плохо помню.

Кажется, появились копы.

Или это были санитары?

Я вернулся в наш трёхкомнатный номер.

Там было шикарно, но пусто, пусто.

И почему-то пахло спермой.

Как в обезлюдевшем храме.

Я лёг на громадную кровать, на которой ещё недавно лежал Берроуз.

Механически и бездумно стал я пожирать маисовые чипсы, макая их в острый томатный соус.

Мне было одиноко и страшно.

Я мигом съел все чипсы.

А потом просто лежал и ждал, когда вернутся Грауэрхольц и Берроуз.

Но они не возвращались.

Увы мне!

Как мне хотелось услышать его надтреснутый голос:

– Ruski… Русский…

Но в комнате было тихо, как в могиле.

Незаметно для себя я уснул – как усталая, отчаявшаяся, брошенная хозяином собака.

А потом вдруг проснулся от какого-то стука.

Передо мной стоял лощёный господин во фраке.

В руке его была эбеновая трость – та самая, которую сжимал на лекции Берроуз.

Господин разительно походил на режиссёра Джона Уотерса, чьи фильмы когда-то меня восхищали.

Точно такая же физиономия блистательного прощелыги, точно такие же глаза навыкате, точно такие же усишки.

От него несло блядскими духами.

Он сказал:

– Мистер Берроуз находится в больнице. Инсульт, вероятно.

И, помедлив, добавил:

– Вам необходимо освободить этот номер. Please, dear…

Что тут было делать?

Искать больницу, в которой лежал Берроуз?

Вместо этого я сел в рейсовый автобус и отправился догонять группу IRWIN, Фишкина и Лейдермана.

Они уже были в Сиэтле.

Больше я Уильяма Берроуза живым не видел.

Его смерть в 1997 году обозначила конец целой эпохи (и не только в американской литературе).

Как однажды сказал он сам: «По своей мерзости 1990-е годы сравнимы с 1950-ми. Но то, что нас ждёт впереди, гораздо хуже».

Я приехал в Сиэтл в полдень.

А Берроуз остался в Лас-Вегасе, в больнице.

Я о нём думал в дороге, а в Сиэтле отвлёкся.

Там были всякие красоты, на которые я загляделся.

И, кстати, там было уже не жарко, а скорее зябко.

Мне предстояло найти группу IRWIN, Фишкина и Лейдермана, остановившихся в каком-то отеле.

У меня имелся их адрес.

Но я решил сперва прогуляться.

И заблудился.

Спускался вечер.

Дождь то начинался, то кончался.

Над парком кружили большие белые птицы – вроде бы чайки.

Они что-то кричали.

Собаки редких прохожих рвались с поводков в поисках свободы.

Но прохожие тянули собак за собой – и они подчинялись.

На траве лежал неизвестный и смотрел в сочащееся небо.

Кто-то выпотрошил мусор из урны и не пожелал вернуть его обратно.

На краю парка стоял куб из бетона.

На нём светилась неоновая надпись: EXCALI-BAR.

В дверях торчал зазывала.

Он кричал что-то вроде:

– Сегодня у нас специальное шоу! Сегодня у нас особое шоу! Сегодня у нас вечер устных рассказов о лучших приобретениях в жизни! Каждый может рассказать о своих лучших приобретениях в жизни! А в конце программы: САМАЯ ПОСЛЕДНЯЯ УСТНАЯ ИСТОРИЯ НА СВЕТЕ!

Дождь пошёл сильнее.

Зазывала утёр нос и подмигнул мне:

– Заходи! Чего мокнешь? Шоу в разгаре. Ты не пожалеешь.

Я колебался.

Мне не нравился этот EXCALI-BAR и этот зазывала.

Но меня соблазняла САМАЯ ПОСЛЕДНЯЯ УСТНАЯ ИСТОРИЯ НА СВЕТЕ.

Я ведь и сам рассказчик устных историй.

Впрочем, кто этим не забавлялся?

Вход стоил всего доллар.

Внутри EXCALI-BAR представлял собой тёмный сарай со стойкой, несколькими столиками и маленькой сценой.

Подсветка была красной и тусклой.

Пахло то ли псиной, то ли переваренными бобами.

За стойкой сидели два трансвестита.

Один был наряжен в чёрную бархатную куртку с длинной бахромой на рукавах и чёрную ковбойскую шляпу.

Другой – в звёздно-полосатом трико, ажурных чулках и мини-юбке.

Они курили длинные дамские сигареты.

Бармен был не заурядным барменом, а восьмидесятилетней женщиной с платиновым ирокезом и тяжёлым бородавчатым бюстом.

Она приветствовала меня:

– Hello to you, my firstborn.

Правую руку барменши покрывали браслеты из пластмассы и металла.

Почему-то я запомнил эту руку навеки.

Она была мощная, со старческой пигментацией и набухшими синими венами: не рука, а произведение искусства.

Я заказал текилу, сел за свободный столик и осмотрелся.

Сбоку от меня сидели байкеры в кожаных жилетах.

С другого бока – пожилая любовная пара.

Чуть дальше – человек, как две капли воды похожий на Дядю Сэма: небольшая бородка, седоватая шевелюра, хищная рожа.

В углу перед самой сценой устроилась группа мексиканцев.

Байкеры пили пиво, пожилая любовная пара – вино, Дядя Сэм, как и я, – текилу.

Мексиканцы тянули через трубочки розовые коктейли с зелёными кустиками, торчащими из стаканов.

На сцене шло представление: два старых хрыча рассказывали о своих лучших приобретениях в жизни.

Первый хрыч – в джинсах и красной футболке с надписью SHEPHERD – промямлил:

– Я приобрёл буйную шевелюру.

Это была вопиющая неправда.

Второй хрыч – в чёрном костюме и белых покойницких туфлях:

– Я приобрёл дрессированную белку.

Первый хрыч:

– И где она нынче?

– Сбежала.

Байкеры загоготали.

– Я приобрёл невинность, – сказал хрыч в джинсах.

Второй, с апломбом:

– Я приобрёл блондинку жену и трёх рыжих наложниц.

Один из байкеров вмешался:

– А тебе не много?

Другой байкер крикнул:

– Поделись с нами!

Первый хрыч:

– Я приобрёл мудрость.

Второй:

– А я – младенческую кожу.

Первый:

– Да неужели? Ну а я приобрёл крысиный хвостик.

Второй:

– Можешь доказать это?

Первый хрыч расстегнул свои джинсы.

И повернулся задом.

Действительно: хвостик – бледный, безволосый, крысиный.

Байкеры заржали.

Дядя Сэм повернулся к барменше и заказал ещё одну текилу.

Хрычи на сцене продолжали:

– Я приобрёл кубинскую сигару «Ромео и Джульетта», о которой мечтал с детства.

– Я приобрёл щипчики для лучшей эротической забавы на свете!

– В чём её сущность?

– В том, чтобы выдёргивать волосы из ноздрей партнёрши!

Пожилая любовная пара захлопала в ладоши.

– Я приобрёл водородную бомбу.

– А я приобрёл пистолет, из которого Уильям Берроуз застрелил свою жену Джоан Воллмер!

Я вздрогнул.

Послышалось мне это?

– Я приобрёл коренные зубы, – сказал хрыч в костюме.

Он открыл рот: вместо зубов у него торчали какие-то чёрные огрызки.

– Я приобрёл голос Марии Каллас! – пискнул хрыч в джинсах.

– Я приобрёл щипчики для выщипывая волос с яичек, – с гордостью возгласил хрыч в костюме.

– Твоё место в приюте для дебилов! – заорал байкер в жилете с надписью SHIT HAPPENS.

Его товарищи ржали.

Было ясно, что старые хрычи могут хвастать своими приобретениями до завтра.

Но публика то ли чего-то испугалась, то ли устала от их признаний.

Люди сидели в замороженных позах, с напряжёнными лицами, будто соображая, что же они сами сейчас приобретают.

Или теряют?

Старые хрычи исчезли.

Дядя Сэм залил в себя текилу и поднялся на сцену.

Стоя во весь рост – дородный и сановный, – он уже не так походил на Дядю Сэма.

Нет, скорее это был Владимир Сорокин – автор «Голубого сала», «Тридцатой любви Марины», «Теллурии» и других знаменитых романов.

Он объявил себя:

– Меня зовут Вальдемар, и я расскажу вам САМУЮ ПОСЛЕДНЮЮ УСТНУЮ ИСТОРИЮ НА СВЕТЕ.

Мексиканцы захлопали в ладоши.

Пожилая любовная пара их поддержала.

Один из байкеров крикнул:

– А потом конец света?!

Вальдемар ухмыльнулся.

Эта небрежная, снисходительная усмешка окончательно меня убедила: на сцене – писатель В. Г. Сорокин.

Он начал свою устную повесть.

Он говорил размеренным голосом, с отчётливым русским акцентом.

– Это будет история о великом приобретении – но и о потере тоже. Моём главном приобретении и моей главной потере в жизни. Возможно, моей единственной настоящей потере.

Он замолчал, коснулся своей бородки и продолжил:

– Это случилось год назад – в далёкой России, в городе Санкт-Петербурге. Я приехал туда из Москвы, чтобы навестить старого школьного друга, ставшего свинцовым олигархом. И он захотел покатать меня на своём новеньком Bentley.

Был дождливый вечер, совсем как сегодня. Но в Петербурге дожди идут чаще и упорней, чем в Сиэтле. Сначала мы колесили по обезлюдевшему мокрому центру, а потом очутились на дальней окраине города, весьма неприглядной. Я не понимал, чего мой друг там ищет. Но он сказал, что приготовил для меня очень специальный подарок. Я, конечно, был заинтригован.

Чтобы не утомлять вас излишними подробностями, скажу сразу, что его подарком оказался бар, а точнее, танцевальное шоу в баре. Мой друг заверил меня, что шоу будет совершенно уникальным и однократным. Бар находился в подвале неказистой ленинградской высотки и назывался EXCALI-BEER, то есть очень похоже на место, где я сейчас рассказываю вам САМУЮ ПОСЛЕДНЮЮ УСТНУЮ ИСТОРИЮ НА СВЕТЕ.

Обстановка в том баре тоже была похожей, только там на сцене стояла большая кровать, застеленная чистыми простынями. И вот на этой кровати всё и случилось. Именно на ней произошло главное приобретение моей жизни и одновременно моя главная потеря.

– Кровать?! – заорал толстый байкер с висячими усами. – На кроватях-то всё и происходит! На них рождаются, трахаются и помирают!

– Ух, какой ты умный! – саркастически буркнул другой байкер.

А Вальдемар продолжил:

– Людей в том баре было куда больше, чем здесь сегодня. Настоящее вавилонское столпотворение или базарная толкучка. И в основном это были откровенно разбойничьи рожи, какие-то бандиты, братки и громилы из криминальных группировок. Они пили, курили гашиш и ждали обещанное шоу. А оно никак не начиналось. И некоторые лиходеи уже проявляли недовольство: свистели, кричали, топали ногами. В какой-то момент мне показалось, что я даже услышал выстрел.

– Ого! – крикнул байкер с висячими усами. – The Russians are coming!

А Вальдемар продолжил:

– Но тут в EXCALI-BEERе заиграла музыка, и бандюги притихли. Музыка была тихая, но властная, заставляющая себя слушать. Это была восточная музыка из Марокко или Туниса – что-то в этом роде. Она звучала минуты две, а потом на сцену вышла женщина – в такт мелодии, танцующей походкой.

Владимир Сорокин (если это был он) проглотил слюну и нервно дёрнул себя за бородку:

– Эта женщина была не то что красива, а умопомрачительно прекрасна: одновременно зрелая и девственно молодая. В ней божественно сочетались вечная юность и наливная сила. И все эти криминалы, гомонившие в баре, моментально замолкли и уставились на неё, как в гипнозе. Потому что она была невероятна – просто сногсшибательно, нечеловечески красива. Я никогда в жизни ничего подобного не видел. И она танцевала, танцевала…

Человек, похожий на Сорокина, запнулся, посмотрел со сцены прямо мне в глаза и продолжил:

– На ней было какое-то прозрачное короткое покрывало. Лёгонький пеньюар или ночная рубашка. И она была босиком, без всяких туфель. И – боже мой! – какие у неё были ноги! Какие ступни! Я просто не знаю, с чем сравнить её члены. Колени у неё были – бутоны роз, а не колени!

Тут один из байкеров подал голос:

– I want to know how this turns out!

А другой:

– Come in and show me, motherfucker!

Но Вальдемар их не слушал.

Он был полностью погружён в своё воспоминание – и продолжил:

– Она танцевала, танцевала… И, танцуя, эта невообразимая красавица подплыла к кровати, возвышавшейся на сцене, – и скинула с себя ночную рубашку. И предстала совершенно обнажённой, абсолютно нагой, без единого аксессуара. И все урки в баре EXCALIBEER покачнулись. Все издали звук «ах!» – неслышно, внутри себя издали. Потому что невозможно было не восхититься.

– У неё было тело гимнастки – изящной, но опытнейшей гимнастки. Никаких гипертрофированных мышц, но всё тугое и всё литое. И меня поразил цвет её тела: молочно-белый. Словно она никогда в жизни не загорала, не лежала, не ходила на солнце. И на фоне этой совершенной белизны сияли два алых соска, украшавших её маленькие, точёные груди. И ещё впадина пупка чернела, как вход в пещеру. Или как звериная нора, вырытая в белоснежном снегу Сибири.

И вот эта девушка, эта женщина – эта богиня! – ещё немножко потанцевала в голом виде. Чудно, сакрально, таинственно потанцевала – как будто она принадлежала к какому-то древнему клану, к какому-то древнему культу, и исполняла некий ритуальный посвятительный танец. И в ходе этого иератического танца она запрыгнула на кровать, покрытую чистейшими шёлковыми простынями.

И теперь она уже там, на простынях плясала – лёжа. И все мы – бандиты и не-бандиты, находившиеся в EXCALI-BEERе, смотрели на её восхитительные танцующие члены и взглядом проникали в её заповедные щели. Она их от нас не скрывала, она их нам открывала! Но в её показе себя не было ничего пошлого, ничего непристойного, ничего развратного, ничего продажного, ничего дурного. Нет, это был именно волшебный медлительный танец. И как всё волшебное, он был детским, чистым, невинным. Именно это и поражало больше всего в нагой танцовщице: её невероятная, нечеловеческая невинность.

– Ёб твою мать! – крикнул байкер с висячими усами. – А ты не педофил, парень?!

Вальдемар посмотрел на него с нескрываемым презрением и продолжил:

– И тут, посреди этого завораживающего постельного танца, на сцене появились два юноши, два восхитительных парня. Один из них был загорелым и похожим на бога по имени Солярис, а другой – цвета слоновой кости – походил на бога по имени Ювентус. Они не то чтобы танцевали, а скорее плавно проследовали на постель и улеглись с двух сторон от танцовщицы. И она уже не танцевала, а с готовностью отдавалась их ласкам. Дитя-женщина совершенно невинно вручила себя двум непорочным подросткам-мужчинам.

– Fuck me! – воскликнул байкер в жилете с надписью SHIT HAPPENS.

– Yes, fuck you! – откликнулся байкер с висячими усами.

А Вальдемар продолжил:

– Эти два юноши нежно и усердно ласкали деву. А потом они вошли в неё: загорелый – в вульву, а другой, цвета слоновой кости, – в анус. Вошли с двух сторон – своими молодыми фаллосами, удами, нефритовыми стержнями, болтами. Вошли – как в плоть входят копья! Или как в почву – колья! И началась весёлая и лихая любовная работа, пахота, надсада. И странно было на это смотреть: как будто наблюдаешь за богами Олимпа…

Сорокин закрыл глаза и тихо, но внятно вещал пересохшими губами:

– Они занимались любовью самозабвенно, под ту же восточную музыку, очень ритмично. Это был ритуал, церемония, а не секс-шоу. Инициация, а не порнуха. Ничего грубого, ничего унизительного для взора. Скорее уж кульминация восхитительной пляски или апофеоз религиозного действа. Было в этом нечто греческое, нечто библейское и нечто индийское одновременно. И нечто варварское тоже: скифское, азиатское, степное. Можно было подумать, что это какой-то заветный русский балет или тайный полинезийский танец. Или что-то в этом роде… Но внезапно всё изменилось.

Мы, сидящие в баре EXCALI-BEER, узрели: на фаллосе загорелого парня, дрючащего девушку в вульву, появилась тёмная жижа. Сперва её было немного, но потом стало больше и больше. И вот уже пурпурная клякса расплылась на постели: пятно менструальной крови. Всем стало ясно: у девушки-танцовщицы были дни менореи. И член загорелого бога спровоцировал выделение регул.

Но это было не всё: розовый фаллос второго парня, молотившего деву в анус, тоже окрасился, но не багряным цветом, а жёлтым. Жидкая, хлюпающая жижа выделялась из клоаки танцовщицы. Это был кал, а точнее понос: в момент любовного акта красавица страдала диареей. Жидкие фекалии богоподобной девы замарали бёдра её партнёра.

Кровь из влагалища и дерьмо из зада излились синхронно – и смешались, испачкали всё вокруг, запятнали, замызгали, залили…

– Good Lord! – воскликнул один из байкеров, но другой оборвал его:

– Silence, motherfucker!

А Сорокин молвил:

– И так это продолжалось долгое время, пока вся кровать не окрасилась в два цвета. И не только кровать, но и три юных тела… А потом и вся сцена… Всё покрылось, всё залилось, всё утонуло в жидком говне и менструальной крови. Я точно не знаю, сколько минут или сколько часов это длилось. Но долго, долго. Они трудились, наслаждались, страдали, уносились в Элизиум, в Джаннат, в Валгаллу, в ад кромешный, в Аид, в огненную геенну… Не знаю, не знаю… Помню только, что они улыбались, сияли, лоснились, мерцали, щерились, ржали, заливались слезами, скалили зубы… О, эти юные боги… А потом вдруг всё кончилось: занавес задёрнулся на сцене. Занавес задёрнулся на моей жизни. Занавес задёрнулся на Вселенной.

Так закончил свою САМУЮ ПОСЛЕДНЮЮ УСТНУЮ ИСТОРИЮ НА СВЕТЕ Вальдемар или Владимир Сорокин.

Или его копия, двойник, доппельгангер.

Он стоял на сцене – совершенно измождённый.

Было тихо-претихо.

Только вода капала из крана в хозяйстве барменши.

Вдруг Вальдемар воскликнул:

– What a nightmare!

И после краткой заминки:

– Why can’t it be over?

Публика молчала.

Байкеры глядели на Вальдемара, сопя и раздувая ноздри.

Они пожирали его глазами!

Пожилая любовная пара сомнамбулически улыбалась.

Мексиканцы недоумевали.

Наконец Владимир Сорокин (или его альтер-эго) промолвил:

– Am I still here, dear?

Я машинально перевёл для себя эту фразу: «Я ещё тут, дорогая?»

Один из байкеров крикнул:

– Ну да, приятель! А ты что думал?

И Вальдемар чужим, сорванным голосом, напомнившим мне голос Берроуза, отозвался:

– Darn. Fuck it.

Бродяжничество окончательно расшатало мою нравственность, как и мои нервы.

Покидая Соединённые Штаты, я ужасно жалел, что ничего не взял в доме Берроуза на память.

Только два карандашных огрызка стибрил.

А мог бы прикарманить какой-нибудь нож или предмет одежды.

Например, его шляпу!

Впрочем, нож могли конфисковать в аэропорту, при досмотре.

А вот одежду Берроуза я носил бы, помирая от восторга.

Но я украл лишь два карандашных огрызка какой-то неизвестной фирмы.

Вот уж поистине фраер!

С этими карандашами я и улетел из аэропорта имени Джона Ф. Кеннеди, чтобы приземлиться в аэропорту имени Шарля де Голля.

Я решил покантоваться в Париже.

В Москву не имело смысла возвращаться.

Меня там никто не ждал: я оставил о себе лишь дурную, хулиганскую память.

А в Париже было как в Париже.

То есть бойко и прытко.

У меня завалялись кое-какие баксы, подаренные Мираном Мохаром из группы IRWIN.

И была одна знакомая парижанка – славистка по имени Жюдит.

У неё я и остановился.

Она была этому не очень-то рада.

Но терпела.

Я старался поменьше светиться в её квартире.

Ночью спал в её чулане, а утром смывался.

И мотался, мотался, мотался.

Как сказал Паскаль: «Несчастье человека заключается в том, что он не может усидеть в своей комнатёнке».

В тот приезд я открыл для себя парижские погосты.

И так уж случилось, что моим любимым кладбищем стало кладбище Монмартр, что находится в 16-м аррондисменте.

Не Пер-Лашез, не Монпарнас, не Пасси, не Батиньоль, а именно Cimetière de Monmartre.

Это кладбище хорошо для созерцательных прогулок.

Там много старых деревьев и мало туристов.

Стояла осень, и с неба сыпала морось.

Дождь загонял меня в какое-нибудь кафе или под ветви платана.

Что же касается кладбища Монмартр, то там от дождя можно было бы укрыться в склепах.

Но увы – они были заперты на замок, поэтому приходилось прятаться под мост (над этим кладбищем пролегал мост, по которому мчатся, шурша мокрыми шинами, машины).

Но вопрос, по сути, в другом: почему меня вообще тянуло на этот некрополь?

Ответ прост: Париж утомляет.

В нём слишком много туристов, юристов, мотористов, карьеристов, канцеляристов, меркантилистов, пропагандистов, теннисистов, футболистов, статистов и специалистов, кокаинистов, капиталистов, дантистов, активистов, преферансистов, перформансистов и прочих придурков.

Они галдят, тарахтят и горланят.

А на кладбище Монмартр было тихо.

Ну ворона покаркает – и смолкнет.

Ну сорока поругается – и затихнет.

Ну сирена где-то загудит, – и опять затишье. Только деревья чуть слышно: «Шшии-шиии».

Но это часть тишины, как и дождик.

Что же касается мёртвых, то они молчали.

У Достоевского в рассказе «Бобок» мёртвые несут ужасную ахинею.

А «Разговоры в царстве мёртвых» Лукиана очень забавны.

Но на кладбище Монмартр мёртвые просто спали.

Даже метро, проходящее где-то внизу, им не мешало.

Вот поэтому я и пристрастился к этому погосту.

Там лежали знаменитые кости.

Певица Далида и Генрих Гейне.

Гектор Берлиоз и Александр Дюма – младший.

Сюрреалист Виктор Браунер и Вацлав Нижинский.

И Стендаль – могучий писатель.

Там покоились писатели, музыканты, политические эмигранты, авиаторы, эскулапы, участники Сопротивления, офицеры, буржуа, аристократы и какие-то неизвестные лица.

Их черепа и кости тлели под помпезными или сдержанными, безвкусными или умелыми надгробными камнями, на которых значились имена и даты.

Но были там и живые твари.

Кладбище Монмартр облюбовали бездомные кошки!

Как тут было не вспомнить о Берроузе и его кошачьей страсти?

Кошки ютились в склепах, в пустотах могил: беззаконная банда.

И у них имелась кормилица, наперсница, бандерша, мамка.

Это была бабуся в чёрном плаще и крапчатом платочке.

Согбенная старушенция, блистательная горбунья.

Я заставал её на кладбище всякий раз, когда бывал там.

Она приносила с собой мешки с кошачьей жрачкой.

Она приглядела себе местечко в дальней укромной аллее.

Там лежал большой замшелый камень.

Мадам распаковывала на нём кошачье угощенье. И ватага пушистых тварей устремлялась к ней со всех концов погоста.

Зачиналась пирушка.

Ух, как они гоношились и кружились!

Ух, как они жировали!

Это была восхитительная, душераздирающая сцена.

На кладбище Монмартр лежал прах Шарля Фурье – великого утописта.

Он, как и старый Берроуз, был другом кошек.

Это он придумал НОЧНУЮ МЕБЕЛЬ, с которой экспериментировал Берроуз.

Его могила сильно отличалась от прочих.

Это была совершенно РУССКАЯ могила.

То есть бедная, нагая.

Проржавевшая металлическая оградка, а внутри – холмик сырой (почему-то всегда сырой) землицы.

И обветшалый камень.

Никакой помпезности, никакой бравурности: бедность.

Как это случилось, что могила Фурье избежала буржуазной нищеты, царившей в Париже?

Не знаю.

Вообще говоря, я эту могилку нашёл случайно.

И сразу душой к ней прилепился.

И стал таскать цветы с памятника Далиды – Шарлю Фурье, утопическому коммунисту.

У Далиды было много роз, хризантем, георгинов.

А у Фурье – ничего, нисколько.

Вот я и приносил ему розы.

А однажды стащил с кенотафа Эмиля Золя горшок с кукурузным стеблем.

Это был для Фурье подходящий подарок.

Как сообщает Ролан Барт, Фурье умер среди цветочных горшков: у него от растительной красоты остановилось сердце.

А теперь мне нужно признаться: я читал Фурье очень мало.

Почти и не читал вовсе.

Ну и что же?

Любить автора книг – это не обязательно читать его книги.

Любить автора можно по-разному – и так, и эдак. Я полюбил Фурье, потому что его любили Вальтер Беньямин, Ги Дебор, Ролан Барт, Жиль Делёз и Джорджо Агамбен.

Я через них в него влюбился.

Я очаровывался своим смутным представлением о Фурье, которое вынес из вторичного знания о его идеях.

Но я понял, кажется, основное: Фурье учил жить не так, как живут люди, а совершенно иначе, абсолютно по-другому, навыворот, вопреки, задом наперёд, наизнанку.

Он хотел, чтобы люди жили, ни к чему себя не принуждая и делая только то, что они страстно любят!

А если кто-то ничего не любит – пусть себе спокойно гуляет!

Девизом Фурье было: «Делай только то, что любишь – а иначе себя погубишь».

Можно сказать и так: я влюбился не в книги Фурье, а в его воображаемое тело – живое тело, которое я воображал, лёжа в своей парижской постели.

Это было прекрасное тело, рядом с которым Бриджит Бардо – уродка.

Ну и вот: могила Фурье стала моей Меккой – конечным пунктом моего парижского хаджа.

В Америке я совершил паломничество к здравствующему Берроузу, а тут – к Фурье, лежащему на монмартрском погосте.

Я стоял там и ловил кайф.

Разумеется, не религиозный, а ребяческий, несерьёзный кайф.

Я воображал себя фурьеристом-коммунистом!

Но ведь удовольствие, кайф – это как раз то, что и следует получать от текстов Фурье, если верить Ролану Барту.

Барт считал, что если есть удовольствие от текста, значит, всё в порядке.

Ну а я получал удовольствие не от текстов, а от своих фурьеристских эротических фантазий.

Но разница тут небольшая: удовольствие – фундамент.

Фурье учил наслаждаться всем, что есть на свете: дынями, пирожками, цветами, грушами, телесной любовью, детскими играми, гирляндами, звёздами, облаками, ракушками, кошками, грязью, братскими отношениями, морем…

Он учил наслаждаться даже деньгами!

И их отсутствием тоже.

Это – великолепно.

Я кое-чему у него научился.

И другие, как оказалось, тоже.

Однажды, придя на могилу Фурье, я встретил его последовательниц, прозелиток, подлинных фурьеристок.

Их было четыре (по числу евангелистов): Одетта, Иветта, Генриетта и Лила.

И они, конечно, были лесбиянки.

Всякий, кто знаком с писаниями Фурье, знает: он обожал и уважал лесбиянок.

Ролан Барт сообщает о любви Фурье к лесбиянкам.

Лесбиянки были для Фурье воплощением эротической инициативы, предприимчивости, игры, непоседливости и эксперимента.

Берроуз, кстати, тоже относился к лесбиянкам благосклонно.

Итак, я встретился с лесбиянками на могиле Фурье: они стояли и тёрлись ягодицами об оградку.

– Bonjour, – сказала Лила.

Это была девушка острая, как рапира.

– Бонжур, – ответил я, смутившись.

Дело в том, что я знал по-французски только три слова: bonjour, au revoir и merde.

Лесбиянки это сразу поняли и перешли на английский.

– Ты, я вижу, наш, – сказала Иветта.

Она была похожа на Нефертити.

– Ваш? – не понял я.

– Иветта имеет в виду, что у тебя клитор, а не пенис, – сказала Генриетта.

Она была чёрная-чёрная, но с очень белыми глазами.

Генриетта обнимала Лилу, а Одетта обнимала Иветту.

Они продолжали тереться о решётку, окружавшую могилу.

Тут я заметил, что у Одетты и Лилы были татуированные веки, но что именно на них было вытатуировано, разглядеть было невозможно.

– Ты любишь Фурье? – спросила Одетта.

Она была великолепна, как те девушки, которых рисует Роберт Крамб – потрясающий художник.

Она стояла и трогала свой лобок, свои груди.

– Люблю, – сказал я.

– А ты принёс ему какой-нибудь подарок? – спросила Лила.

Я объяснил им, что обычно приношу Фурье украденные у Далиды розы.

– Этого мало, – сказала Иветта. – Ты должен подарить ему что-то исключительное и сокровенное – какой-то очень специальный подарок.

Я стоял и хлопал глазами.

– Чего стоишь? – возмутилась Одетта. – Поройся у себя в голове, поройся у себя в карманах.

Моя голова была пуста, как обычно.

К тому же я страшно конфузился в присутствии этих обворожительных фурьеристок.

– Поройся в карманах! – закричали они хором.

Тогда я залез в свои штаны и обнаружил там два карандашных огрызка, украденных у Берроуза в Лоуренсе.

Я извлёк их на свет и воскликнул:

– Это карандаши Уильяма Берроуза – автора книги «Голый завтрак»!

И лесбиянки закричали:

– Уильям Берроуз?! Мы его читали! Хороший писатель! Это его карандаши? Так ведь это самый лучший подарок!

Фурьеристки выхватили у меня из руки оба карандашных огрызка.

Они рассматривали эти обломки – в полном восторге.

Один карандаш они тут же закопали под могильный камень.

Это и был сокровенный подарок великому утописту – от меня, от Берроуза, от четырёх обворожительных лесбиянок.

– Фурье будет рад, – сказала Генриетта.

– Ещё бы, – подтвердила Лила.

– Фурье и Берроуз – пантера и чёрная кошка, – сказала Одетта. – Они кузены.

– Охуительное сравнение, – сказала Иветта.

А потом Лила спросила:

– Хочешь с нами поебаться?

Они уставились на меня – серьёзно и пытливо.

– Мы будем ебаться на могиле Фурье, чтобы ему было приятно, – сказала Одетта.

– Это будет наш второй подарок ему сегодня, – сказала Генриетта.

– А вы как-то особо ебётесь? – спросил я.

– Конечно, особо, – сказала Лила.

– Нам не нужен хуй, – пояснила Иветта.

– Вместо хуя у нас теперь карандаш, – рассмеялась Генриетта.

– И Лила, – сказала Иветта.

– Она лучше всякого хуя, – добавила Одетта.

– Я делаю это и пальцами, и башкой, и языком, и жопой, – внесла ясность Лила.

– Поэтому мы тебя и любим, – процедила Генриетта.

– Фурье был самым эротичным созданием на свете, – сказала Иветта. – Ну а после Фурье – Берроуз и Лила.

– Берроуз на третьем месте, – возразила Одетта. – А его карандаш – это просто средство.

– Ну что, будем мы или не будем ебаться?! – вскричала Лила. – Хватит уже трепаться!

И мы действительно поебались.

Ещё как поебались!

После этого я встречался с фурьеристками ещё не однажды.

Но только не с Иветтой.

Её я больше не видел.

Она уехала в Прагу, чтобы наведаться на могилу Кафки и освободить его – посмертно.

Дело в том, что Франц Кафка лежит под одним камнем со своими папой и мамой.

Даже после смерти он не смог от них освободиться.

Поэтому Иветта и решила съездить в Прагу.

Каким способом она вознамерилась освободить Кафку, мне неизвестно.

И я ведать не ведаю, увенчалась ли успехом её пражская авантюра.

Иветта уехала – и не вернулась.

Зато с Одеттой, Генриеттой и Лилой мы встречались ещё не раз – и всегда на могиле Фурье, на монмартрском погосте.

И мы неоднократно использовали берроузовский карандаш для наших эротических игрищ.

Этот огрызок сослужил нам отличную службу.

Однажды на кладбище Монмартр появилась группа российских туристов.

Они шумели, как вороны.

Они ходили с видеокамерами и снимали надгробные камни.

Но они прошли мимо могилы Фурье и не заметили меня и лесбиянок.

Туристы – законченные болваны.

Как-то в полдень мы собрались на могиле Фурье, чтобы отведать пирожков, приготовленных Одеттой. Это были слоёные пирожки с творожной начинкой.

По словам Ролана Барта, Фурье обожал это угощенье.

Пирожки были превосходны.

Мы запивали их лимонадом: смесью апельсиновой, лимонной и яблочной воды с маленькими частичками этих фруктов.

Фурье любил этот напиток.

Во время поедания пирожков мы молчали и смотрели на могильный камень.

– На камень нужно смотреть, чтобы Фурье тоже почувствовал вкус пирожков, – сказала Генриетта.

– Да брось ты, – возразила Лила. – Фурье уже не нужны пирожки. Они нужны нам, чтобы мы лучше понимали Фурье и его идеи.

– А разве я сказала не то же? – буркнула Генриетта.

– Мы спим и видим сны, – сказала Одетта. – И эти пирожки нам тоже снятся. Я благодарю Фурье за то, что он подарил нам эту сладкую пирожковую грёзу.

– Но пирожки не сладкие, а солёные, – сказала Генриетта.

– И солёные, и сладкие, и горькие, и острые, и никакие, – уточнила Лила. – Эти пирожки как сама жизнь, как наше земное существование.

– Жизнь есть сон, – подтвердила Одетта. – Всё, что мы думаем и делаем, нам снится. Иногда этот сон сладкий, иногда горький, иногда солёный, а иногда безвкусный.

Воцарилось молчание, не нарушаемое даже дождём, лившим что было силы.

– Ну как? – спросила вдруг Генриетта. – Займёмся мы сегодня любовью?

– Самое время, – сказала Лила.

Она подошла ко мне и положила свои длинные, бледные ладони на мои плечи.

И прошептала:

– Ты чего дрожишь? Замёрз, что ли?

Я кивнул.

– Сейчас это пройдёт, – сказала Лила.

И действительно: моя дрожь моментально унялась, хотя дождь припустил с удвоенной силой.

Руки Лилы были нежными, пахли цветами и хорошо защищали от непогоды, как ветви платана.

Я ощутил первобытное блаженство.

«Неужели ей всего семь лет? – подумал я. – Или это ошибка?»

– Дорогой Фурье, – прошептала она, дыша мне в щёку. – Я – твой дружок Уильям Берроуз.

Её язык проник в моё ухо – и он был горяч, как пламя свечки в оргонном аккумуляторе доктора Райха.

Я хотел заглянуть ей в глаза, но у меня не получилось.

Я увидел лишь сомкнутые веки Лилы – и причудливую на них наколку.

Эта наколка была слишком близка к моим глазам, чтобы я мог её рассмотреть, но мне этого уже и не хотелось.

Я снова услышал её настойчивый шёпот:

– Ну что, мы займёмся наконец любовью?

Вот я и закончил эту книжку.

И что же?

А вот что: Уильям Берроуз больше меня не смущает, не отягощает, не поглощает.

Я теперь от него свободен.

Не он ли сам учил освобождаться от всех зависимостей общества контроля: от Королевы и Страны, от Папы и Президента, от Генералиссимуса и Аллаха, от Христа и Фиделя Кастро, от Коммунистической Партии и ЦРУ, от Науки и Искусства, от Истории и Соседства…

Он слишком хорошо знал, что такое наркозависимость, чтобы обольщаться зависимостью любого рода.

Берроуз сказал однажды: «Ты должен научиться жить без принадлежности, без религии, без близких. Ты должен научиться жить в молчании и сиротстве».

Такое мог вымолвить не писатель, а философ.

Даже освободившись от Берроуза, я хочу учиться у него думать.

По мысли Берроуза, всем нам необходимо опомниться и прийти в чувство.

Что это значит?

А вот что: покончить с автоматическими реакциями, возникающими у индивидов в ответ на соблазны и угрозы власти.

Самая главная автоматическая реакция: быть своим, предсказуемым, видимым, послушным.

Уильям Берроуз хотел быть чужим, неконтролируемым, сокровенным, неуловимым.

Он мечтал стать El Hombre Invisible – ускользающим, бестелесным, не оставляющим следов невидимкой.

Но этому помешала его писательская карьера.

Писатели в обществе контроля выставлены на всеобщее обозрение, как тасманский дьявол в зоопарке.

И, в отличие от тасманского дьявола, писатели даже получают удовольствие от своей клетки.

Берроуз говорил, что писателем сделало его убийство жены – Джоан Воллмер.

Но, по его же словам, он застрелил Джоан, будучи одержим Мерзким Духом.

То есть стрелял он, да не он: очень тёмное дело.

Берроуз отождествлял Мерзкий Дух с американским капитализмом, с Рокфеллером, с Пентагоном, с Джоном Эдгаром Гувером и Уильямом Рэндольфом Хёрстом.

Он считал, что Мерзкий Дух не покинул его и после убийства, а исподволь руководил всей его писательской работой.

Берроуз избавлялся от Мерзкого Духа, уходя от своей публичной персоны, спасаясь от самого себя бегством.

Он говорил, что никакого Уильяма Берроуза не существует.

Есть лишь разные голоса, пронизывающие его бренную оболочку.

У меня от этой истории с Мерзким Духом мурашки пробегали по коже.

Я невольно начинал думать: а не сидит ли и во мне подобная нечисть?

Если не Мерзкий Дух, то хотя бы холодная, тусклая жаба?

Да, несомненно: жаба, скакуха, квака.

Она не давала мне сблизиться со свободными тварями, с белым светом.

Она не давала мне жить и любить безраздельно.

Она не позволила мне иметь сердце размером с башку ребёнка и подарить его людям.

Она сидела во мне и грызла.

У этой жабы есть разные клички: Равнодушие, Немощь, Трусость, Бесчувствие, Теплохладность.

Теплохладность: попытка примирить небо и ад ради собственного комфорта.

Теплохладность: потребность отыскать себе болотце и жить в нём уютно, как жаба.

А впрочем, какая там жаба!

Настоящая жаба – милая, благородная, чистая зверушка.

А моя жаба – человеческая убогость, скудость, нехватка.

И моя похоть к писанию книжек напрямую связана с этой гнусью.

Как сказал в своих предсмертных записках Чезаре Павезе: «Сперва я думал, что мир жесток и мерзок. Но теперь я понял, что это я был жесток и мерзок».

Ну ладно.

Прошлое, как говорится, не поправить.

Берроуз считал, что ничего уже нельзя поправить.

Он говорил: катастрофа неизбежна.

Вернее, она уже случилась.

Всё вокруг горит, и горит давно: пламя доедает головешки.

И что же тут делать?

И как делать?

Берроуз отвечал на этот вопрос мудро: «Делай своё обычное дело, но не закрывай глаза на пламя».

Он сочинял книги, в которых описывал огненную катастрофу и тех немногих, кому удалось выжить и выстоять (до следующего пожара).

Он оставался писателем до своего последнего вздоха.

Что же касается меня, то я не писатель.

Ну какой я к чёрту писатель!

Прав Томас Бернхард: большинство современных писателей – службисты, бумажные души, чинуши.

«Только Кафка, бывший чиновником в жизни, не писал чиновничьи книги».

Но как можно вообще писать книги?

Их и так уже написано слишком много.

Это называется «перепроизводство» и неотделимо от «перенаселения», которое ненавидел Берроуз.

Так что я отнюдь не писатель.

Я – гуляка, случайный прохожий, оказавшийся в зоне пожара.

Я – проходимец и жулик – стою среди пепелища и вытаскиваю из золы ошмётки, обрывки, остатки, осколки чужих сокровищ.

Вот чем я промышляю: ворую из пепла старые байки и притчи, сплетни и мысли.

А потом перекраиваю эти чудесные истории мёртвых, варганю из них свои неблагонамеренные рассказы.

Иногда в них сверкнёт искра, а иногда – одна копоть, сажа.

В любом случае, я – делинквент, если воспользоваться выражением, которое любил Берроуз.

А хотел бы быть монахом.

Мелкий делинквент и фальшивый монашек, я шепчу свои грешные, бесстыжие, смехотворные, ненужные рассказы.

Шепчу на ухо каким-то незнакомцам.

Или я говорю с замолкнувшими навеки?

Как сказал Теннесси Уильямс: «Никто не хочет признать, как это естественно – говорить с мертвецами».

Берроуз точно подметил: мне никогда не стать взрослым.

Я – хронически недовзрослый, антивзрослый, поствзрослый, завзрослый.

Скорее всего, просто инфантильный.

Недоразвитый, недоделанный, полуголовый.

И тут уже ничего не попишешь, не добавишь, не изменишь.

Книжка написана – горстка пепла.