Презренный металл, всё из-за него. И из-за власти. Собственно, это вроде курицы и яйца. Деньги нужны, чтобы делать власть, а власть — чтобы делать деньги. И в этом проявляется отравленная природа падшего человека.

Жил бы себе в единении с природой, занимался бы любовью и наслаждался. Нет. Хрен там. Все должны страдать. Нужно встать на путь прогресса, для того чтобы добиться лучшей, справедливой и счастливой жизни. И, шагая по этому пути, страдать самому и заставлять корчиться от страданий всех окружающих. Несколько последних тысячелетий. Пока прогресс не позволит быстро, эффективно и экологично взорвать этот мир к херам собачьим…

Всё, молчу. Рубрика «минутка проповедника» закончилась. Больше свежих мыслей на сегодня нет.

Нас подводят к автозаку с надписью «Мясо» на борту, словно заранее готовят к тяжкой судьбе и незавидному окончанию земного пути. Плюс, опять же, повышенная секретность.

Здесь возникает небольшая заминка. Нас почему-то передают на руки ментам. Охренеть. Похоже, операция не вполне официальная…

— Вы являетесь вором в законе?

— Что это значит? — уточняет Ферик. — Объясните мне, что это означает и я смогу ответить, соответствую ли я этим критериям.

По воровскому закону обязан признать. Либо ты, значит, никакой не вор, а признавать не очень хочется, вот и существуют разные дискуссионные методики.

— Я несовершеннолетний, — уточняю я. — Вы не имеете права.

— Не имеем, так поимеем. И право, и тебя, возможно.

Старлей остряк и юморист. Ну, а чего можно ждать от человека на такой весёлой и позитивной должности… Он ставит нас лицом к борту и проверяет защёлкнутые за спинами наручники.

— Ерёмин, где Сидоренко? — окликает лейтенант кого-то из своих. — Быстро за ним, мухой!

Несмотря на довольно раннее утро, вокруг нас появляются зеваки. Зрелище, прямо скажем, неординарное. Милиция, какие-то «зелёные береты», мясной фургон и ещё несколько хлебных. Старики и дети стоящие мордой в борт. А там и ещё выводят людишек. Есть на что посмотреть, в общем.

Я украдкой озираюсь. Здесь лейтёха и прапор, стерегущий Злобина и Ферика. И ещё кто-то там побежал за кем-то, за каким-то Сидоренко. Почему нас внутрь не запихивают? Чего ждут? Тупость какая-то и несогласованная некачественная работа.

— Граждане, расходимся! — требует лейтенант и поворачивается к зевакам.

Ух ты! Зевакой, который стоит прямо напротив лейтенанта, оказывается… Толян. Я киваю и бросаю взгляд на Злобина. Он хмурится, пытаясь сообразить, что я задумал.

— Расходимся! — продолжает увещевать командир мясного автозака.

— Э! — кричит прапор. — Бошками не крутим! Мордой в стену, я сказал!

— На счёт раз! — громко восклицаю я.

— Чё?!

— Так, рты позакрывали свои на…

— Раз!

О! Отлично получается! Толян обрывает на полуслове фразу лейтенанта, кроша вдребезги нос своим чугунным лбом. А мы с Де Ниро разлетаемся в разные стороны, как солнечные зайчики.

Прапорщик не успевает отреагировать, и получает от Толяна точный и сокрушительный удар в тыкву, дублируемый толстым и звонким металлом мясной будки.

Толпа ахает, а Ферик, получив нежданную свободу, крутится на месте, не понимая, что делать в мире без ограничений.

— Бегом! — кричу я, и тогда он, покрутив головой, как несмышлёный щенок, рвёт с места, но бежит не ко мне, а в гущу людей.

Одна секунда, даже меньше, никто и охнуть не успевает, фр-р-р… и мы вспархиваем, как бабочки, разлетаемся в разные стороны, как жемчуг с оборванных бус. К автозаку бросаются мусора, да только кроме ошеломлённой публики никого не встречают.

Злобин же, уверенной походкой, слившись с другими прохожими идёт в сторону метро, навстречу ментам и спецназовцам. Руки за спину, весь из себя начальник. Без пальто, в одном костюме, но мало ли, может, только из «членовоза» человек вылез. Не знаю, конечно, как он там с наручниками поедет…

— Кошелёк в заднем кармане, — скороговоркой говорю я Толяну, — доставай!

— Вон там! — доносятся голоса. — Держи его!

Твою дивизию!!!

— Кого там спалили?

— Старика, — отвечает Толян обернувшись.

— Скорей-скорей-скорей! Прикрой сзади. Руки!

Он сбрасывает дублёнку и накидывает мне на плечи. Я бегу на парковку перед гостиницей. Здесь как раз просыпается жизнь. Заезжают и выезжают машины. Кто-то привёз шефа, кто-то поехал за шефом.

Прямо перед нами останавливается чёрная «Волга».

— Открывай, — киваю я, и Толян дёргает заднюю дверь на себя.

— Э, вы охренели? — резко, недовольно и по-барски презрительно реагирует водитель. — Такси что ли?

Толян обегает машину и садится позади него, рядом со мной.

— Куда прёте! Я сейчас милицию…

— Сто, — киваю я Толяну, не слушая водилу.

Тот достаёт из моего бумажника купюру и, наклонившись вперёд, крепко хлопает недовольного кучера по груди, прижимая сотенную.

— Едем к «Метрополю», — командую я. — Пять минут работы и соточка на кармане. Не бойся, не хватится тебя хозяин твой за пять минут.

— Что?! — по инерции агрессивно восклицает шофёр, но глаза его уже удивлённо ласкают бежевый, с намёками на золото, лик вождя.

— Врубай мигалку, или что там у тебя, — говорит Толян. — Булавка есть? Или скрепка?

— Скрепка? — переспрашивает водитель, нажимая на газ.

— Да, документы скрепить надо, — кивает мой спутник.

— Нет, скрепок не держу. Это вам в канцелярии дадут, куда документы готовите.

— Ну, а… — начинает Толян, но я задеваю его ногу своим коленом.

— Вон, смотри.

На полу валяется шпилька.

— Отец, ты женщину что ли возишь? — удивляется Толян.

— Да, — соглашается тот. — А что?

— Вон, в волосах всё сиденье. Видать причёска у неё будь-будь.

— А, это…

Толик поднимает с пола шпильку и две невидимки. Он сгибает шпильку крючочком и кивает мне, чтобы я извернулся и вытянул в его сторону руки, замкнутые за спиной.

— Мигалки нет, — качает головой водила.

— Сто рублей и без проблесковых маячков? — как бы спрашиваю я. — Так себе сделка.

— Ничё, — защищает свой заработок шофёр. — Мы и без мигалки нормально домчимся.

Я отворачиваюсь от окна и демонстрирую поднятый воротник дублёнки. Когда отъезжаем от гостиницы, разворачиваюсь спиной к Толяну, и он пихает изогнутую шпильку в скважину. Раздаётся щелчок. И мои руки оказываются свободными.

— Приехали, господа хорошие, — рапортует наш водитель с усмешкой. — Видать дело у вас очень срочное, раз так приспичило.

— Да, встреча у нас тут важная очень, — говорю я и выхожу из машины.

Мы останавливаемся перед входом и провожаем взглядом отъезжающую чёрную «Волгу». После этого я подхожу к телефону-автомату и набираю Платоныча.

— Дядя Юра, ты ещё дома?

— Ухожу уже, привет.

— А Андрей дома будет?

— Он уже в школу убежал… Случилось что?

— Надо поговорить и отсидеться заодно.

— Отсидеться? — переспрашивает он. — Хм… Через сколько будешь?

— Максимально полчаса.

— Давай, я дождусь.

Я вешаю трубку и иду к стоящей рядом со входом бледно-салатовой «Волге» с шашечками. Открываю дверь и называю адрес. Водитель оценивающе нас оглядывает и называет сумму, ориентируясь на собственную проницательность.

Я соглашаюсь. Надо было бы заехать в ЦУМ, купить куртку или пальто, чтобы не привлекать лишнее внимание, но время важнее. Возьму у Большака что-нибудь, в конце концов.

Доехав довольно быстро, мы заезжаем во двор и… блин… а вот этого я не ожидал. Охренеть!

— Какой подъезд? — спрашивает таксист.

— Никакой, — отвечаю я. — Едем дальше.

— Куда это дальше? У меня заказ!

— Такое ощущение, что ты заработать не желаешь. Ты за этот отрезок уже втрое наварился, и я должен тебя ещё уговаривать?

— Чё?

— В МВД поехали, на Огарёва.

— Зачем на Огарёва-то?

— В ГУБХСС тебя сдавать будем. Езжай давай, ещё столько же получишь. Делец-перерожденец. Возится-возится советское государство с такими, как ты. А ты всё утащить норовишь.

— Да ладно, чё я-то?

— Езжай давай! Вон, к тому дому и за ним на улицу выезжай.

К Большаковскому подъезду мы не приближаемся, потому что там стоят две чёрные машины и толкутся люди с квадратными челюстями. Твою дивизию! Как они решительно взялись за нас. Надеюсь к самому Большаку у них вопросов не будет, он вроде у нас тут не засвечен нигде.

— Останови вон у таксофона, — командую я водителю.

Первым делом звоню в свой гостиничный номер.

— Алло, — отвечает Игорь.

— Игорёк, парнягу этого надо перетащить тихонечко в ваш номер с Пашкой.

Я в общих чертах передаю, то, что случилось. Он лишних вопросов не задаёт и обещает всё сделать.

Не хотелось бы, чтобы сейчас туда ворвались кагэбэшники, а там такое. Незаконное удержание, это как минимум.

После Игоря звоню Платонычу.

— Можно идти на работу, говорю я. Проехал по твоему двору, но в гости сегодня не зайду, скорее всего.

— Ну, да, — соглашается он.

— Вопросы были?

— Ко мне нет, все вопросы о том, когда ты приедешь.

— Для тех, кто ждёт гостя, они как-то чересчур беспечно ведут себя.

— Погоди-ка, повиси.

Он кладёт трубку на тумбочку и отходит. Через некоторое время возвращается.

— Егор, ты здесь? Слушай, такое чувство, что они уехали. Из окна их не видно.

— Наверное, думают, что я слишком осторожный, чтобы так тупо палиться, — смеюсь я. — Ладно, я и не буду. Точно у них к тебе вопросов не было?

— Только когда последний раз тебя видел и всё.

— Дядь Юр, ну ты там поосторожнее, тише воды, ниже травы, да? А кто, кстати, контора или фараоны?

— Контора, сказали.

— Понятно. Слушай. Ну, я, скорее всего поеду к ребятам на ночлег, чтобы подальше от греха. Приезжай, поговорим. Но сначала созвонимся, чтобы порожняком не гонять.

Следующий звонок я делаю Чурбанову.

— Юрий Михайлович, я прошу прощения, что нагло так звоню… Это Брагин. Но у нас случилось кое-что.

— Кто бы сомневался. Я уж слышал что-то. Ты где?

— На пути к вам.

— В министерство что ли? Не надо этого. Давай, на Патрики приезжай, записывай адрес. Там подруга Галина живёт… А, ты её знаешь, кстати.

— Вика?

— Да, она. Я ей сейчас позвоню. Воспользуемся её квартирой, как залом для совещаний.

— На Патриках может быть небезопасно, — делюсь я соображениями. — Там у Ферика квартира и у племянницы его. Например, у Большака меня поджидали сейчас. Там, теоретически, тоже такое возможно. Понятно, дом, скорее всего, не тот же, но крутиться на одном пятаке с конторскими не очень хорошо. Ещё один моментик. У меня в гостиничном номере связанный киллер находится.

— Чего? — недоумённо спрашивает Чурбанов. — Он же того…

— Другой. Они, как тараканы, похоже. Этот забрался ко мне в номер ночью. У него прибор ночного видения на голове был. Американский. В руке нож. Мачете здоровенное.

— И? Ты его обезвредил, что ли?

— Да. Но что теперь с ним делать? Если отдать конторе, сами знаете, что случится.

— Брагин! С тобой не соскучишься! А как ты умудрился? Если он проник к тебе, это же вообще очень умелый разбойник. Суперпрофессионал.

— Я свет включил и ему очень больно стало.

Чурбанов молчит некоторое время.

— Ладно, — говорит он после паузы. — Давай, езжай ко мне домой. Я возвращаюсь, буду через полчаса. Если раньше приедешь, Галина там. Но, лучше по-тихому. Лишний раз не светись. Ты на своей машине?

— Нет, на такси.

— Смени машину, значит. Незачем им раньше времени знать, что ты со мной разговаривал. С пленником твоим я придумаю, что делать.

После Чурбанова я звоню Злобину. Прозваниваю по всем известным мне номерам. Везде тихо. Никто не отвечает. Ушёл или нет? Похоже, взяли его…

Я сажусь в такси и меняю маршрут. Всё-таки, в ЦУМ. Мы заходим с Толяном в магазин и я быстро выбираю себе серое драповое пальто и бежевую цигейковую шапку-ушанку. Всё импортное, вполне приличное.

Развязываю у шапки уши и опускаю вниз. Пол-лица закрыто, нормально. Особого мороза нет, но некоторые так ходят. В основном, приезжие, я думаю.

Выйдя из ЦУМа, мы снова ловим такси и едем теперь уже домой к Чурбанову.

— Егор! — встречает нас Галя. — Как я рада тебя видеть. Юра сказал, что вам переговорить нужно. А так бы ещё сто лет не заехал, наверное, да? Давайте чай пить. У нас сегодня пирожки такие замечательные, просто пальчики оближешь. А он приедет скоро.

— Это Анатолий, — представляю я Толяна. — Офицер запаса, орденоносец.

Он у меня получил строжайшие инструкции, поэтому сейчас стоит, точно кол проглотил и не говорит ни слова. Галя догадывается, смотрит на меня, потом на него и качает головой.

— Надо же, какой бравый Анатолий, — улыбается она.

Куда его деть-то? Не оставишь же на морозе стоять. В подъезде тоже нельзя, там свои дежурные имеются. Пришлось тащить в дом, так сказать.

Галя, кажется, понимает мою неловкость и добродушно посмеивается.

— Это ничего, вы пока будете свои дела обсуждать мы с Анатолием чем-нибудь другим займёмся. Кино посмотрим, например, или поболтаем просто…

Когда приезжает Чурбанов, мы едим пироги. Он проходит, окидывает кухню взглядом и молча кивает мне на дверь.

Я встаю и сразу иду за ним. Мы заходим в его кабинет.

— Рассказывай, — говорит он, усаживаясь за стол, и я рассказываю.

Рассказываю про ночного гостя и про налёт. И про то, как мы вырвались, а Ферик, скорей всего, нет. Рассказываю, что до Злобина ещё не дозвонился.

— Налёт был организован очень странно. Автозаки обслуживались милицией. То есть там кооперация. Рахметов отстранён, но кто-то приказы отдаёт и явно по его просьбе или поручению. Можете найти, кто это такую позицию занимает?

— Слушаюсь, товарищ генералиссимус, — качает головой Чурбанов. — Ты сильно-то не зарывайся, Егор.

Он встаёт и подходит к комоду, на котором выставлены бутылки. Берёт бокал и наливает себе вискарика. Для сосредоточенности.

Он цедит виски и хмуро исподлобья смотрит на меня. Я рассказываю то, что говорил на утреннем собрании, относительно комбинации против Андропова. Я бы может и рад был, честно говоря, если бы Медунов скинул Андропова, да вот только есть кое-какие нюансы, которые меня совершенно не устраивают при таком раскладе.

Во-первых, совершенно не факт, что у него что-то получится в отношении такого зубра, как Андропов. Во-вторых, если даже и получится, то что тогда? Тут я хотя бы понимаю, куда дело движется и что с этим делать, а куда повернёт товарищ Медунов непонятно. Устроит нам один большой Геленджик?

В-третьих, мне собственно уже должно быть всё равно, куда он поведёт, потому что если у него получится, значит я, Злобин и Ферик будут принесены в жертву, а Чурбанов, естественно должен будет встать на сторону победителя и уже там как-то пытаться встроиться в новую мировую геометрию.

Могу ли я пожертвовать собой, чтобы спасти Русь-матушку? Да. Но будет ли она спасена с Медуновым? Чёт я очень сильно сомневаюсь. Вывод? Нахер Медунова, наш ситуативный союзник Андропов. Надеюсь, он об этом даже и не узнает.

— Юрий Михайлович. Заберите, пожалуйста, моего убийцу. Но только так, чтобы это было в тайне от всех. Есть у вас такое место? Сейчас Мигуль на ниточке висит. По крайней мере, пока я на свободе, он как кот Шрёдингера. То ли жив, то ли мёртв. Стало быть меня надо придавить. Значит, сами понимаете…

— Погоди, да нахер ты ему сдался? Он скажет вот, у меня протоколы, понятые, захват и все дела. Андропов просмотрел казино, бл*дь на Красной Площади, практически. Ты ему не нужен, Егор. Нет, я не говорю, что ты в безопасности. Просто и без твоего бездыханного тела у него имеется широкий оперативный простор. Так что ты теоретически можешь менять имя, забирать бабки и валить куда-нибудь подальше от генеральной линии партии. В Сочи или Владивосток. Никто тебя искать не будет. Но если поймают, то задавят, естественно.

— Не скажите, Юрий Михайлович. Конечно, ему надо предъявить Злобина, как козла отпущения и оборотня в погонах. Так что если Леонид Юрьевич сейчас у них, то они его жёстко ломают. Но я тоже представляю охрененную опасность. Во-первых, я могу прийти к вам и начать говорить вот эти все вещи, которые я и говорю. Во-вторых, я могу, ну мало ли, никто же не знает как там у нас на самом деле. Они могут думать, что я могу заявиться к Леониду Ильичу.

— Хохма в том, что ты действительно можешь, — хмыкает Чурбанов. — Он о тебе постоянно спрашивает. Видать ты для него образ внука, о котором он бы мечтал. Может, и мечтает. Так что, имей в виду. Ясно, что ты не можешь ему вот так всё вывалить, как мне, но получить поддержку, в случае чего реально.

— Но мне сейчас не иммунитет от преследования нужен, поймите, мне сейчас нужно дело жизни спасти.

— Дело жизни, — хмыкает он.

— Да, жизнь моя короткая пока, но дело-то запланировано на долгие годы вперёд. Юрий Михайлович, слушайте, я к вам с огромным уважением отношусь, честное слово. Я понимаю, как всё это выглядит. Какой-то грязный и непонятный журавль в небе, какой-то пацан, какая-то хрень… Но вы в меня поверьте. Впрочем, это не сейчас, это потом. Сейчас важно другое, куда дальше двигаться. Андропов долго не протянет и зная какой он, можно что-то предпринять. А вот Медунов… Куда он нас поведёт? Я вообще не знаю. Давайте бить по Рашидову. И вы от него дистанцируетесь заодно. Вам это тоже пригодится, поверьте, очень сильно пригодится! Надо лететь! Дайте мне паспорт и отправьте в Ташкент. А вы тут с этим Мигулём сами разберётесь. Вам Андропов будет благодарен.

— Так, подожди. Ты на меня сейчас вывалил поток своих мыслей и хочешь, чтобы я дал тебе добро. Чтобы я сразу принял решение, так?

— Так, именно так. Я сейчас в ваших руках. И от вашего решения зависит очень многое. Ну, то есть моя жизнь полностью зависит.

— То есть, давай отбросим лишнее и скажем просто. Ты хочешь, чтобы я выбрал между Андроповым, с которым у меня ни тепло, ни холодно и Медуновым, которого дед любит, и у которого со мной всё хорошо? Правильно?

Я вздыхаю.

— Ты наделал дел и меня умудрился вовлечь, ну, вернее, не вовлечь, а уговорить пока. Реальных дел у нас ещё не было. И вот ты приходишь ко мне, когда тебе прищемили хвост, так?

— Можно и так сказать, Юрий Михайлович.

— Да. И говоришь, помогите мне, потому что я вас очень уважаю. Андропов гад, но надо ставить на него, потому что если поставить на Медунова, я поеду в Магадан или даже на тот свет. Ну, ты то есть. Правильно?

Я молчу.

— А я с Медуновым могу договориться о многих хороших вещах, особенно если сейчас ему помогу. А с Андроповым хер кто о чём договорится.

— Похоже на то…

— А помогая тебе, если наше дело не выгорит, я и Андроповской поддержкой не заручусь, потому что ему тогда пи**ец, и с Медуновым войду в конфронтацию. Правильно я понял?

Я ничего не говорю.

— Егор, ты мне очень нравишься, правда. И слова красивые говоришь. И за родину радеешь. Молодец, хороший ты парень. Но, скажи, положа руку на сердце. Что бы ты сам выбрал, будучи на моём месте? Скажи честно. Давай, не молчи…

— Юрий Михайлович…

Он встаёт и наливает себе ещё порцию.

— Нет, Егор, ответь.

— Не знаю.

— Это нихера не ответ.

Он залпом выпивает виски и смотрит тяжёлым взглядом.

— Ну что же, не можешь ответить. Понимаю.

Он возвращается к столу и опускается в кресло.

— Этим отличается муж от юноши. Тем, что может принять на себя бремя ужасных решений.

— Решили? — спрашиваю я тихо.

— Решил, — вздыхает он. — Решил…

Чурбанов качает головой, снимает телефонную трубку, набирает номер и ждёт. Я не отвлекаю, не пытаюсь скорее узнать о его решении. Собственно, и так уже всё понятно. По крайней мере, выразился он, вполне ясно и недвусмысленно.

Интересно, мой случай уникальный или подобные штуки случаются довольно часто? Если бы случались часто, мы бы наверняка что-то уже слышали. А, с другой стороны, разве мы так уж хорошо осведомлены о расстройствах пациентов психиатрических клиник?

Вполне допускаю, что энное количество попаданцев было безжалостным образом лоботомировано борцами за психическое здоровье социума. А остальные посапывают в тряпочку и занимаются тихим и мирным накоплением капиталов.

Может быть Маск или…

— Этот-то куда подевался?! — сердится Чурбанов. — С собаками что ли их искать?

— Насколько мне известно… вернее, насколько я могу предположить, — замечаю я, — Щёлоков тоже имеет тайное желание занять трон.

— Нет, — отвечает он, — об этом я никогда ничего не слышал.

— Интересно, он хорошим бы генсеком был?

Чурбанов молчит.

— А как думаете, Юрий Михайлович, Злобина с Матчановым взяли или нет?

— Никак не думаю, — устало отвечает он. — А кто предложил встретиться в казино?

— Злобин.

— Злобин предложил встретиться рано утром. Как он это объяснил?

— Сказал, что весь день будет на глазах у начальства и встретиться ни с кем не сможет.

— Угу… Просто я пытаюсь понять, зачем встречаться в казино?

— Как раз с точки зрения спокойно поговорить, и место, и время довольно подходящие. Никто не дёргает, никто не видит. Где ещё встретиться в семь утра, чтобы никому глаза не мозолить? В метро только. Даже в номер гостиничный просто так не нырнёшь.

— А с точки зрения внезапного налёта КГБ? — хмыкает Чурбанов.

— С точки зрения налёта тоже отличное время, — киваю я. — Какому дураку придёт в голову делать облаву в это время?

— И? — поднимает он брови. — Что же они, дураки, выходит, раз в это время на вас напали?

— Варианты могут быть разные. Могли вести Злобина, могли вести Ферика. Меня вряд ли.

— Тебя вообще-то, насколько я понимаю, вообще пытались переправить в мир вечного покоя. А ты не думаешь, что твой Злобин работает на Мигуля? Если его не прихлопнули в метро, идущего в наручниках, то либо он Гудини наших дней, либо Мигулю выгодно, чтобы он остался на свободе. Ему выгодно подвести агента к тебе. А, может, и ко мне. Чтобы ещё и меня заполучить под эту же сурдинку. Сечёшь?

— Можно я попробую ему позвонить? — спрашиваю я.

— Нет, от меня звонить не надо. Да и вряд ли, вырвавшись из лап преследователей, он спокойно пойдёт домой, правда же?

— У меня есть его секретный номер, в убежище, — киваю я.

— А где это убежище, ты знаешь? — интересуется Чурбанов.

— Не знаю, — мотаю я головой. — Я бы хотел ещё Ферику попытаться позвонить на всякий случай и его племяннице…

— Нет, всё это из телефона-автомата, пожалуйста. С моего аппарата звонить не надо. Незачем следы оставлять. В общем, Егор, деньги у тебя есть, я надеюсь. Поэтому я советую тебе просто исчезнуть. Слишком много всякой откровенной херни, которая может вылиться для меня во что-то очень нехорошее, для того, чтобы я необоснованно рисковал опираясь лишь на твои умозаключения.

— Понятно, — вздыхаю я, понимая, что выкручиваться придётся самостоятельно.

— Ничего тебе не понятно. Я могу, тем не менее, тебе помочь сделать документы. Но уехать надо будет туда, где тебя никто не знает. Ты парень молодой, начнёшь жизнь заново. Единственное, не советую затевать бурную деятельность. Живи спокойно, не бросаясь в глаза. Устройся лесником, короче. Понимаешь?

— Спасибо, Юрий Михайлович. Правда. Я очень ценю, что вы не вызываете группу захвата и не сдаёте меня с потрохами.

— Так…

— Нет-нет, это я от чистого сердца говорю, безо всякой иронии. Но как быть с фактом, что майор МВД Узбекистана, Алишер Асетович Абдибеков, более полугода томится в тюремных застенках? Он обвиняется в убийстве троих сотрудников милиции. Сначала его обвинили в превышении полномочий и злоупотреблении служебным положением и незаконном получении путёвки на море, а потом предъявили обвинение в убийстве двоих коллег-милиционеров.

— Ну, как я тебе что-то могу сказать, не зная материалов дела? — пожимает плечами Чурбанов. — Покатился по наклонной, что ещё. Сначала одно, потом другое, а там и убийство.

— Дело в том, что убийство произошло на моих глазах, и обвиняемый Абдибеков к нему не имеет никакого отношения. Мои показания записаны и переданы сотруднику КГБ Узбекистана. Вероятно, только поэтому Абдибекова ещё не осудили и не расстреляли. Слишком он был бескомпромиссным сотрудником.

Чурбанов откидывается на спинку кресла и пристально смотрит на меня некоторое время. Потом он встаёт и снова идёт за вискарём.

— И к чему эта душещипательная история? — спрашивает он наливая в стакан очередную порцию. — Знаешь, сколько у них там таких Абдибековых приговорено или ожидает приговора? Ты, может быть, владеешь способом всё это изменить?

— Боюсь, систему я пока не могу изменить, а вот помочь одному конкретному человеку шанс есть. Честному человеку, заметьте.

— Молодец, ты Егор. Честный, бескомпромиссный и принципиальный. Настоящий комсомолец. Ладно, что у государства и копейки не украл, это само собой разумеется. Так ты ещё всегда готов прийти на помощь униженным и оскорблённым. Я прямо горжусь знакомством с тобой. Но только скажи, сколько этот человек томится в застенках?

— Почти девять месяцев…

— О! Иной бы уже и родил кого, а он всё сидит и сидит. Но ты-то где был всё это время? Ты, борец за справедливость, как ты бился с бесчеловечной кривдой, унизительной системой и произволом власть имущих?

— Возможности раньше не было, Юрий Михайлович, — качаю я головой.

— Серьёзно? — понимающе кивает он. — И всё? Уважительная причина для борца за справедливость.

— Нет, не всё. Вы правы, я о нём не думал, потому что мои личные дела оказались для меня важнее. Вроде как я своё дело сделал, показания оставил и всё. Типа что я ещё-то могу? А сейчас, я понял, что используя ваше положение, я могу помочь не только себе и своим друзьям, но и этому человеку. Мы одним ударом сразу миллион мух убьём.

— Не начинай, Брагин.

— Но это правда. И честного мента освободим, и себе руки развяжем, и интриганам и заговорщикам по башке дадим. А вы лично, помимо экономической составляющей, конкретно прокачаете карму и укрепите своё положение, показав себя монументальным политиком, без одобрения которого нельзя предпринимать ни один шаг.

— Чего я сделаю?

— Про карму шутка, остальное правда.

— Шутит он ещё. Ты даёшь. Вот же ты кадр, честное слово. Ещё и прибауточки свои отвешивает. Отдать бы тебя Мигулю да поглядеть, как ты с ним шутить будешь. Остряк.

Он снимает трубку и набирает номер.

— Олег! Тебя где носит? Битый час звоню!.. Виноват он… Ладно, давай, руки в ноги и ко мне домой. Прямо сейчас, понял? Разговор есть, посоветоваться надо. И камеру возьми… Да. Ну, какую ещё-то? Да. И вот ещё что… Отправь группу в гостиницу «Москва»… Какой номер?

Он смотрит на меня вопросительно. Я называю номер Игоря.

— Заберёшь там человека связанного. Это подозреваемый в покушении на убийство. Его надо отвезти в…

Он бросает на меня взгляд…

— Надо отвезти в наше специальное место, — говорит он после паузы. — И хорошо поговорить. Всё. Выполняй.

— Юрий Михайлович, я пойду позвоню, — говорю я, когда он кладёт трубку.

— Один не ходи, возьми своего мордоворота.

— Да. Можно ему в подъезде меня подождать потом?

— Не нужно, пусть домой заходит.

— Юрий Михайлович…

— Ну? — хмуро смотрит он на меня.

— Я в Ташкент поеду. Если поможете с документами, буду благодарен. Если не получится, значит так. Но вы мне всё правильно сказали. Давно надо было это сделать.

— Тьфу… — в сердцах не может сдержаться Чурбанов. — Иди звони.

— Ой, — говорю я. — А где Толян-то? Вы чего творите, ребятишки? Куда Толика моего дели?

— Слышь, ты не понял? — начинает злиться человек с пистолетом — Сюда иди!

Нет, я всё понимаю, как говорится, метнул гадюка и нету Кука, но законы физики, акустики в частности, никто ведь не отменял вроде. По крайней мере, вот эти бродяги точно не из числа заучек-теоретиков. Как такой шкаф, как Толик мог исчезнуть и растаять, превратившись в сморщенную перчатку?

— Да не, брателло, это ты не понял, — мотаю я головой. — Я говорю, Толика верните, пожалуйста. Очень вас прошу.

Даже не знаю, чего сейчас во мне больше, удивления, негодования или желания проявить осторожность при виде злого узбека с ТТ.

Отвечая, я стою, обернувшись к нему в три четверти, держа в поле периферийного зрения. Сейчас больший интерес для меня представляют вот эти двое из ларца. Если это они Толика уконтрапупили, то с ними нужно быть предельно внимательным.

— Толя-я-я-н! — очень громко и неожиданно для этой братии ору я.

— Заткнись, сука, — испуганно и приглушённо вскрикивает вооружённый чувак, из чего я делаю вывод, что шума он не желает и стрелять, по-видимому, без лишней необходимости не будет.

Парни ускоряются, в гараже раздаётся грохот, а узбек срывается ко мне. Ну, как ты там сказал, заходи, гостем будешь? Давай! Я делаю прям красиво, даже самому нравится. Как Шварц в фильме «Правдивая ложь», я будто танго танцую.

Та-там-там-там та-да-да-дам пам-пам-пам, не глядя на него, с лицом аргентинского кабальеро, шаг назад, оборот, поддержка, та-да-да-дам пам-пам-пам. Ну прости, малость промахнулся и обнимаю тебя сзади. Но, вообще-то, не промахнулся, я так и хотел.

Левая рука локтевым сгибом сдавливает шею, правая лежит на его руке, сжимающей рукоять пистолета. И не просто лежит, а подносит этот самый пистолет к голове и тыкает металлом в висок. Он, конечно, противится, но я настаиваю.

Пацанчики останавливаются, явно удивлённые подобной рокировкой. Недооценивать их, конечно не стоит, если они уделали Толика так, что тот даже не ойкнул. Пикнуть не успел бедняга.

— Брат, — говорит один из двоих и улыбается мягкой деликатной улыбкой английского джентльмена. — Зачем кипишуешь? Опусти ствол, можно же просто поговорить.

Его спутник озирается и украдкой бросает взгляды на верхние этажи дома. Видать, жильцы там всё-таки имеются.

— Так я же и не против, — тоже улыбаюсь я. — Я же так и хотел. Но сначала Толика верните.

— Какого Толика, дорогой? — пожимает джентльмен плечами. — Мы не знаем никакого Толика.

По гаражным воротам начинают стучать изнутри, из гаража.

— Сдаётся мне, что это он и есть, — говорю я и начинаю давить на палец, лежащий на спуске.

— Э-э-э! — орёт удушаемый мной узбек с пистолетом. — Ты чё делаешь! Он заряженный!

— Вот и не дёргайся, уважаемый, — предельно вежливо прошу я. — Открывайте ворота.

— Зачем? — довольно искренне удивляется второй парень — Мы там барашка держим.

— Ох, не нравится мне такое сравнение, — качаю я головой. — А Толян за барана может и по рогам настучать. Я серьёзно, пацаны, открывайте. Лучше не доводите до того, чтобы он ворота с петель снял. Тогда всем тяжко придётся.

Словно в подтверждение сказанному из гаража раздаются гораздо более сильные и громкие удары. Похоже, Толян нашёл что-то тяжёлое.

Первый из парней нехотя и вразвалочку идёт к воротам и хлопает по ним ладонью.

— Э, успокойся, слышь, успокойся, тебе говорят, — кричит он и в ответ получает такой удар по металлу рядом со своей головой, что даже вздрагивает.

— Ладно, — говорю я и удобнее упираю ствол в голову узбека. — Пошутили и будет. Выпускайте Толяна или на счёт три я вышибу мозг ему, а следом и вам двоим. Раз!

Они переглядываются, раздумывая и, должно быть, недооценивая мою решимость.

— Два! — восклицаю я и вот тут допускаю ошибку.

Вернее, ошибка уже допущена чуть раньше, но сейчас я её осознаю. Молодчик, тот который один из двоих, бросает быстрый, мимолётный взгляд мне за спину. Десятая доля секунды, но я понимаю всё. Понимаю мгновенно, но сделать уже ничего не могу…

Потому что тут же в доказательство моей догадки раздаётся лязгающий металлический щелчок, и у моей ноги вздымается фонтанчик каменных брызг и искр. Пуля бьёт по камню — вот и искры. Она жалобно взвизгивает и рикошетом уходит вдаль.

— Хватит! — раздаётся из-за спины суровый голос.

Помимо того, что он суровый, он ещё и холодный и принадлежит… женщине. Вернее симпатичной девушке с рыжими волосами. Она стоит с бесшумным пистолетом в вытянутой руке, и это плохо по нескольким причинам.

Во-первых, она, похоже, неплохо стреляет, судя по продемонстрированному миллиметражу. Во-вторых, пистолет бесшумный, и она может палить из него до посинения, и никто не забьёт тревогу и не вызовет милицию. В-третьих, пистолет не самый распространённый, а мне он в последнее время очень часто попадается.

Да и вообще вся ситуация странная. Поезжай, говорит, туда, там Рекс о тебе позаботится. И Рекс действительно проявляет невероятную заботу. А если вспомнить, что стрелок, который охотился за мной, тоже использовал такую пушку, то мысли делаются ещё мрачнее, так что хочешь не хочешь неприятные думы сами собой в голову лезут. Например, о том, не связана ли эта барышня с покушениями на меня.

— Подними руки, — говорит девица, — и заведи их за голову. Сделай шаг назад. Отпусти моего человека.

Я выполняю её требования.

— Ну, ты уж тогда тоже отпусти моего человека, — предлагаю я, но она никак не реагирует на мою речь.

Узбек, получив свободу, отскакивает в сторону и снова наводит на меня пушку. Никакой благодарности у человека.

— Давай, заходи, — предлагает мне девица, и я снова подчиняюсь.

Взгляд его равнодушно скользит по мне и обращается к своему спутнику. Тот что-то увлечённо рассказывает и Миша снисходительно улыбается, а потом начинает смеяться. Взгляд его начинает возвращаться в нашу сторону, и я поспешно принимаю беззаботное выражение.

В холле гостиницы довольно многолюдно, стоит гул голосов и ощущается атмосфера командировки, путешествия и чего-то неведомого. В общем, царит дух предвкушения встречи со сказкой, в данном случае с восточной. Хотя и дыхание Афгана тоже ощущается, хотя бы по изрядному количеству постояльцев в военной форме.

— Олег Довлатович, — широко улыбаюсь я. — Надо поговорить. Это срочно и касается цели нашей поездки.

— Сейчас некогда, — качает он головой. — Когда вернёмся, тогда и поговорим.

— Вон туда, — продолжаю улыбаться я. — Проходите к переговорному пункту. Я же говорю, срочно.

Он хочет возразить и настоять на своём, но я поворачиваюсь и иду, куда шёл. Рекс уже поджидает меня там. Собственно, Тайманову остаётся только плюнуть на меня или отнестись к моим словам со вниманием. Он выбирает второе.

— Что за детский сад, Добров! — шипит он. — Я за тобой бегать должен?

— Сядь там, — киваю я царь-девице. — Я тебя позову. Олег Довлатович, я сейчас всё объясню, переговоры закажу только.

— Ты ещё по межгороду разговаривать собираешься?! — недовольно восклицает он. — Время!

Не обращая на него внимания, я диктую номер телефона оператору и с безмятежной улыбкой поворачиваюсь.

— Лейтенант, тот что русоволосый, с пустыми глазами и холодной улыбкой, только, пожалуйста, улыбайтесь и не подавайте виду, так вот, это он при мне застрелил тех сотрудников.

— Что?! — брови подполковника ползут наверх.

— Олег Довлатович, роль беззаботного проверяющего вам не очень хорошо даётся. Улыбайтесь, ё-моё.

— Он тебя увидел? — поспешно расползается Тайманов в улыбке. — Узнал?

— Если и узнал, то виду не подал. Скользнул взглядом, мазнул просто и всё. Но, в любом случае, думаю, мне ехать с вами нецелесообразно. Зачем давать ему возможность как следует меня рассмотреть и припомнить? В прошлый раз, когда мы встречались, темно было. Может, не узнает, но для чего рисковать?

— Если узнал, то я не знаю, где ты больше рискуешь, здесь без защиты или там, вместе с нами. Там все шишки будут… Не знаю, худшее, что может случиться, это испортим сюрприз. А здесь вдали от начальства он может, что угодно провернуть.

— Начальство это кровно заинтересовано в том, чтобы с нами хоть что случилось, лишь бы мы не вытащили на поверхность делишки эти. Олег Довлатович, я думаю всё…

— Москва, в третью кабину проходите. Вы-вы, молодой человек.

— Извините, я быстро.

Я заскакиваю в кабинку.

— Егор? — раздаётся тревожный голос. — Алло…

— Да, Айгюль, привет. Это я.

— Привет. Как дела? Ты получил моё сообщение?

— Получил, — усмехаюсь я.

— Что?

— Поздно получил. Уже после того, как познакомился с твоей подружкой.

Она ахает:

— Ты в порядке? Ничего… не случилось?

— Ну, ты мать даёшь! Послала меня к каким-то людоедам. Они Толяну по башке дали. Жесть вообще.

— Слушай… Егор, извини, я не ожидала… я думала всё нормально уже, а она, короче… Это такая глупость была давнишняя, чепуха, я думала, позвоню и всё объясню…

— Айгюль, сердце моё, я на тебя сердиться не могу, но просто в порядке общего рассуждения, обычно сначала дозваниваются до своих проблемных подруг, а только потом посылают к ним несостоявшихся женихов. Хотя, допускаю, что это твоя коварная месть.

— Ну, Егор… Ну, прости меня. Всё, буду тебе должна.

— Нет, дорогая, какие между нами счёты. Вот что, мне бежать надо, но твоя подруга здесь, ждёт рядом с кабинкой. Хочет с тобой поговорить. Если ты согласишься.

— Ну, ёлки… Когда я звонила, её постоянно на месте не было…

— Будешь говорить или нет? Я правда тороплюсь.

— Ну давай, буду, конечно…

— Секундочку.

Я открываю дверь и машу рукой. Девушка Рекс тут же подскакивает ко мне.

— Согласилась? — спрашивает она.

— Да, — киваю я и выхожу из кабинки.

— Егор, ну что делаем? — подходит Тайманов, отходивший, пока я разговаривал с Айгюль. — Мхитарян считает, надо ехать. Смотри, тут поменялась диспозиция. Лейтенант твой, ну… короче, подозреваемый, уехал. Его вызвали, не знаю, что там. В общем, его на банкете не будет. И так бы не было, но теперь он даже и не поедет. Зато у нас появляется место ещё и для Анатолия.

— А нам одну машину на всех выделили?

— Да, — пожимает плечами он. — Да, какая разница, не развалимся, не графья поди.

— Странно просто.

Дверь кабинки открывается и появляется Рекс.

— Можно тебя? — кивает она. — Тут Айгюль ещё…

— Когда ты всё успеваешь? — качает головой Тайманов.

— Секундочку, — бросаю я ему и снова ныряю в кабинку.

— Егор, ну мы поговорили, — сообщает Айгюль.

— Ну и, разрешили свои противоречия?

— Да, можно так сказать.

— Отлично, поздравляю, — усмехаюсь я. — При встрече расскажешь, что к чему. Полагаю, тут замешана любовь, да?

— Ты циник, — бросает Айгюль.

— Я? — смеюсь в ответ. — Циник? Слушай, надеюсь, я смогу доказать когда-нибудь, что ты ошибаешься, но теперь, Айгюльчик, мне нужно бежать. От дяди нет новостей?

— Нет. Погоди. Рекс тебе поможет.

— Как поможет-то? Чем она помочь может? Я уже на неё в деле посмотрел, буду сам справляться. Ладно, я побежал. Тебя к… родственнику твоему не пускают?

— Да я даже не знаю, где он. У меня тут вообще кошмар. Я бы приехала, да…

В дверь стучат.

— Всё, держись там, я побежал, мне пора. Потом поговорим. Не надо приезжать, я сам постараюсь.

— Не отказывайся от её помощи, она очень хороший адвокат и…

— Егор, давай скорей! — через дверь торопит Тайманов.

Выхожу. Блин. Хотел ведь Наташке ещё позвонить. Но начальство это точно не одобрит.

— Сколько тебя ждать?! Мхитарян уже икру мечет. Там будет зам прокурора республики, замминистра и секретарь ЦК, неудобно мурыжить.

— Егор!

Я оборачиваюсь.

— Знакомьтесь, Олег Довлатович, это Рекс, — говорю я. — Юрист, насколько мне известно. Или я путаю?

— Дарья, — кивает она. — Я государственный защитник.

— Олег, — недовольно отвечает Тайманов. — Поехали. Мы решили с Мхитаряном, что лучше ехать. Работаем по плану, короче.

— Егор, тебе Гуля сказала?

— Гуля? Да, сказала, что ты меня защитишь. В свете того, что ты государственный защитник это звучит немного зловеще.

Я улыбаюсь.

— Слушай, — говорю я. — Извини, но видишь, гражданин начальник строжится, заставляет поторопиться на банкет. Увидимся потом как-нибудь, если живы будем. Кстати, Толику твоя банда точно задолжала.

Толян всё это время стоит поблизости и на этих словах прочувственно кивает.

— Куда вы едете? — спрашивает Рекс, совершенно неожиданно оказавшаяся Дашей.

— В аул какой-то, в получасе езды, да, товарищ подполковник?

— Да, пошли уже скорей.

— Что за аул?

— Там типа ресторан, ну или, не знаю, короче, вилла какая-то буржуазная. Царство подлинного коммунизма и изобилия. Дарья, ну ты, как говорится, заходи, если что. Поехал я, а то жрать охота, если честно. А там наверняка плов будет. А я его умею руками есть. Как женщина правда…

— Всё поменялось, — говорит Олег. — Нам прислали «рафик», так что едем, как белые люди, входим все. Твой Миша в празднике, естественно не участвует, так что всё путём. Всё по плану. Едем, а завтра начинаем фейерверк из всех орудий. А ты правда что ли руками плов есть умеешь?

— Да, была возможность научиться. Был недавно короткий период в жизни. Слыхали, что всё, что нас не убивает, делает сильнее?

— Хм… — подвисает он, взвешивая и оценивая сентенцию. — А ты философ.

— Нет, Олег Довлатович, — не соглашаюсь я. — Это ваш босс философ, а я вообще не знаю что это за хрень такая, философия ваша.

К нам подходит Мхитарян. Принципиальный и неподкупный следак из команды самого великого Калиниченко. Но и пожрать не дурак, судя по всему. Диалектика или хрен его знает что, но да, я и сам чувствую небольшой подъём предвкушая весьма неслабую пирушку.

Этот подъём накладывается на пульсирующее чувство тревоги, создаёт причудливый эффект и закручивает неслабую волну фатализма. В общем, делай, что должен и будь, что будет!

Киллера Мишу, судя по всему, просто распирает от кайфа, от удовольствия и ЧСВ, как сказала бы моя дочь, от чувства собственной важности. Как алкоголь развязывает язык, так и вот эта радость делает нашего водителя весёлым и разговорчивым. И если бы не обстоятельства он вполне мог бы вызвать чувство симпатии и расположить к себе. Если не пересекаться с ним взглядом.

Он тянется к гарнитуре и, поднеся её ко рту, распоряжается:

— Мирзаев, за мной встань.

«Бобик» тут же притормаживает и пропускает нас вперёд.

— Так, на всякий случай, — усмехается плохой лейтенант Миша. — Ну что, поедем к Нематулле? Понравилось в прошлый раз?

Он смеётся:

— Нет, хорошего помаленьку. Теперь к Саиду поедем. Его знаешь как называют? Мясник.

— Коллегу отпусти, — говорю я. — Он вообще не при делах.

— Теперь при делах, — довольно кивает Миша. — Мы все при делах.

— Он инвалид по зрению. Всё равно тебя не опознает.

— Главное, — игнорирует мои слова Миша, — мы ведь уже с ног сбились, ищем его ищем. Людей посылаем, опытных, проверенных людей. А они всё никак ему мозги вышибить не могут. Главное, уже рукой махнули. Думаем, ну, если и сейчас выскользнет от нас этот Брагин, всё, пусть идёт с миром, а он взял и сам пожаловал. Только я, говорит, не Брагин. Я Добров. Нет, ну ты где умный, а где дурак дураком. «Капитал» прочитал, а тут два плюс два сложить не может, хер к носу прикинуть.

Он смеётся, радуется, веселится.

— Посланцы-то твои, — говорю я, — кто где. Узбек в КГБ, водила в ментовке.

— Да, мне-то всё равно, где они там. Не я же их посылал. Это не мой вопрос вообще.

— Серьёзно? — хмыкаю я. — Не твой? А что же ты меня катаешь тогда?

— Ну, я же не этих неудачников катаю, правда? — смеётся стрелок Миша. — Прокачу с ветерком, потому как, сам понимаешь, наверное больше покататься тебе не удастся.

— Почему это? Ты на последний путь типа намекаешь?

— О, а ты не такой уж и дурак, — смеётся он.

— И где твой Саид находится? — спрашиваю я. — Путь последний долгий будет?

— Саид? Да, недалеко здесь. Сам скоро увидишь. Там в «козле» за нами четыре человека, кстати. Это для твоей информации. И для твоего дружка слепошарого.

Стрелок Миша чуть притормаживает и съезжает с шоссе на второстепенную дорогу.

— Скоро, — кивает он. — Скоро. Дорожка хорошая, асфальт. Долетим за десять минут. Не успеете устать, ребятки.

Мы с Толяном переглядываемся. В левом кармане куртки у меня лежит глушитель, а на пояснице, засунутый за пояс — пистолет. На самом деле он и без глушака не громко стреляет. А сейчас бы лучше наоборот…

Надо было ещё и ТТ с собой прихватить. От него бы толку сейчас больше было. Ну, что делать, пользуйся тем, что имеешь, как говорится. Я тихонько расстёгиваю куртку и просовываю руку за спину. Рукоятка удобно ложится в ладонь.

— Отдыхайте пока, — смеётся Миша. — Всё хорошо будет. Легко и просто.

Он протягивает руку и включает магнитолу.

Миша начинает подпевать, похлопывая по рулю в такт мелодии. Я чуть задеваю локтем Толяна, и он поворачивает голову. Едва заметно киваю. Он тоже.

Напарника нужно чувствовать на… не знаю, на уровне энергий, на уровне интуиции. Такого просто так хрен добьёшься. Иногда на то, чтобы приспособиться друг к другу уходят годы. А иногда всё происходит само собой. Раз и всё.

Я не знаю настроились ли мы на одну волну, но хочу верить, что всё именно так и есть. Вытаскиваю руку с пистолетом и кладу на колени.

— Это «Машина» что ли? — спрашивает Толян.

— Ага, «Машина времени», — кивает Миша. — Щас тебе покажу крутой поворот. Хочешь?

В свете фар проносится знак «крутой поворот». Миша успевает обернуться и бросить на меня взгляд. Короткий, но горящий и многообещающий. Глянув, он поворачивает голову обратно. Медленно. Ну, то есть, мне кажется, что медленно, потому что сердце гонит адреналин, чего ему гнать-то ещё.

— кричит Кутиков,

Голова Миши возвращается на место и тут…

— Тормози!!! — ору я что есть сил, громко, дико, отчаянно.

Ору и одновременно с этим, подняв руку, нажимаю на спуск. Стекло разлетается на мелкие кубики, и не успевший сориентироваться Миша жмёт по тормозам. Раздаётся визг и наша задница ползёт вправо по ходу движения навстречу кювету.

Толян бьёт Мишу в затылок кулаком так, что его башка отлетает и врубается в руль. Пи**ец носу. Не убил бы, это нам никак нельзя допустить. Да и пригодится ещё этот хорёк. Я надеюсь.

Открываю дверь и в тот же миг… бабах! В левое заднее крыло въезжает «бобик» с четырьмя ментами. Мишин кочан откидывается назад и возвращается вперёд, утыкаясь в руль. Округа оглашается резким длинным звуком клаксона.

Я рывком открываю дверь и вываливаюсь в ночь.

— Толян, за мной!

Скатываюсь кубарем в кювет, Толик прыгает за мной. Тут же, не давая себе опомниться, мы вскакиваем и, как сайгаки, несёмся в сторону от дороги. Оттуда летят крики, мат и вой клаксона.

— Внимание на ноги! Не подверни!

Клаксон стихает, но крики ещё слышны. Мы бежим по полю и, в принципе, бежится нам нормально. Всего-то по разику падаем, запинаясь за куски земли. Ну, то есть, я дважды, а Толян только один раз.

Вдруг темноту ночи пересекает луч прожектора. Суки, ищут. Ищут нас. Прямо дежавю какое-то, как Ташкент, так галопом по земле в свете луча, как заяц.

— Поехали! — кричит Толян.

Куда поехали? Я не сразу въезжаю. А поехали они за нами… Твою дивизию! «Уазик» выползает на поле и рыская, как катерок попавший в шторм, движется в нашу сторону. Фара-искатель мечется влево и вправо, точно выискивает вражеские бомбардировщики над осаждённым городом.

— Дай ствол, — говорит мой напарник.

— Держи, — отвечаю я, протягивая пистолет. — Погоди, глушак пристегни. Чтоб ни дыма, ни огня. И без жертв желательно, а то нас с тобой конкретно упекут.

Он молча пристёгивает глушак и ложится на землю. Я опускаюсь рядом с ним. Щёлк… металлический лязг, и тут же пык, один огненный глаз у «бобика» гаснет. Пык, и второй тоже. Машина останавливается. Искатель тоже прекращает прочёсывать территорию. Замирает. Ночь чёрная. Нихрена не видать.

Раздаются возгласы. Крики.

— По искателю хрен попадёшь, — тихонько говорит Толян. — Хотя можно попробовать… Сколько здесь ещё?

— Если был полный, то осталось три патрона, — отвечаю я. — Но лучше не рисковать, можно зацепить из ментов кого-то.

— Попробую.

Щёлк… Пык… Темнота… Тишина…

— Блин, Толян! Твою дивизию. Я же сказал, нет.

— Прости командир. Поздняк метаться. Пошли к дороге.

— Пошли. Ты у меня в наряд пойдёшь, а не к дороге.

— Ладно, — тихонько хмыкает он. — Чур по кухне только. Давай правее возьмём, чтоб на этих не наскочить.

— Они, я думаю, тоже к дороге поедут, — говорю я.

— Наверно, куда им деваться ещё.

«Волга» с горящими фарами на обочине — маяк и ориентир, как для «бобика», так и для нас.

Мы делаем дугу и бежим по большому кругу. Слева заводится «уазик», раздаются приглушённые голоса и вдруг включается мигалка. Света от неё немного, но всё лучше, чем в полной темноте.

— Умные, козлы.

— Толик, я думаю, нам надо попытаться взять машину и рвануть в сторону города.

— Бросайте оружие и сдавайтесь, — просыпается вдруг громкоговоритель на «бобике». — Повторяю, бросайте оружие и сдавайтесь, либо мы будем стрелять на поражение.

В доказательство сказанному, раздаётся выстрел. Но выстрел явно пальцем в небо, нас они видеть никак не могут.

— Осмелели. Может, им маячок вышибить?

— Патроны ещё могут пригодиться. Смотри!

Из-за поворота вылетает грузовик. Он чуть притормаживает, проезжая мимо «Волги» и уносится дальше.

Мы подбегаем к дороге чуть ниже поворота, переходим через неё и дальше идём уже с той, другой стороны. Подходим к тому месту, где стоит машина. Никого не видать. Где Миша, непонятно. Наверное, в тачке. Толян ему неслабо так в затылок заглянул, думаю сотряс, как минимум обеспечен.

— Ну чё? — тихонько спрашивает напарник. — Идём?

— Этот хер с пистолетом, — отвечаю я.

— Не будет же он в нас палить.

— Будет, конечно. При мне он в прошлом году трёх ментов завалил.

— Пистолет у нас и самих имеется, — шепчет Толян и сплёвывает. — Ладно, шеф, погнали.

Мы выскакиваем на дорогу и в два шага подлетаем к машине. Я открываю дверь и тут же раздаётся выстрел.

Я стою слева, так чтобы не оказаться на линии огня.

— Э! — кричу я, отвлекая Мишу. — Ты чё творишь! Хорош стрелять! Я сдаюсь!

Раздаётся ещё выстрел и в тот же миг я слышу, как открывается пассажирская дверь, а потом до меня доносится звук глухих ударов и стон.

— Давай его в багажник, — предлагает Толян.

Мише не позавидуешь. Второй раз Толик его в нирвану посылает. Мы вытаскиваем его и запихиваем в багажник. Для этого приходится выбросить две канистры и здоровенный баул с тряпьём. Спи спокойно, милый друг.

— Толян! Быстро!

Вероятно, привлечённые звуками выстрелов, к дороге возвращаются менты на «уазике». Собственно, уже вернулись… Они выскакивают на дорогу, когда Толян захлопывает багажник. Раз, два, три! Мы впрыгиваем в машину, а они подлетают к нам и…

Вж-ж-ж!!! Толян вжимает педаль в пол и срывается с места, выбрасывая из-под заднего колеса тучу камушков с обочины. Мы рвём вперёд, а за нами гонит ментовский «бобик». Он выглядит, как летучий голландец, как пират с потушенными огнями, и только синие всполохи озаряют практически морскую пучину вокруг.

Да здравствует сюрреализм, товарищи! Только пусть он, пожалуйста, процветает в кино и живописи, а не в моей жизни…

Мы начинаем отрываться, только вот едем совсем не в сторону Ташкента, а, как раз, туда, куда и направлялись, пока за штурвалом сидел убивец Миша. Толян прёт вперёд. Холодный ночной ветер обжигает лица, а кубики стекла режут задницы, оставляя наши биоматериалы на сиденьях.

«Бобик»-пират помалу отстаёт, но упорно гонится за нами. Судя по тому, что подмога к ним до сих пор не пришла, решить наш вопрос эта команда должна собственными силами, без шума и пыли, так сказать.

Ну что же, флаг вам в руки, граждане продажные милиционеры.

— Твою мать! — выдаёт Толик.

— Что?

— Бензин на нуле!

Канистры… Наверное, они были в багажнике неспроста…

— Туда! — показываю я на тусклый огонёк выплывающий из-за поворота. — Туши фары.

Хорошо, когда не нужно всё объяснять и разжёвывать. За поворотом оказывается что-то вроде склада или мастерской. На столбе тусклая лампа, ворота нараспашку, за ними тёмный силуэт ангара или цеха.

Толян влетает в ворота и резко тормозит, едва не врубаясь в трактор. Мы выскакиваем и бросаемся к металлическим створкам.

— Эй, вы что делаете! — раздаётся возмущённый голос с сильным акцентом. — Зачем хулиганите!

Из будки, стоящей рядом с воротами выбегает мужичок в халате и тюбетейке.

— Милиция! — кричу я. — Быстро подгоняй трактор!

Машина у нас действительно милицейская, хотя и в плачевном состоянии.

— Быстрее, отец! Быстрее!

Мы закрываем ворота и вгоняем в гнёзда штыри из арматуры. Синие всполохи проносятся мимо. Лошары! Сейчас бы самое то было выскочить и рвануть в обратную сторону, да только без бензина эта идея кажется не самой лучшей. Можно попытаться найти брошенные канистры, но если «уазик» поедет обратно, мы не успеем.

Дед заводит трактор, и я велю ему подъехать к самым воротам.

— Уважаемый, телефона нет у вас? — спрашиваю я, когда он выбирается из-за руля.

— Зачем нет? Конечно есть! У нас современный колхоз.

Он провожает меня в свою сторожку:

— Звони, пожалуйста, если надо.

Надо, конечно. Ещё как надо. Я снимаю трубку. Вот только куда мне звонить? Куда? Тайманов ещё не протрезвел, да и как он поможет? Да и… не исключаю, что его телефон на прослушке. Блин-блин-блин.

Набираю номер, всплывающий из памяти.

— Алло, — раздаётся раздражённый голос.

— Гасан Саидмагометович, здравствуйте. Извините, что поздно.

— Кто это?

— Егор Брагин. Помните, мы в прошлом году встречались? Я ещё показания вам оставлял, касательно майора МВД Алишера Абдибекова.

— Ну?

Вспомнил или нет? Это тот кагэбэшник, которого в прошлый раз мне рекомендовал Куренков.

— Гасан Саидмагометович, я сейчас в Ташкенте, и у меня возникла экстренная ситуация. Вы в прошлый раз любезно…

— Погоди-погоди… Так Роман же уволился, насколько я знаю…

— Роман перешёл на другую работу, но он остаётся в деле. И, к тому же, я хочу передать привет от его преемника…

— Слушай… э-э-э… Егор… как бы это сказать… сейчас вообще очень неудобно. У нас тут аврал. Через полчаса приезжает генерал из Москвы и мне никуда дёрнуться нельзя даже… В общем сегодня ничего не смогу. Никак. Если хочешь, позвони послезавтра и мы посмотрим, что можно сделать в твоей ситуации.

— Послезавтра будет уже…

— Я тебе серьёзно говорю, сегодня нет. Невозможно. Генерал.

— Мигуль? — спрашиваю я потухшим голосом.

— Ну, видишь, ты и сам всё знаешь.

Твою же ташкентскую дивизию! Придётся всё-таки звонить Тайманову. Я набираю его номер и жду. Жду. Жду. Нет, либо он в невменосе, либо его тоже увезли куда-то не туда… Ладно… межгород сюда не закажешь, наверное… Да и что он сделает, Чурбанов, то есть, не пришлёт же истребители…

Палец снова тянется к диску. Я набираю номер… Рекса, Дарьи Рекс, не знаю как правильно. Обещала меня защитить? Ну давай, девочка, защити меня.

— Мне нужен Рекс. Это Брагин. Напряжённая ситуация.

Я поворачиваюсь к сторожу:

— Уважаемый, скажите, пожалуйста, номер этого телефона.

— На столе под стеклом записан, — отзывается дед, — на бумажке.

— Спасибо.

Я диктую номер и вешаю трубку. Ну, что же. Подождём пару минуток и будем…

— А скажите, пожалуйста, у вас здесь склад?

— Склад колхоза имени победы Октября, — подтверждает он.

— А бензина нет? — спрашиваю я. — Нам машину надо заправить.

— Бензин есть, но я выдать не могу. У меня права нет. Там всё запечатано, как сказать…

— Я хорошо заплачу, уважаемый. Очень надо, помогите, пожалуйста.

— Как заплачу? — удивляется он. — Зачем деньги? Что я начальник скажу? Что продал бензин? В тюрьму пойду. Нет.

Он решительно качает головой. Я вытаскиваю кошелёк и протягиваю ему сотенную.

— Прошу вас, примите со всем уважением. Очень нужно, войдите в положение.

Дед берёт бумажку и смотрит на неё так, будто я ему слиток золотой протягиваю или флешку, набитую биткоинами.

В этот момент звонит телефон.

— Слушаю, — отвечаю я, срывая трубку.

— Егор, — раздаётся голос Дарьи.

— Да, — я поворачиваюсь к сторожу. — Извините меня, пожалуйста, но здесь дело государственной важности, секретное. Вы можете там подождать?

Дед качает головой, но выходит.

— Говори.

— Мне нужно выбраться, можешь подсказать что-нибудь? — начинаю я. — Я сейчас на складе колхоза имени победы Октября. Я и мой напарник, ты его видела. У меня в багажнике продажный мент. А снаружи носится «уазик» ещё с четырьмя такими же ментами. Они ищут меня. Думаю, шанс найти у них довольно большой. Я на машине, но нет бензина и не факт, что он появится.

— Буду через тридцать… нет, через тридцать пять минут. Я тебя заберу.

— Погоди. Ты просто хочешь подъехать и забрать? Это, скорее всего, будет не так просто и даже опасно, потому что менты эти… ну, короче им надо от меня избавиться. Они меня хотят устранить. Поэтому это совсем не шуточное дело.

— Я всё поняла, — твёрдо говорит Рекс. — У меня есть возможности, не беспокойся. Скоро буду.

В трубке раздаются гудки. Я смотрю в окно. Толян дежурит у ворот. Он стоит с пистолетом в руке и наблюдает в щель за дорогой. Там пока всё спокойно…

В голове звучит «Машина»:

В принципе, если удастся уломать деда, чтобы нас заправил, можно будет уходить, не дожидаясь эту девицу. Если честно, я не очень в неё верю. Памятуя, как сам вырвался из её лап, могу сказать, что навыки у ребят не на пятёрочку явно.

— Ладно, — недовольно говорит дед и заходит в каморку. — Пошли, дам тебе бензин. Канистра есть? О… а ты откуда взялся?

Что-что? Я резко поворачиваюсь и вижу улыбающегося узбека в милицейской форме.

— Там, — говорит он и показывает себе за спину пистолетом, зажатым в руке, — с той стороны ещё одни ворота есть. Открыты настежь. Потому что у нас в республике воров нет, нам бояться некого. Если только москвичи приедут.

Он просто лучится от удовольствия и тут же, безо всякого перехода или какой-то видимой причины, приставляет пистолет к голове сторожа и нажимает на спусковой крючок.

Моя рука тянется к карману, где находится Мишина пушка. Но мент, по-прежнему улыбаясь, отрицательно мотает головой, мол не стоит. Он чуть покачивает стволом, показывая, чтобы я поднял руки и приблизился.

— Миша где? — всё ещё улыбаясь, спрашивает он.

Я поднимаю руки, делаю шаг по направлению к нему и бросаю взгляд в окно. Там тоже всё изменилось. Толян стоит с поднятыми руками, но пока ещё с пистолетом. Хитровыделанные друганы, всё здесь знают, похоже…

— Давай, смелее, — подбадривает меня улыбчивый мент.

Я оценивающе его оглядываю. Здоровенький кабанчик, жирный. Особенно такого не побросаешь, не меньше сотни весит, а то и больше… Он шагает мне навстречу и, схватив за ворот, с силой толкает и вдавливает в стену.

— Лицом к стене!

Он упирает мне в затылок ствол пистолета и начинает обхлопывать карманы. Пистолет он держит в правой, а левой обыскивает. Сначала левый карман, но там просто, он пустой. Потом правый, а вот тут немного неудобно.

Я стою лицом к стене, а он чуть справа от меня. И теперь ему надо вывернуть левую руку, чтобы засунуть мне в карман и вытащить оттуда Мишин пистолет. При этом надо держать меня на прицеле и следить, чтобы я не выкинул какой-нибудь фортель.

Ну а как не выкинуть, тут по-другому и быть не может. Он ведь, дурачок, смотрит на карман, там же пушка, он её чувствует, ему её вытащить надо, а она, как на зло, цепляется за подкладку, да и вообще застревает.

Он бы мог отойти на пару шагов и сказать, чтобы я сам её вытащил аккуратно двумя пальцами, но он хочет собственноручно достать. Так надёжнее. Ну, давай, посмотрим, что из этого выйдет.

Мне, честно говоря, тоже не особо удобно его положение с перекрещенными руками, но что делать, не отдавать же себя на милость победителя. Тем более, Миша, скорее всего, если придёт в себя, будет однозначно в немилостивом настроении.

Вот же незадача, не вытаскивается пестик… Бедолаге не приходит в голову ничего лучшего, как переложить своего «Макарыча» из правой руки в левую. Молодец дяденька, всё правильно. Я стою с поднятыми руками и в этой ситуации мне остаётся только повернуться. Резко и шустро.

Я так и поступаю. Поворачиваюсь сам и поворачиваю этого борова. Бью локтевой костью по его правой руке и он, как неповоротливый подъёмный кран разворачивается всем корпусом. Правда, разворачивается быстро и резко, настолько, что пистолет вылетает из рук. Ну, ты брателло, тот ещё боец, как я погляжу.

Не дожидаясь, пока он очухается я прямо по ходу движения левой наношу ему удар по сосцевидному отростку, по той самой болезненной шишечке за ухом. И бью я прям от души. Кулаком, костяшками, хрясь!

Мне самому больно, представляю, каково ему. Но, несмотря на его улыбчивую рожу, он не вызывает у меня никакого сочувствия. Вообще. Вот сторож, убитый ни за что, вызывает, а эта мразь нет.

Он опускается на пол, садится, хрипит и мотает головой, а рука, блин тянется к пистолету. Ну, что ж ты неугомонный такой, прирождённый убийца, твою дивизию. На тебя и пули не жалко, шуметь только не хочется.

Но шум раздаётся и без моего участия. Снаружи дважды стреляют. Слышны выстрелы и даже удары пуль по металлу и жужжащий звук рикошета. Я бросаю взгляд в окно. Толян несётся по прицепу трактора. Так, задержался я здесь, надо скорее мчать ему на подмогу.

Мой боров, пока я смотрю в окно, добирается до своего оружия. Сидя на полу и протянув руку, он хватает пистолет. Вот ведь неугомонный. Ну что с тобой делать, твою же дивизию. И как вот оставаться гуманистом с такими, как ты?

Не успеешь. Я вздыхаю и, вытаскиваю из кармана Мишин ПМ. Буду надеяться, что это доброе дело. Сейчас я вижу только глаза этого басмача, красные, навыкате, испуганные и злобные. Он похож на злого демона, на дива из узбекской сказки.

Крупным планом, как в «Хорошем, плохом, злом». Да и сюжет разыгрывается практически оттуда. Ковбойская дуэль. Напряжённые лица, тревожные взгляды, застывшее время и молниеносная реакция. Бах!

Я оказываюсь быстрее. Эта сторона работы мне не нравится, но в каждом деле есть тёмные стороны. Да и выбора не было, по большому счёту. Я вытаскиваю магазин из его машины и подхожу к двери. Чисто. Никто меня не видит.

Проскальзываю к углу сторожки, сливаясь со стеной и выглядываю. И в тот же момент Бах! Бах! Сухой треск, хлопки и запах дыма. Стреляют суки по трактору. Я прицеливаюсь и тоже делаю бах. Стреляю и, блин, не попадаю, зато выдаю своё местоположение.

И тут же прямо над головой в стену ложатся две пули. Падаю на землю и откатываюсь. Темнота друг молодёжи. Забираюсь за шпалы, сложенные в небольшой штабель. Теперь это мой ДОТ.

Доносится стук из машины. Очнулся Мишка. Хоть бы не пристрелил его никто. Живым гад нужен.

Менты продолжают палить по трактору, пули отлетают от прицепа, где последний раз я виде Толяна. Блин, у него всего два патрона. Возможно, он их уже потратил. Надо его прикрывать!

Я резко поднимаюсь и стреляю в мента, того что стоит ближе ко мне. Есть! Тут же присаживаюсь и в забор, позади того места, где я только что стоял прилетает две пули. Пасёт меня, снайпер херов.

Подбитый мной мент воет как оборотень. О! Точно! Он ведь и есть оборотень, в погонах. Козья морда. Я перебираюсь к другой стороне своего укрепсооружения и осторожно выглядываю. Вон он корчится, держится за бок. Собака.

В кузове трактора вдруг возникает тёмный силуэт. Толян. Подбитый мной оборотень тут же вскидывает руку и стреляет. И я стреляю. И Толян тоже стреляет. Я палю в своего недобитка, а Толян, похоже, в того второго. Отсюда мне не видно.

Мой затихает, а второй палит в ответ в Толяна. Я резко поднимаюсь и выстреливаю в сторону второго мента. Стреляю и тут же падаю. И снова в забор прилетает пуля. Сука, пасёт меня. Машина и трактор хоть как-то освещаются светом тусклого фонаря. А у меня за шпалами конкретно темно, особо не прицелишься, но этот гад глазастый, неплохо лупит.

Заводится трактор и по нему тут же начинают стрелять. Я бросаю своё укрытие и перекатываюсь в сторону. Вдоль забора, к воротам и, похоже, остаюсь незамеченным. Толян перекрывает двор, отсекая от меня снайпера. Я подбираюсь к «Волге», вскакиваю и оказываюсь около второго мента.

Он лупит по Толяну, засевшему в тракторе и не видит меня. Вернее, нет, уже видит. Да только поздно. Как в замедленном фильме, поворачивает он голову, но моя рука уже вытянута, а указательный палец вдавливает спусковой крючок. Мне кажется, я даже вижу, как из ствола вылетает пуля, алчущее крови, ужасно опасное насекомое.

Оно врывается, вгрызается в голову продажного мента, разрывает, разламывает, взрывает, крушит и рушит всё на своём пути. Брызги подсвечиваются тёплым контровым светом фонаря, превращая смерть злодея в перфоманс и в мрачное, но торжественное шоу.

Я забираю из его руки пистолет и подбегаю к трактору.

— Толян, это я. Ты как?

Дверь открывается и он выпадает на меня.

— Эй-ей, братан, ты цел?

— Ногу зацепили, — хрипит он.

Я приваливаю его спиной к колесу, вытаскиваю из брюк ремень и перетягиваю мокрую брючину выше колена.

— Там один остался, — говорю я и даю ему пистолет. — Держи. Я пойду гляну.

— Стой. Он там окопался, падла, за катушками с кабелем. Сам в темноте, а мы как на ладони.

— Ну и хер с ним, — говорю я. — Пусть тогда там сидит. Мы сейчас уйдём через ворота. Ты молоток, что трактор поставил. Он один за нами не пойдёт.

— Пойдёт. У него выбора нет. Или мы покойники, или он сядет.

Пока все шансы сесть имеются у нас.

— Это Узбекистан, здесь это совсем необязательно, — качаю я головой. — Будем уходить.

Но уйти мы не успеваем. С той стороны, из-за трактора доносится звук автомобиля, чернота озаряется синими всполохами и раздаётся голос из мегафона:

— Прекратите сопротивление, вы окружены! Бросайте оружие и выходите с поднятыми руками!

В подтверждение серьёзности намерений раздаётся автоматная очередь. Твою дивизию! Я рывком бросаюсь к воротам. Выглядываю в щель. Чисто. Помогаю Толяну встать и тащу к машине.

Выдёргиваю штыри из ворот и распахиваю створки. Быстро! Быстро!!! Выстрелы раздаются снова, уже ближе. Я вскакиваю за руль, завожу, газую, вылетаю за ворота и… Твою дивизию!!! Фак, фак, фак! Бью по тормозам! Твою дивизию!!! Навстречу мне летят четыре «Нивы».

Резко врубаю заднюю, да только что толку, ворота уже не закрыть… «Нивы» останавливаются и из мегафона несётся:

— Это Рекс! Выйди из машины! Медленно! И покажи руки!

— Не выходи! — машет головой Толян.

Да какая разница, выходи, не выходи, мы и так, как на ладони. Тем более, голос женский. Я открываю дверь и выхожу. Машины тут же подлетают ближе и из них выскакивают зелёные человечки с калашами.

Твою же мамочку, Рекс, ты кто такая?! Она сама тоже здесь. В кожаной куртке и брюках. Ну, это ясно. Волосы развиваются, живой огонь! Твою мать, Рекс! Ты красотка! В руках у неё что-то американское типа АР-15. Ну ты даёшь, царь-девица.

Узнав диспозицию, отряд идёт на штурм. Он длится минут пять, может, меньше. Минута шквального огня, а потом тишина. Полная, жуткая, мёртвая тишина.

Мы идём смотреть, что там и кто. Оказывается на подмогу к ментам приехала «жига», но с милицейской рацией. И было в ней два человека в штатском. С АК и ТТ. У одного удостоверение пожарного, у второго вообще документов нет.

Команда Рекс быстро раскладывает тела так, будто менты стреляли друг в друга. Одному в руки вкладывают автомат и бросают пачку баксов. Ну что же… Я так понимаю, это в цене услуги.

Одного мента сажают за руль «Волги», а Миша, теперь уже со связанными руками, переезжает в багажник «Нивы». Морда в крови, но живучий гад. Он, ничего не понимая, таращит глаза и повторяет:

— Ты покойник… ты покойник…

Ошибочка, Миша. Покойник здесь ты. При любом раскладе. Надеюсь.

— А ты крутая, — говорю я, когда мы несёмся по дороге в сторону Ташкента.

— Я знаю, — серьёзно отвечает Рекс. — Куда твоего друга девать?

— В больницу мне нельзя, — мотает головой Толян. — Это ж менты сразу и всё такое.

Он сидит на переднем сиденьи, а я сзади.

— А ты сам себе будешь пулю вытаскивать? — хмыкает она. — Вот, кто крутой, на самом деле.

— Есть идеи, что с ним делать?

— Пристрелить, чтоб не мучился? — пытается бодриться Толян.

— Ладно, поедем в госпиталь, — говорит Рекс. — Там солдатиков пресс, и у меня там есть свой человек.

— Я там два месяца лежал, — кивает Анатолий.

— Ну вот, значит, всё знакомое. За своего сойдёшь. Главное, чтоб снова в Афган не отправили.

Она смеётся.

— Мента бы тоже осмотреть, — говорю я, — а то склеит ласты, это будет очень плохо. Прямо очень.

— К этому могу ветеринара привести. Хватит ему.

— Даш, а ты кто такая? — спрашиваю я наклоняясь к ней через спинку кресла. — Ты чем занимаешься, вообще?

Навстречу нам проносятся три милицейские машины.

— Адвокат, — отвечает она никак не реагируя на ментов. — Людей защищаю.

— Да? То есть ты прямо в суд со своей командой врываешься и защищаешь?

— Можно и так, — хмыкает она. — Но это значительно дороже. Прям намного дороже.

— А серьёзно? — настаиваю я.

— Серьёзно? Ты серьёзно такой вопрос задаёшь?

— Да.

Она только головой машет, как бы удивляясь такой бестактности.

Прокурор окидывает недоумённым взглядом всех присутствующих. Кажется, что он взвешивает, оценивает вес каждого из нас, пытаясь понять, кто же тут сильнее и массивнее — группа проверяющих или целый зам Андропова, да ещё и генерал.

— Мурад Азатович, — айсбергом из тумана наплывает на него крупный и неприветливый Мигуль, недвусмысленно демонстрируя свою тяжесть. — Предвосхищая ваши вопросы, скажу, что решение принято на союзном уровне. Я переговорил с генеральным прокурором и с первым секретарём ЦК Узбекистана. Так что всё согласовано и теперь нужно только ваше формальное решение. Расследование затрагивает государственную тайну и ведёт к иностранным агентам, поэтому вот такое дело.

Разумеется, Мураду Азатовичу проще скинуть с себя это бремя, чем вертеться ужом, отбиваясь от всех заинтересованных в расследовании справа и слева. Но и уронить честь мундира в присутствии посторонних, и не просто посторонних, а ответственных посторонних, высокопоставленных и посланных большими людьми, некрасиво. Репутация же.

— Погодите, Игорь Давыдович, — качает он головой. — Мне ни из ЦК, ни из генеральной прокуратуры ничего не сообщали. Я просто на основании ваших пожеланий такое решение выдать не могу. Мне нужно сначала разобраться в его законности, поскольку подписывать его должен буду я.

— Разумеется, — недовольно отвечает Мигуль. — Нужно разобраться. Мы можем с вами наедине поговорить?

Он бросает на нас недвусмысленный взгляд и Тайманов сразу поднимается.

— Да-да, — кивает он.

— Я, конечно, не знаю всей подоплёки происходящего, — заявляет, тоже поднимаясь, Мхитарян, — но выглядит это совершенно незаконно. Я сейчас же свяжусь со своим непосредственным начальником и постараюсь выяснить, что всё это значит.

— Связывайтесь с кем угодно! — рычит Мигуль. — Решение принято на высшем уровне.

— Прям на высшем? — не сдерживаюсь я.

Не сдерживаюсь… Да я просто взбешён. Не для того я голову под пули подставлял, чтобы какой-то хрен пришёл и одним движением руки стёр неимоверные усилия целого года напряжённой работы. Ладно бы просто напрасные труды, но люди! И Абдибеков, и Злобин, и Пашка, и Ферик, и те, кого ещё дёрнут и размолотят в пыль, оказываются просто разменной монетой в чьей-то игре.

Даже те семь вчерашних упырей-убийц, оставшихся лежать на складе колхоза имени чего-то там Октября, не примиряют меня с таким положением вещей.

— Сомневаюсь, — усмехаюсь я и вызывающе смотрю в глаза Мигулю.

— Что?! — грозно сводит брови Мигуль, наводя оторопь на Тайманова и Мхитаряна.

— Сомневаюсь, что Леонид Ильич одобрил ваши подозрительные схемы. Или вы какой-то ещё более высший уровень имеете в виду?

— Ах ты, щенок! — тоже не сдерживается Мигуль. — Ты у меня одной ногой уже в тюрьме!

— Это вряд ли, — ухмыляюсь я и иду к двери. — Я ведь внук Брежнева.

Вот, почему я недолюбливаю сюрпризы. Ты не управляешь ситуацией и ничего не контролируешь. Как бы думаешь, что контролируешь и тут… бац… сюрприз. А это я, невеста ваша…

Рад ли я её видеть? Конечно, рад, ещё как, но предпочёл бы, чтобы встреча произошла, когда я бы её запланировал. Наверное, это неправильно. Но и стоять, поддерживая Ирину, вместо того чтобы броситься и обнять Наташку, тоже как-то… не знаю… не фонтан, короче, диспозиция.

Вроде ничего такого, и даже вид её не предвещает никаких претензий и обид, а поди ж ты, как-то хреновенько всё это выглядит.

— Привет улыбаюсь я. Вот это сюрприз! Ирина, Виталий Тимурович, знакомьтесь, это Наталья, моя…

Я хочу сказать, что это моя невеста, но язык как-то сам собой останавливается и остаётся просто «моя». Наталья моя или моя вам знать не полагается, кто… Может, быть помощница, сестра, любовница, одноклассница… Кто угодно.

— С ребятами ты уже знакома…

Ирина поворачивает голову, но руку не отпускает и ногу тоже. Это выглядит, будто меня за руку ведёт мамаша и, прежде чем разжать пальцы, хочет удостовериться, что для её мальчика это не несёт никакой угрозы… И для неё самой тоже. Сама она, правда, не знает, чего хочет, поэтому угрозы легко подпускает ближе, чем нужно. То лётчика подпустит, то ещё кого. Сейчас вот Кудияр атаман активизировался, Паша, который Цвет.

— Здравствуйте, Наталья, — строго произносит Новицкая и отворачивается к своему ботинку.

— Так, — говорю я, пытаясь высвободить руку.

Ирина, наконец, заканчивает, что она там делает, и ставит ногу на пол. Я выдёргиваю руку.

— Так, у нас тут две машины должны быть…

Я озираюсь по сторонам.

— Да, вон бойцы стоят, — подтверждает Игорёк. — Сейчас их приведу.

— Значит, вы едете на одной с Виталием Тимуровичем, а мы на другой, — продолжаю я. — Селитесь сразу и отдыхаете.

— Какой отдых? — качает головой Ирина. — Нас с самого утра в обкоме ждут.

— Ну, часа полтора-два будет, — киваю я. — А я поеду с Пашей, Игорьком и Наташей на другой машине. Мы сразу в гараж и пересаживаемся на нашу, да?

— Если заведётся, — неуверенно качает головой Паша. — Долго стояла и мороз.

— Если не заведётся, сразу и подкурим. Ваша машина, Виталий Тимурович, помните, первую покупали?

— Помню, — усмехается он. — Помню, Егор, как не помнить.

— Я не поняла, — хмурится Ирина, — то есть ты сейчас в гостиницу не едешь?

— Не еду, гостиница в Новосибирске мне не нужна, — мотаю я головой.

— Понятно, — поджимает она губы. — Надо было раньше сообщить, до поездки.

Надо, надо было, да я не знал заранее, как поступлю. Ладно, всё. По коням. Подходит Игорь и встречающие нас водители, парни из «Вершины мира». Ещё и в казино надо заехать, проверить, что там и как. Какие-то отчёты непонятные в последнее время приходят. Но это потом.

— Извините, я на минуточку, — говорит Пашка и убегает в сторонку.

— Ну, идите, — выпроваживаю я Новицкую и Скачкова, а сам наконец-то подхожу к Наташке и прижимаю к себе. — Привет.

— Привет, — она льнёт ко мне и обнимает за шею. — Соскучилась.

— Я тоже…

Я бросаю взгляд в сторону выхода. В дверях стоит Ирина и, прищурившись, смотрит на меня.

Приходит Пашка и мы выезжаем.

Поймать пытается, но не ловит. Полотенца они такие, раз и соскользнут, только их и видели. И вот стоит купальщица голая, в чём мать родила. Стоит и глазами хлопает, типа ой…

Но нет, Ирина Новицкая не из тех, кто устраивает подобные перформансы, она девушка конкретная и уверенная в себе. Правда, уверенная, когда при должности, а когда подай-поднеси, то ни уверенности, ни апломба не остаётся.

Ну что же, все мы люди, все человеки. Как там в фильме «В джазе только девушки»? У всех свои недостатки. Я, всё равно, испытываю к ней тёплые чувства.

Я наклоняюсь, поднимаю полотенце и подаю ей. Подмигиваю. Улыбаюсь, конечно же.

— Ой, Брагин, только не надо, ладно? — выдёргивает она полотенце из моих рук. — Не надо вот этих понимающих улыбочек.

— Ириш…

— Можно подумать, я бы стала такие типа «неожиданности» подстраивать. Думаешь, я тебя силой в постель тянуть буду? Плохо ты меня знаешь.

— Может, и плохо, но у меня и в мыслях не было, что ты это специально. О чём ты говоришь! А улыбаюсь я от восхищения, потому что ты красотка, каких свет не видывал.

— Ага, то-то ты по малолетним шалавам скачешь.

— Вообще-то, это моя невеста, — поднимаю я брови.

— Чего-чего?

Она забывает о полотенце, и то снова падает к её ногам.

— Ох, ты меня ослепить наверное хочешь красотой своею.

В конце коридора раздаются шаги.

— Дай зайду-то, — говорю я, — а то народ запалит, что ты здесь пуляешь кое-чем.

— А не боишься, — щурится она, отступая, — что невеста сковородкой по башке даст?

— Нет, — усмехаюсь я, заходя в номер. — Не ревнивая попалась. Это в нашем деле большой, знаешь ли, плюс. Пожалуйста, если тебе не холодно, оставайся так, то есть…

— Брагин! — злится она. — Я вижу, ты смешинку проглотил? А не пойти ли тебе куда подальше, а?

— Ириш, ну ты чего сердитая такая?

— Знаешь что! — хмурится она.

— Ну, что?

— Где Скачков, вообще?!

— А, так ты изначально вот в таком виде планировала совещание проводить?

— Ах ты…

Она подхватывает с пола полотенце и швыряет в меня. Оно мокрое и тяжёлое, и летит прямёхонько мне в голову. А сама она разворачивается и уходит в ванную.

Она уходит, а я сажусь на стул. Номер небольшой, но вполне приличный, современный. Обои, шкаф, кровать, стол, стул, тусклый светильник под потолком. Да, светильник тусклый. Тусклый свет создаёт дискомфорт и делает жизнь немножко безнадёжной, поэтому я включаю настольную лампу и лампы на прикроватных тумбочках.

А потом ложусь на постель поверх покрывала, не разуваясь. Глаза слипаются… Спать нельзя, ещё не время. Нельзя, да… Спать нельзя… но я засыпаю. Ненадолго, но глубоко. А потом будто щелчок, р-раз! Распахиваю глаза и вижу над собой Новицкую. Она стоит и молча смотрит на меня, бомбардируя потоками энергии. От этого, наверное, и просыпаюсь.

В её взгляде много всего. Всего и сразу. И гнев, и горечь, и что-то материнское, и злое, и даже нежное. Или мне всё это просто кажется со сна… На ней тёмно-синий спортивный костюм, волосы сухие, расчёсанные, а лицо…

— Сколько времени я спал? — имитирую я спящую красавицу.

— Десять лет и три года, — недовольно отвечает она. — Вставай давай, жених.

— Пошли, съедим чего-нибудь, — предлагаю я, садясь на кровати.

За окном темно. Ночь подступает уже очень близко.

— Нет, никуда я с тобой не пойду, — трясёт она светлой гривой.

Львица. Ну, то есть, у львиц грив не бывает, а у этой есть…

— А чего так? — потягиваясь, выгибаю я шею.

Она набирает воздух, чтобы ответить, но… ничего не говорит. Я тру глаза, а она, постояв, забирается на кровать и садится рядом со мной. Кладёт мне руку на спину, а потом притягивает к себе, обхватывает обеими руками и утыкается подбородком мне в темечко. Больно, между прочим, подбородок у неё острый. Но я молчу. Ничего не говорю. Терплю.

Так мы и сидим. Проходит минут десять, не меньше.

— Ну? — говорит она.

— М? — вопросительно мычу в ответ.

— И когда свадьба?

— Не знаю ещё, не думал.

— Не думал, — повторяет она, и в этом тоне звучит что-то похожее на материнское, когда мать вдруг осознаёт, что сыночка-то уже того, тю-тю, и женилка выросла.

Неожиданное открытие. Вроде и радостно и немножко грустно. Вот женится и улетит из гнёздышка, и забросит мамку свою…

Она вздыхает.

— Ир…

— Ну чего? — тихонько спрашивает она.

— А ты рожать-то собираешься вообще?

— Чего?!

Она затихает, а потом разжимает объятия и с силой меня отталкивает.

— От тебя что ли рожать?!

— Да я не про кандидатуру отца, а вообще, в принципе интересуюсь. У тебя на жизнь-то какие планы?

— А тебе какое дело? — зло отвечает она и глаза её в этот момент горят, как два гиперболоида.

— Как какое, ну ты даёшь! Ты же мне не чужая. У меня может, душа за тебя болит…

— Знаешь что, пусть она за подружку твою малолетнюю болит… — бросает она и осекается. — Ой, она что беременна? Ты по залёту что ли жениться решил? Так это неправильно, это ни до чего хорошего…

— Да нет, — усмехаюсь я, — не беременна она.

— А зачем тогда… — хмурится Ирина.

— Ну, ты даёшь, зачем… Семью хочу завести.

— С нашей-то жизнью только семьи и заводить…

— С нашей-то в первую очередь и надо!

— Много ты в семьях понимаешь, — вздыхает она и, перекинув ноги на другую сторону, ложится на край постели спиной ко мне.

Да, кое-что понимаю. Как не надо, если так уж честно сказать, знаю, как не надо…

— А ты что, была замужем? — спрашиваю я.

Она молчит.

— И почему разошлись?

— По кочану.

— Серьёзная причина, — соглашаюсь я. — Я и не знал. Мне вообще никто об этом не говорил. Вот ты конспираторша.

— Это давно было и неправда, — пожимает она плечами. — Ошибка молодости. А разошлись, потому что… как бы это помягче сказать, я, на самом деле, была замужем за общественной работой. С ней у меня и любовь и сношения были, образно выражаясь, а он бедный, был обделён моим вниманием. Ну, это он так говорил. Я подумала-подумала, а ведь действительно, ну что это за семья? Я постоянно пропадаю, неизвестно где, а он что, должен вечно у моря погоды ждать? Так глядишь, и любовницу заведёт… Ну, в общем… Ты смотри, никому не болтай только…

Я ложусь рядом с ней и накрываю рукой, обнимаю.

— Да, Ирка, — говорю ей в затылок. — Работёнка у тебя та ещё, да и характер тоже. Не подарок.

— Чего это? — напрягается она.

— Всё по-твоему должно быть, барыня ты, царица.

— Я?! — возмущается она. — Ты работу-то с личной жизнью не путай.

— Вот и ты не путай.

— Нет, ну ты даёшь! — сокрушённо говорит она. — Не рассмотрел душу мою нежную! Паразит.

Она шутливо бьёт меня локтем.

— Во-во, — ойкаю я. — Нежная душа с острыми локтями.

— А ну, — говорит она, — отвернись от меня. Давай, перевернись на другой бок.

Я поворачиваюсь к ней спиной. Она тоже переворачивается и теперь уже сама обнимает меня, сложив сверху руку и ногу. Руку она запускает мне в волосы и начинает их перебирать.

— Смотри только с Цветом чтоб ни-ни, поняла? — предупреждаю я, и она тут же сжимает пальцы, натягивая волосы. — А-й-й-й…

— Тебе-то что?

— Добра не будет, парень он неплохой, конечно, но совсем из другой вселенной, — заявляю я.

— Смотрите, заботливый какой. Будешь решать к кому меня в коечку положить? Я что, должна всех кандидатов к тебе на согласование приводить?

— Да вот если бы приводила, — отвечаю я сердито, — то таких, как лётчик и не было бы!

— Ну-у-у, будет теперь всю жизнь меня лётчиком этим попрекать. У нас было-то всего…

— Молчи! Знать не желаю.

— Молчу. И ты молчи тогда. Нечего мне про свои свадьбы рассказывать, ясно? Для меня ничего у тебя не изменилось. Понял?

Я не отвечаю.

— Что захочу, то и сделаю с тобой, — вздыхает она. — В хорошем смысле, конечно. Ты меня слышишь? Спишь опять что ли? Тебе домой-то не пора?

— Пора, — соглашаюсь я. — Пора.

Я сажусь, а она остаётся лежать. Я наклоняюсь к ней, наваливаюсь на неё, глажу по волосам и целую в висок.

— А-а-а, любишь меня, — говорит она сдавленным голосом.

— Да как тебя не любить-то? — усмехаюсь я. — Ладно, поехал. Завтра утром приеду.

Я, деда, кто же ещё. Момент, конечно, довольно тонкий, ведь говоря о своих якобы родственных связях я не предполагал, что кто-то может подобные слова принять за чистую монету. Естественно, и не приняли, а растрезвонили, чтобы мне урон нанести. Репутации, отношениям, ещё чему-нибудь, неважно.

Опять же, я и того не предполагал никак, что эти ничего не значащие, по большому счёту, слова доберутся до самого «дедушки».

— Здравствуйте, Леонид Ильич, — отважно говорю я. — Очень рад вас видеть.

Говорю не только отважно, но открыто и сердечно, поскольку действительно видеть его рад.

— Говорил… такое? — спрашивает он чуть-чуть поднимая брови и наклоняя голову.

Вижу, не хочет во мне разочаровываться и узнавать, что я ради своей выгоды имя его трепал.

— Говорил, — вздыхаю я и чуть виновато улыбаюсь. — Было дело.

— А… зачем? — хмурится он и испытующе смотрит в глаза. — Чего… добиться хотел?

— Да как сказать… Вроде как, последний аргумент. Взбешён был, а силёнок не хватало наподдать, ну и сказал. Знаете как дети говорят, мол я отцу пожалуюсь, и он тебе за меня всыплет по первое число.

— И кто ж… э-э-э… тебя так взбесил? — озадаченно спрашивает он и недоумённо поджимает губы.

— Мигуль, Леонид Ильич. Зашёл, нахрапистый, без уважения к закону, к товарищам и судьбе невинно осуждённого.

У Чурбанова глаза на лоб лезут. Он меня взглядом убить пытается, выжечь мозг, испепелить и развеять на атомы.

— Ты что… — качает головой Брежнев, и уже не допуская возражений, приказывает. — Объясни.

— Я, как свидетель, был у прокурора УзССР по поводу убийства трёх милиционеров. Мы там с помощником Юрия Михайловича и со следователем из Генеральной прокуратуры были.

Чурбанов делает «длань-чело» и уходит в зону прострации на дальние рубежи столовой, за спину тестя. Галина же, наоборот, подходит ближе и слушает с интересом.

— Я в прошлом году, почти девять месяцев назад, летал в командировку в Ташкент. Там была конференция текстильщиков и хлопкоробов, меня от города направляли. А встречал меня в аэропорту знакомый сослуживца моего отца, майор МВД Узбекистана. Он меня встретил, и повёз на своей личной машине в гостиницу.

Ильич внимательно слушает и кивает. Ну, ёлки, реально он на моего деда похож. В детстве я этого и не замечал даже, а вот на тебе. При ближайшем рассмотрении — просто братья. Думаю, на Ильича много кто похож — фронтовики, прошедшие войну, ответственные работники, привыкшие брать на себя ответственность, люди своего поколения, пережившие похожие повороты судьбы…

— Ну-ну… продолжай, — кивает он.

Я и рассказываю. Всё, как было. Кроме того, как меня поймали и отвезли к Нематулле, а потом заставили покупать наркоту. Это, я, естественно, опускаю, говорю, что скрылся в ночи. Но о том, что дал показания сотруднику КГБ сообщаю.

— А почему… не в прокуратуру?

— В милицию побоялся, потому что там этот убийца мог принять меры, а про прокуратуру не подумал, думал КГБ разберётся. А тут, видите, когда дело закрутилось целый генерал хотел из прокуратуры забрать невиновного. Зачем? Вот вопрос. А другой вопрос, кто вам сообщил о том что я ляпнул? Он и связан с Мигулём.

— Мне, — задумчиво и выделяя каждое слово движением головы, говорит Ильич, — сообщил Рашидов. А он от любого из тех, кто там был, мог узнать…

Мог, конечно, какой разговор. Я хмыкаю.

— Юра… ты где там? Ты почему э-э-э… мне этого всего не доложил?

— Так не закончили ещё, Леонид Ильич, — появляясь, отвечает Юра. — Работа идёт ещё.

— А ты… хоть сам знал об… этом?

— Так если бы не Юрий Михайлович, — встреваю я, — этот человек, честный милиционер, до сих пор бы сидел за решёткой.

— А Рашидов… знал?

— Мы его поставили в известность, — отвечает Чурбанов. — Он очень хорошо помогает расследованию.

Брежнев поворачивается ко мне.

— Взбесился… значит? И как нагайкой… значит… вытянул Мигуля моим именем?

«Нагайка» и «Мигуль» с мягким «г» — это прелесть какая-то.

— Ну, да… — развожу я руками. — Простите, больше не повторится.

— Как нагайкой… мнучок… — говорит он себе под нос и отходит к столу. — Леонидом Ильичом, как нагайкой вытянул. Юра, а почему он у тебя ещё без ордена?

Что орден, его как дадут, так и заберут, если что. Вы мне лучше парабеллум дайте наградной.

— Так представление написали уже, Леонид Ильич, дело ведь небыстрое. До съезда уже не успеем, наверное.

— Постарайтесь, — кивает он. — Постарайтесь.

Постарайтесь — это приказ.

— Какой, кстати? — интересуется генсек.

— Знак почёта.

— Правильно. Хорошо. Ну, давайте, Вика, распоряжайся. Обедать.

— Егор, — с некоторой долей восхищения качает головой Галя. — Я тебе поражаюсь. Как ты так успеваешь везде залезть и вляпаться? Как какое громкое дело, ты точно там.

— У меня, Галина Леонидовна, чуйка на резонансные дела. И потом, взгляните на мой безымянный палец. На ровном месте и то приключения.

Она заливается смехом.

— Что ещё за резонансные? Когда в обществе резонанс?

— Ну, да.

— А ты Медунова… откуда знаешь? — спрашивает генсек.

— Он очень нашей работой интересовался, — отвечаю я. — Приглашал меня на беседу, хочет, чтобы на Кубани у нас был образцово-показательный отряд. Говорит, что Краснодарский край — это гордость СССР.

— Молодец, — кивает он. — Правильно… говорит. Видишь, как хорошо. Если он… загорится, горы свернёт… вот посмотришь. Я его знаю.

— Да, Леонид Ильич, я очень рад его заинтересованности. Скоро поеду в Краснодар, ну и остальные города.

— Молодец, внук, — опять говорит он, посмеиваясь. — Если всё хорошо сделаешь, мы тебе ещё орден дадим. Вика… нужен нам ещё один… внук, что скажешь? Не простой… с орденами.

Виктория Петровна не понимает, о чём идёт речь и хранит молчание, только смотрит внимательно на меня и на своего мужа. Поочерёдно. Галя с Юрой улыбаются.

Обед проходит, можно сказать, по-домашнему, а потом внезапно наступает пора прощаться. Оказывается, сегодня никакого кинопросмотра не предполагается. Только обед и всё. Вождь не смотрит кино, когда до съезда партии остаётся меньше месяца.

— Ну что, внук… если надо будет кого… нагайкой вытянуть, так и быть, бей мной, но просто так… не надо, — генсек качает головой и грозит мне пальцем. — А то… что мне товарищи скажут? Вне… брачного внука нажил?

Он вдруг начинает смеяться:

— И Виктория… Петровна… тоже вопросы задавать начнёт. А это… похлеще народного… контроля будет.

— Ну… Леонид Ильич, простите. Не буду больше…

Я качаю головой.

— Да, больше можно и не говорить, — смеётся Галя. — И так уже все знают.

— Строить со мной отношения подобным образом бессмысленно, — хмыкаю я. — Впрочем идиот от умного человека отличается тем, что учится на собственном опыте, вместо того чтобы анализировать опыт других.

— Да ты чё, правда? — тихо и зловеще спрашивает Зураб, приближая своё лицо.

Рожа-то у него та ещё, видно, что по молодости мордобой был не в диковинку. Нос поломанный, на левой брови два шрама. Сейчас темно, конечно, в свете фонаря особо не рассмотришь, но и того, что видно достаточно для первых выводов.

Ясно, что чувак безбашенный, сразу с наезда начал. Он мне не нравится, и мне очень хочется резко податься вперёд и оставить собственный след в летописи драк на его живописной роже. Хочется услышать хруст, сопровождающий резкий, сильный и болезненный удар головой.

Хочется, но я себя сдерживаю. Ну что я, уличный боец что ли, чтобы каждый день, практически, кому-нибудь фейс чистить. Мы же тут серьёзные люди, с позволения сказать.

— А ты, бес что ли? — хрипло продолжает он.

Глаза злые, шакальи.

— Непобедимый типа? А? Бес ты, я спрашиваю?

Неприятный тип.

— Нет, ты бес, я тебя спрашиваю? Сейчас вам обоим кишки выпустим и чё тогда?

— Ну, ты же не полный дурачок, — усмехаюсь я. — Сам себе ответь.

— Чё? — разъяряется он. — Чё ты сказал? Ты кто такой-на?

Если бы записать все «ты кто такой-на», услышанные мной за год, получился бы забавный трек, произведение современного искусства. Искусство, которое потрясает.

Горячая кровь вскипает быстро. Глаза Зураба превращаются в раскалённые угли. Видно, что, хоть он изначально, скорее всего, и не собирался доводить дело до драматической развязки, сейчас загнал себя в такую ситуацию из которой только один выход с сохранением лица.

А тут не всё так однозначно, да? Ведь в случае чего ответить придётся. Да и исход встречи неясен, хоть и соотношение бойцов пять к двум. С беспредельщиками такая беда нередко случается, как говорит великая народная мудрость, не рой другому яму.

Спутники его напрягаются, поскольку тоже понимают, что их босс должен что-то предпринять, чтобы сохранить лицо. Ну, а что, хотел меня на испуг взять? Проверить? Смотри сам не перепугайся. Если уж начинаешь какую-то хрень несусветную, будь готов к её последствиям или хотя бы будь готов довести её до конца.

А ещё лучше, будь готов сказать, что был не прав и извиниться. Похоже, он из тех, для кого главное ввязаться в бой, а там уж действовать по обстановке.

Так, ладно, ну, и где они? Галя, алё? Похоже придётся всё-таки помахаться сегодня. Ну что же, я-то, готов к такому развитию сюжета, и Пашка тоже. Мы с ним как пионэры — всегда готовы.

Но без помахаться всё-таки обойтись удаётся. Улица вдруг озаряется синим пульсирующим светом и заполняется завыванием милицейских сирен. С двух сторон к нам подлетают два жёлтых бобика. Из них выскакивают менты и подбегают к нам.

— Кто Брагин? — спрашивает молодой лейтенант.

— Я Брагин, — усмехаюсь я.

— Документы можно ваши, пожалуйста?

Я протягиваю паспорт.

— Вот эти пятеро, — показываю я. — Холодное оружие, попытка вымогательства.

— Понятно, — говорит лейтенант.

Он возвращает мне паспорт и прикладывает руку к козырьку.

— Ты чё, сука… — шипит Зураб. — Легаш в натуре!

Подъезжает милицейская «буханка». Зураба и его дружков обыскивают, надевают на них браслеты и загоняют в машину.

— Ты сука! — хрипит вор в белых одеждах. — Я завтра выйду, ты мне ответишь, ты понял?

— Обязательно встретимся и поговорим, — соглашаюсь я. — Но вам придётся сначала принести извинения, любезный.

Больше я на него не обращаю внимания. Мы с Пашей поворачиваемся и идём к машине.

— Хорошая у меня работа, — улыбается он, — нескучная. Каждый день что-нибудь интересное случается.

— Переведу тебя скоро, как Игорька.

— Не, у меня административных способностей нет, мне сабля, водка, конь гусарской… Ну, и всё такое прочее.

— Так опасно у нас, вон и прилетало уже.

— Мне и до этого прилетало, — пожимает он плечами. — Но я не по собственной ведь воле из армии ушёл.

— Там ты командиром был, а здесь боевая единица, — испытываю его я.

— Нормально, — усмехается он. — Мне нравится. Закиснуть не удастся, всегда в форме.

— Надо тренироваться, кстати о форме, — замечаю я. — Сейчас ячейку организуем и в обязательном порядке приступим.

— Вот это дело, — соглашается он, заводя мотор.

Я снимаю трубку и звоню Ферику.

— Алло, — отвечает он уставшим голосом.

— Фархад Шарафович, здравствуйте.

— Привет, Егор. Всё нормально у тебя? Ты в Москве?

— Да. А у вас как дела?

— Ох, тоже нормально уже, — вздыхает он.

— Могу к вам подъехать?

— Сейчас?

— Когда скажете. Но чем раньше, тем лучше.

— Ну, приезжай, дорогой. Угостить только нечем.

— Не беспокойтесь, главное увидеться. Я минут через двадцать подскочу тогда.

Получается не через двадцать, а чуть больше. Пашка сворачивает не знаю куда и мы какое-то время плутаем по переулкам, прежде чем выезжаем на верную дорогу.

— Блин, надо пойти таксистом поработать, — качает головой Пашка, — а то, как котёнок слепой.

— Таксистом не знаю, но да, как-то надо подучить местность. И карту города с собой уж по-любому надо возить…

Ферик внимательно смотрит на хрипатого и вдруг расплывается в улыбке.

— Дымок, ты что ли?

— Я, — скрипит урка, нажимая на шейный платок, повязанный поверх горла.

— Жив курилка, — качает головой Ферик и подходит к этому Дымку.

Они смотрят друг на друга а потом обнимаются.

— А мне сказали, Ферик Ферганский будет, — механическим голосом говорит Дымок, — ну я думаю, дай схожу на старого кореша гляну. Так-то я никуда не выхожу. Видишь, какие дела…

— Ничего, Макарыч, живой и слава Богу!

Макарыч беззвучно смеётся.

— Ну, пошли, — хрипит он. — Потолкуем.

— Нет, Дымок, без корешей не пойду.

— Так этот не вор, — кивает он. — Чего ты тянешь его?

— Хочу, чтоб сказал кое-что ворам.

— Он Белого мусорам сдал.

— Белый беспредельщик и дебил, это же все знают, — разводит руками Ферик, а Дымок снова трясётся от беззвучного смеха.

— Всё такой же, — отсмеявшись и нажимая на горло, хрипит он. — Ну ладно, пошли. Я скажу за вас.

— Ты что ли арбитр? — спрашивает Ферик.

— Нет. Айда. Этот обождёт пусть.

Они берут Цвета и заходят в зал, а этот, то есть я, остаётся в фойе. Через несколько минут из зала выглядывает мордоворот и говорит, что меня пригласят минут через пять. Лады.

Проходит минут пятнадцать, прежде чем он появляется снова и говорит, мол сейчас-сейчас и снова исчезает. Потом он появляется ещё минут через пятнадцать и ведёт меня внутрь банкетного зала.

Момент ответственный. Не зачёт по истории КПСС с разбором статей Ленина, но всё равно мандраж имеется. Отряд милиции специального назначения готов ворваться и всех повязать. Пашка со Скачковым и ещё двумя моими пиратами тоже на многое готовы. Например, немного пострелять из автоматического оружия. Но им ещё надо сигнал подать.

Заходим. В зале сидит дохрена урок, а именно целых четырнадцать, не считая Ферика и Цвета. Перед ними тарелки с едой, водка, минералка. Всё как положено.

— …говорю, как есть, — недовольно заканчивает фразу Цвет. — По-любому. Кто бы там ни был.

Головы поворачиваются ко мне. Я быстро оглядываю публику. Зураб щерится. Вырвался из застенков, козья морда.

Из всех присутствующих я знаю только пятерых. Это, разумеется, Цвет с Фериком, Зура Белый, теперь вот Дымок и… Джемо Бакинский. Ну надо же, он-то как здесь…

Он едва заметно мне кивает.

— Общий салам, господа воры, — говорю я. — Мир вашим домам, а также здоровье и благополучие вам и вашим близким.

Они переглядываются, а я осматриваюсь. Зал небольшой, ресторан, судя по всему, не самый дорогой и ориентирующийся на определённый социальный слой. Скатерть не очень белая, а тарелки, как из столовки. Да и запах жареного лука мог бы и послабее проявляться.

— Ты что ли Бро? — спрашивает довольно молодой и резкий парняга, сидящий ближе ко мне.

Ферик сидит в центре, Цвет чуть ближе к моему краю стола.

— Да, я Бро, — подтверждаю я.

— Чё зелёный такой? — ухмыляется он. — Тебе бы для начала на малолетку заглянуть.

— В порядке обмена любезностями я тебе тоже могу совет дать, — спокойно отвечаю я. — С незнакомыми людьми не нужно излишне заноситься. Зураб может подтвердить эту истину. Он, правда, сам недавно только узнал.

Цвет бросает на меня тревожный взгляд, а Джемал смеётся. Зураб же вскакивает и делает страшное лицо.

— Я не понимаю, — кричит он с акцентом, — зачем мы должны слушать этого мусора! Он же в натуре мусор! Это чё вообще? Надо и у Цвета поинтересоваться, почему он с ним…

— Присядь! — хрипит Дымок и машет на него рукой.

Зура Белый осекается и, постояв пару мгновений, опускается на свой стул.

— Ну, Ферик, скажи, — хрипит его старинный кореш, — зачем ты нам привёл салажонка мусорского?

— Он сам скажет, — кивает мне Ферик.

— Пусть сначала за Белого скажет. Ты его мусорам сдал?

— Вы тут граждане авторитетные, — говорю я, помолчав. — Законы ваши строгие и понятные. И за это я вас уважаю. Не всех, правда, тех кто беспредельничает, уважать не могу. Ашотика Большого не уважал. Но вы и сами его не уважали. Зураба вашего тоже пока не могу уважать. Ведёт он себя, как дешёвый фраер.

Над столом пролетает шумок.

— Обоснуй.

— Пусть сам расскажет, что он учудил и зачем шныря своего посылал с рукой обоссанной. Что за юмор у него и что он хотел. Но уважения человек явно не имеет. Так какое к нему отношение?

— Так ты ментам на него стуканул?

— Ты сука и так законтаченный! — шипит Зураб. — Братва, вы слыхали, в натуре?!

— Нет, не стучал, — усмехаюсь я.

— Ты чё жопой крутишь? — не унимается Зура Белый. — А чё они набежали да под козырёк брали?

— Не стуканул, а распоряжение дал — говорю я. — Дал команду тебя закрыть. Понимаешь разницу? Грех не хотел на душу брать. А так тебя подержали да выпустили, чё? Но если ты настаиваешь на дуэли, хочешь судьбу испытать, я возражать не буду. Так вот. По нашим с вами точкам соприкосновения.

— Да мы тебя щас на куски порежем! — рычит Зураб. — Ты живым не выйдешь отсюда.

Я только головой качаю и продолжаю, уже не глядя на него:

— Я не мент, — говорю я, — и я не чекист. Я просто дело делаю и сотрудничаю с серьёзными людьми. За меня много кто сказать может. В вашей среде вы моих партнёров знаете — это Ферик и Цвет, люди уважаемые и серьёзные. За моей спиной серьёзные люди из ментуры и из чеки. Если будем работать вместе, значит никто нас не тронет, ни те, ни другие. А бабки рекой потекут, не то, что у Ашотика было. Вы с вашей четверти будете больше получать, чем с половины при Ашотике.

— Почему четверти? — перебивает тот, который молодой и дерзкий.

— Менты, чека и я — это три четверти и у вас четверть. Так вот, мы хотим обратить ваше внимание…

— А нахера нам такие рамсы? — наседает он. — Раньше мы четверть ментам отдавали за крышу. А теперь нам всего четверть?

— Вы отдавали половину, — возражаю я. — И да, за крышу. А теперь всё поменялось, тех ментов уже нет. Кому отдавать? И прежних условий тоже нет. Теперь вы будете партнёрами. Или не будете, если не согласитесь. Вы можете замутить сами своё дело. Вас никто не заставляет работать со мной. Но со мной будете больше получать. Вот и всё. Я тоже без вас обойдусь. Но просто кинуть вас было бы неправильно. Поэтому такое предложение. Но имейте в виду, сейчас силовики в доле, и они всю конкуренцию будут напалмом жечь. Под корень рубить.

Немного я здесь лукавлю, сейчас воевать с ними у меня своего ресурса нет, а если мы не договоримся, войны будет не избежать. Только Злобин и Чурбанов мне солдат не дадут на такие дела.

— Ты в натуре рамсы попутал, — качает головой парняга. — Не, братва, вы чё не вкуриваете? Он нас конкретно из наших же катранов выживает.

— Уймись, Рамсик, — одёргивает его Дымок своим тихим, но продирающим хрипом.

— Так а где они, ваши катраны? — хмурюсь я, — Как Ашотика грохнули, они пустые стоят. Не заметно, чтобы вы там делали что-то. Попробуйте зайдите на свои точки. Или другие откройте. Вы же этого не делаете? Почему? Потому что условий нет. Ну, а я предлагаю всё возобновить. А для того, чтобы работа была эффективной, человек, которого вы поставите на катраны должен быть по своим качествам похож на Цвета. И лучше, чтобы это был Цвет. Считайте, что это пожелание вашего партнёра, причём партнёра, который держит контрольный пакет акций. Цвет с этим бизнесом хорошо знаком, у него уже несколько точек по всей Сибири. Всё идёт без сбоев, чётко, все довольны, общаки пополняются, верно? А Зура Белый — точно нет, с ним работать не будем. Если поставите его, значит дальше без вас поедем. Вы своим путём, мы своим. Вот и всё, что я сказать хотел.

— Кто может подтвердить, что ты от имени ментов и чекистов говоришь? — спрашивает сутулый, коротко стриженый кент.

— Будут кураторы от обеих контор, они и подтвердят. Если у меня полномочий нет, то ничего и не произойдёт. Тут всё ясно, другого не дано.

— То есть сейчас никто? Мы тебе на слово должны верить? А кто ты такой, чтобы тебе верить? Мусорок?

— Мне верить не надо, своим братьям поверьте, тем, которые меня знают и ручаются за меня. Нет, ну если хочешь, я через минуту спецназ ментовской организую. Но тогда уже всё по-другому станет, да?

— Слушай, Бро, — кивает мне здоровый одутловатый дядя в спортивном костюме. — Ты в натуре внук Брежнева?

— Ты сказал, — пожимаю я плечами.

— Чего?

— Да чего слушать мусорка?

— Какой Брежнев, в натуре!

— Мы с мусорами дел не имеем!

— Имели и будем!

— Да зачем нам мусора? И без них катать можем!

— Цвет, а чё за тебя менты впрягаются, это как…

— Нормально всё было бы, но Ашотик…

Начинается небольшой гвалт.

— Так, — хрипит Дымок. — Тихо!

Но его никто не слышит. Тогда поднимается одутловатый, который про Брежнева спрашивал и громко требует тишины. Когда все успокаиваются, начинает говорить Дымок.

— Мы тут всех послушали, — хрипит он, нажимая на шейный платок, — и все высказались, кто хотел. Кто не сказал, можете сказать.

Он обводит всех взглядом, но желающих что-либо добавить не находится.

— Смотрите сюда. Джемо Бакинский вор молодой, но уважаемый. Воровской закон чтит и поддерживает. Короновал наших братьев, на Урале на зонах порядок наводил, имеет авторитетных друзей, которые к нему прислушиваются. Он молчал, пусть теперь скажет.

Джемо кивает.

— Я Ферика Ферганского знаю давно, больше десяти лет, — говорит он. — Да и кто не слышал про Ферика? Таких нет. Это же легенда. Теперь я при всех вас задам ему вопрос. Ферик, ты назвал имя Цвета. Его я тоже знаю. Знаю с хорошей стороны, сталкивались с ним на зоне в Свердловске. Он человек дела. Посмотрите, за Уралом каждый вор вам скажет, Цвет и больше никто. Но прежде, чем назвать его имя, я хочу чтобы Ферик сказал мне прямо и откровенно, как если бы мы встретились с ним не в Москве, а в Ташкенте. Ферик, ты мне даёшь гарантию?

Хех… Ну вот, Фархад Шарафович, тяни, не тяни, а ответить надо. Я про себя улыбаюсь. Ты гарантируешь, Ферик, что запустишь Джемала в Ташкент? Ведь вопрос он ставит именно так.

Повисает долгая пауза. Ферик пристально смотрит на Джемо и даже головой качает. Поймал он тебя, поймал. Если скажешь «да», пообещаешь помощь в Узбекистане. Скажешь «нет»… ну и о чём тогда говорить… На нет и суда нет.

— Пошли, — подходит ко мне мордоворот. — Ты всё.

Я конечно, надеюсь на Ферика, но выходить до того, как он что-то ответит, не очень хочу. Но и не выходить нельзя. Блин… приходится подчиниться.

— Что так долго? — спрашивает Скачков, выходя мне навстречу из машины.

— Заседают, как партейные, — качаю я головой.

— Так всё уже, можно ехать? — уточняет он. — Мне вообще-то на работу ещё ехать…

— Нет, Виталий Тимурович, ещё надо подождать немного. Максимум полчасика, я думаю.

Мы забираемся в машину. Ждём.

— Тебе Злобин звонил, — говорит Пашка. — Просил позвонить, как освободишься.

— Набери, — киваю я и тянусь за трубкой.

— Закончил? — спрашивает Де Ниро после приветствия.

— Нет ещё. Жду, чего решат. Но сам перед пленумом уже выступил.

— Хорошо выступил?

— Не знаю, честно говоря. Знающие люди советовали быть скромнее, но я сказал как есть.

— Смелость города берёт? — спрашивает он и наверняка улыбается своей улыбочкой.

У него лицо даже во сне наверное не разглаживается.

— А сейчас думаю, может пострелять их там всех к херам, да и дело в шляпе. Что скажете? У меня тут отряд ментов неподалёку имеется.

— Повремени, — с усмешкой советует он. — Пострелять — дело нехитрое. Всегда успеешь. Вот что. Часов в девять я подойду, поговорим, лады?

Я смотрю на часы. Сейчас половина седьмого.

— Лады, надеюсь успею. Вроде тут уже конец совещания, но наверное ещё потрындеть надо будет со своими союзниками. В принципе, всё там можно будет организовать, на нашей территории, да?

Да. На этом и останавливаемся. Вскоре из дверей начинают выходить делегаты конференции. Или слёта, не знаю, как правильнее назвать. Выходит и Зураб. Сегодня он, кстати, не в белом, видать перед своими стрёмно Белоснежкой наряжаться.

Я выхожу из машины и стою у машины, ожидая своих соратников-подельников.

Белый идёт в сопровождении своей свиты, включая вчерашнего шныря из туалета. Заметив меня, Зура, останавливается, прищуривается, изображает гордость и высокомерие. Актёрище. Ему бы на сцену. Я не сдерживаюсь и улыбаюсь.

Увидев мою реакцию, он бедняга зеленеет от злости. Он останавливается и картинно проводит ребром ладони по шее. В общем, и тэбэ, и сэбэ зарэжу. В ответ я как шаловливый школьник складываю пальцы пистолетиком и прикрыв один глаз «целюсь» в него и щёлкаю языком.

Эффект превосходит ожидания. Его так корёжит, беднягу, что я даже начинаю опасаться, как бы он жизни не лишился.

Подходит Ферик, и я отвлекаюсь от своего нового врага. Ферик подходит с суровым лицом.

— Поехали со мной, — говорит он. — Сейчас поедем в казино и всё обсудим.

— Кто?

— Цвет, — кивает он.

Я облегчённо выдыхаю.

— Джемо тоже едет? — уточняю я.

— Джемо?

Подходят Джемал и Цвет.

— Фархад Шарафович предлагает поехать в казино и поделиться впечатлениями от сходки, — говорю я.

Они соглашаются. Мы рассаживаемся по машинам. Я благодарю Скачкова и Пашка везёт его на работу, а парней в Дьяково. А я остаюсь под защитой телохранителей Ферика.

Мы вваливаемся в казино и идём в дальний закуток за стойкой.

— Ну что? — говорю я и делаю знак бармену, чтобы он принёс бутылку «Монополь». — За новую эру игорного бизнеса?

— Ты дерзкий игрок, — смеётся Джемо. — Я бы за карты с тобой не сел.

— Я не играю, — усмехаюсь я.

— Вот настоящая иллюстрация того, что шампанское существует для тех, кто рискует, — недовольно бурчит Ферик.

— Фархад Шарафович, — с улыбкой говорит Джемо. — Спасибо, что пошли мне на встречу. Вы не разочаруетесь. Я вам обещаю.

Тот только рукой машет. Облапошил его Джемал. Облапошил.

— Ну что, когда едем в Геленджик? — спрашивает Джемо. — У меня на точке не так шикарно, как у вас здесь, но зато менты не такие прожорливые. Конечно, оставить ворам четвертину вместо половины… Ты Егор тот ещё еврей. Да чего там, ты азербайджанец, наверное. Или и то, и другое вместе взятое. Ладно. У меня отличное предчувствие. Думаю, мы сможем хорошо поработать вместе, да Фархад Шарафович?

Тот только головой качает.

— А вы когда в Ташкент летите? — не ослабляет хватку Джемал. — Я с вами. Вы же не против?

— Не знаю пока, — отвечает Ферик. — В ближайшее время не собирался.

Шампанское начинает действовать и все мы погружаемся в лёгкую словоохотливую эйфорию. Даже Ферик, кажется, примиряется с тем, что ему приходится простить Джемалу его прегрешения.

— Нет, — смеётся Цвет, — Зураба ты, конечно, уделал.

— Ну, а что, я разве неправ? Разве ему не положено наказание за такую херню?

— С одной стороны да, — улыбается Джемо, — ты ведь партнёр. Но, тем не менее, ты не блатной, так что с тобой, по идее, что угодно можно делать.

— Ну пусть ещё разок попробует, — киваю я. — Башку отверну.

Мы, обсуждаем ближайшие планы и снова раз за разом возвращаемся к прошедшему пленуму. Впрочем, вскоре я покидаю своих товарищей, потому что замечаю Де Ниро. Да не одного, а с очаровательной спутницей.

Она выглядит, как иностранка. Я вижу в ней внутреннюю раскованность, уверенность и ещё что-то неуловимое, отличающее её от нас. Разумеется, и одета она элегантно, модно и дорого.

— Леонид Юрьевич, — окликаю я его, остановившегося посреди зала и озирающегося в поисках меня. — Я здесь. Здравствуйте.

— А, Егор! — кивает он. — Привет. Знакомься. Это фрау Кох.

Я смотрю на стройную и милую девушку с восхищением. Ну, разумеется. Как ещё смотреть на милых девушек? Ей, думаю, немного за тридцать, у неё вьющиеся светлые волосы и большие серые глаза, кажущиеся на первый взгляд печальными, но скрывающие озорные огоньки. Губы у неё большие и полные, а сама она стройная и даже худая, но грудь при этом выглядит очень богато.

— Ева, — улыбается она, наблюдая за произведённым эффектом.

— Очень рад, Ева, — улыбаюсь я в ответ. — Я Егор. Пойдёмте друзья вон за тот столик. Вы голодны?

— Нет-нет, мы только что закончили ужин, — отвечает она.

— Кто? Цвет? — спрашивает Де Ниро.

— Так точно, — подтверждаю я.

— Ну, и хорошо, а то беспокоился я, честно говоря. Потом расскажешь подробности.

— Хорошо, — соглашаюсь я. — Что вам предложить из напитков? Что вы хотите, шампанское или дижестив?

— Можно шампанское, — кивает Ева, и Злобин соглашается.

Я делаю знак официанту и веду гостей к столу.

— Значит, вы немка? — спрашиваю я. — Где живёте, в Берлине? А, может быть, в Дрездене?

— Во Франкфурте, — отвечает она с улыбкой.

Ого! Любопытное кино… И что же это значит? Для чего Злобин приволок сюда гражданку ФРГ?

Официант приносит «Монополь» и целое блюдо бутербродов, а ещё тарелку с сырами.

— Ничего себе, — качаю я головой. — Во Франкфурте?! И какими судьбами вас занесло в советскую Россию?

— Я здесь по работе, — говорит она.

— Интересно…

— Интересно да, — кивает Злобин. — Даже очень. А знаешь, что ещё интересно?

— Что же, Юрий Леонидович?

— А то, что мне сегодня предложили генеральскую должность.

— Неужели? Вот это да! Я так понимаю, должность заместителя? Вместо Мигуля?

— Именно!

— Ну, ничего себе! Юрий Леонидович! Я вас от всего сердца поздравляю! Давайте за это дело поднимем бокалы.

Мы поднимаем и осушаем их до дна.

— Простите меня, — поднимается Злобин. — Я отойду ровно на одну минуту.

От уходит, а я беру в руки бутылку.

— Итак, Ева, — изгибаю я одну бровь. — Что же у вас за работа такая прекрасная?

— Прекрасная? — кокетливо смеётся она. — В принципе да, мне нравится. Она полезна для общества, и даже необходима.

Я киваю в знак согласия и наливаю ей в бокал ещё шампанского. Ставлю бутылку и, повернувшись к двери… даже поверить не могу своим глазам. У входа стоит Рыбкина, улыбается и смотрит на меня.

А вот это неожиданно. Прям реально неожиданно и не скажу, что приятно. Я, конечно, рад её видеть, но обстоятельства не просто не радуют, но даже напрягают.

— Я прошу прощения, — говорю я, поднимаясь. — Извините, буквально одну минуту.

Я иду к Наташке.

— Сюрприз, — улыбается она, широко раскрывает глаза и вжимает голову в плечи, расставляя руки в стороны. — Надеюсь, приятный. Я тебе ничего не испортила?

— Я тоже надеюсь, — улыбаюсь я и привлекаю её к себе. — Привет.

Я целую её в шею и чувствую, как её тело вздрагивает от этой нежности.

— Пойдём, познакомлю тебя с интересными людьми.

Мы подходим к нашему столику одновременно с Де Ниро.

— О, — хмыкает он, — ещё одна очаровательная дама в нашей компании.

— Знакомьтесь, друзья, — представляю я Наташку. — Это Наталья, моя невеста.

— Ого! — восклицает фрау Хоф. — Вот это неожиданность. Вы такие молоденькие и уже женитесь.

— А чего тянуть, — усмехаюсь я. — У нас уже всё решено, мы как две стороны одной медали, нас ни распилить, ни оторвать друг от друга. Отныне и навеки, так чего ждать? Это Ева, а это Леонид Юрьевич.

— Для юной красавицы просто Леонид, — улыбается он.

Мы садимся за столик. Я делаю знак, чтобы Наташке принесли бокал.

— А ты нам не говорил, что ждёшь невесту, — поднимает брови Злобин.

— А я не и не ждал, — пожимаю я плечами. — Дело в том, что Наталья обожает сюрпризы. И вот, ради сюрприза она прилетела сюда из Новосибирска. Да, Наташ?

— Ну, не совсем, если честно, — мотает она головой. — Сюрпризы я люблю делать, но только приятные.

На короткое мгновенье по её лицу пробегает сумрачная тень. Должно быть, в этот момент она сомневается, что сюрприз мне понравился. Но воля либо юный оптимизм быстро расправляется с сомнениями и выражение её лица снова делается весёлым и жизнерадостным.

— Нас, тех, кто свою первую сессию сдал на отлично, от универа послали на пять дней в Москву, — объясняет Наташка. — Мы будем участвовать в конференции «Студенты — XXVI съезду партии!» Я, как член факультетского комитета комсомола, буду выступать. А потом будет интересная программа в МГУ, МГИМО и МВТУ имени Баумана. Лекции, знакомство с вузами и всё такое.

— И сколько вас набралось отличников-первокурсников? — интересуется Де Ниро, улыбаясь своей фирменной улыбкой мафиози и переводя взгляд с Наташки на меня и обратно.

— Семь человек с факультета. И ещё замдекана. Всего восемь человек.

— И вы здесь живёте? В этой гостинице?

— Нет, конечно, — улыбается Наташка. Мы в Измайлово. Там тоже здорово, мне очень нравится.

Мы болтаем ещё немного о Наташкиной поездке и внезапном появлении. Её невероятно веселит воспоминание о моём обескураженном лице, когда я с ней встретился взглядом. Ну да, действительно смешно.

— Так где вы работаете, Ева? — спрашиваю я. — Вы не успели мне рассказать.

— Я работаю в «Коммерцбанке», — с улыбкой отвечает она. — Приехала с делегацией на переговоры по кредитам.

— О, в штаб-квартире, во Франкфурте? — спрашиваю я и бросаю взгляд на Злобина. — Сколько ещё будете здесь?

Он утвердительно кивает, что бы это ни значило.

— Как интересно, — оживляется Наташка. — А вы русская или немка?

— Буду ещё три дня, — отвечает Ева мне и поворачивается к Наталье. — Мама моя русская, а папа немец.

— Вы так хорошо по-русски говорите, будто в Москве всю жизнь прожили, — восхищается моя невеста.

— Я жила, да, в детстве. Папа работал в посольстве. А мама всегда со мной говорила только по-русски. Родители познакомились в Америке, где жила моя мама с моими дедушкой и бабушкой. Отец бежал из Германии, потому что он не просто немец, он немецкий еврей. Так что два эмигранта встретились, и вот, пожалуйста, я перед вами.

Она мило улыбается и всплёскивает руками.

— Что же, это прекрасно, — замечает Де Ниро и разливает остатки шампанского. — За прекрасных дам!

Когда мы выпиваем, он поднимается из-за стола.

— Пойду закажу ещё, — едва заметно подмигивает он мне.

Хм… Я даю ему отойти и устремляюсь следом.

— Прошу прощения. Полагаю, распорядиться относительно вина лучше, всё-таки, мне.

— Очень милая девушка, — улыбается Злобин. — Наталья, твоя невеста. Вот видишь, ты какой, молодой да ранний… Но послушай… Ева… она может быть нам полезной в некоторых делах. Я хочу, чтобы ты с ней поговорил. Она… она делает для нас кое-что. Ничего незаконного и нет, она не шпионка. Просто выполняет кое-какие поручения.

— Конфиденциальные?

— В определённой степени.

— А если мы ей будем давать свои конфиденциальные поручения… Какова вероятность, что кто-то из ваших коллег сможет об этом что-нибудь разнюхать?

— Пока это буду контролировать я — мизерная.

— А какова вероятность, что вы успеете вывести её из игры, перед тем, как перестанете контролировать?

— Поговори с ней. Чисто теоретически.

— Сейчас? Или, может, пригласить её на ужин завтра?

— У неё может не оказаться времени или измениться рабочий график. Но пока она здесь, прямо перед тобой, не стоит откладывать разговор.

— Хорошо, я понял. Возвращайтесь к столу, я сейчас всё организую.

Он возвращается, а я подхожу к бармену и прошу отправить мне ещё шампанского и икры заодно.

— Где Бакс? — спрашиваю я у него.

— Не знаю, только что здесь был… А, вон он идёт, в том конце зала.

Я отхожу от бара и иду навстречу Баксу.

— Миша, послушай, у меня просьба, — говорю я подхватывая его под локоть. — Вон, видишь за столиком девушку с каштановыми волосами.

— Наталью?

— Откуда ты знаешь?

— Ну, как… — теряется он.

— Ладно, неважно. Она сейчас разрабатывает систему отчётов…

— А, точно, мне Лида говорила.

Я качаю головой.

— Смотри, подойди к ней и отзови в сторону. Попроси объяснить, что она там меняет и всё такое. Выясни все детали и держи её там не менее получаса. Ясно?

— Ясно, — пожимает он плечами. — Когда?

— Да, прямо сейчас.

Я возвращаюсь к компании. Тут уже льётся шампань, а через пару минут приходит Миша Бакс. Он извиняется и очень просит Наташку ему помочь. К тому же, у него есть пара идей по отчётности и, может быть, она захочет их использовать. Она вздыхает, безотказная душа, и уходит с ним.

— Очень милая девушка, — улыбается Ева Кох. — Ещё и в бухгалтерии разбирается. Почти как я.

— Благодарю вас, — я тоже улыбаюсь. — Думаю, Наташе ещё многому надо научиться. Ева, а как часто вы приезжаете в Советскую Россию?

— Бывает, время от времени, — кивает она. — Иногда каждый месяц, иногда раз в полгода-год.

— А в другие страны вы ездите? Не социалистические. В Америку, на Карибы, может быть или в Панаму?

— Ну, я в основном, по Европе путешествую, но иногда бывает, что и куда подальше.

— А если бы мы с Леонидом Юрьевичем попросили вас о небольшой услуге?

— Смотря о какой, — делается она серьёзной.

— Открыть офшорную компанию или даже банк где-нибудь на островах.

— Банк — это довольно большая услуга, — хмыкает она. — Можно даже сказать, огромная.

— Это вопрос сугубо теоретический, мы пока не в состоянии открывать банки. Просто хотелось бы понимать, насколько это реально.

— В принципе, как говорит мой папа, — кивает она, — если что-то сильно захотеть, ты обязательно этого добьёшься.

— Если долго мучиться, что-нибудь получиться, да? — подыгрываю я.

— Совершенно точно. Организовать офшорную компанию гораздо проще, даже такую, которая будет оказывать некоторые финансовые услуги, по сути, даже заменяя банк в чём-то.

— А как управлять? Звонить мы не сможем…

— Вы сможете посылать зашифрованные платёжные приказы. Конечно, это будет небыстро, нужно будет передать распоряжение мне, а я уже отдам агенту, который передаст его директору или напрямую в банк. Во Франкфурте я знаю серьёзную и довольно старую фирму, которая занимается, в том числе, открытием и обслуживанием офшорных фирм. Никуда и ехать даже не надо. Вы же посылаете мне… Ну, то есть… с вашими посылками можете слать и инструкции, дипломатическую почту ведь никто не досматривает. Ваш атташе получит и передаст вместе с другой корреспонденцией.

— Ева, я бы хотел пригласить вас на ужин, — улыбаюсь я.

— Это очень мило, но завтра я, к сожалению, буду занята. На послезавтра пока планов нет, но моё начальство легко может что-нибудь придумать, и тогда получится, что я вас подведу.

— Давайте созвонимся завтра ближе к вечеру, — предлагаю я. — Умеете есть плов руками? Я могу научить.

— Что? — смеётся она. — Нет! Плов руками?!

— Да, есть такая эзотерическая техника, — делаю я многозначительное лицо и тоже начинаю смеяться.

— Что же, звучит заманчиво. И страшно вообще-то. Но я заинтригована.

— Надеюсь, — говорит Злобин, — ты узбека своего не потащишь с нами.

— С нами, — повторяю я с улыбкой, намекая, мол совсем не факт, что вы, Леонид Юрьевич, тоже получите приглашение.

Совсем не факт.

— Нет, узбека я приглашать не планирую. А он, кстати, сейчас здесь, в дальнем закутке, празднует победу. И завтра нам нужно запускать наши новые точки.

— Запускайте, — кивает Де Ниро. — Давно пора.

— Вы в какой гостинице живёте? — снова обращаюсь я к Еве.

— В «Интуристе», — отвечает она.

— О, так мы соседи, практически. Скажите мне свой номер и я буду вам названивать с утра до вечера.

Она говорит и поднимается из-за стола. Мы со Злобиным, разумеется, тоже встаём.

— Ну что же, джентльмены, было очень приятно. Егор, приятно познакомиться с вами и с вашей Натальей.

— Ой, нет-нет, Ева, прошу, давай…те станем на «ты».

— Давай, — легко соглашается она. — Наташе передавай привет.

— Обязательно передам, спасибо большое. Я провожу.

У лифта мы встречаемся с возвращающимся Пашей.

— Всё хорошо? — спрашиваю я.

— Да.

— Ты не ужинал ещё?

— Я в пельменную заскочил. Мы куда-то двигаемся?

— На первый этаж. Я провожу гостей и зайду позвоню Игорьку.

Паша отправляется вместе с нами. Мы тепло прощаемся с Евой и Злобиным и идём звонить. Соединяют быстро и уже через пять минут я захожу в видавшую много переговорщиков, кабинку. Открываю деревянную дверь с узким стеклянным окошком и оказываюсь в тесном пенале, пахнущем почему-то железнодорожным вагоном.

На полочке стоит чёрно-коричневый телефонный аппарат без диска. Я снимаю гладкую, тяжёлую карболитовую трубку, отполированную руками тысяч сограждан и слышу сонный и удивлённый голос Игоря.

— Алло…

— Игорёк, привет, — говорю я. — Извини, что разбудил.

— Случилось чего? — настороженно спрашивает он.

— Скажи мне, пожалуйста, а где Наталья?

— Как где, дома должна быть… — чуть подвисает он. — Она что, не отвечает?

— Нет, не отвечает, — говорю я. — Ты же говорил, что сопровождение ей поставил, да?

— Поставил, но пост у квартиры не стоит. Там возможности нету, да ты и не просил же.

— Верно, не просил. А теперь прошу. Найди ей новую квартиру, пожалуйста. Однушку или двушку и рядом с ней ещё одну. Там будет пункт охраны. Она должна быть, как и я постоянно под наблюдением. Она у тебя там закончила дела?

— Нет ещё. Она же заболела. Простудилась. От доктора отказалась, температуры, сказала нет. Просто горло и насморк. Ну и поэтому, несколько дней приходить не будет. Но я ей чётко сказал, если надо в аптеку или магазин, мы смотаемся. А если отвезти куда-то, надо за полчаса предупреждать и я буду присылать машину. В универ, из универа тоже.

— Ясно, Игорёк. Спасибо большое.

— Она спит, наверное, крепко. Чаю с мёдом напилась да спит. Я сейчас пошлю кого-нибудь проверить. Или лучше сам смотаюсь. Да, так быстрее будет.

— Не нужно, её дома нет, — отвечаю я.

— Как это? — удивляется он и голос становится тревожным. — А где она?

— Она наверху, здесь у нас. С Баксом новые правила отчётности обсуждает.

— Не понял… — у Игорька, похоже, челюсть отвисает.

— Ага. Сюрприз мне решила устроить, поэтому тебе ничего не сказала. Их от факультета отправили, от универа за достижения высокие.

— Пи**ец… — тихонько говорит Игорёк.

— Ага. Согласен. Ладно, извини, что разбудил. Пожалуйста, сделай, как я прошу, хорошо? И прости за Наташку, молодая ещё, ветер в голове. Я с ней поговорю.

— Да, Егор, ты о чём, вообще… Я же на работе. Мой прокол. Прости, не уследил.

— Ничего, теперь мы это дело иначе устроим.

Я выхожу и поднимаюсь с Пашкой наверх. Наташка сидит за столиком и скучает. Атмосфера в зале наполняется возгласами крупье, гулом голосов, звоном бокалов и треском рулетки. На фоне сыплются золотые монеты из песни «Мани». Играет Пинк Флойд.

— Ты где был? — оживляется Наташка. — Ева с Леонидом ушли уже?

— Ушли. Ходил их провожать. Ну что, устала? Пойдём спать?

— Ты что! Я же сбежала. Если замдекана хватится, что меня нет, знаешь какой атас будет! Мне обязательно вернуться надо будет.

— Ты прямо как колобок, — улыбаюсь я. — И от Игоря ушёл, и от замдекана ушёл, а от тебя Егорка и подавно уйду, да?

— Я думала, ты обрадуешься, — грустно говорит она и тут же вспыхивает. — Ну, извини, что помешала твоим секретным разговорам с симпатичными немками.

— Наташ, — говорю я тихонько. — Ты знаешь, чем я занимаюсь, правда? Не всё ещё, но кое-что знаешь, да?

— И что?

— Ты вроде хотела быть моей опорой, соратницей моей… Или я неправильно понял что-то?

Она затихает и настороженно смотрит на меня.

— Прости за Барби-сленг, но ты хочешь быть моей половинкой или самостоятельной сферой, вокруг которой вращаются собственные протоны и нейтроны?

Она молчит, пытаясь просветить рентгеном своих глаз мою черепную коробушку.

— Можно и так, и так. Просто скажи, что ты хочешь.

— А как мне быть твоей половинкой, — говорит она, — если тебя никогда рядом нет и вот даже теперь, когда я бросаю всё и приезжаю, ты демонстрируешь недовольство. Какой я вывод из этого должна сделать?

— Вывод тебе придётся сделать самой, — пожимаю я плечами. — Думаю, ты сможешь. Вот смотри. Что ты делаешь в новосибирском казино? И вот сейчас Баксу ты объясняла какие-то вещи. Почему ты делаешь это?

— Как почему? — дёргается она. — Что значит почему? Не надо, пожалуйста, со мной как с дурочкой разговаривать. И не надо всё сводить к каким-то малозначимым вещам.

— Ну, — мягко отвечаю я, — ты всё-таки ответь, пожалуйста, на мой глупый вопрос.

— Почему? — переспрашивает она. — Потому что ты сам меня попросил помочь тебе с этим делом. И я радостно ринулась в бой и стала помогать. В чём проблема?

— Я не знаю, в чём проблема, возможно в том, что ты не до конца поняла, что я тебе предложил. Это, конечно, моя вина, нужно было всё объяснить, а не ждать, что ты сама догадаешься, что у меня на уме.

Она недовольно передёргивает плечами.

— Дело в том, что я не просил тебя помочь.

— Как это? — злится она. — Я сама что ли тебе навялилась?

— Я не просил тебя о помощи, — повторяю я. — Я открыл перед тобой дверь и сказал, это мой мир и теперь он принадлежит тебе так же, как и мне, понимаешь? Это часть меня и моей жизни, если хочешь, а ты ведь хотела, теперь он станет и твоей частью. Теперь мы вместе владеем им и вот тебе ключи от всех комнат и даже от секретной. Не просто заходи, куда хочешь, но веди учёт. Если хочешь, конечно. Но если ты на это соглашаешься, ты должна принять и условия. Условия эти не я придумал, они вырублены на каменной скрижали самой жизнью.

Она молча хлопает глазами и ничего не говорит.

— Для тебя не так уж и много этих условий. Главное из них — безопасность. Со мной опасно. Ты видела, что бывает, когда опасность подкрадывается слишком близко.

Я касаюсь рукой того места, где под рубашкой прячется мой шрам.

— Ты должна передвигаться исключительно с охраной. Всегда. Всюду.

— Но это не возможно, — вскидывает она руку. — Это как вообще? А что я людям скажу?

— Ты моя невеста и уже только поэтому под угрозой. Меня хотят убить и тебя хотят убить…

Она фыркает.

— Мне хотят сделать больно и тебе хотят. И не просто больно, уж поверь. У меня хотят выведать финансовую и другую информацию. И это они будут пытаться сделать через тебя. Унизить, ограбить, придушить, изнасиловать, убить. И это ещё не все их желания. Многие мои враги будут пытаться добиться своих целей. Здесь всё по-взрослому. Я знаю, ты меня любишь. Я тебя тоже. Но, несмотря на это, я хотел держаться от тебя подальше. Просто отошёл в сторону, чтобы не ставить тебя под удар. Это было очень трудно. А видеть, как ты страдаешь, было ещё труднее. А потом вдруг с какого-то будуна я решил, что смогу защитить тебя и мы всё преодолеем вместе. Ведь нам ничего не надо, кроме друг друга. Здоровый дядя, а вот такие мысли…

Она хмурится. Я молчу. Как-то странно, говорить все эти вещи, будто читать вслух любовный роман…

— Короче, Наташ, я тебе не сказал, мне показалось, что ты это осознаёшь, но я просто недодумал, и, в результате, поступил неправильно. В общем, быть со мной значит, что и я всегда буду рядом, даже находясь за тысячи километров, но тебе придётся отказаться от обычной жизни.

— Оглянись, казино, все эти люди, разговоры и задачи — это уже очень необычно. Но я даже не об этом. Если ты со мной, то ты, говоря примитивно, делаешь то, что нужно. Без споров и сюрпризов. Потому что спорить с частью себя по меньшей мере странно, так? Если ты со мной, тебе придётся забыть об обычной жизни. Ты говорила, что хочешь стать частью меня. Я тоже этого хочу.

— Погоди, — машет она головой. — Я запуталась.

— Всё что у тебя есть — только я. А у меня только ты…

Наверное, это не совсем верно и так сказать нельзя, выглядит это так, будто я требую слишком многого… но я не знаю, как лучше объяснить свою мысль.

— И все замдекана, девчата и вообще всё остальное становится неглавным, всё. Ты мне это предлагала и я согласился. Но теперь ты сама подумай, готова ли ты к такой жизни? Подумай, пока не поздно. Не показалось ли тебе, когда ты говорила мне о своих… короче… Я от тебя ничего не требую, только принимаю то, что ты хочешь дать. Либо не принимаю, если ты уже не хочешь ничего давать.

Она выглядит потрясённой.

— А что значит, пока не поздно? — спрашивает она. — Ты хочешь сказать, что если я потом захочу уйти ты сделаешь меня пленницей?

— Не знаю, — пожимаю я плечами. — Никогда не рассматривал подобное развитие событий. То, что ты захочешь уйти, отсутствует в моей системе координат. Это ведь раз и навсегда, пока смерть не разлучит нас.

Она погружается в раздумья.

— Когда ты хочешь получить мой ответ, — наконец спрашивает она.

— Вообще, я думал, что он у меня уже есть. Поэтому и взвалил на тебя всё это. Ладно. Когда хочу? Ну, а чего тянуть, говори сейчас, если знаешь что сказать. Но, если надо время подумать, давай, подумай.

— В принципе, ты прав. Я ведь и раньше тебе говорила…

Она снова замолкает.

— Да, — кивает она, поразмыслив. — Готова, да. Я готова тебе сказать.

Взгляд у Наташки затуманивается и кажется, будто у неё голова кружится. Она выглядит немного растерянной, как будто ей достался билет на экзамене, тот единственный, который она как раз и не выучила.

Но мой вопрос, вроде бы исключительно простой, вопрос, ответ на который она сама, не дожидаясь, что я спрошу, давала мне много раз, теперь вызывает оторопь и растерянность. И эта её растерянность неприятным уколом входит мне в сердце.

Потому как, даже не отдавая себе отчёта, я жду, подразумеваю и считаю данностью то, что она, как преданный генерал и самоотверженный солдат будет исполнять все мои приказы. Или, как моя собственная рука или нога, будет действовать не просто без промедлений и раздумий, а станет действительно частью меня и начнёт производить сокращения, движения и любые виды деятельности, даже неосознанные мною, но ведущие к моему исключительному благу.

Наверное, это немного самонадеянно с моей стороны. Вернее, даже не самонадеянно, а эгоистично. И не наверное, а точно, так и есть. Она предложила, а я взял. Типа, приносишь себя в жертву? Ну, и молодец, давай скорее, а то дел ещё много.

Я тянусь к ней через стол и беру за руку. Не хочу, чтобы ей показалось, будто мне всё равно, что она скажет. И не хочу, чтобы она видела во мне строгого начальника, замдекана, ёпрст…

Наташка вздрагивает от моего прикосновения, и вдруг совершенно неожиданно её глаза становятся влажными. Она пытается скрыть это, наклоняет голову, отчаянно стараясь разгладить совершенно детскую гримаску на лице.

─ Наташ, ─ говорю я и, поднявшись со своего места, подхожу к ней.

Она тоже поднимается и утыкается мне в плечо. Я обнимаю её, а она трясётся всем телом. Плачет. Твою дивизию… Она же ещё ребёнок совсем, а я тут наваливаю на неё всю эту белиберду. Ей бы с подружками в кино бегать да бантики обсуждать…

─ Егор, ─ подходит ко мне Бакс, ─ тебя к телефону.

─ Скажи, что потом перезвоню, ─ отвечаю я. ─ Или пусть Цвет ответит.

─ Нет, Цвет ушёл вместе с остальными в ресторан, когда ты выходил. Сказал, чтобы ты присоединялся. Да и… тут тебя конкретно.

─ Я сейчас не могу.

─ Говорит, что очень срочно.

─ А кто?

─ Не знаю, ─ отвечает он и, подняв брови, показывает глазами на Наташку.

Конспиратор.

─ Прям очень срочно.

─ Ладно, спасибо, ─ киваю я.

Кто там такой нетерпеливый, вернее, судя по мимике Миши, нетерпеливая?

─ Наташ, пошли, ─ говорю я.

Она неохотно и с видимым трудом отрывается от меня, будто услышав мои мысли, действительно решила стать частью меня в буквальном смысле и вот теперь превращается в мой новый орган.

─ Присядь вот здесь, ─ завожу я её за стойку и усаживаю на стул.

Сам я подхожу к конторке и беру трубку.

─ Слушаю, Брагин.

─ Что так долго! Груз прибывает.

Это Айгюль, и голос у неё тревожный. Тревожный и нетерпеливый.

─ Погоди, как прибывает? Он через несколько дней ещё должен быть.

─ Раньше пришёл. Быстро проехали. И что, отправить его обратно?

─ Слушай, Айгюль, привет, во-первых. А, во-вторых, я его приобретаю в Москве, правильно? Поэтому вся ответственность до момента передачи, оговорюсь, до подтверждённого момента передачи, лежит на отправляющей стороне. У нас ещё ничего не готово.

─ Ну, молодец. Юрисконсультом можешь в МВТ работать. Только практически ты что советуешь? Может, хочешь всё отменить? Ну ладно, пусть тогда отправляющая сторона сама решает проблему. Только по факту выходит, что ты уже ничего не получишь. Деньги, может, я тебе и верну, если смогу выкрутиться из этой проблемы, но груз уйдёт без возврата.

Спасибо, что разъяснила, а то я этого не понимаю. Твою дивизию… Два человека у меня, конечно, есть, но это всё. Ещё Пашка, я и Скачков. Отряд из наших парней, прошедших первичный отбор и подготовку, должен прибыть только послезавтра. В количестве пяти человек.

Здесь, в Москве они будут жить в общаге, это Скачков порешал уже, только ордера пока не выписывают, тянут бюрократы. Ребята разместятся, войдут в курс дела и начнут готовить местные отряды и работать официально, как функционеры нашего движения.

Сейчас везде подготовленных людей не хватает, так что начнут так, а потом массу наростят. Да, честно говоря, сейчас и с деньгами небольшой напряг из-за этого заказа. Система разрастается и не успевает вовремя себя кормить.

В работе у нас два уровня — это дворцы пионеров и ДОСААФ, где нагрузка идёт уже довольно серьёзная. Возможно, не факт, но сейчас об этом стали говорить, может быть, вертолётки досаафовские и планёрные кружки тоже под нас отдадут. Это, конечно, хлопот добавит, но и весу нарастит.

А ещё есть и третий уровень. Он самый незаметный и для меня самый важный. Из-за него, собственно, я всё это и замутил. Из новичков на этот третий уровень почти никто не попадает. Здесь только легионеры, наёмники, вроде Толяна. Они превращают свои знания и умения в деньги. Раз больше никто этого предложить им не может, предлагаю я.

Но сейчас проблема в том, что легионеры не прибыли и место под новый арсенал ещё не готово. Скачков бедный и так на износ пашет. Не успевает ничего. В общем, как часто бывает одного-двух дней нам не хватает.

— Ну, чего молчишь?! — недовольно бросает Айгюль. — Берёшь или нет?

— Беру, — тоже недовольно отвечаю я.

А выбора, собственно, и нет.

— Передача там же, где и в прошлый раз. Подъедете, встретите, разгрузитесь и всё. Пароль: привет от Арутюна Ивановича.

— Ты сам поедешь?

— Возможно, — отвечаю я.

— Тогда и пароль не нужен будет.

— Постараюсь быть примерно через час-полтора, — говорю я и бросаю трубку.

Твою дивизию! Ну кто так строит! Организация отвратительная!

— Паш, собирайся, сейчас двинем, — бросаю я и накручиваю номер Скачкова.

— Алло, — отвечает он. — Скачков слушает.

— Виталий Тимурович, это я.

— Не сомневался, — отвечает он. — Если ты лёг вовремя в постель, значит позвонит Брагин. Тут и к бабке не ходи. Чего опять?

— Груз пришёл.

— Твою мать! Егор, ты чё, с головой вообще не дружишь?! Кто так делает? Ты же говорил, через два-три дня!

— Приехали раньше. Хорошо, я сам не уехал, я же увольняться собирался. Я так понимаю, какой-то форс-мажор.

— Сплошной до-мажор! — с чувством произносит Скачков.

— Через пятнадцать-двадцать минут у вас.

— Понял тебя, — зло отвечает он после небольшой паузы.

Вот так и крутимся, да?

— Павел, погнали!

— Наташ, — как можно более мягко говорю я, — на два часика отъеду. Миша, возьми кого-то из парней из охраны и проводите Наталью в мой номер. Наташ, дождись, я приеду и мы спокойно договорим. Или, если ты уснёшь, поговорим рано утром. Извини, правда, не ехать не могу. Скорее солнце налетит на Землю, чем я сейчас не поеду.

Я наклоняюсь и чмокаю её в щёку. Она ничего не отвечает и только кивает, низко опустив голову. От этого по её тяжёлым каштановым волосам, ставшим в последнее время довольно длинными, прокатывается густая волна.

Пашка, такой сильный и знающий, что делать, такой надёжный, спокойный и вдруг замирает, руки его опускаются, а тело… Тело становится неживой органической оболочкой. Он с высоты своего роста падает в снег. Туда, откуда прилетел смертельный шершень, летит целый рой других шершней, справедливых, несущих возмездие и истину в последней инстанции. Последний дух падает навзничь.

Победа, твою дивизию…

Победа…

— Есть кто живой?! — кричит Скачков, подходя к «Камазу», а я несусь к машине, запрыгиваю внутрь и начинаю набирать номер.

— Алло… — наконец раздаётся сонный голос Де Ниро.

— Это Брагин. У меня два человека с пулевыми. Состояние критическое. Нужна машина сопровождения и госпиталь без лишних вопросов. Я еду по Каширскому шоссе, то есть по Кирова со стороны совхоза имени Ленина по направлению к центру. Сможете?

— Твою мать, Брагин!

— Сможете или нет?! — ору я.

— Говори номер машины!

Мы кладём царь-девицу на задний диван, а Пашку усаживаем на кресло переднего пассажира, до предела опустив спинку. В караване оказывается ещё четверо выживших. Это водители. Они трясутся, как осиновые листья, но Тимурыч быстро приводит их в чувство тумаками и удивительным красноречием.

Он с Семёном и вторым парнем, Шуриком рассаживаются по грузовикам. Оказывается за ними, спрятанный от дороги, имеется ещё «москвичонок». В общем, они рассаживаются по машинам, и все мы выезжаем на шоссе.

Я еду вперёд, а они за мной. Ждать их я не собираюсь, еду так быстро, как могу. Скользко, особо не разгонишься, конечно, но я тороплюсь. У меня каждая секунда на счету. Еду-еду-еду и тут, как назло, ну, собственно, иначе и быть не могло, на дорогу выскакивает занесённый снегом гаишник и машет своей палкой.

Ночь! Чего тебе надо?!

Хер! Не остановлюсь. Буду лететь вперёд пока меня не перехватят кагэбэшники Де Ниро. Но он, как чувствует, выскакивает на середину дороги. Ну что за козёл! Твою дивизию! Приходится притормозить. Я останавливаюсь.

Пофиг. Он подойдёт с моей стороны, а я открою окно, а сам дам по газам. План огонь. Главное, чтоб из боковой улочки они не успели выкатить мне под колёса свою «копейку». Блин, стартануть тоже надо аккуратненько, чтобы не забуксовать и не начать шлифовать засыпанное снегом полотно.

Гаишник, кивает, будто рыцарь поправляющий шлем перед боем, и идёт ко мне. Хоть бы дыры от пуль не заметил, а то начнёт сразу подмогу звать, тогда точно хрен от него вырвешься. У меня ещё два почти что трупа в тачке. Кровь и запах крови.

Видишь же, спецтранспорт с антенной, куда прёшь? Он уже почти доходит до меня, как вдруг останавливается и оборачивается назад, к своим коллегам.

— Чего? — кричит он, внимательно слушает ответ, бросает на меня полный сожаления взгляд и, подорвавшись с места, бежит к своим.

Интересное кино. Он заскакивает в машину, она тут же срывается с места, и врубив мигалку и сирену, уносится туда, откуда я только что приехал. В зеркале заднего вида я вижу приближающиеся «Камазы». Ну что же, пронесло. На этот раз.

Я жму по газам и лечу вперёд. Дашка Рекс стонет, а вот Пашка не проявляет ни малейших признаков жизни…

Заткнись, Булат Шалвович, очень прошу, заткнись, пожалуйста…

Минут через десять дорогу перекрывают две чёрные «Волги» с маячками. Они просто выходят на меня лоб в лоб, и я довольно резко останавливаюсь. Задницу заносит и я едва не втыкаюсь в этих красавчиков.

— Фамилия! — требует человек в штатском, заглядывая в окно и охватывая взглядом безжизненную и жуткую картину, царящую у меня здесь.

— Брагин.

— Следуйте за машиной, — командует он. — Вторая поедет за вами.

Я киваю. Они шустро разворачиваются и мы едем дальше. Теперь уже не едем, а несёмся, летим на всех парах. Редкие ночные водители расступаются, разлетаются, разбегаются перед нашим чёрным кортежем, они будто чувствуют, что это поезд смерти.

Я забираюсь на кровать поглубже и опираюсь спиной о стену. Сейчас посижу немножечко, а потом, как пойду-пойду… да как сделаю-сделаю…

— Егор… — шепчет Наташка. — Ты спишь что ли?

Кто, я? Да, вроде того…

— Иди, — подмигиваю я и хлопаю ладонью слева от себя. — Посиди со мной. Чуть-чуть…

Она поднимается с пола и, забравшись на постель, послушно подползает ко мне и усаживается рядом.

— Ну-ка, дай-ка я тебя обниму.

Я просовываю руку между её спиной и стеной, обнимаю за плечи и привлекаю к себе. М-м-м… как от неё пахнет. Зарываюсь лицом в тяжёлые густые волосы и вдыхаю аромат.

— Егор, — немного напряжённо говорит она. — Всё-таки мы должны…

— Тише-тише-тише-тише… — шепчу я ей на ухо. — Давай пять минуточек так посидим. Ничего не говори только, ладно?

Она молча кивает, коротко и послушно. Видать, выгляжу я так себе, страшненько, что со мной даже и спорить не стоит.

Я прижимаю её покрепче и закрываю глаза. Знаю, что не надо закрывать, но так хочется полноты кайфа. Вот, у меня в объятиях любимая, которую я не хочу и не захочу выпускать из рук. А ещё… а ещё я живой. И меня даже не подстрелили. И оружие выгрузил. Сплошные плюсы.

— М-м-м… Наташка, а как ты придумала этот трюк с передником, а?

— Что? — удивлённо спрашивает она.

— Ну, ты что, сама что ли надумала про передничек?

Она качает головой и её волосы рассыпаются и смешно щекочут мне лицо, попадают в нос и рот.

— В журнале увидела, — тихонько говорит она. — Тебе не понравилось?

— Ты что! Понравилось, ещё как понравилось. А в каком? В «Работнице»?

— В «Крестьянке», — отвечает Наташка, и я слышу по голосу, что она сейчас улыбается. — В порнографическом, в каком же ещё. В немецком.

— О, ты подписалась? — ободряюще говорю я. — Молодец какая.

— Ага и на «Пионерскую правду» по старой памяти. Нет, у однокурсницы брат из Польши привёз. Она приносила на занятия, поприкалываться.

— Это хорошо, что ты все полезные вещи замечаешь, — хвалю её я.

Она прыскает и хлопает меня по ноге.

— Егор… Ну, ты же сам велел думать про другое, а теперь…

А теперь, а теперь, а теперь…

— А теперь, — говорю я и высвобождаю руку. — Ты меня прости, Наташ, я тебе всякой хрени наговорил вечером, требовал от тебя чего-то. Дурак старый. Осёл перезрелый. Прости, короче. Вот, смотри.

Я сползаю с постели, встаю под люстру и развожу руки. Се человек, Наталия.

— Посмотри на это, — говорю я. — Со мной не всегда такое. Но, как видишь, иногда случается.

Она смотрит широко раскрытыми глазами.

— И самое страшное то, что это и с тобой может случиться. И хорошо, если это будет кровь твоих врагов, а не близких и родных. На мне сейчас кровь друзей.

Она ничего не говорит, но я вижу, что ей страшно.

— Я сказал себе, не сейчас, раньше, что должен держаться от тебя подальше, но не справился с управлением и вошёл в пике, в штопор и куда там они входят без возможности выйти. В общем, я решил, что смогу обеспечить тебе безопасность и прекрасную яркую, красивую и полную жизнь.

— А разве мне это… — пытается вставить она, но куда там, Остапа несёт.

— Главное безопасную, — продолжаю я. — Проблема в том, что рядом со мной ты в опасности и кто знает, когда это изменится и изменится ли вообще. Оставаясь со мной ты лишаешься обычной, простой жизни и очень плохие люди будут рассматривать тебя, как средство сделать мне больно, добраться до меня, забрать то что мне принадлежит. Это постоянная угроза и опасность. Это постоянная охрана, это ограничение свободы, это жизнь с оглядкой. Подумай, согласна ли ты на такую жизнь.

— Ты меня гонишь? — хмурится она.

Гонишь… Может быть, мне никого больше и не надо, кроме тебя и необитаемого острова с глинобитной лачугой.

— Нет, я тебя не гоню, — говорю я. — Просто посмотри на эту кровь и хорошенько подумай, оно тебе надо?

— А тебе? — тихонько спрашивает она. — Зачем это тебе?

Зачем это мне? Надеюсь, причина не в том, что я просто не могу остановиться…

— Я хочу изменить будущее. Хотя бы немножко. Для нас для всех…

Она смотрит, не понимая.

— Знаю, звучит тупо… Но оно будет получше того, что есть, правда для этого надо потрудиться и, хотя бы, элементарно дожить. Если ты решишь остаться со мной…

— Но у меня уже есть решение, — говорит она.

— Нет, — оно не окончательное, потому что… — я поднимаю указательный палец, не давая ей продолжить. — Потому что, я тебе не говорил… Нас всех могут убить. Или только меня. И каждый день ты будешь бояться, не случилось ли этого. И ещё… потому что ты не сможешь делать сюрпризов. С фартуком да, а с внезапным появлением нет. И не сделаешь ни шагу без охраны и без моего ведома. И не потому, что я такой самодур. Просто я дерево, под сенью которого тебе кажется безопасно, но молния бьёт прямо в меня. Вот и всё. Молчи и ничего не говори. Тебе нужно всё взвесить. Спокойно, без давления и без… без угрызений совести.

Она хмурится.

— Да-да, без разъедающего чувства долга. Ты дала мне обещание. Оно мне очень дорого, но я тебя от него освобождаю. Правда. Ты можешь делать всё что хочешь.

— Всё? — прищуривается Наташка.

— Кроме нарушений режима безопасности.

— Значит, не всё?

— Пока не всё. Но со временем, если ты решишь, сможешь вернуться к обычной жизни. В казино ты ходить не будешь. Доделывай всё в теории, никаких реальных цифр, никаких сведений. За тобой будет закреплена машина и телохранители. Ты переедешь в другую квартиру. Игорь тебе всё расскажет. Сейчас последняя возможность, и я хочу тебе её дать, подумай, прислушайся к себе и прими решение. А я подожду, не переживай, за другими юбками не побегу.

— И даже за немочкой? — поднимает она брови. — За Евой, не побежишь?

Она спрашивает не серьёзно, а просто иронизируя. Поэтому я не отвечаю. Пускай, должно быть, кажется себе невероятно взрослой. А я вот, кажусь себе пустоголовым мальчишкой и даже чувствую некоторую растерянность.

Подхожу к телефону и, сняв трубку, начинаю крутить диск. После пары долгих сигналов на том конце провода отвечают:

— Алло…

— Сергей Сергеевич, — говорю я, — здравствуйте. Это Егор Брагин. Не разбудил я вас? Простите за ранний звонок.

— О, Егор! — восклицает он. — Привет! Приехал? Рад тебя слышать. И нет, ты меня не разбудил, я встаю ни свет, ни заря, предполагаю, что из-за возраста, грехи давят.

— Я надеялся на это, — отвечаю я. — Не на грехи, конечно, а на то, что не разбужу. Хочу спросить, можем ли мы посотрудничать?

— С удовольствием, ты же знаешь, я всегда рад. Когда надо приезжать?

— Да, чем раньше, тем лучше.

— Ого, ну, это по-нашему. Могу минут через тридцать-сорок быть.

— Отлично, спасибо большое, буду вас ждать.

Я кладу трубку.

— Водитель, — поясняю я Наташке, — сейчас приедет и тебя отвезёт. Тебе всё ещё нужно ехать?

— Да, нужно. Я же доклад сегодня читаю в МГУ. А почему Сергей Сергеевич? Куда Павел делся?

Она осекается, поймав мой взгляд. Да, милая, вот он, на мне. Не весь, но его часть…

Я снова кручу диск телефона. На этот раз трубку не снимают очень долго. Я не выдерживаю, нажимаю на рычаг и набираю ещё раз. Теперь занято. Да чтоб тебя. Пытаюсь ещё несколько раз.

— Наташ, я пойду в душ, а ты понабирай, пожалуйста.

Карандашом с вываливающимся грифом, я царапаю на листке бумаги, лежащем на столике номер больницы.

— Вот, дозвониться трудно, но ты попробуй. Это госпиталь. Спроси, как прошла операция у поступивших сегодня с огнестрельными ранениями Павла Круглова и…

Я задумываюсь. Фамилию Рекс я не знаю.

— Павла Круглова и девушки с рыжими волосами. Зовут Дарья. Что, Наташ?

Она смотрит на меня будто только что поняла что-то страшное…

— В тебя, — тихонько говорит она. — В тебя тоже стреляли?

Я не отвечаю, несмотря на то, что мне очень хочется её успокоить и сказать, мол что ты шутишь, что ли? Нет, конечно. Мы же не в Чикаго.

Иду в ванную и забираюсь под душ. Задёргиваю занавеску и долго стою под горячей водой, устраивая настоящий хамам. Когда я выключаю воду, то из-за густого пара в ванной комнате ничего не могу рассмотреть.

Это ничего, это хорошо, это то, что мне нужно. Мгла, туман, острый горячий пар. Вот бы раствориться и самому стать паром. Вытираюсь и выхожу с полотенцем на шее.

— Дозвонилась?

Вижу по лицу, что дозвонилась. Я молча жду.

— Не хотели говорить, пришлось соврать, что я из Милиции. Секретарь Чурбанова.

— Молодец. И? Чего там?

— Девушка… м-м-м… Операция прошла успешно, она в реанимации. Посещения запрещены. Ну, и она ещё спит. Состояние, — Наташка смотрит на запись на бумажек. — Стабильное тяжёлое. Будет в реанимации минимально один день, но, вероятно несколько…

— А Пашка?

Она набирает побольше воздуха, чтоб не зареветь:

— Крайне тяжёлое… Он в коме. Прогноз вообще не берутся делать…

Вот такие дела, твою дивизию. У неё нижняя губа начинает дрожать… Ну и как её такую брать в боевую юность…

— Перитонит, — читает она, — задеты внутренние органы и… и…

Сука Зураб. Придётся его растерзать и разрезать на куски. Пашке и Дашке это не поможет, а вот мне поможет. Хорошо поможет…

— А, нет, погоди, перитонит удалось предотвратить, пуля попала в печень и да, задеты внутренние органы, кишечник…

Я молча сглатываю…

— Кто в вас стрелял? — спрашивает Наташка, а у самой глаза на мокром месте.

— Бандиты, Наташ, ограбить хотели. Иди, иди ко мне. Не плачь. Они уже не смогут больше никому зло причинить…

— Вы… ты их… убил?

— В милицию сдал, пусть суд решает убивать их или нет, — не решаюсь я быть откровенным до конца.

Но она мотает головой. Кажется не верит.

Я одеваю чистую одежду.

— Ну что, Какие у тебя сегодня планы кроме доклада? — спрашиваю я.

— У нас программа. Если меня не исключат из группы, за то что я провела ночь неизвестно где. Соседка по комнате должна была прикрыть, если что, но как там в реальности получилось, я не знаю.

Не надо было её на ночь оставлять, конечно…

Снова звонит телефон. Ферик.

— Егор! — с места рвёт он в карьер. — У меня слов нет! Я эту суку на крючья вздёрну!

Ну, и всё такое, «он меня», «да я его», «да я их всех» звучит во всех возможных вариантах и интерпретациях. Только смысла в этом всём не так уж и много.

— Надо это всё обсудить, Егор.

Не знаю, что он хочет со мной обсуждать, но пока соглашаюсь.

— Ну… что же, Фархад Шарафович, давайте обсудим, если вы считаете это необходимым.

— Конечно, Егор. Только я хочу тебя попросить… Ты не руби с плеча, Айгюль мне сказала, что ты… ну в общем, я понимаю, ты был расстроен…

Расстроен? Серьёзно? Это так называется?

— Айгюль, — продолжает он, — мне сказала, будто ты знать её не хочешь.

— Я не хочу знать Айгюль? — переспрашиваю я. — Нет, я сказал не так, какая разница, чего я хочу или не хочу. Тем более, я уже её знаю. Я сказал, что больше не буду иметь с ней никаких дел. Согласитесь, это немного другое. Я прошу прощения, мне нужно отойти ненадолго. Но вы подъезжайте, если хотите поговорить. Я пока здесь.

Поговорив с ним, я звоню Семёну и даю команду готовиться на выезд.

— Наташка, — подмигиваю я. — Ну что, отвезти тебя к твоей замдекана? Или это мужик?

— Мужик, — улыбается она. — Там вообще, только я и Ирка Левицкая девчонки, а остальные парни.

— Ботаны, надеюсь? — прищуриваюсь я. — Или мачо?

— Ты сейчас на неизвестном мне языке говоришь, — качает она головой. — Ботан это кто, ботаник, что ли?

— Молодец, шаришь. Ботан — это ботаник, очкарик и задрот, в исконном первобытном значении слова. Такие у вас отличники?

— Есть и такие, — кивает она, — а есть и как наш староста. Ты один раз его видел, не запомнил только наверное.

Запомнил, как не запомнить.

— В него все девчата влюблены, кто тайно, кто явно.

— А ты как? — хмурюсь я.

— А я никак, я бы и рада может быть, да слово дала… — она осекается поймав мой взгляд. — Прости, глупая шутка… Извини, правда… Нет, я не влюблена в него. И ни в кого другого, кроме тебя.

Звонит Сергей Сергеевич. Приехал.

Я подхожу и обнимаю Наташку.

— Ну, всё. Семён тебя довезёт, а дальше ты сама. Здесь никто особо не знает, что ты имеешь ко мне отношение. Студентка да студентка. Если что будет нужно, звони. Я тебе сейчас рабочий телефон напишу в ЦК. Телефон казино знаешь. Там можно сообщение оставить. Машины пока под рукой нет, так что и телефона мобильного тоже нет. Вот такие делишки. Если замдекана или староста… В общем, я им ноги повырываю, можешь сразу предупредить.

— Все уже предупреждены. Ладно пошла я. Если что, нужно будет подтвердить, что я по поручению ЦК ВЛКСМ ночь вне гостиницы проводила. Ездила, например, ветеранов навещать, а там машина сломалась.

— Ладно, — киваю я. — Подтвердим, конечно. Наташ, ты о другом думай, поняла? Крепко думай.

— Вообще, я всё уже придумала, но если ты хочешь на месяц убрать меня с глаз, ладно, я подожду. Привет Еве.

— Передам. Если увижу. Смотри, чтобы без сюрпризов с перемещением в пространстве. И сейчас, в Москве, будь постоянно со своей группой. Одна никуда, даже в туалет — с соседкой. Ясно?

Как только уходит Наташка, звонит Злобин. Время ещё половина седьмого, но сегодня все на ногах.

— Обедаем сегодня, — говорит он, — с Евой в «Метрополе». В час дня. Подойди к двенадцати. Поговорим с тобой до её прихода. Ты сам-то живой после вчерашнего?

— Нормальный, — отвечаю я. — В двенадцать буду.

Закончив со Злобиным, поднимаюсь в казино. Прошу сделать мне двойной кофе и бутерброды. Сажусь за столик и пролистываю, лежащий здесь «Крокодил». В этом гнезде буржуазного разврата советский сатирический листок выглядит откровенно чуждо.

На обложке остро модные офисные работницы, забравшись на стол, устроили дефиле, а их менее продвинутые сослуживицы с завистью разглядывают заграничную одежду.

— Кажется, вместо НИИ я попал на демонстрацию мод, — говорит посетитель.

— Да нет, — отвечает уборщица. — Просто сотрудники показывают свои обновки.

В общем, не об импортном тряпье надо думать, а о работе. Вот такой императив. Не сказать, чтобы смешной, но, какой есть…

Появляется Ферик. Он идёт, всем своим видом демонстрируя, какую непосильную ношу тащит. Скорбь, сожаление, горечь утраты и всё такое прочее. Честно говоря, он действительно кажется постаревшим за сегодняшнюю ночь. Идёт, переваливаясь и преодолевая невидимые барьеры.

Я поднимаюсь ему навстречу и подаю руку. Он отчаянно её трясёт и мотает головой, типа вай-вай-вай. Ой-вей, короче.

— Здравствуй, Егор. Я слышал, твой парень в тяжёлом состоянии, но жив. Надеюсь, он выкарабкается. Организм сильный, молодой, должен поправиться.

Ага, точно. В который раз его корёжит, не считая Афгана?

— Как там Айгюль? — спрашиваю я. — Поспала хоть немного?

— Нет. Совсем не спала.

— Фархад Шарафович… — я замолкаю, ожидая, пока бармен поставит перед ним чашку кофе и уйдёт. — Я с наркотиками принципиально не собираюсь иметь ничего общего.

Вообще-то я же знал, что он в эту сторону смотрит. Блин. Лучше всего было бы просто прекратить с ним все контакты.

Он скорбно кивает.

— Это вообще не моя история, — тихонько продолжаю я. — Знаю, к чему этот бизнес приводит всех, кто в нём участвует, как производитель, посредник, продавец и покупатель. Ни в одной из этих ролей я себя не вижу. Более того, я уверен, что каждый, кто связан хоть какими-то узами с представителями этого бизнеса, рано или поздно оказывается в беде. Я уже дважды по вашей милости…

Я не заканчиваю и поворачиваю голову туда, откуда несутся довольно громкие звуки приближающейся суеты и малоприятного шума.

— На ловца и зверь бежит! — громко и развязно восклицает кто-то.

Да, собственно, не кто-то, а Зура Белый.

— Дай, думаю, зайду, — паясничая, продолжает он, — завершу ночку выигрышем, а тут нате вам, господа хорошие, хозяева жизни. Вот они!

Он подходит к нашему столику и, не дожидаясь приглашения, опускается на стул.

— А вас мне и надо. Ферик, ранняя пташка. Я ещё не ложился, а ты уже встал.

Он громко ржёт. Его свита подхватывает этот весёлый и заразительный смех.

— И Бро ранняя пташка, — зло смеётся Зураб. — Две пташки. Голубки в натуре. Чё вы тут шушукаетесь, а? Гнездо вьёте? Крысы шерстяные. Лавэ моё делите? Залёт, Ферик. В натуре залётище. Надёжный партнёр, да? Можно верить, как самому себе? Ну, ты и учудил, старый. И капусту забрал, и товар не отдал, и пацанов моих всех унасекомил. И чё? Как рамсить теперь будем? Скажи, если есть чё. Пока можешь…

Ферик явно чувствует себя не очень комфортно и, прямо скажем, не в своей тарелке под напором этого довольно наглого наезда. Он бросает взгляд на меня, а потом быстро опускает глаза, но я успеваю заметить вскипевшую ярость, и чёрную бездну, куда, судя по всему, он хотел бы погрузить нашего собеседника со всей его шоблой.

Немощный старик, разбитый горем, которого он изображал несколько минут назад, уступает место кровавому султану. На кол, четвертовать, обезглавить — вот что кричат его глаза. И это самое мягкое из того, что я успеваю прочесть. Но, надо отдать ему должное, он берёт себя в руки и, когда поднимает голову, на губах его играет холодная улыбка, а глаза источают сладкий мёд.

Он делает знак бармену, чтобы тот принёс ему ещё кофе.

— Зураб, — говорит Ферик, — ты человек молодой, горячий, можешь и голову потерять. Когда выпьешь, да? Но, наверное, тебя учили тому, что ты не должен забывать даже когда напьёшься, как свинья, правда? Как нужно со старшими…

— Это всё, что ты пробухтеть можешь? — хохочет в лицо Ферику Зура Белый.

Я скрещиваю руки на груди и откидываюсь на спинку стула. Я тоже очень хочу и посадить на кол, и четвертовать, и обезглавить этого урода, и много что ещё. Удивительно, каким кровожадным я могу быть. Мне, честно говоря, даже хочется разорвать его на части, но меня, в отличие от этого куска навоза, учили уважать старших, поэтому я предоставляю Ферику вести этот диалог, конструктивный, вежливый и даже утончённый, в каком-то смысле.

Бармен приносит большую кружку американо.

— Ну, тогда, — пьяно улыбается Зураб, покачиваясь на стуле, — я тебе мигну. Брат мой откинулся. Пермяк! Приехал сегодня, сечёшь фишку? Догоняешь? Он тебя объявит негодяем. Тебя и огрызка твоего.

Он кивает на меня, имея в виду, что огрызок это я. Он кивает, и я киваю, но не ему, а начальнику смены. Тот всё ловит на лету и идёт за парнями.

— И все, кто твоему Дымку очко лизал, — веселится Зура, вальяжно качаясь, — побегут ему перстни целовать. А тебя из законников знаешь куда пошлют? На*уй.

Это слово он произносит с большим удовольствием и смаком.

— Я тебя чисто предупреждаю, Ферик, — смеётся он. — Ты пацанов моих завалил? Завалил. Придётся ответить. Дешёвка твоя, в натуре подставу замутила? Замутила. Ну а чё ты хочешь? По всем понятиям кранты тебе, старый. И тебе, Бро, в натуре. И Цвету вашему амбец по всем статьям. Его Туман хотел когда ещё раскороновать. Дохрюкались вы, допи***лись. Я чисто по дружбе предупреждаю, чё.

Он довольно и весьма громко смеётся, а я вопросительно смотрю на Ферика. Он ловит мой взгляд, и виновато разводит руки, мол ну как с таким человеком разговаривать вообще. Невменько, одним словом.

Я поднимаю брови и понимающе киваю, а Ферик, этот немощный, разбитый неприятностями и уязвлённый оскорблениями распоясавшегося сосунка старый пень, берёт в руки здоровенную кружку с американо и резко выплёскивает её содержимое в рожу Белому Зурабу. Горячий, бодрящий, освежающий напиток из первоклассной бразильской «Арабики», стопроцентной, между прочим.

Тот отшатывается назад, но где там, от кофе ещё ни один урод, раскачивающийся на стуле, не уворачивался. Естественно, стул, на котором он развалился в позе утвердившегося альфа-самца, валится назад, смещая баланс в пользу попранного достоинства Фархада Матчанова. Буквально стул Немезиды получается.

Дальше всё происходит, как в кино. Парни из охраны быстро фиксируют прихвостней Зураба, а Ферик, как бешеный Спайдермен в один прыжок подлетает к поверженному мерзавцу и ставит колено на его грудь.

Лицо Белого, ставшее ярко красным с небольшим коричневым налётом выглядит плачевно, но он даже заорать не успевает, хотя ему несомненно больно. Просто ему вмиг становится не до ожога, потому что все мысли и силы уходят на то, чтобы удержать и попытаться оттолкнуть от себя правую руку Фархада Шарафовича.

В этой руке Ферик сжимает чайную ложку, которой мгновение назад помешивал кофе в кружке, а теперь пытается выковырять глаз из головы Зураба.

Зурабову братию быстро и практически без шума выносят за дверь и там нежно, но чувствительно утрамбовывают. А Зура, оставленный на волю Спайдермена Ферика отчаянно борется с ужасной угрозой.

Я осматриваю зал. Посетителей всего несколько человек и все они под парами. За конфликтом наблюдают, но без особого интереса. Действия крупье вызывают у них гораздо больше сочуствия.

У Ферика двое телохранителей. Они спокойно и неотвратимо, прижимают руки Зураба к полу и расклинивают голову, прижав её коленями. Спокойно и неотвратимо, как движение Земли вокруг солнца. Как там, обыденность насилия? Вот оно. Да, для них не происходит ничего дикого и экстраординарного.

Ложечка вдавливается в плоть. На это смотреть больно, хотя… чтоб ты сдох, Зураб, конечно. Но не здесь же. Он хрипит, брызжет слюной, пытается вырваться. Да куда там.

— Не здесь, Фархад Шарафович, — говорю я склоняясь к нему. — Потом доделаете. Всё-таки у нас тут приличное место, большие люди ходят. Зачем нам циклопы с кровавыми слезами?

Ферик, как монстр, сорвавший с себя маску и обнаживший истинное и совсем не благодушное лицо, бросает на меня звериный взгляд.

— Не здесь, — спокойно качаю я головой. — Уводите его, забирайте себе, раз у этого дебила хватило ума самому отдаться вам в руки. Это ваш приз. Не забудьте, впрочем, у меня к нему личный счёт, как минимум за двух человек.

Он недовольно бросает ложку на пол и неловко поднимается. Один из помощников подаёт ему руку. Зура часто дышит. Лицо его искажено гримасой боли и злобы. Из глаза сочится кровь со слезами.

Ферик стоит над телом своего врага опустив голову. Дышит хрипло, возбуждённо, как тигр, сокрушивший буйвола. Нет, не так, как старый Акела, который нихрена не промахнулся и сокрушил и буйвола, и Шер-Хана.

Зураб встречается с ним взглядом, и Ферик плюёт ему в лицо. Я отхожу. Странно это — видеть врага, которого ненавидишь и желаешь ему смерти, поверженным, жалким и ничтожным и… уже не хотеть его погибели и даже где-то в глубине души сожалеть о его загубленной жизни.

— Отведите его в машину, — бросает своим волкам Акела-Ферик, честно подтвердивший право называться вожаком стаи.

Я киваю начальнику смены и он провожает группу товарищей до автомобиля, чтобы у начавших приходить в себя соратников Белого не возникло соблазна отбить своего пленённого иерарха.

Мы с Фериком возвращаемся к столу и он, как ни в чём не бывало машет бармену и просит ещё кофе.

— Может, лучше чего-нибудь попрохладнее? — с опаской спрашиваю я.

Он бросает на меня злой волчий взгляд, но понимает, что я его подкалываю и усмехается. Я узнаю старую добродушную маску Фархада Шарафовича.

— Не бойся, — кивает он, — с тобой мне не справиться.

— Что за Пермяк? — спрашиваю я, чуть улыбнувшись. — Конкурент?

Ферик не отвечает.

— Ему, — не отстаю я, — понадобилась эта операция, чтобы попытаться скинуть вас с Олимпа? Или что? Вряд ли Зураб решился бы сам на такую подставу. А если бы он не встретил отпора и все его бойцы остались бы в живых?

— А, кстати, хоть кто-нибудь выжил? — интересуется Фархад Шарафович.

— Не думаю. Проверять было некогда, но постреляли мы хорошо.

— Нет, — качает головой он. — Мне кажется этот гуж Зура просто хотел меня жмокнуть.

— Это как-то тупо. Вот так приехать и всех пострелять. С него же спросят.

— А когда не вышло, Пермяк его надоумил разыграть вот эту комедию. Тупо, да, но не пойман — не вор. А бабки ему сейчас нужны, это я точно знаю.

— Не пойму, а если бы у него всё получилось? Что бы он сказал? Типа, ой нет, это не я?

— Ну, Егор! — раздражается Ферик. — Он бы по-любому всех завалил, ни одного свидетеля бы не осталось. А потом сказал бы, что когда приехал, там все уже лежали мёртвые, и ни денег, ни товара, естественно.

— Ну, и кто бы в это поверил? — пожимаю я плечами.

— А ему всё равно. Это же Зура. Тупой наркоман. Я ведь сто раз говорил Айгюль. Это она меня уговорила снова с ним сделку заключить. У него всегда какая-нибудь борода случается.

— С таким товаром всегда борода будет, — говорю я.

— За этим товаром будущее, Егор, — отмахивается он.

— Ага, Эскобару скажите.

— Скажу, когда приедет. Он-то, как раз, отлично себя чувствует. Тебе бы самому на него посмотреть внимательнее и поучиться, как практически целую страну можно взять под свой контроль.

— Увидите лет через десять, чем это закончится.

— Пессимист. Молодой пессимист.

— Нет, учитель, не пессимист, а человек, трезво оценивающий ситуацию. При всём уважении партнёрства у нас не будет. Вы меня под Зураба подставили, рисковали моей жизнью из-за своего опия. Я открыто говорю, прямо. Как вам доверять?

Я понижаю голос:

— У меня два грузовика с оружием стоит, а вы из-за нескольких кило своей отравы…

— Хватит! — хлопает он ладонью по столу. — Хватит меня отчитывать, как мальчишку. Сам знаю, что так не надо делать было. Но в прошлое перенестись и всё исправить я не могу. И упрашивать тебя о прощении не буду. Не можешь больше доверять, не доверяй, только болтать не надо.

Я замолкаю. Он допивает кофе и встаёт. Я киваю начальнику смены, чтобы его проводили до машины.

— Счастливо оставаться, — говорит он. — Где меня найти ты знаешь.

Он идёт к выходу гордо подняв голову и расправив плечи. Акела в силе.

Да, обстановочка не очень. Но этот Пермяк выглядит немного театрально, со сверкающей бритвой, будто молнией зажатой в руке и драматическим многословием. Тем не менее, времени на наслаждение сценическим искусством нет. Моя рука уже лежит в кармане, на рукоятке не самого удобного, но зато тихого пистолета.

— Не советую, — говорю я, качая головой. — Лягут все.

Ну а что, театр, так театр. Ну и, опять же, есть ситуации, когда некогда думать, нужно просто действовать и вести себя уверенно. Вот и всё. Или почти всё. Просто, когда у тебя вторая жизнь, и ты подспудно надеешься на третью, спрашивая себя, а вдруг это и есть бессмертие, то меньше прислушиваешься к страхам.

Это как выпивший человек, избавившись от тормозов, вдруг начинает петь, как Меркури, тогда как на сухую краснеет, отнекивается и страшно фальшивит.

— Ух ты, — удивляется Пермяк. — А это кто? Ты кто, сынку?

Он продолжает держать Айгюль за волосы, а вот руку с опаской опускает и, чуть повернувшись к своим громилам легко кивает в мою сторону. Один из них тут же дёргается, но я успеваю достать и продемонстрировать свою пушку, направив на смельчака. Тот явно не собирается геройствовать и останавливается.

Пушку я ношу с собой, ибо жизнь какая-то неспокойная пошла. И хоть мы не на диком Западе, ствол под рукой оказывается нелишним.

— Смотри какой, ты и есть этот малолетка что ли? Бро?

Ясно дело, я это, а вот где охранники Ферика? Вопрос.

— Думаю, — указываю я стволом на выход, — беседу лучше свернуть. Такое чувство, что не всем она по душе.

— Думает, — ржёт Пермяк. — Оно думает. И чё ты сделаешь своей пукалкой? Голову мне прострелишь?

— Чисто технически такая возможность у меня имеется, — серьёзно говорю я и смотрю ему в глаза. — И желание.

Глаза у него медвежьи, холодные и ничего не выражают. Черты лица крупные, мясистые, нос рыхлый, а губы довольно толстые, иссечённые старыми шрамами.

— Так тебя на части порвут, — объясняет он мне с видом, каким разговаривают с неразумными детками, с усмешечкой и умильным выражением лица.

— Ну, а тебе-то какая разница? — хмыкаю я. — Ты же этого не увидишь.

Пользуясь тем, что я вроде как отвлекаюсь на разговор с боссом, его торпеда, остановленная мною на полпути, возобновляет движение, и мне ничего не остаётся, как сделать быстрый предупредительный выстрел в тюбетейку, украшающую стену.

Ствол новый, не засвеченный, так что, стреляй, не хочу, как говорится. Вот я и стреляю, пытаясь импровизировать с видом заправского ковбоя-бретёра, не глядя попадающего в муху. Тюбетейка, висящая на стене, конечно, не муха, но попасть в неё не целясь, тоже задача невыполнимая для нормальных, а не киношных героев.

Попасть в тюбетейку и не попасть ни в кого из присутствующих.

В общем, мордоворот дёргается в мою сторону, и я замечаю, финку в его руке. Резко перевожу пистолет в его направлении и нажимаю на спуск. Глушитель не прищёлкнут, но благодаря конструкции, сам ствол эффективно гасит звук, поэтому раздаётся только довольно громкий щелчок и шум разлетающейся штукатурки там, где только что висела тюбетейка. Я её сбиваю осколками, попав не в неё саму, а в стену рядом.

Стоп машина! Громила мигом стравливает пары и, хлопая клапанами, останавливается, а двое других чуть вжимают головы в плечи.

─ Да, Ферик, ─ цокает языком Пермяк, отворачиваясь от меня, словно ничего и не произошло. ─ Ну, попал ты. Куда ни кинь ─ всюду клин. Братву Зуры Белого пострелял, бабки забрал у своих же пацанов и с легашами слепёшился. Хотя ты всегда был сукой ещё той, с чекой даже снюхался и Цвета своего ссученного в столицу притащил. Туман его хотел своими руками придушить, да не успел. По нему тоже решать будем. Есть у меня вопросы к нему. Кто Ашотика, к примеру, уделал, да и Абрама тоже.

Он отпускает Айгюль и делает знак своей торпеде, чтобы тот отошёл обратно к стеночке.

─ Какой ты вор, Ферик Ферганский? ─ продолжает Пермяк, поигрывая опаской, открывая её резким движением и тут же защёлкивая. ─ Живёшь во дворце, закон забыл, наркотой барыжишь. Ну и самое-то главное — это ж ты меня мусорам сдал почитай за тридцать целковых, братву мою всю перебил. Ты же не думал, что я забуду? Сколько лет прошло, а я всё помню. А ты, смотрю, теперь вот малолетку во всём слушаешь, фраерка, в натуре, с пистолетиком. Ты дуру-то, мальчонка, убери свою. Испугал ежа…

Какая быстрая перемена риторики. Правда, артист. Пистолет я опускаю, но убирать не тороплюсь.

─ Короче, ─ резюмирует он, ─ скоро сход будет. Малявы разлетелись уже. Но ты лучше не приходи, решать по тебе будем. Так что прямо там решим и порешим, ты понял? Я сам вот этой штуковиной тебя разрисую. Клюв тебе отчекрыжу, лопухи, бебики вырежу.

Он ухмыляется, щёлкая бритвой:

— А псы у тебя дохлые, службу не тянут.

Я смотрю на Ферика. Всё это время он просидел с опущенными вниз глазами, спокойно, не двигаясь, и не произнося ни слова. Даже когда над Айгюль было занесено брадобрейское орудие он и не дёрнулся. Впрочем, за ним я в тот момент не слишком внимательно следил.

Сейчас он поднимает голову и лицо его изображает страшную скуку, а в глазах пляшут холодные языки пламени, такие же, как утром.

— А ты у нас, Пермяк, максимкой заделался? — тихо, и хрипло, закашивая под Марлона Брандо, спрашивает он. — Петрушкой и весельчаком? Театр одного актёра, в натуре, с балетом телевидения ГДР. Ну давай, тогда уж и спой ещё что-нибудь душевное. Из «Лейся песни», «Прощай», например. Ты Тумана помянул? Так скоро увидитесь. Дай-ка, Егор, волынку, я аккомпанемент массовику-затейнику задам.

Пермяк начинает ржать:

— Чё, отпустило очко? Сынуля пушчёнку достал, так ты осмелел? Ты ж не вор, Ферик, а фраер набушмаченный.

Я протягиваю Ферику пистолет, пусть стреляет, если хочет. Мне этот хрен татуированный не нравится.

— Давай-ка, непуть, вали со своими шестернями, — кривится Ферик, — и радуйся, что я хочу своими глазами посмотреть, как с твоей груди звёзды вместе со шкурой срывать будут на твоём же сходе. Твоим же шкрябалом.

— Да ты чё? — ухмыляется Пермяк. — Ты подумай, серьёзный какой. Так ты, может, шмальнёшь в меня?

Он оглядывается на своих, мол, гляньте только, герой нашёлся и начинает ржать:

— Ну, давай, ага, шмаляй. В натуре смельчак.

— Лучше потанцуй, — пожимает плечами Ферик и трижды стреляет в пол под ноги своему обидчику.

Тот не сразу, но ноги переставляет и в лице меняется.

— Ты чё сучка, — хрипит он, и тогда Ферик нацеливает пушку ему в лицо.

Пермяк сплёвывает под ноги и делает шаг, но не назад, а вперёд. Подходит и упирается грудью в ствол.

— Ты думаешь, я смерти боюсь? — кривится он. — Я боюсь только одного, не увидеть, как ты сдохнешь, гнида.

Он ещё раз сплёвывает и хладнокровно развернувшись, выходит из кабинета. А за ним и его команда.

— Пошли, — доносится из-за двери его голос. — Эти пусть прицепленные болтаются.

— Ну ладно, — говорю я глядя на часы. — Мне, пожалуй, тоже пора. Пушечку верните, пожалуйста.

— Испугалась? — спрашивает Ферик у Айгюль. — Он комедиант на понтах. Его всерьёз никто не воспринимает. Стригун, в натуре, его за глаза так и величают. Вечно с опаской своей ходит. Только сам бы он не попёр на меня, кишка тонка, кто-то посильнее за ним стоит. Ладно, об этом мы ещё подумаем. Держи.

Он отдаёт мне пистолет.

— Молодец ты, Егор, дерзкий и смелый. Ради невесты своей жизнью рискнул.

— Ради подруги, Фархад Шарафович, — говорю я без улыбки. — При всём уважении, но ради дорогой моему сердцу подруги.

— От дружбы до любви один шаг, — тянет своё он, но встретившись со мной взглядом, чуть сдаёт назад. — Ладно, это мы тоже потом обсудим.

Слишком много на потом откладываешь, муаллим.

Айгюль сидит ни жива, ни мертва от страху. Понимаю, увидеть занесённое над собой лезвие опасной бритвы, та ещё радость…

— Гуля, дядя Ферик его накажет, так что тебе больше не придётся испытывать ничего похожего, — касаюсь я её плеча.

Она молча кивает, а выхожу и вижу в закутке в коридорчике пристёгнутых к батарее охранников Ферика. Надо же, комедиант на понтах охрану вырубил твою, вот тебе и стригун.

Что-то как со вчерашнего дня разогнались делишки, так и не остановятся никак. Надо к другим делам переходить, а то блатная эта повестка достала уже. Ферики-шмерики, Пермяки-шмеряки, Зурабы-шмурабы.

Рядом с нами стоит серый, неприметный и незапоминающийся джентльмен без особых примет. На вид ему лет сорок не больше. Ведёт он себя уважительно, конечно, но сам факт интереса к нашему мероприятию и, собственно, его участникам меня напрягает.

— Так, — злобно улыбается Злобин.

Каламбур за каламбуром, просто бурлеск и феерия.

— Он-то тебе зачем? — показывает он на меня.

— Леонид Юрьевич… так мы же…

— Мы же, вы же, жопой на лыжи! Крючков, твою мать! Ты чем слушал вообще? Я же сказал после того, как мы закончим, причём не сразу. Чтобы со мной это вообще не ассоциировалось.

Не хотел бы я быть на месте Крючкова, чтобы мой, судя по всему, босс распекал меня вот с такой убийственно-добродушной улыбкой и волчьим щёлканьем зубов, да ещё и виртуально усаживал на лыжи.

— Так у нас же потом совещание.

— У нас, да, а у вас какое совещание? У вас должна быть тяжёлая и почётная работа на благо советской Родины, а вам хочется вовремя домой прийти, пива напиться? Или чего вы там пьёте? То есть, мне нужно быть на совещании, а я буду твоими делами заниматься?

— Да почему? — не сдаётся неприметный человек. — Ну, посидит подольше. Эффект лучше будет.

— Подольше? Чтобы её хватились и начали милицию, посольство и морги на уши ставить? Я тебя убью, Крючков. Убью, а на твоё место вот его поставлю. Ребёнок и то умнее тебя. Уйди с глаз.

Крючков, похоже, к подобным заявлениям Де Ниро уже привык, потому как реагирует на это всё очень даже спокойно. Он качает головой, типа, ну блин, не угодишь ему, поворачивается и идёт прочь.

— Крючков! — окликает его Злобин. — Ну-ка, иди сюда.

— Да, Леонид Юрьевич, — послушно возвращается он.

— А от него, — кивает он на меня, — ты чего хотел?

— Ничего, просто мол извините, что отвлекаю…

— Так, всё. Иди. И на глаза не попадайся.

Тот поворачивается и идёт с видом оскорблённой невинности, разумеется.

— Это чего? — поднимаю я брови.

— Ой, ты-то хоть… — машет он рукой.

Надо сказать, что впервые вижу без пяти минут генерала в таком состоянии. Мне пока подобным образом от него не прилетало.

Подходит официант.

— Ничего не будем, — говорит недовольно Злобин, вставая из-за стола. — Поели уже, спасибо. Пошли. Или, если хочешь, можешь оставаться.

— Да нет, мне вообще-то на работу надо. Сейчас тоже огребу от своего начальника, как ваш Крючков. Это то, о чём я думаю, кстати?

— Я-то откуда знаю, чего ты там думаешь, — дарит он мне изображение улыбки.

— Ладно, кто-то не в духе, а я должен терпеть, хотя даже и спать сегодня не ложился. Мягко говоря. На чём вы её спалили, кстати? Намекните хоть, а то заинтриговали и всё что ли? Иконы скупала или валюту продавала? Золото, бриллианты?

— Ты почему такой умный, Брагин? — качает он головой. — Книжку антикварную приобрела. И да, ещё кое-что.

— Червонцы царские? — выпытываю я.

— Брошь с лилией.

— С французской лилией? — удивляюсь я. — Золотую с брюликами? Не ту ли, что у вдовы Толстого недавно украли?

— Не знаю пока, — отвечает он.

— А продавец не ваш что ли? Хотите сказать, случайное везение?

— Ты сам-то в везение веришь? Мы же профессионалы. За редким, правда, исключением. Конечно, подвели к ней фармазона высшей пробы. А она старинные русские книги собирает, целая библиотека у человека, между прочим.

— А лилия?

— А лилия, как раз, возникла внезапно. Ты не слишком ли любопытный?

— Я же в деле, вроде? — пожимаю я плечами.

— В деле, в деле. Если дело ещё действует, а то этот Крючков вечно всё портит. Бестолочь.

— Кадры решают всё, Леонид Юрьевич. Вы её вызволять пошли? С невообразимым риском для своей репутации и карьеры? Ну, в смысле делать вид?

— Ну почти, — качает он головой. — Почти угадал.

— А не слишком ли слабый крючок? Сейчас вы её освободите, она вырвется, улетит к себе в Европу и всё, забудет доброту вашу, и то что вы её из лап кровавой гэбни спасли.

— Чего? Ты давай, не выражайся при мне, совсем что ли?

— Это же ирония, я как бы не от своего имени это говорю, а от её.

— Ирония. Ладно. Слушай, у нас свои есть подходы. Прежде, чем вырваться, ей придётся кучу бумаг подписать. Так что и там карьера может рухнуть, и сюда уже не въедет никогда, а ей нравится приезжать. Да и другие есть привязки.

Интимные и сердечные? Я этого не спрашиваю, конечно, но видать, что-то в глазах такое грешное мелькает, и Злобин начинает сердиться:

— Так, Егор, ты не забывайся всё-таки.

— Так я слова не сказал, — смеюсь я, и мотаю головой. — Мы с вами сейчас, как Винни-Пух с Пяточком…

— Ладно, давай только без анекдотов. Я тебе позвоню. Мы же должны ещё вместе с Евой пообедать или поужинать. А то она уедет скоро, завтра буквально, а мы не обсудили варианты сотрудничества.

— Ну, давайте попробуем. У меня сейчас телефона нет, так что звоните мне в ЦК или в отель.

— А что с телефоном? — хмурится он.

— Что с телефоном? Он в машине, а её в ремонт надо везти, она же как с войнушки приехала. Весь салон в кровищи а кузов из автомата прошит.

— Нахера ты с этими блатными трёшься? Тут такие дела намечаются, а ты из-за копеек каких-то всё под угрозу ставишь?

— Серьёзно? — вопросительно смотрю я на него.

— Нет, извини, не в настроении просто. Ладно. Что с машиной делать будешь? В автосервис на такой приезжать не стоит.

— Нашёл вроде спеца немногословного, родственника своего временного водителя. Он таксист бывший.

Какое любопытное совпадение. Только мы зашли, и через пару минут тут как тут появляются эти колоритные граждане. Интересно, кто сообщил о нашем прибытии? Это мог быть кто-то из наших, могли быть люди Дольфа, а мог быть и вот этот патлатый усатик. Он, кстати, на ресторанного лабуха похож.

Ладно, с этим мы разберёмся. Чуть позже. Пермяк и второй типа авторитеты, ещё двое ─ это торпеды. Утром торпед было пятеро. Значит есть ещё снаружи воины.

Вот этот солидный и уважаемый дядя, вероятно и есть та серьёзная фигура, что, по предположениям Ферика, стоит за Пермяком. И как его зовут, красавца такого? Выглядит он уверенно и практически царственно.

Римский профиль, смуглое лицо, волнистые седые волосы. Взглядом может сейфы прожигать, сто процентов. Вальяжный, просмолённый табачным дымом и забальзамированный байховым грузинским чаем ещё при жизни. Длинное пальто, белый шарф, небрежно наброшенный на плечи и дорогой костюм. Принц воров.

─ И кто ты такой, чтобы мы с тобой разговаривали? ─ поднимает брови Торшин. — Директор театра оперетты?

Мы стоим в стороне от играющих и наши реплики до игроков вроде не долетают. Да и нет их уже. Быстренько, быстренько бочком все расходятся и тают в тумане.

─ Я-то, известно кто, ─ усмехается урка. ─ Дедушка Назар, я. Даже ты, клоун, наверное, слыхал. Хотя не удивлюсь, что в цирке, откуда ты выполз, могут и не знать истинных героев труда.

Ух ты, Назар Лимончик. Известная личность, чего уж там. Много дел наделал и до сих пор даже, там, в моём будущем, он на покой не ушёл, нет-нет, да всплывёт его имя. Короче, легенда криминального мира. Пострелял в своё время изрядное количество различных Фериков и Цветов, встававших у него на пути. Но и своих союзников потерял немало.

Разросся он вширь и вглубь, понастроил бизнесов и накупил недвижки. Испания, Греция, Польша, Штаты, не говоря уж о бывших союзных республиках — много где проник в плодородные слои грунта, но теперь ему придётся подвинуться. Конкурент и преграда на пути развития моего протеже Цветика.

Пермяк смеётся, немного перебарщивая с подобострастием.

─ Так, может, мне тебя оприходовать по всей строгости закона, дедушка? ─ спрашивает Дольф, напрягаясь и становясь почти неотличимым от Ивана Драго. — Или, может, тебе пенсию оформить? Или челюсть вставную выписать?

Серьёзный парняга, не ударил в грязь лицом, хе-хе…

─ Да что ты, ─ усмехается тот. ─ Оприходовать. Гляди, чтоб тебя всей вашей ментурой не оприходовали, дурачок. Слушайте меня внимательно, циркачи. Точка это воровская. И эта, и та, вторая. И мусорята здесь хозяйничать не будут. Хотите лавэ — служите. Будете тявкать, поступлю, как хозяин с обнаглевшим псом. Псов много, а сахарных косточек мало. И уж решать, кто здесь присматривать будет, точно не вам. Кого хотим, того и поставим, вас не спросим. Про Цвета забудьте. Вот Пермяк, он тут и будет дела делать. Такие, как нам надо.

— Сход выбрал Цвета, мы согласовали, — не сдаётся Дольф. — Всё точка. А Пермяки пусть идут лесом, деда. Или чё, поедем в управление разбираться с правомерностью назначений?

— Выбрал, да только я это всё отменяю. Тебе какая разница? Я говорю, ты делаешь. Точка.

— Разница есть, — вступаю я. — Нам надо деньги зарабатывать, а что Пермяку твоему надо мы не знаем. Ашотику бабки не нужны были походу. Да и этот вот на петрушку больно смахивает. На серьёзного человека не похож.

Пермяк подрывается и дёргается в мою сторону, демонстрируя негодование и решимость проучить выскочку и фраера, то есть меня. Но навстречу ему чуть-чуть сдвигается мой новый охранитель Какора. Самую малость, будто всего лишь обозначает движение, но Пермяк, надо отдать ему должное, хорошо считывает язык тела и останавливается.

— Спокойнее, — киваю я и легко хлопаю себя по карману. — Забыл, что у меня есть волшебная палочка?

Лимончик прожигает меня огненным взглядом. У него там лазерные устройства, не иначе. Лицо непроницаемое, скорее неприязненное, чем нейтральное.

— Пусть потявкает недопёсок, — бросает он и переводит взгляд на Пермяка. — Недолго уже.

Тот скалится, как голодный волк.

— Значит так, — продолжает дед Назар. — Завтра сюда заходит Пермяк и начинает делать наше дело. И чтобы никаких недопёсков и никаких цветов здесь к этому времени не было.

Он так и говорит, с маленькой буквы, делая ударение не на «е», а на «о», будто речь действительно идёт о цветах, а не о Цвете.

— У них свои катраны имеются, а эти наши и баста.

— Нет, — спокойно говорю я. — Теперь всё иначе. У нас между руководителями ведомств всё договорено, вы нам своего представителя выставили, избранного на сходке. Чего ещё надо? Так это не работает.

— Работает, — щерится Лимончик, — не тебе варежку разевать. Тебя, малолетку, спрашивать точно никто не будет. Внук, в натуре. Дурилка ты картонная, а не внук. В любом случае, у меня зять бровастого во где, а внук свистит мимо. В общем, всё-на. А сход у нас будет и всех ваших сучат…

Он делает резкое движение проводя указательным пальцем поперёк горла. При этом, на оттопыренном мизинце я замечаю длинный безобразно-жёлтый ноготь.

— Пермяк ни сюда, ни в какое другое наше место не зайдёт, — говорю я. — Только если на танке приедет. И то ещё посмотрим.

Какого хрена, честное слово. Откуда он нарисовался, Лимончик этот! Если сейчас хоть на секунду усомниться и дать слабину, даже не прогнуться, а просто заколебаться — всё, исход будет ясен. Все труды напрасны, не вообще все, но то, что касается этих точек и то, что касается репутации.

Этот дед Назар та ещё заноза. Он уже сейчас всё к себе подгребает, как лаповый снегопогрузчик, а через десяток лет целые войны будет вести за ресурсы и средства производства.

— Слышь, ты, недопёсок… — начинает он, но я отворачиваюсь и делаю знак патлато-усатому администратору.

— Пётр, давай-ка быстренько посторонних отсюда выводи. И чтобы больше они за порог этого зала не проникали.

Пете, конечно, стрёмно выполнять мою команду, поскольку он же не знает, куда качнутся качели и притязания какой из сторон в итоге будут отвергнуты. Поэтому он стоит и мнётся, не зная, что в данной ситуации сделать. Но, ты уж извини, дорогой человек, вопросы твоей уверенности пока у меня не в приоритете.

Мне приходится подступить к нему поближе и легонько ткнуть пальцем в живот.

— Алё, Петро, давай, мухой! Беги за бойцами.

Могут и воспротивиться бойцы, честно говоря и решение представляется небезупречным, но делать же надо что-то, вот я и делаю.

Боевая поддержка Пермяка и Лимончика, их торпеды, напрягаются и подаются вперёд.

— Пусть тявкает, — злобно ухмыляется Назар. — Завтра будет, как я сказал. А если не будет… всем доска. Амбец. Пошли.

Глаза его горят огнём и злобой. Он разворачивается и с чувством неимоверной важности направляется к выходу. Свита устремляется за ним.

Они уходят, а мы остаёмся.

— Так не пойдёт, — качает головой Дольф. — Надо что-то решать с этим делом.

— Что решать, Василий Альбертович? — пожимаю я плечами. — Мы всё уже решили, причём, на высочайшем уровне. А наезды… наезды — это текущие вопросы технического характера, которые мы с вами должны уметь быстро и оперативно гасить. А раз должны, значит будем. Будем делать то, что должны. Пётр, Миша, завтра охрана будет усиленной. Ни Пермяк, ни Лимончик внутрь зайти не должны, ясно? Если зайдут, вам кранты. А товарищ капитан…

— Майор, — перебивает Дольф.

— Поздравляю. А товарищ майор будет готов вязать всех социально близких элементов по первому вашему слову. Да, товарищ Майор? Миша, ты не волнуйся, того, что в прошлый раз случилось, мы не допустим, дадим тебе охранника.

Щеголеватый Петя, кажется, крайне недоволен подобным развитием событий. Портить отношения с ворами ему не хочется. Никому не хочется, но дело надо делать? Надо. Всё, точка.

Бакс остаётся здесь, а я со своими пацанами еду в гостиницу, предварительно позвонив Ферику. По моей просьбе он тоже едет в казино. Цвет, наконец-то появился и спокойно царствует, занимаясь текущими вопросами, которые в отсутствие Бакса и Лиды достаются ему.

— Здравствуйте, Павел, — приветствую его я. — А вы случайно ещё не на пенсии?

— Чего? — хмурится он.

— А того, что период у нас напряжённый, не время спать да миловаться. Есть и другие задачи. Поважнее. А вас днём с огнём не найдёшь, пропадаете где-то.

— Харэ, Бро, попроще рожу сделай, ты же не пахан, — ухмыляется он.

— Зато ты пахан, — парирую я. — И по имени и по статусу. Сейчас Ферик подъедет и, я вам обоим расскажу последние известия. Про Лимончика, Пермяка и всех остальных.

Пока Ферик едет, я звоню Чурбанову. Вопрос у меня серьёзный и опасения тоже серьёзные. Я даже не хочу раздумывать особо на эту тему, потому что… Потому что, какого хрена, вообще, что это значит, что вор Лимончик, держит в руках замминистра МВД. Надеюсь, это всё чушь и, ничего не значащий блеф.

— Юрий Михайлович, здравствуйте, это Брагин.

— Привет, Егор, — отвечает он. — Если можешь, пожалуйста, давай быстрее, а то мне к шефу надо бежать.

— Хорошо. Мне надо с вами перекинуться парой слов, буквально пять минут. Или двадцать пять.

— Прямо срочно?

— Очень.

Он молчит.

— Алло… Юрий Михайлович…

— Думаю… — говорит он. — Ну, ладно, мы сегодня в ресторане ЦДЛ ужинаем с Галиной. Сможешь подскочить? Там мероприятие будет.

О, может, нам туда и Еву сводить?

— Смогу, конечно… А что за мероприятие?

— Загребельный будет про страсти в гареме рассказывать. В прошлом году его «Роксолану» напечатали. А сейчас присудили за неё премию или ещё там что-то.

— Так ресторан будет на банкет закрыт?

— Нет. Мероприятие не в ресторане. Но ужинать мы там будем.

— Ну, вы мне пропуск оставьте тогда, туда же просто так не войдёшь, а я не писатель…

— Ладно… — говорит он. — В восемь примерно подъезжай.

— Только…

— Что?

— Э-э-э… Я не один буду… Можете мне на двоих сделать?

— Наглец, ты Брагин. Давно бы себе членское удостоверение завёл.

— Я бы, — вздыхаю я, — другое завёл удостоверение с надписью «МВД СССР».

— Так, всё, увидимся позднее.

И что мне делать, если Лимончик действительно связан с ним? Поговорив с Чурбановым, я возвращаюсь к Цвету.

— Ну что, — недовольно смотрит он на меня. — Чего дёрганный такой?

Я делаю знак бармену.

— Не пей ты кофе, — цыкает языком Цвет. — И так вон на мандраже весь. Чё не так-то?

— Пришло время показать, кто есть лев, а кто мышь.

— И… — разводит он руками после паузы. — Что бы это значило? Ты про Ирку что ли?

Он смотрит на меня недовольно и сердито.

— Нет, не про Ирку, а про то, что ты должен продемонстрировать, кто в доме хозяин.

— Ёлки, Бро, чё за шняга! Излагай доступно!

— Дедушка Назар появился. Хочет твоё себе забрать.

— Лимончик что ли?

— Он самый, — подтверждаю я.

— А ты откуда знаешь? На гонево похоже.

— Видел его.

— Кого ты ещё видел? — спрашивает Ферик, подходя к нам. — Ты про Пермяка что ли рассказываешь?

— О, — удивляется Цвет. — Ты и Пермяка зачалить успел? Он же только появился.

— Ну, не только, — кивает Ферик. — Уж пару дней, походу.

— Нет — Его я снова видел, да, — качаю я головой. — Но кроме него ещё и с Лимончиком познакомился.

— Сука… — качает головой Ферик. — Этого я и опасался… Не мог он сам так борзо вести себя.

И не зря, судя по всему опасался.

— В чём у вас с ним проблема? — киваю я.

— Проблема? — поджимает он губы.

— Нет проблем? Ну, ладно. А то мне показалось, что у него и к Цвету, и к вам негативное и предвзятое отношение.

— Это он так сказал? — хмурится Цвет.

Я рассказываю всё что произошло в катране. Оба собеседника молчат, смотрят друг на друга. Ну, собственно, да, Вольфом Мессингом не надо быть, чтобы прочесть их мысли. На тормозах всё спустить не удастся, слишком дерзко я выступил сегодня.

Подходит бармен, ставит передо мной чашку кофе и говорит, что меня к телефону.

— Скажи, пусть потом перезвонят, — хмуро бросает Цвет.

— Сорян, — говорю я, качая указательным пальцем. — Вы тут думайте, что с вашим коллегой делать, а я поговорю и вернусь.

Звонка я жду, и это оказывается именно он. Звонит Злобин.

— Удалось вызволить контрабандистку? — спрашиваю я.

— Да.

— Расскажете, что там за книга такая, что такое внимание со стороны органов.

— Расскажу как-нибудь. Слушай, Ева немного перенервничала, надо ей действительно, какие-то приятные эмоции устроить… В общем, чтобы положительные впечатления немного притупили горечь произошедшего…

— Понятно. Я сейчас позвоню своему товарищу по ЦК, он подготовил программу и…

— Ты и его хочешь взять?

— А что, Леонид Юрьевич? Конечно хочу, парень он яркий, активный, идеологически грамотный и…

Я замолкаю, подвешивая лёгкую интригу.

— И? — подгоняет меня Де Ниро.

— И привлекательный. Девушки на него клюют.

— Это ещё зачем?

— На всякий случай вас извещаю, вы же не сами планировали…

— Брагин, — недовольно перебивает он и, немного помолчав, добавляет. — Хорошо. Бери. Только… ты сам что ли их фотографировать будешь?

— Нет, я точно не буду. Вы поезжайте пока в ЦДЛ. Там сегодня чествуют Загребельного и будут про его Роксолану говорить, как она в турецком гареме была наложницей. Только там Юрий Михайлович будет с супругой. Просто для информации. И как пройти вы сами решите. После мероприятия поужинаем.

— Хорошо.

— Мы с Толиком прямо туда подтянемся. Надо же и нам развлечься немного.

— Ладно.

Поговорив со Злобиным, я звоню Толику.

— Я уж думал, ты не позвонишь.

— Ты придумал, куда нам двигать сегодня? У нас выходит трое мужчин будут развлекать одну барышню.

— Взять девчат? — спрашивает он.

— Нет, не в этот раз. Давай так, мне сейчас некогда, поэтому программу мы обсуждать не будем. Куда решишь, туда и двинем. Но начнём с ЦДЛ, мне там оставят приглашение на двоих.

— Туда я бы тебя и сам провёл.

— Серьёзно? А ты полезный человек, Анатоль. Ладно, потом расскажешь, я побежал.

В голову приходит мысль позвать с собой Ирину или Айгюль, но я её отгоняю.

Не знаю, кому как, но мне во тьме нравится именно тот момент, когда она рассеивается. И она, как раз, рассеивается. И рассеивается, как мне кажется, быстро. А враг мой проявляет себя не по годам дерзким и беспредельным. Не по годам в том смысле, что годы-то не те, всё-таки, восьмидесятые на дворе. Это во что они с таким подходом через десять лет превратятся?

Поживём — увидим, как сказала мама Жени Лукашина в самом конце фильма.

Все эти мысли проносятся, как метеориты, мимо моего космического корабля в вязком безвременье звёздной одиссеи. И, что характерно, мой космический корабль идёт своим ходом. То есть, возвращаясь к действительности, я понимаю, что передвигаюсь на своих ногах. Но, вместе с тем, меня тащат под руки. Два чувака.

Мы проходим по кухне. Она не такая красивая, как в голливудских боевиках. Столы и посуда не такие изящные, зато вся эта утварь чрезвычайно тяжёлая. А запахи, просто восторг. Я бы здесь задержался на некоторое время, а то не ел, не спал, да ещё и по чайнику получил.

— Открывай, — бросает мой сопровождающий справа моему сопровождающему слева.

Мы останавливаемся. Тот, что слева оказывается чуть впереди, а тот что справа — чуть позади. Тот что слева тянется к дверной ручке, желая распахнуть дверь. И, поскольку его внимание полностью переключается на дверь, момент кажется мне подходящим, чтобы…

Я резко подаюсь вперёд и направо, выкручиваясь и сжимаясь, как пружина и выкручивая руку из хватки левого громилы. Но правый реагирует и сжимает мою вторую руку сильнее, рывком притягивая меня к себе.

Моим лбом по его носу, это как слону дробина, тем более, голова моя уже не та. Но всё равно, получай!

Хрясь!

А вот тяжёлая чугунная крышка, сорванная левой рукой со здоровенной жаровни, представляется гораздо более весомым доводом в пользу моего немедленного освобождения.

Время превращается в кисель, густой и тягучий. А я остаюсь быстрым. Быстрым, как молния.

Б-а-а-м!

Звук такой, как в «Фитиле», только низкий и растянутый. Горячая, гадина! Клиент оседает. Долг платежом красен, как говорится. Тот что, у двери, справившись с изумлением плывёт в мою сторону, и тут мой чугунный щит и меч, два в одном, снова приходит на помощь, встречая бронебойный кулак этого молодца.

Чего такие неулыбчивые, ребята? А как насчёт ребром крышки по роже. Хоба! Не нравится? Крови много не бывает. Он отшатывается бедолага, хватаясь за разбитую голову, и прекращает интересоваться чем бы то ни было, кроме собственных ощущений. А крышка горячая, сука. Настолько, что после этого удара я просто выпускаю её из руки, и она с грохотом летит на пол.

Тем временем, первый бандюга находит в себе силы и начинает подниматься. Более того, в руке его появляется складной нож и уже даже в разложенном виде. И мне приходится выбирать — бежать или нападать. Лучшая оборона — это нападение. В некоторых случаях. Таких как этот.

Я хватаюсь за ручку жаровни, оставшейся без крышки и, сорвав с газовой плиты, обрушиваю её вместе с кипящим и благоухающим содержимым на своего преследователя и притеснителя.

Его крик сливается с ещё более чудовищным криком крупной сдобной дамы в белой поварской одежде. Она врывается в эту часть кухни и приходит в ужас от причинённого ущерба и потери своего восхитительного варева.

А из-за её спины появляется ещё один молодец, третий из ларца. Он совершенно непочтительно отталкивает отчаявшуюся женщину и устремляется ко мне.

Как-то так.

Я мгновенно разворачиваюсь и бросаюсь к двери, в которую меня изначально и хотели выволочь. А за моей спиной раздаётся тяжёлая поступь голема и грохочут фанфары. Это разлетается посуда, в стеллаж с которой, судя по всему, влетает тело женщины в белом.

Коридор, поварёнок с подносом грязной посуды, чудеса эквилибра, гонка на выживание. Я проскакиваю мимо парня, ошалело пытающегося сохранить равновесие и кидаюсь к двери. Хоть бы была открытой… Да! Она открыта!

Грохот и звон за спиной говорит о том что мой преследователь не отстаёт.

Я выскакиваю в ночь, в зиму, во внутренний двор Центрального Дома Литераторов. Слева из проезда выглядывает человек, похожий на тех троих, с которыми мне пришлось только что столкнуться, поэтому я поворачиваю в другую сторону, в сторону улицы Герцена.

Я оборачиваюсь. Из двери вслед за мной выскакивает преследователь. Увидев его, чувак из проезда проявляет явную заинтересованность, демонстрируя желание принять участие в охоте на меня. Над ним светит фонарь, поэтому мне хорошо видно, что там происходит.

Навстречу мне из темноты от запаркованной машины бросается ещё одна тень. Да сколько вас, пять уже насчитал. Твою дивизию.

Я останавливаюсь и перевожу дух, а они приближаются ко мне с двух сторон. Те, что торопятся со стороны Воровского улицы, увидев, что я стою, тоже сбавляют темп и замедляются. Тот, что с другой стороны, приближаясь, ухмыляется.

Кольцо сжимается.

В этой части двора темно, стоят машины. Бандосы надвигаются. Из двери выползает, тот что получил ребром крышки. Силён, бродяга.

— Не трогайте! — хрипит он. — Я сам! Я щас его ссуку…

Бредёт он с трудом, как зомби.

— Ну чё, недопёсок, отгавкал своё? — улыбается здоровяк, идущий от машин со стороны Герцена.

Ах, вот вы чьи, щучьи дети. Даже в храм литературы пробрались, упыри. Сердце стучит, бьёт в колокол, правда звук его слышен только мне.

Амбал разминает шею, будто готовится вступить в единоборство не с первокурсником, а с Мухаммедом Али. Ну давай, ты наверное, не знаешь, приятель, кто здесь мастер немых сцен.

Понимаю, эти прекрасные и трогательные стихи немного опережают время, зато вспоминаются очень кстати. Я одним движением вынимаю свою палочку-выручалочку из кармана и, резко шагнув вперёд, приставляю ко лбу этого громилы.

Щёлк. Маленький красный фонтанчик медленно и плавно вырывается из затылка. Всё. Остальные замирают, как громом поражённые. Они просто поверить не могут, что всё происходит вот так просто, без шума и огня. Ну вот, оцените сами.

Щёлк, щёлк, щёлк… Да блин! Ещё раз! Стоять! Щёлк. Вот, теперь порядок.

Я наклоняюсь над первым павшим, вкладываю ему в руку пистолет и дважды нажимаю на спуск, направив ствол вверх. Теперь он в порохе и никому даже в голову не придёт, что это не его рук дело. Я про троих собратьев по перу, лежащих на снегу. Убил их, а потом и сам застрелился.

Творческий кризис, приведший к кровавой драме в ЦДЛ. Ужас!

Думаю, тот что остался на кухне вряд ли в ближайшее время будет требовать сатисфакции и реванша. Дверь открывается и из неё выглядывает дядька в белой поварской одежде. Что же, пора пойти посмотреть, что там с Толиком, а то здесь становится оживлённо.

Я бегу на Герцена, то есть в противоположную сторону той, где находится вход в ресторан. Огибаю здание и подхожу к двери. Захожу внутрь.

— Здравствуйте, на моё имя пропуск должны были оставить. Брагин, посмотрите, пожалуйста.

— Да, есть, — кивает благообразный пенсионер. — Только вы знаете, молодой человек, мероприятие уже закончилось.

— Ничего, меня ожидают.

Мне объясняют, как пройти, и я двигаюсь вперёд. Быстро прохожу насквозь по переходу и снова оказываюсь в той части, где находится ресторан. Сразу бегу в туалет и… вот он мой лауреат, живой и почти здоровый. Умывается. Наверняка, теперь появится новая поэма.

— Егор, — трясёт он головой, разбрызгивая капли.

Хорошая идея, холодненькая водичка будет кстати.

— Что это было? Кто эти люди?

— Думаю, литераторы-неудачники. Ты как? Сильно прилетело?

— Что за неудачники? — хмурится он.

— Ну, поняли, что им премия Ленинского комсомола не светит, вот и решили отыграться, — объясняю я.

— Нет, серьёзно, Егор, надо же в милицию сообщить.

— Они сами друг друга истребили, так что возмездие уже состоялось.

— Как это?

— Да вот, так. Сумасшедшие какие-то. Думаю, лучше нам вообще никому не говорить, что они на нас напали, иначе затаскают нас, Анатоль, по милициям. Слушай, а премия в рублях сколько составляет?

— Десять тысяч.

— Ого, да ты богач! — качаю я головой.

Шумит зараза. Голова…

— У тебя кровь на рубашке, — кивает Толик.

— Ничего, небольшое пятнышко. Ты как? Тебе по башке прилетело?

— Ну, не только…

— Ладно, пошли, — говорю я, поднося руки к шумному фену. — Была мысль писателем стать, но раз это так опасно, не буду даже и пробовать.

— Смешно, — хмуро кивает мой собрат-потерпевший.

Мы выходим из туалета и идём к залу.

— Что ты купил на выигрыш? — спрашиваю я, поглядывая по сторонам.

Не ел, не спал, внимание не то. Жрать охота. Сейчас, пока на адреналине, вроде бодрячком, но стоит только что-нибудь закинуть в топку, сразу пойдёт расслабон.

— Это не выигрыш, вообще-то, — говорит Толик.

— Ладно, если секрет, можешь не отвечать.

Мы заходим в зал. Я останавливаюсь и осматриваюсь. Высоченный деревянный потолок с огромной люстрой, стены обложенные резными дубовыми панелями, массивная деревянная лестница, ведущая на второй этаж. Настоящий замок. А вообще, каждому писателю — по замку!

Публика здесь интеллигентная, что автоматически означает немалое количество чудаков, фриков, как сказала бы моя дочь. Но в целом атмосфера чудесная, пленительная для всех неписателей, большинству из которых никогда не удастся сюда попасть.

Так, вот Злобин с Евой. Чурбанова нет. Твою дивизию. Может, конечно, он в кабинете…

— Я тебе советую взять судака «Орли», — говорит мой спутник. — Это рыба в кляре с соусом тартар, подаётся на серебре, между прочим.

— Хорошо. Так давай, пошли сюда.

— Молодые люди… — вопросительно смотрит на нас метрдотель.

— Да-да, нас ждут друзья, вон за тем столиком.

Мы проходим.

— О, Егор, — улыбается Злобин. — А мы уж думали, ты не придёшь.

— Я не я буду, если не приду, — улыбаюсь я. — Ева, привет. Как дела?

Она быстро поднимает и опускает брови, показывая, что мол по-разному и улыбается:

— Привет.

— Смотрите, друзья, кого я привёл. Это Анатоль Георгиев, выдающийся поэт, между прочим, лауреат премии Ленинского комсомола.

— Просто Толик, — улыбается он, — Егор немного преувеличивает мой вклад в литературу.

— Не скромничай. Тебе ещё придётся читать нам свои стихи. Он написал эротическую поэму про комсомол.

— И за это премию? — удивляется Де Ниро.

— Ну, а как же, Леонид Юрьевич? Это ж самое оно. Это Ева, а это Леонид Юрьевич. Знакомьтесь. Друзья, мне страшно неловко, но я должен на несколько минут вас оставить.

— Только не ходи в туалет, — говорит Толик. — И она не эротическая, моя поэма. Егор шутит. Он недавно получил встряску, и у него обострилось чувство юмора.

Я смотрю ему в глаза. Смеётся. Молодец, парень.

— Ева, что у вас такое красивое в тарелке, пожарская котлета? — спрашиваю я.

— Она самая, с соусом из белых грибов и сморчков.

— О! Волшебно. Друзья, закажите мне такую же. Или даже две… Да, две. И я скоро вернусь, простите.

Отойдя от этого столика, я иду к лестнице и поднимаюсь наверх, оглядывая зал с высоты второго этажа.

— Вам подсказать что-то? — снова встречает меня мэтр.

— Да, будьте любезны. Я ищу Чурбанова Юрия Михайловича с супругой.

— Ах, да-да, — кивает он. — Я предупреждён. Проходите за мной, прошу вас, они в галерее.

Он открывает дверь и я захожу в небольшой салон, с длинным дубовым столом посередине.

Там сидят трое. Чурбанов в штатском, его жена Галя и… дед Назар. На Назаре шикарный костюм.

— Какой сюрприз! — восклицает Галя.

Вот уж действительно. Впрочем, для меня это уже не сюрприз.

— Егор! Сто лет тебя не видела! Садись с нами, мы уже, правда, заканчиваем…

— Галина, моё сердце поёт, — улыбаюсь я. — Ты выглядишь сногсшибательно. Спасибо за приглашение, но я здесь с компанией и не могу их бросить.

— Ах, вот ты какой, изменщик, — улыбается она. — Знакомься, это приятель Юрия Михайловича, Сергей Олегович.

— Здравствуйте, Сергей Олегович, — киваю я. — Вы писатель?

— Читатель, — Отвечает дед Назар со смехом, но в глазах его бушуют бури.

Кажется, он хочет сказать, мол, кирдык тебе, недопёсок. Ну что же, это мы ещё посмотрим, кому кирдык. Если по пять человек в день прибирать, скоро от тебя рожки да ножки останутся, Лимончик. Война началась и не я её начал.

И, похоже, он ожидал увидеть меня в багажнике автомобиля, а не рядом со своим столом. Ну, что же, я тоже шёл сюда не с ним встречаться и уж, тем более, не с его бандосами.

— Быть читателем в нашей стране тоже почётно, — открыто и приветливо улыбаюсь я. — Кстати, вы уже слышали анекдот про лимон на ножках?

— Это тот где, «так это ты мою канарейку в чае утопил»? — кивает Галя, а её муж бросает быстрый взгляд на Назара.

— Ага, его. Вижу, что слышали.

Так вот, Лимончик, утоплю я тебя…

Глаза у вора делаются ледяными и он едва сдерживается, чтобы не выказать свой гнев.

Утоплю, не сомневайся. Мне тоже нелегко сдерживаться, но я тебя переиграю, урка. Вот увидишь. Не в чае, так в кровушке, но утоплю. А то, кажется, ты себя Александром Македонским возомнил. Да вот не на того наткнулся, так что забудь про испании и греции. И про всё остальное. Ну, или это я забуду обо всём. Посмотрим, как выйдет…

— Юрий Михайлович, мне очень неловко нарушать вашу компанию и, тем более, отвлекать от ужина, — говорю я. — Давайте, я чуть позже загляну.

— Да мы закончили уже. Сейчас проводим Галю и обсудим дела.

Он поднимается из-за стола. Галя тоже. Конечно, хреново, что Назар слышит, что у нас с Чурбановым будет разговор. Он, по любому, понимает, что я не «Роксолану» пришёл обсуждать. Он тоже встаёт.

— Ну, что же, — говорит Лимончик. — И мне уже пора ехать. Я могу Галину Леонидовну подвезти. У меня целых две машины здесь.

Это вряд ли. Если только сам за руль сядешь.

— Нет-нет, спасибо. За мной подруга должна была приехать. Уже ждёт, наверное.

Мы спускаемся на первый этаж и выходим в вестибюль, а тут… А тут шухер. Менты, администратор с выпученными глазами, с улицы синие огни.

— Капитан, — хмурится Чурбанов и протягивает удостоверение. — Что здесь такое?

— Здравия желаю, товарищ генерал-полковник! — вытягивается во фрунт немолодой усатый кэп. — Так вот, вызвали по поводу убийства!

— Чего? Какого убийства? Ты выпил что ли?

— Юрий Михайлович, огромная просьба, — подлетает администратор с трагическим видом. — У нас репутация! Посетители! Пожалуйста! Нельзя ли это всё отсюда из фойе… туда…

Он делает энергичные движения, словно перемещает что-то невидимое, но неимоверно тяжёлое в сторону двора.

— Туда, — умоляюще повторяет он, — перенести… К месту преступления…

— Да какого ещё преступления?

— Галочка, что тут такое?! — влетает в фойе Вика, Галина подружка.

— Гражданочка, — кидается к ней сержант точно с такими же ковбойскими усами, как у капитана.

Ковбойская бригада, понимаешь ли.

— Матвейчук, отставить! — командует капитан. — Товарищ генерал-полковник, там опера уже работают и судмедэксперт под…

— Какое преступление? — спрашивает Чурбанов.

— Так пострелял троих и застрелился. И ещё одного увезли в скорую с травмой и ожогом. На кухне там набедокурили. Сумасшедшие, наверное.

— Веди! — приказывает Чурбанов. — Так, Галя, езжай. Сергей Олегович, до встречи. Егор, со мной.

Эх, пожрать не судьба сегодня…

— До встречи, Сергей Олегович, — повторяю я за генералом. — Только не завтра.

Его будто током бьёт от этой наглости, а я подмигиваю, и понизив голос, добавляю почти шёпотом:

— Завтра не приходите. Да и вообще лучше не приходите. И сейчас такси себе вызовите.

Собственно, это прямое и недвусмысленное подтверждение, что я получил его извещение об объявлении войны. Получил и принял. Не партизанской, а самой настоящей, открытой, горячей, ядерной. Последняя линия, тонкая и красная, прочерченная кровью. Переступив через неё, обратно уже не вернуться. Обратно войдёт только один из нас. И я переступаю через линию, оставляя на заснеженном асфальте четырёх бойцов Лимончика. Я провожу ребром ладони поперёк горла, а он лишь сжимает сухие губы.

— У нас кухня с залом соединяется, — объясняет администратор. — Это счастье, что они в этой стороне разбушевались, а не там. Четыре трупа, это как назвать?!

— Твою мать! — скрипит зубами Чурбанов.

Заходим на кухню.

— Они мимо пробежали… — рассказывает оперу парнишка, тот что был с горой грязной посуды. — Один убегал, а второй догонял. Первый меня не задел, а второй, тот что там, в центре лежит… он меня толкнул со всей силы и я… ну, в общем…

— А того первого, можешь описать? Ты опознал его среди убитых?

Опер, не глядя на парня, пишет в блокноте. А парень… А парень в этот момент переводит взгляд на меня и замирает… Ещё и рот открывает не то от удивления, не то от ужаса.

— Так что, можешь его описать? — повторяет опер. — Или опознать?

Судя по всему, описать он может. И не просто описать, а даже пальцем показать. Я это понимаю, а опер нет, потому что на паренька он пока не смотрит. Зато на него смотрит Чурбанов. Смотрит он на этого паренька, а потом переводит взгляд на меня. И я так понимаю, взгляд этот дикий и бешеный.

Понимаю, но не вижу. Я смотрю на парня. Смотрю и улыбаюсь. Без угрозы, без подтекста, просто улыбаюсь. И едва заметно качаю головой, подсказывая вариант правильного ответа.

Чурбанов, я вижу периферийным зрением тоже поворачивается к нему и едва заметно качает головой. Про улыбку не скажу.

В этот момент опер поднимает голову и поднимает глаза на паренька. Оценив его взгляд он резко оборачивается и видит замминистра. Чурбанов, правда, в штатском, но к чести опера, он его узнаёт. Узнаёт и вытягивается по стойке смирно.

— Товарищ генерал-полковник, — начинает он…

— Доложите, что тут у вас, — приказывает тот.

— Предположительно… Конфликт, приведший к гибели нескольких человек. Погибшие не были посетителями ресторана и не участвовали в мероприятии, проводившемся сегодня в ЦДЛ. Но они проникли на кухню, скорее всего, через служебный вход с этой стороны.

Он показывает на знакомую мне дверь.

— Устроили драку, в результате чего был нанесён ущерб кухне. Была разбита посуда и опрокинута кастрюля с кипящим грибным соусом. Соус попал на человека, он сейчас отправлен в институт Склифосовского. А остальные участники потасовки выскочили во двор, где их поджидал водитель одного из автомобилей и открыл огонь и из пистолета. Причём, из ПБ-6. Это бесшумный…

— Знаю, дальше.

— Так точно. Расстрелял, а потом выстрелил себе в голову. Эксперты работают, но на первый взгляд по положению тел похоже, что действительно он палил. Кому принадлежит машина, выясняем. Опрашиваем свидетелей. Вот молодой человек видел двоих и одного опознал. Женщина видела вроде всех пятерых, но лиц не запомнила. Один, самый огромный, схватил её и повалил на пол. Вроде как надругаться хотел. Но она закричала… Тут ещё разбираться будем.

— Ясно, — кивает Чурбанов. — Доложите своему начальству, чтобы держали меня в курсе. Продолжайте работать.

— Есть, доложить.

Он поворачивается к поварёнку и снова спрашивает:

— Ну что, Феоктистов, сможешь описать первого бегуна.

— Нет, — качает он головой, уже не глядя ни на меня, ни на замминистра. — Не рассмотрел. Там тарелки были, а он пролетел, как вихрь…

— Понятно, — опускает голову опер и опять что-то пишет в блокноте.

— Пойдём, — бросает мне Чурбанов и кивает в сторону выхода.

Мы выходим, молча идём по коридору, возвращаемся в зал и поднимаемся по лестнице. Я ловлю на себе взгляд Злобина и делаю знак, дескать уже скоро. Заходим в пустой каминный зал. Здесь стоит несколько столов, стены тоже украшают резные дубовые панели, но более тёмные, чем внизу. Ну, и, оправдывая название, одну из стен практически полностью занимает массивный камин.

— Ну, давай, — говорит он усаживаясь в кресло и доставая пачку «Мальборо», — рассказывай.

— Я, собственно, просил вас о встрече вот из-за этого самого Сергея Олеговича, — начинаю я. — Ситуация с нашим проектом внезапно утратила стабильность. Этот гражданин заявил, что теперь будет решать все бизнес-вопросы единолично. При этом сослался на вас. Поэтому я и хотел узнать ваше отношение к проблеме.

Я подробно рассказываю ему о нашей встрече в катране и о том, что думаю по этому поводу.

— Юрий Михайлович, не моё, конечно дело, но репутация у него совершенно однозначная. А вам удобно вообще с ним на людях вместе показываться? Простите, что я лезу, но ведь у вас недоброжелателей хватает. Они сейчас молчат, а потом… ну, сами понимаете. Тем более, что вот здесь сейчас вполне могут установить связь между автомобилями, этими волками убиенными и Лимончиком.

При имени Лимончика он резко поворачивает голову ко входу, проверяя, не слышит ли нас кто-нибудь.

— А какого хера ты здесь устроил? — зло шепчет он. — Ты совсем что ли?

— Я не устраивал, это ваш Сергей Олегович устроил. Напустил на меня своих ассасинов, прямо в туалете. По почкам мне шибанули да по башке, я аж выключился.

— Твою мать, — качает он головой, а я подробно рассказываю, что произошло.

— Сука, — говорит он, когда я заканчиваю. — Лимончик этот.

— А что, его нельзя просто… ну, того… вывести за границы игрового поля?

— Давно бы надо было, да только он меня держит кое за что…

— Ну, это же не дело. Надо этот вопрос решить. Вам некому поручить? Давайте я попробую.

Он внимательно смотрит на меня, но думает о своём, не понимая вопроса, а потом, будто очнувшись, качает головой:

— Нет. Даже не вздумай. Я сам.

— Просто скажите, это компромат? — мягко спрашиваю я.

— Всё, снимаем тему. Ничего по этому человеку не предпринимай.

— Ну, совсем ничего не получится, надо хотя бы оборону держать. Не могу же я просто так взять и отдать, то что строил всю мою сознательную жизнь, практически.

— Эти катраны ты не строил, — качает он головой.

— Верно. Но если отдадим их, на остальных проектах можно будет крест ставить. Кто с нами дела будет вестиа? Юрий Михайлович, я его туда не пущу и если он опять будет на жизнь мою покушаться, шею подставлять не стану.

Скорее всего, сейчас Лимончик будет очень активно давить на Чурбанова. Он увидел, что я не сдаюсь, что его шакалов уработал да ещё и припёрся к «биг боссу». Стало быть буду клепать на него, на Назара. Значит что? Значит нужно клепать на меня и мощнее, чем это я делаю.

Поэтому он теперь выложит на стол все свои рычаги с аргументами и будет прессовать чурбанчика по полной. И если тот не выдержит и начнёт истерить, то этот пресс будет переложен на меня. Так и будет, сто про…

Или, в зависимости от того, что там у него за компра, Назар может требовать моего устранения. Или требовать ничего не будет, а сам попытается меня устранить.

— Ладно, — говорит Чурбанов, глубоко вздыхает и поднимается с кресла. — Надо ехать.

— Юрий Михайлович, давайте решим проблему этого… персонажа. Однозначно, это в наших силах. Поверьте, мы сможем его прижать, выпотрошить, и вы при этом окажетесь не под ударом.

— Ну-ну, мне сейчас вот с этой хернёй, — он обводит рукой вокруг, подразумевая события сегодняшнего вечера, — разбираться… Ладно, Егор. Я подумаю, что можно сделать. Тебе пока резкие движения совершать запрещаю.

— Я-то не буду, а он будет. Вы же знаете таких, он будет миллиметр за миллиметром отгрызать то, что ему не принадлежит. Будет откусывать, пока не сожрёт полностью. Вы это ещё не почувствовали? Утром уже начнёт давить, чтобы вы его жопу прикрыли, если машины с ним свяжут и притянут к сегодняшним происшествиям. Опять же по мне, будет жать, жать, жать, пока вы не сломаетесь.

— Так, ты сам, по-моему, жать хочешь, чтобы я сломался, но только в твоих руках.

— Нет, Юрий Михайлович, разница колоссальная. Я с вами заодно, я ваш соратник, я ваш солдат. А он ваш враг и хочет из вас вытянуть все питательные соки, а потом выбросить высосанную шкурку.

— Все вы так говорите, — качает он головой и идёт к выходу. — Всё, Егор.

Зашибись, поговорили. Лимончик сука, но трогать его нельзя. Класс! Ну, это мы ещё посмотрим, конечно. Если он не оставит выбора… нет, не так, если представится возможность, я его урою, безо всяких сомнений и угрызений. При Брежневе Чурбанов по-любому усидит, пусть хоть на виду у всех ходит и прохожих шашкой рубит. Так что, какой бы там не был компромат… Или что там у него?

Я выхожу из каминного зала вслед за Чурбановым и спускаюсь к Злобину с компанией.

— Ну, у тебя минутка, конечно, не слишком быстрая, — качает он головой. — Садись, сейчас попросим официанта подогреть тебе.

О! Пожарская котлета в самой хрустящей корочке из сухариков во всей Москве, а то и Союзе.

— Не надо греть…

М-м-м… Пять минут на расправу хватит? Нам, настоящим гурманам хватает и меньшего времени. Котлета исчезает внутри меня в один миг. Как говорится, на глазах у изумлённой публики. Они даже ойкнуть не успевают. А у меня вместо сытости остаётся восхитительное обволакивающее грибное послевкусие и воспоминание о нежном хрусте маленьких хлебных кубиков.

— Робин Бобин Барабек, — восхищённо выдыхает Ева, — слопал сорок человек…

— Русская литература — это сила, — киваю я. — На любой случай вы найдёте в ней глубокие, поучительные и благонамеренные мысли. А вы мне одну что ли котлетку заказали всего?

— Мы пришли к общему мнению, что ты пошутил, — хватается за голову Ева. — Да ему же надо было ещё штук пять брать. Ну, давайте ещё закажем, — предлагает она.

— Не закажем, — отвечает Толик. — Кухня уже не принимает заказы.

— Тем более, там сейчас полный ахтунг, — киваю я.

— Что за ахтунг? — интересуется Де Ниро.

— Бандюки разборку устроили и запороли весь грибной соус.

Толик замирает, ожидая подробностей, но никаких подробностей не следует.

— Ну что, — говорит Злобин, — тогда давайте поедем дальше, а то мы тут уже подустали сидеть.

— А как вам разговоры о гареме, кстати, понравились? Кто-нибудь из вас вообще-то читал книгу, о которой шла речь? — спрашиваю я, поглядывая на пустую тарелку.

Такое чувство, что после этой котлеты есть ещё сильнее захотелось. Только раздразнил, возбудил и всё такое прочее…

— Ну-у-у… — улыбается Ева, — эротики там было не больше, чем в стихах о комсомоле.

— Ох, Ева, — качаю я головой, — вот это было обидно, да, Анатоль? Человек старался, между прочим…

— Не-е-е-т! — хохочет она. — Анатолий нам прочёл несколько кусочков. Это вообще не про секс. Ты ошибся!

— Ева, ты не понимаешь! Это и есть советский секс! Ой, я забыл, мы на «ты» или на «вы»?

— На «ты», конечно, — улыбается она.

Приятная улыбка, красивая, открытая, а вот в глазах ещё не улёгшаяся тревога. Я перевожу взгляд от её губ, наверняка мягких и тёплых, ниже и… останавливаю на груди. Не на самой груди, а на небольшой броши, прицепленной к лацкану жакета. Ого…

Это же французская лилия, с несколькими бриллиантами. О ней говорил Злобин, ну, что Ева, кроме книги купила и брошь. А я уточнил, не та ли это брошь, что в ноябре была украдена у вдовы Алексея Толстого… Интересно… И, всё-таки, что это за книга-то из-за которой бросают в застенки КГБ? Книга мёртвых? Или наоборот…

— Так, всё идём, ребята, — командует Злобин, вставая из-за стола. — Хватит здесь сидеть.

— Егор у нас голодным остался! — восклицает Ева, сочувственно глядя на меня.

— А мы его чебуреками накормим! — со знанием дела заявляет Толик. — Здесь же прямо на улице Герцена, буквально через пару домов неплохая чебуречная. Они ещё открыты.

— Это там где магазин «Фрукты»? — спрашивает Злобин.

— Да, там.

— Хорошо, — соглашаюсь я. — Я и свой отряд боевой покормлю заодно. Погнали, друзья. А, кстати, Анатоль, куда мы гоним? Какая программа? Московский андеграунд?

— Угадал, старичок, — улыбается он. — Мы поедем на одну очень интересную квартиру и познакомимся с очень интересными людьми. А ещё послушаем очень интересную музыку.

— В очень интересные гости что ли к кому-то? — уточняю я.

— Нет, — радостно объясняет мне Ева. — Это квартирник. Там будут выступать музыканты. Я читала про такое. Очень интересно! Толик, спасибо тебе за такую программу.

Злобин едва заметно вздёргивает бровь и улыбается, глядя на меня. Вылитый Де Ниро. Буду звать его Робертом.

— Не сюда, — повторяет Злобин и пятится назад, выдавливая меня и остальных ребят из комнаты.

Ну, не сюда, так не сюда. Даже и хорошо, что не сюда. Просто отлично, что не сюда. Сюда мне, как раз и не надо. Мы возвращаемся в коридор и он бросает на меня быстрый, но цепкий и пытливый взгляд, пытаясь понять, засёк я свою суженую или нет. Считай, нет.

— Дайте-ка пальто, Роберт Юрьевич, то есть Леонид. Вы знаете, кстати, что вы на Роберта Де Ниро похожи в зрелости? Не говорили вам?

Он подозрительно смотрит на меня, но пальто отдаёт.

— Семён, пожалуйста, — говорю я, — организуй быстрый доступ, возьми наши и скажи остальным, чтобы все в одном месте разделись, а нам с Леонидом Юрьевичем поговорить нужно.

— Вы как поговорите, приходите, — машет в сторону комнат Толик. — Мы там будем. Ева, пойдём.

Он берёт её под руку и бросает взгляд на моих парней. Но они от меня ни на шаг, это ж ясно.

— Сергей Сергеич, идите с Анатолем, — улыбаюсь я. — Только не пропадите, там же девушки и всё такое.

Смотри-ка нормально улыбаюсь, получается. И даже не иду никому ломать носы, височные доли, кобчики и вырывать тестикулы.

— Егор, ты нормально себя чувствуешь? — улыбается по обыкновению Де Ниро, хотя глаза его делаются подозрительными.

— Нормас, товарищ генерал.

— Ну, рассказывай, раз нормас, — хмыкает он. — Нормас…

— Ага, есть ещё смешное слово досвидос, — улыбаюсь я. — Слышали такое?

Он тоже улыбается.

— И видос. Видосик.

— Так, Егорсик, ты опьянел что ли от обжорства? Докладывай давай.

— Ну слушайте, товарищ Де Ниро. Вот какое дело.

Я рассказываю, но как-то отвлечённо. Мне вдруг вся эта мышиная возня начинает казаться страшно неинтересной и скучной. Тем более, что сегодня я всё это уже рассказывал. Я повествую про наезд Лимончика, и про его непонятную власть над Чурбанчиком и про то, как пропустил удар в тыкву, и как казнил несколько ни в чём возможно неповинных людей. На мысли о неповинных я саркастически улыбаюсь.

Это правда, мне хочется, а сердцу не хочется, стучит, будто я с Лимончиком биться собираюсь…

— Ты их всех там уложил? — то ли морщится, то ли улыбается Злобин. — Правда?

— Ну а что мне делать было, Леонид Юрьевич?

— Ничего другого, Егор, всё верно, ты молодец. Просто я поражаюсь тебе. Два дня совершенно сумасшедших, а ты ещё на ногах держишься и вообще… Может, ты в гостиницу поедешь?

— Как это? А Евку вербовать?

Он озирается. Мы стоим на кухне. Сейчас здесь никого, но время от времени, кто-то заглядывает и тогда мы замолкаем. Правда, прежде чем заглянуть, посетителям кухни приходится пройти через строгие пронизывающие взгляды Сани Какоры и Семёна Мальцева. Кухонный фейс-контроль. Но пока вроде никого не завернули.

— Вербовать? — переспрашивает он, убедившись, что никого нет. — Это, вообще-то, немного иначе называется. Тем более, по договорённости, «вербовать» её будет поэт Анатоль. У него есть где, кстати? Или он её типа провожать поедет?

— Не знаю, — пожимаю я плечами. — Я же ему не говорил об этом, он ведь не согласился бы. Он же просто хороший парень. Если понравятся друг другу, тогда только… Так что будь что будет и делай, что должен. То есть наоборот.

— Мудрец, — качает он головой, а потом приобнимает меня за плечи. — Я тебе вот что скажу, молоток ты, Брагин. Рад, что судьба нас свела. Правда. Даже странно, ты молодой такой, пацан ещё, а я с тобой как с равным себя чувствую.

— Молодой да ранний, — хмыкаю я. — Возраст ерунда, Леонид Юрьевич, согласитесь. Вы же знаете, что годы летят быстрее, чем необходимо. Пройдёт всего несколько десятков лет и мы навсегда останемся с вами примерно одного возраста.

— Точно, — соглашается он. — Если чего непредвиденного не произойдёт, да? А с Лимончиком мы что-нибудь придумаем. Я помогу… Как-нибудь.

Что же, спасибо за дружеские проявления, поможете — хорошо. А нет, так… Хочется сломать этого дедушку Назарчика об колено и бросить в пучину морскую. Я ведь обычно не горю желанием вышибать мозги разным парням, даже и плохим. Нет у меня такой потребности, а из-за него вот пришлось сегодня снова этим заняться. И вчерашней ночью тоже… Надо пойти позвонить в госпиталь… Как там мои пострадавшие…

Заглядывает Ева:

— Ребята, Леонид, Егор, пойдёмте, там выступление начинается.

— Да, — кивает Злобин. — Уже идём.

— А кто там выступать будет? — спрашиваю я

— «Фаэтон», это советский подпольный рок, вы представляете? Такие ребятишки славные.

— Славные? Тоже вариант, — усмехаюсь я и получаю локтем в бок, легонько разумеется.

Мы переглядываемся и начинаем смеяться.

— Вы чего? — не понимая, что происходит, немного растерянно улыбается Ева.

— Всё хорошо, Ева, — подмигиваю я ей. — Просто, похоже, мы только что поняли, жизнь прекрасна, даже когда кажется, что всё пропало. Идёмте, Леонид Юрьевич.

Да, жизнь прекрасна, правда я чувствую, что в голове у меня есть замороженный, словно получивший прямую анестезирующую инъекцию, участок. Причём не тот, куда мне сегодня прилетело, а другой, в котором оказывается замурованной Наташка. Иногда она пытается вырваться оттуда и заполнить собой весь мозг. Она стучит и старается разломать ледяную полупрозрачную стену, которой я её огородил.

Но мне удаётся не замечать её, и тогда становится проще. Не замечать, не думать, не пытаться анализировать или разбираться. Потом, может быть. Но точно не сейчас. Сейчас и так норм. Подумаешь, онемевший и ничего не чувствующий кусок мозга.

Мы выходим с кухни и идём по длинному коридору. Он приводит нас в просторную комнату, где толпится куча народу. Как они здесь только помещаются… И что останется от паркета… Вот, правильно, лучше думать о паркете…

Публика весьма разнородная. Здесь и ребята, похожие на хиппи, вроде того парня, что открывал дверь. Есть и ковбои в кожаных куртках, джинсах и ботинках на высоких скошенных каблуках. А есть и вот такие, вроде нас, франты в костюмах и девушки, элегантные, как Ева с охрененно дорогой бриллиантовой брошью на груди.

А бриллиантов на вечеринке, надо сказать, немало, потому что тут оказываются Боря Буряце и Галя. Блеск их алмазов, затмевает небосвод даже воображаемый, обещанный чеховскому дяде Ване.

Всё происходящее кажется весьма и весьма странным в этом классическом интерьере, под высоким потолком с лепниной и между картинами в толстых золочёных рамах. Я непроизвольно начинаю крутить головой в поисках Наташки, но тут же говорю себе прекратить. Какого хрена! Я сам вернул ей все её обещания. И вообще, я здесь по делу, значит надо делать дело.

Правда делать дело мне совсем не хочется, потому что и к Еве, и к Толику я отношусь хорошо и заставлять их спариваться, чтобы Ева не выскользнула из наших цепких лап, мне уже не хочется. Да, собственно, и не особо хотелось с самого начала.

— Егор! — кричит Галя. — Егор!

— Галина! Какая радость.

— Ты как здесь оказался? — обнимает она меня.

Уже хорошенько накатила.

— Сердце, Галя, меня привело сердце, оно настроено на твою волну.

Она смеётся и треплет меня по щеке:

— Лгунишка! Сам с девицей, а туда… же…

Она вдруг прекращает смеяться и впивается взглядом в брошь.

— Это Ева, — говорю я. — Она немка из Франкфурта. А это Галина, она из Москвы. А это Борис. Он тоже из Москвы, а ещё он артист Большого театра.

— Да вы что! — восхищается Ева.

Галя тоже восхищается, и Боря восхищается. Брошью.

— Какая у вас брошь потрясающая, — говорит Галя и переглядывается с Борей. — Я прошу прощения, я коллекционирую… э-э-э… такие прекрасные вещи. Когда вы её приобрели?

— Вчера, — улыбается Ева.

— Да?

Глаз у Бори едва заметно дёргается.

— Надо же, — качает головой Галя. — У моей хорошей приятельницы была точно такая же…

Бурбонская лилия. Была да сплыла, куда неизвестно, хотя версии имеются, конечно же. Насколько мне известно, Галя очень хотела её заполучить, но Толстая ей не продала. Но это же не она, не та брошь. Её бы не выпустили с лубянки, брошь то есть. Хотя, точно не знаю…

— Она не настоящая, — улыбается Ева. — Просто красивая вещица, не имеющая цены.

— Да? — прищуривается Галина. — А я могу предложить за вещицу не имеющую цены, хорошую цену.

— Простите меня, Галина, — виновато улыбается Ева. — Но она очень дорога мне. Это память.

Ух-ты… Что это здесь происходит такое…

— Я не смогу её продать. Егор, потанцуешь со мной? Я приглашаю.

Разумеется, как не потанцевать, если девушка приглашает. Я делаю Гале «страшные» глаза, пытаясь передать мысль, что не нужна ей эта брошь, но она сейчас не в состоянии считывать никаких знаков, кроме сияния бриллиантов. Впрочем, здесь, в полумраке никакого особого сияния и не видать.

— Обожаю эту песню, — улыбается Ева. — Тебе нравится «Лед Зеппелин»? Это же «Лестница в небо».

— Да, — пожимаю я плечами, — нравится.

— Мне очень нравится, — шепчет она и это выходит как-то слишком интимно.

Кроме нас ещё несколько пар начинают танцевать. Ева прижимается ко мне и мы медленно качаемся на волнах немного дребезжащих поначалу звуков.

— Ты знаешь, здесь очень многозначительные слова с философским смыслом, — шепчет она.

— Серьёзно? — удивляюсь я. — А мне всегда казалось, что это наркоманская бессмыслица.

— Что? — она отклоняется, словно пытаясь рассмотреть меня и начинает смеяться.

Смеётся она низким, волнующим и красивым смехом… Впрочем, не таким красивым, как у Наташки.

— Нет, — смеётся Ева, — ты надо мной подшучиваешь. Ты не можешь так думать на полном серьёзе.

— Ты слышала стихи Анатоля? — совершенно серьёзно, без намёка на улыбку спрашиваю я. — Вот настоящая поэзия, а это что? Чепуха сплошная, уо-у-о-у-о-у-о…

Музыка заставляет сердце сжиматься и ныть, и кровоточить, твою дивизию… Алё, дяденька, тебе лет-то сколько! И в этот совсем неподходящий момент я встречаюсь взглядом с ней. С Наташкой…

Она стоит в группке из нескольких человек, не особо вписывающихся в тусовку. Нет, сама она выглядит здесь очень даже органично. Джинсы, заправленные в невысокие казачки, длинные ножки, попка, водолазка, джинсовая курточка, губки, глазки, волосы вон какие отросли. Мечта. Конфетка…

Она встречается со мной взглядом и будто вспыхивает, и подаётся вперёд, и мне даже кажется, что на её лице отражается восхищение и искренняя детская радость…