СССР! Ленин! Партия! Комсомол! Ну же?! Кобзон, Зыкина, БАМ, Целина…
… но это где-то там, в другом, настоящем СССР! В том, сверкающем чешским хрусталём и развитым соцреализмом, запускают в небо спутники, строят коммунизм во всём мире, грезят поворотами северных рек и яблонями на Марсе.
А это — параллельный, неправильный, не настоящий СССР — тот, где бараки, коммуналки, пьянство и безотцовщина, «пропал без вести» и «десять лет без права переписки», приписки и воровство на работе. Кривое зеркало страны победившего социализма.
Состав дёрнулся, и, скрежеща, железной змеёй пополз по рельсам, медленно набирая ход, будто подкрадываясь к жертве. Проехав немного, железнобокий Змей снова дёрнулся… а потом я увидел железнодорожника, подкладывающего под колёса башмак, и почти мистическое очарование момента пропало, как и не было.
Жаль… Я уже почти поверил, что вокруг — страшненький, постапокалипсический, но такой яркий и интересный мир, где на развалинах техногенной цивилизации живут железные драконы, а генетически изменённые потомки людей, ставшие гномами и эльфами, ведут между собой войну за ресурсы и артефакты ушедшего мира.
Вздохнув, снова прислонился потным лбом к нечистому прохладному стеклу, глядя разом вовне и внутрь себя. Вокруг — один сплошной материализм, с железнодорожным социалистическим оттенком, унылый и скучный, чёрно-белый в полумраке начинающегося утра, и до оторопи напоминающий дрянной чёрно-белый фильм, склеенный из плохо сохранившихся кусочков документального кино.
Документальность эта то ли нарушается, а то ли, напротив, подчёркивается разного рода деталями, который полно в обыденной жизни, но которых невозможно прочувствовать в кинохронике.
Нос забивают густые запахи креозота, металла, мазута и всего того, чем богаты железные дороги Советского Союза. Если закрыть в вагоне окна, отрезая дорогу вползающим в любое отверстие запахам, вполне осязаемым и материальным, на смену им придут другие, не менее материальные, и, пожалуй, ещё более удушливые — немытых тел, перегара, махорочного дыма и чёрт те какого груза, перевозимого в баулах, корзинах и мешках.
Мешки эти повизгивают, квохчут, растекаются подозрительными пятнами и пахнут травами, ягодами, начавшимся портиться мясом, навозом и сивухой разом. Ничего нового. Всё тот же барак, только более концентрированный, акцентированный, вставший на колёса и двигающийся через страну.
— Да ёб… — окончание экспрессивной фразы железнодорожника в оранжевом, замызганном донельзя жилете, скрыл гудок паровоза. Да собственно, и начало…
Не то чтобы мне было хоть сколько-нибудь интересны жизненные перипетии железнодорожных рабочих и паровозных бригад, их замысловатые отношения с начальством и между собой, переходящие вымпелы, социалистические обязательства и собственно судьбы… Но мне так скучно, вязко и тоскливо, что мозг, не зная, чем себя занять, хватается за любую ерунду.
Вот уже несколько часов наш состав движется или вернее — НЕ движется в мешанине ему подобных, напоминая мне идущую на нерест рыбу, задыхающуюся в толчее. Несколько часов, как мир состоит из запахов креозота, гудков паровоза, бесконечного лязганья и какого-то судорожного, эпилептического подёргивания состава.
Ещё теплится ночь, но добрая четверть пассажиров не спит — уже, или ещё…
Молодые родители слева от меня, поглядывая в окно, и по каким-то, только им ведомым признакам, видя скорое окончание пути, собирают малышей. Те, сонные и тёплые, ничего не понимают, и хотят писать, какать, спать и на ручки…
Дальше — компания работяг, влезшая в вагон на одном из безымянных полустанков уже затемно, пьют и с надрывом обсуждают Линдона Джонсона, агрессивную политику Великобритании, мастера-суку, расценки на работу и похмельное качество самогонки от Петровича по сравнению с портвейном «Три топора» — вперемешку. У них всё — с надрывом, так что ещё чуть, и на груди начнут рваться рубахи, и покатится по вагону безобразный громкоголосый скандал, перерастающий в драку. Но пока — пьют.
С другой стороны компания пропахших дымом и потом мужчин, грязных, бородатых и обглоданных комарами, с огромными рюкзаками и одной на всех расстроенной гитарой, на которой они иногда начинают по очереди что-то наигрывать, и всегда — скверно. Голоса, впрочем, вполне приличные, что несколько исправляет ситуацию, делая её менее артхаусной.
По виду — не то самодеятельные советские туристы из матёрых, не то — шабашники из вовсе диких мест или геологи, а может, и вовсе другой типаж советского человека. Я пока не всегда понимаю, кто есть кто в здешней действительности.
На багажной полке храпит запоздавший дембель, которого вчера всем вагоном поили и кормили так, что у парня, у которого ещё не сошли толком юношеские прыщи, не было никаких шансов. Он оглушительно храпит, и, обожравшийся всего вперемешку, изредка тоненько, но очень звучно пердит, внося немалый вклад в густую, почти венерианскую атмосферу плацкартного вагона. Собственно, претензий к дембелю нет, а так… зарисовочка.
Здесь, в вагоне, вообще много… выпуклого. Народ в этом времени приучен к коллективу, к жизни в стаде, и хотя его, народ, всячески приучают к балету, симфониям и хорошим манерам, тяготеет всё больше к похабным матерным частушкам, да и манеры у многих, представляющие собой смесь незамутнённой деревенской простоты и лагерных ухваток, порой вызывают оторопь.
Без всякого стеснения отхаркиваются, отсмаркиваются, ковыряют меж пальцев ног, сняв портянки, и весьма бесцеремонно высказывают свою, единственно верную точку зрения по поводу и без. Аж скулы иногда сводит…
Но они же, без напоминания, присматривают за соседскими ребятишками, делятся едой, не ожидая ничего взамен.
Такие вот две стороны одной монеты…
… имне не раз уже приходило в голову, что году этак в две тысячи пятидесятом, условные потомки будут брезгливо морщиться, вспоминая нас, из две тысячи двадцатых. За грязь, за неустроенность быта, за трусливое соглашательство, за…
… есть за что…
Сквозь толщу воды едва проникает свет, и я, чувствуя нехватку воздуха, плыву наверх, навстречу, желая вздохнуть полной грудью, и дышать, дышать! А свет, уже, казалось бы, приблизившийся, снова отдаляется. Не в силах уже терпеть, задыхаясь, я судорожно втягиваю затхлую воду…
… и в последний момент выставляю руку, удерживаясь от падения на пол. В памяти ещё живы те судорожные, едва ли не предсмертные движения, а простыни и одеяло, сбившиеся к ногам во влажный, неопрятный комок, падают на пол.
Опустив босые ноги на щелястый дощатый пол, окончательно просыпаюсь, чувствуя, как уходит из памяти сон.
Под тощей задницей комковатый, сырой, пахнущий плесенью ватный матрас, чуть свисающий с низкого и очень узкого топчана. Спёртый воздух пахнет плесенью, пылью и древесной трухой, а ещё — чем-то неуловимым, но присущим помещению, которое долго было нежилым.
Продрав глаза и время от времени широко, едва ли не до вывиха челюсти, зевая, некоторое время тупо наблюдаю за пауком, поднимающимся по паутинке наверх, к потрескавшейся побелке низкого потолка. Тоненько звенит комариный хор, и время от времени кто-то из них пытается солировать, кружа возле моей головы. Аплодирую им вяло и в общем-то безрезультатно, потягиваясь и почёсываясь.
Комары здесь мелкие, но многочисленные, и хотя на ночь, перед тем, как закрыть двери и окна, мы окуривали помещение, а потом долго охотились за ними со свёрнутыми газетами, их осталось достаточно, чтобы я проснулся расчёсанным. Судя по щелям в двери, сквозь которые во мрак комнатушки просачивается дневной свет, наша охота, в общем-то, изначально была предприятием почти бессмысленным.
Ещё раз вздохнув полной грудью, и не в силах надышаться спертым воздухом, я встал наконец-то с топчана, и приоткрыл скрипнувшую дверь.
— Проснулся? — улыбнулась мне мама, повернувшаяся от своих кастрюль, — С добрым утром, засоня!
— С добрым, — зевая, ответил я, и, не удержавшись, подошёл к ней и обнял, уткнувшись лицом в плечо. Замерев на миг, она обняла меня в ответ, и некоторое время мы так стояли, а потом, поцеловав меня в макушку, она со смешком оттолкнула меня, вернувшись к готовке.
— Погуляй пока, — сказала она, — минут через двадцать завтрак готов будет.
— Угум… — отозвался я, — окна открыть?
— Окна? — не сразу отозвалась мама, возящаяся с примусом, — Да, конечно! Я что-то с утра замоталась, не вспомнила даже.
Маленькие окошки с рассохшимися рамами отчаянно скрипят, сопротивляясь моим усилиям. Одно, особо упрямое, я, попытавшись было, не стал открывать, опасаясь, что выверну упрямую раму к чёртовой матери.
Привалившись поясницей к низенькому подоконнику, потихонечку разминаю затёкшую от неудобного сна шею и собственно поясницу, рассеянно глазея по сторонам.
Комнатушка небольшая, от силы метров четырнадцати, с низким, нависающим, чуть вогнутым потолком, растрескавшаяся побелка которого, со следами многажды засохших потёков, напоминает причудливую географическую карту. В щелях пошире, мне хорошо это видно, проглядывает иногда какая-то жизнь. Где-то виднеется не то плесень, не то грязь, а в щели покрупнее шустро проскакивают какие-то насекомыши.
Три окошка, низких и подслеповатых, собранных из дрянного стекла, чиненого буро-жёлтой замазкой, приваривающей один осколок к другому. Рамы и подоконник давно требуют покраски, и, проведя по ним пальцем с лёгким нажимом, можно отшелушить мелкие грязно-белые чешуйки.
Поскрипывающие полы, на которых ещё держится сползшая кое-где коричневая суриковая краска. Местами, где деревянные клинышки прогнили, щели меж досок, да и сами доски, сучковатые и изначально некондиционные, не мешало бы заменить. Снизу тянет сквозняком, пахнет сыростью и мышами.
Под самым потолком единственная лампочка, засиженная мухами. Длинный провод скручен узлом, от чего лампочка торчит несколько набекрень.
Напротив сколоченной из досок двери — огромный, некогда кожаный диван, занимающий, наверное, добрую треть комнаты. Сейчас он носит следы починки, но вообще, его легко представить где-нибудь в присутственном месте, времён этак Александра Второго, и восседающие на нём сановные, орденоносные задницы, ведущие важные, сановные разговоры о том, что мужики, они ж как дети, и рано… рано их освободили от благодетельного присмотра помещиков!
Слева, в углу, массивный, непростого происхождения письменный стол, испещрённый шрамированием, ожогами и чернильными татуировками. Напротив окна — кухонный, он же обеденный, самодельный, за которым сейчас готовит мама. А между диваном и письменным столом небольшая, плохо сложенная печь с обвалившейся штукатуркой, из-под которой проглядывают разносортные, и, кажется, откровенно самопальные кирпичи.
Справа от входа, почти в самом углу, низкая дверь, собранная из досок, щелястая и скрипучая. За дверью не то вторая комнатка времянки, не то кладовка, но вернее всего — по ситуации. Сейчас эта комнатушка служит мне спальней.
Окон там нет, зато есть вторая дверца, ведущая на улицу, и заставленная сейчас снаружи невообразимым старушечьим хламом, теснящимся между дверью и поленницей. Некогда вверху двери было крохотное окошко, но потом треснувшее стекло обильно закрасили зелёной краской, а чуть погодя заколотили снаружи расплющенной консервной банкой, на которой и сейчас можно разглядеть английские буквы.
Зевнув ещё раз, мотанул головой, прогоняя остатки сонливости, и, подхватив зубную щётку, порошок и полотенце, выскочил во двор.
— Дверь приоткрой! — донеслось мне вслед, и, угукнув, я развернулся на пятках, выполняя мамину просьбу.
Времянка, которую мы снимаем, стиснута между собственно хозяйским домом, сараями и соседским забором, глухим в этом месте. Узкий пятачок, выложенный камнем и битым кирпичом, заставлен, вдобавок, всяческим хламом, так что пройти с чем-то габаритным здесь не так-то просто, а солнце, кажется, и вовсе не заглядывает сюда, порукой чему жирный мох, выросший в щелях и кое-где на стенах.
В огороде, задрав к небу сухую старушечью задницу, обтянутую линялым, сильно вытертым платьем, возится хозяйка дома, перемещаясь на полусогнутых ревматичных ногах, обутых в старые калоши.
— Доброе утро, баб Нюр! — проскакивая мимо, громко здороваюсь с ней.
— Да чтоб тебя! — взрывается та вместо ответного приветствия, — Оглашенный! Кто ж так к людя́м с заду подкрадывается! Как же тебя родители, ирода, воспитывают…
Сморщенное черносливное лицо, с торчащими кое-где волосатыми родинками и бородавками, полно праведного гнева. Впрочем, она всегда такая… и нет, собственно, никакой разницы — как именно я буду здороваться, и буду ли вообще. Смолоду склочный характер, наложенный на возраст, это, знаете ли, не мёд…
Делаю покаянный вид, киваю… и разумеется, не пытаюсь остановиться, чтобы бабка выплеснула на меня словесные помои с полным для себя удовольствием и комфортом. Опять-таки — никакой разницы. Проверено, да и соседи поделились…
Собственно, это одна из причин, почему мы вообще смогли снять жильё в такой близости от Москвы. Желающих жить с такой склочницей мало, да и те, как правило, быстро съезжают, зарекаясь когда-нибудь ещё… И вот что-то подсказывает мне, что скоро съедем и мы, причём — в любом случае!
Чищу зубы под рукомойником, краем уха выслушивая плохо связанные фразы, полные яда и неудавшейся жизни.
— … воды сколько на себя тратят! Ишь…
… и плевать ей, что воду эту я сам вчера и натаскал, и что стекает она в ведро, которое потом буду выплёскивать либо я сам, либо, что менее вероятно, кто-нибудь из моих родителей.
Потом, растеревшись полотенцем и оставив его на рукомойнике, посещаю кабинет задумчивости, старясь дышать через раз, чтобы не проглотить одну из жирных зелёных мух. Но хотя бы чисто… насколько это вообще возможно для подобного заведения.
… уж по сравнению с общественным — так уж точно!
— Да что ж это такое! — взрывается бабка праведным гневом, видя, как я после туалета мою руки, — Ишь…
Вслед мне несётся поток разнообразной брани, пожеланий и проклятий.
— Калоша старая… — говорю в сердцах, заходя во времянку и борясь с желанием хлопнуть дверью, — Как ни сделай, а всё ей не так!
— Не надо так говорить, — хмурится мать, — Старый человек…
Подавив желание закатить глаза, слушаю нотацию, но впрочем, мама не перебарщивает с нравоучениями, и, сказав обязательное о «старом человеке» и о том, что надо быть более терпимым к людям, заканчивает тем, что с жильём вообще плохо, а нам, да тем более почти в Москве, совсем сложно! Вздыхаю покаянно, и на этом всё заканчивается.
— Минут десять ещё, — говорит мама, услышав бурчание в моём животе, — Чуть-чуть потерпи, ладно?
— Угум… — удалюсь к себе в комнатушку, и, раз уж есть время, делаю разминку, что в такой тесноте совсем непросто.
К завтраку подошёл отец, успевший ещё затемно сбегать на станцию, чтобы встретиться там со старым товарищем. Судя по озабоченному виду и горизонтальной морщине над переносицей, всё не так-то просто…
Ел он медленно, постоянно о чём-то задумываясь и хмурясь ещё сильней, хмыкая и прикусывая губу. Если бы не мама, постоянно тормошащая его со всякими пустяками, он бы, наверное, вовсе завис.
Потихонечку отец отживел и начал нормально есть, разговорившись с супругой. Как это бывает у людей, давно живущих вместе и понимающих друг друга даже не с полуслова, а с полувзгляда, речь их полна многозначительного хмыканья, вздёрнутых бровей, междометий и оборванных в самом начале фраз.
Они друг друга понимают прекрасно, а мне, кроме слов «лимиты» и «прописка», мало что понятно. Спрашивать, впрочем, не ко времени, да и не факт, что ответят. Ситуация с еврейством, старательно скрываемым от собственного сына, много говорит об их характере…
Впрочем, скоро мне стало ясно, что речь идёт если не о прямой реабилитации отца, то как минимум, о возможности устроиться на работу в ближнем Подмосковье, пока идёт рассмотрение дела. Москва, да и Подмосковье в целом, режимная зона, но вроде как, есть возможность обойти сложности, обратившись в какую-то Комиссию, или (здесь я не разобрал толком) к кому-то в Комиссии.
Суеверно постучав по столу, мама добавила несколько слов на идише, и почти тут же, легко подхватившись из-за стола, выскочила во двор на какой-то шум.
— К обеду участковый подойдёт, — вернувшись, сообщила она, — по поводу временной прописки, и вообще…
— Да чтоб его… — беспомощно сказал отец, из которого будто вынули стержень, и я понял, что ситуация более серьёзная, чем мне представлялось. Не знаю, какие неприятности могут быть от участкового, но родителям, многоопытным ссыльным, видней…
— Пойду пройдусь, — сообщаю родителям, которым, очевидно, нужно обсудить непростую тему, и, закрывая дверь, успеваю заметить, как мама, благодарно кивнув мне, успокаивающе гладит супруга по плечу.
— Ой вэй… — выдыхаю одними губами и сутулюсь, борясь с желанием до крови оббить кулаки о стенку сарая. Оглянувшись, не видит ли кто, вытаскиваю из тайника в поленнице початую пачку папирос и спички, и иду прочь со двора.
Быстро, быстро… ещё быстрее! Вскоре я срываюсь на бег и бегу, задыхаясь, через деревню, сопровождаемый лаем собак, перепрыгивая через канавы, невесть зачем прокопанные строителями и уже начавшие заполняться водой, огибая кучи строительного мусора и оскальзываясь на пластах земли, вывернутых строительной гусеничной техникой.
Добежав до шоссе, я, забыв о папиросах, долго стоял, задыхаясь не то от нехватки воздуха, а не то от избытка ярости. Почему?!
Почему нас всегда — сложно?! Почему наше государство устроено так, что всегда, как бы оно ни называлось, его ̶г̶р̶а̶ж̶д̶а̶н̶а̶м̶ подданным нужно всегда с чем-то бороться, преодолевать и доказывать?!
Не гореть ради высоких, но чужих целей… Не быть винтиком, не быть щепкой или смазкой для механизма Истории, а просто — жить!
— А потом, блять, удивляются… — криво усмехнулся я, вспоминая наконец о папиросах и закуривая, — почему Зворыкин и Сикорский — в Америке? Почему Хавкин и Мечников — во Франции и Англии, но, сука, не в России, как бы она не называлась!
— Да блять… — затянувшись, усмехаюсь, провожая взглядом бедно одетую женщину, ведущую по обочине шоссе деревенское стадо с прутиком в руках, — любой патриотизм сломается о такую действительность! С хрустом! Через колено!
Стоя у обочины шоссе, я курил одну папиросу за другой, и опомнился, только почувствовав тягостное ощущение в лёгких и горечь на языке. Мимо, с рокотом пронзая летний воздух, проносятся грузовики, редкие автобусы и совсем уж редкие легковые автомобили.
— Да чтоб тебя… — бормочу с досадой, глядя на оставшиеся в пачке папиросы, и, хмыкнув, решительно сжимаю кулак, сминая их в труху.
— Всё равно бросить хотел, — выдыхаю, чувствуя какое-то облегчение, и, чуть помедлив, выкидываю пачку в кусты, заваленные строительным мусором и припудренные старательно измятыми клочками газет. Игривый ветерок подхватил несколько таких обрывков, и они закружились причудливыми бабочками, так что я поспешил отойти подальше.
Пройдясь вдоль обочины, отыскал полынь поближе к дороге — там, где строители коммунизма не превратили ещё окрестности в один большой, размазанный в пространстве, общественный туалет. Сорвав молодые листочки, тщательно растёр их в ладонях, а потом, заранее морщась, пожевал их.
— Ф-фу… — выплюнув, долго соскребаю языком и пальцами остатки полыни из онемевшего рта, — так себе маскировочка, конечно, но за неимением лучшего сойдёт.
Вспомнив деревенских собак, норовящих исподтишка схватить за пятки, выломал подходящий батожок и пошёл вдоль дороги, задумчиво срезая с него веточки складным ножом. В голове крутится всякая бестолковщина авантюрного толка, а возраст, увы, вполне ощутимо давит на мозг, и ви́денья того, как я нахожу клад, пишу хит для советской эстрады или граблю сберкассу, не желают уходить.
— Да, знал бы… — вздыхаю сожалеючи, и несколько минут проходит в пустых фантазиях, как бы я, зная о своём грядущем попаданстве, мог подготовиться. Клады, советские и англоязычные хиты, колебания биржи, громкие спекулятивные акции…
Список выходит длинным, но увы! Если в профессиональной области и в ряде соседних я более чем компетентен, то вот музыкой, к примеру, никогда не интересовался всерьёз, а если что-то и слушал, то всё больше англоязычный металл и тяжёлый рок, где важны не слова текста, а музыка и драйв. Русскоязычное слушал много реже, но сомневаюсь, что местная цензура пропустит рэп, да и не ко времени этот музыкальный жанр, даже в Америке — не ко времени…
С кладами и колебаниями биржи — аналогично. Бывало, попадалось что-то этакое в интернете, но мусолить чужие успехи или неудачи всерьёз?! Увольте! Так… глазами зацепиться на несколько секунд, пока делаешь глоток кофе, а потом — дальше, дальше по новостной ленте…
С катастрофами, будь то природными или техногенными, в голове столь же скучно и пусто. О Чернобыльской Катастрофе, к примеру, я помню только последствия, а когда она была… Середина восьмидесятых, кажется? Весной… или нет.
Политика? В современной мне разбирался всяко лучше среднего обывателя, но ковыряться, кто именно развалил СССР, как и кого предал Горбачёв, и уж тем более, в политических раскладах Брежневского ЦК, я не испытывал никакого желания!
— Неправильный я какой-то попаданец, — невесело констатирую несколько минут спустя, опуская глаза на батожок, где руки, без малейшего участия головы, вырезали причудливые узоры, — Однако…
Поковырявшись в памяти, не нашёл за собой особых художественных талантов ни в той, ни в этой жизни, да и сейчас, собственно, несмотря на всю причудливость, вырезанные на батожке узоры даже с большой натяжкой сложно назвать искусством. Но…
— Мелкая моторика, — задумчиво сообщил я невесть кому, с изумлением шевеля пальцами, будто никогда их не видел, и чувствуя, как от живота поднимается к груди волна горячего восторга, чтобы взорваться в голове фейерверком эмоций.
— Рано ещё судить… — я замолк на полувздохе, не желая впустую обнадеживать сам себя. Но кажется (пока нет твёрдой уверенности!), организм потихонечку восстанавливается…
Ощущение тела, как необмятого костюма с чужого плеча, нет-нет, да и возвращается, но эти узоры, чёрт подери, очень хороший знак! Вот так вот, не глядя… Нет, функции мозга точно восстанавливаются! Работы ещё много, да и вообще… Подавив индейский вопль восторга, рвущийся из груди, я вздохнул полной грудью, и лёгкие, кажется, стали литра на два больше!
Неприятности в настоящем не то чтобы померкли, но посерели, поблекли, отодвинулись на задний план и потихонечку прислонились к декорациям, покрываясь пылью. Что, в конце концов, может сделать нам здешний участковый? Отказать во временной прописке?
Плюнуть и растереть! Ну, сменим место дислокации и попробуем заново… а потом, если надо будет, ещё и ещё! Да даже если не выйдет зацепиться за Москву, то и чёрт с ней!
Жаль, конечно, но есть ведь и другие крупные города. Ну, возможности чуть похуже… для чего бы то ни было. Прорвёмся!
Глянув на часы и прикинув примерно, когда может придти участковый, я задумался было, но, поразмыслив немного, решил дать родителям возможность побыть вдвоём. А как уж там они… сами разберутся.
Покручивая батожок в руках, и то насвистывая, то напевая из обрывков песен, пролезших в мою голову после размышления о возможной музыкальной карьере в СССР, я потащился вдоль шоссе, а потом, опомнившись, свернул в сторону деревни. А то в таком состоянии я да-алеко убрести могу…
Забравшись на холм, с сохранившейся пока, но уже изрядно прореженной берёзовой рощицей, я пытался сопоставить в голове все эти колхозные поля, старые домишки, покосившиеся от времени заборы и сараи, и — Москву! Урбанистичскую, задыхающуюся от смога, задавленную пробками!
— Полвека спустя это будет едва ли не центр, — бормочу я, прикусывая губу, и, прищурясь, вижу, кажется, миражи высоток, торговых центров и дорожных развязок здесь, среди унылых колхозных полей, разбавленных редкими стройками, — а вот к лучшему ли… вопрос на засыпку!
— Полвека, — задумчиво повторил я, и в который уже раз осознал, что даже в США эпоха персональных компьютеров, мобильных телефонов и стартапов придёт ещё ой как не скоро! Да собственно, и со свободой слова, равно как и с привычной мне толерантностью и социальными программами, сейчас, пожалуй, дела обстоят не столь… хм, радужно!
Настроение у меня не то чтобы испортилось, но былой фейерверк эмоций поутих, и с холма я спускался в некотором миноре.
Решив, для разнообразия и новых впечатлений, вернуться другим путём, я дал изрядного крюка, о чём вскоре пожалел. Деревенские дороги, и так-то вечно разбитые, с накатанными колеями и горбами, вспухающими в самых неожиданных местах, с появлением строителей стали чем-то совершенно невообразимым.
— Полигон для испытания тяжёлой гусеничной техники, — ядовито комментирую я, и, примерившись, прыгаю через канаву, на дне которой виднеется толстенный слой жидкой грязи с радужной плёнкой солярки поверх, — и за будущие десятилетия ну ничего…
— Да мать твою! — земля, вывернутая гусеницами тяжёлой строительной техники, поехала под ногами, и я, похолодев, начал падать спиной вниз. Каким-то чудом извернувшись, сломавшись в противно занывшей пояснице самым противоестественным образом, ухитряюсь удержаться на самом краю, припав на одно колено и на руку.
Земля под ногами шумно осыпалась в вонючую канаву, я, переведя дух, осторожно встал, чувствуя рассаженное колено и ушибленное запястье. Помогая себе батожком, по шажочку отошёл от края, и, переведя дух, сплюнул, покачав головой.
— Нормальные герои всегда идут в обход… — бормочу под нос и пытаюсь, хоть навскидку, оценить, а как там дальше?
— Вроде как самая сложная часть квеста уже закончилась, — и, отряхнувшись, решаю-таки идти дальше, рассудив, что худшую часть маршрута, я, кажется, уже прошёл…
— Полоса препятствий, — констатирую злобно, сходя с дороги на обочину и идя вдоль покосившегося забора, через густой, пыльный и, такое впечатление, обоссанный бурьян. Мелкая собачонка за забором, почуяв чужака, заходится в истерике, и её визгливый лай подхватывают деревенские собаки, выскакивая из-под заборов и сопровождая меня косматым роем.
Какая-то баба, толстая и неопрятная, вышла на крыльцо и уставилась на меня, приложив руку козырьком.
— Чево это ты тут? — тупо поинтересовалась она, — А? Чево?
Не отвечая, хотя на язык просится очень много слов, толкаясь во внезапно образовавшейся очереди, иду дальше, стараясь не провоцировать собак, которых стало избыточно много.
— Да чтоб вас! — псины, не оценив моего миролюбивого настроя, решили попробовать меня на вкус, и, откинув парочку пинками, я презрел пацифизм и начал весьма решительно отмахиваться батожком.
— Не нравится? — тычу концом батожка в оскаленную морду, и яростный рык сменяется визгом.
— Н-на! — собака, поддетая в бок носком ботинка, улетела в канаву.
Ещё несколько взмахов палкой, и нападение было отбито, а я выбрался на оперативный простор без потерь. Не считая моральных…
Мимо, натужно взрёвывая, обдав меня густым, чёрным выхлопом дрянной соляры, проехал трактор, припадая на обе стороны. Через полсотни метров он остановился, раскорячившись посреди дороги, и два индивидуума неопределенного возраста, но сильной помятости, слезли с него, решительно направившись к одному из домишек.
Сплюнув на дорогу, пожелал строителям всего хорошего, и особенно — настроения!
— Ур-роды… нарочно ведь подгазовали, когда мимо проезжали!
Между тем, уроды, дойдя до калитки, остановились и замолотили в неё.
— Валька! Валька, открывай! — голос хриплый, пропитый и прокуренный, но хорошо поставленный, способный донести заветное «Майна, блять!» за десятки метров, невзирая на шумы работающей на стройке техники.
— Да ёб твою мать, Валька! — зычно поддержал напарника второй гегемон[1], — Открывай!
Дальше пошло вовсе уж непечатное, и я, поморщившись немного, ускорил шаг, желая проскочить всё это побыстрее. Побыстрее, впрочем, не получилось, и, едва не подвернув ногу, поскользнувшись на лужице солярки поверх россыпи битого бутылочного стекла, я вынужденно пошёл осторожней и потому — медленней.
— Да ёб… — натужно выдавил из себя кто-то из мужиков, и, встав на плечи присевшего напарника, полез через забор, цепляясь пузом и отчаянно матерясь под аккомпанемент надрывного собачьего лая.
Полминуты спустя, открыв калитку и загнав скулящего барбоса в конуру пинками и поленьями, славные представители пролетариата уже барабанят кулаками по входной двери, причём в их стуке угадывался какой ритм, и даже, не побоюсь этого слова — мелодия!
«Не иначе как „Варшавянку“ или „Интернационал“», — ёрнически подумал я, невольно косясь на жанровую сценку, хорошо видимую через настежь распахнутую калитку, противно скрипящую на ветру.
— Валька, бля! — хрипит один из них, не переставая молотить кулаками, — Открывай давай, бля! Непонятно, что ли?! Трубы, сука, горят!
— Да, открывай! — вторит другой, добавляя в чёткий, слаженный ритм, удары ногами, — Кому сказано, ёб твою мать!
— … прочь, ироды! — послышался в ответ приглушённый старушечий голос, — Вы мне денег так и не отдали! Вот когда…
— Открывай! — медведем взревел один из гегемонов, перекрывая возражения, — Дверь, на хуй, вынесем! Там коллектив помирает, а ты, бля, помочь не хочешь?! Фашистка!
«Чёрт…» — невольно замедляю шаги, примериваясь, как, если что, гасить этих…
… но почти тут же, скривившись, решительно ускоряю шаг. К чёрту!
Самое страшное, что может грозить бабке, это конфискованный и в последующем распитый самогон, ну и совсем уж в тяжёлом случае — затрофеенные остатки прошлогодней капусты из кадки в подполе, если гегемоны посчитают себя оскорблёнными, и решат взять своё за моральный, так сказать, урон!
— А потом она придёт на стройку, и всё ей вернут… — уговариваю себя, проходя мимо, — деньгами, или там по хозяйству чего…
Липкое, противное ощущения соучастия в преступлении обволакивает меня. С одной стороны, сделать что-то я не могу… да и глупо всё это!
А ещё — опасно. Несколько сот мужиков, не обременённых моралью и интеллектом, зато живо откликающихся на крик «Наших бьют», не задаваясь вопросами — а за что, собственно, огрёб один из «Ваших», шакалами рыскающих по окрестности, это…
Сталкивался уже, и повторения не хочу! Как там… интеллект толпы равен интеллекту самого глупого его представителя, поделённый на количество членов[2].
— … без денег не дам! — бабка, как опытная подпольщица, ведёт свою борьбу, не открывая двери, — А ишшо мастер ваш, который Саныч, обещал мне, старой, сапог в жопу вставить, если я…
— Бесславные ублюдки против Старой Самогонщицы, — несколько истерично хихикаю я, и, проходя мимо трактора, невольно замедляю шаг, прикидывая, что с ним можно…
— Да к чёрту… — опомнившись вовремя, шепчу одними губами, — вот же возраст какой поганый! Давит гормон на мозг! Так давит, что до полной отключки!
Трактор уже не виден из-за поворота, и я несколько расслабился. Оглянувшись зачем-то ещё пару раз, пошёл спокойней.
Деревенская улица здесь пошире и не такая угандошенная. Обычная, можно даже сказать — каноническая, со слегка горбатой, виляющей в разные стороны дорогой, обочины которой прочерчены глубокими колеями с зеленоватой от тины водой, где выведено не одно поколение головастиков, считающих эти лужи своей Родиной.
Кое-где около домов высокие деревья, под ними грубо сколоченные скамейки или чаще — обычные брёвна, наспех ошкуренные там, где должно располагаться седалище. Всё очень неприхотливо и своеобразно, с шелухой от семечек и стеблями бурьяна разной степени чахлости, как неизменной частью местного дизайна. Культурной особенностью.
Народу ни на улицах, ни во дворах, почти нет по летнему времени, и…
— Да чёрт! — я шарахнулся от мужика, неожиданно спрыгнувшего с пошатнувшегося забора.
Хохотнув, и показав нечастые и нечистые зубы, работяга подмигнул мне, и, вытащив из-за пазухи редиску, небрежно обтёр её о рукав спецовки и с хрустом откусил.
— Не убудет от бабки, — заговорщицки сообщил он мне, снова подмигивая и скаля желтоватые зубы. Совсем ещё не старый, от силы чуть за тридцать, работяга уже основательно потрёпан тяжёлой работой, водкой, бараками и всей этой скотской жизнью, которую он, наверное, считает совершенно нормальной.
Дальше работяга не продолжает, но и так, без лишних слов, ясно, что он считает себя вправе раскулачивать селян, потому как а что они… в самом деле?! А?!
Вытащив из-за пазухи ещё одну редиску, он протёр её о спецовку, поглядел, поплевал и протёр ещё раз, после чего протянул мне, подмигивая и скалясь.
Машинально, на одной брезгливости, делаю пару шаг назад, и лицо у работяги искажается так, что ещё чуть — и без грима в фильм ужасов, на роль второго плана.
— Чистеньким хочешь быть? — делая шаг вперёд и по-гусиному вытягивая загорелую, обветренную шею, шипит он, брызгая слюной, — Смотри, сучёнок…
Куда и почему я должен смотреть, не вполне ясно, но накал ненависти несообразен ситуации, и я понимаю, что это, наверное, что-то психическое… чёрт!
Дальше, впрочем, конфликт не продолжается, и он, сплюнув себе под ноги, остался стоять, глядя на меня с непонятным вызовом. А я, не отрывая взгляда от странного, и кажется, опасного типа, бочком удаляюсь по дороге, готовый, если вдруг что, сорваться в галоп. Ну его на хрен!
Отойдя подальше, я перевёл дух и пошёл спокойней, не забывая, впрочем, поглядывать не только по сторонам, но и назад! От греха…
Вскоре, впрочем, меня отпустило, и я пошёл чуть помедленней, не без удовольствия глазея по сторонам, и чувствуя себя не то туристом в глубинке, не то членом этнографической экспедиции, не обременённым особыми обязанностями. Собаки здесь, не взбудораженные рёвом строительной техники и нашествием нахальных незнакомцев, в большинстве не агрессивны, и, тявкнув вслед пару раз, тут же виляют хвостами (ничего личного, бро, служба!), теряют всякий интерес и продолжают заниматься своими собачьими делами.
Деревенька, в которой мы нашли временный приют, лентой вытянулась вдоль колхозных полей, и если там, ближе к стройке, всё испохаблено и загажено, то здесь, куда строители почти не заезжают, она вполне живописна, и местами — хоть на открытку! Некоторые дома прямо как игрушечные, с резными наличниками и прочими признаками справных хозяев, которые заботятся не только о желудке, но и о душе.
Деревья здесь старые, раскидистые и кучерявые, со скворечниками почти на каждом, с белёными по весне стволами, и до того порой красивы, что время от времени, забывшись, я останавливаюсь, и, хлопая себя по карманам, ищу телефон, чтобы сделать фото.
Вся эта красота, увы, изрядно заброшена, ибо лет через несколько деревня с многосотлетней историей канет в Лету, и на её месте вырастет либо безликий микрорайон, либо, что более вероятно, промзона.
Отсюда, а отчасти и потому, что мужиков, да и собственно молодёжи, из-за близости столицы, почти и не осталось, строители ведут себя так… как ведут. И так-то — не образец хороших манер…
Они уже видят на месте домов котлованы, а огороды почитают за бесхозные. А тут, мать их, какие-то местные, с частнособственническими интересами! Ну не обнаглели, а?!
С психологии строителей в частности и гегемонов вообще, меня перекинуло на квартиры, которые, по идее, должны выделить деревенским жителям. Не знаю, как сейчас обстоят дела в Союзе, и какие здесь законы и нормативные акты, но что-то вот сомневаюсь насчёт отдельных квартир…
Семье с детьми? Да, вероятно… Но вот одинокая бабка, дети и внуки которой прописаны где-то в городах, получит, скорее, комнату в коммуналке, а может быть, и в тёплом, почти благоустроенном бараке! Строго по нормативам, разумеется…
Мельком глянув на ковыляющую по дороге старуху, тащащую на согнутой спине тяжёлый узел, я задумался — а будет ли такая бабка рада комнате в коммуналке — с отоплением, водопроводом и благоустроенным туалетом? Казалось бы, да…
…но трёхрублёвая колхозная пенсия при отсутствующем огороде и проданной корове-кормилице…
Вскоре показались знакомые дома, и мысли о социальной справедливости, пенсиях и нормативных актах вымело из головы, как метлой. На ходу разминая плечи, свернул к турнику, чуть кривовато висящему меж двух старых берёз, и выполнил несколько подходов.
А после, чуть передохнув, с превеликим трудом сделав выход силой, уселся на железяке, поглядывая в сторону дома. Квартирная хозяйка, закончив возиться в огороде, разогнулась и поковыляла в дом, держась за поясницу.
— Это я удачно… — тут же соскочив, поспешил проскочить во двор через заднюю калитку в огороде. Тряхнул за ручку раз, другой, деревянная щеколда повернулась, и калитка, негромко скрипнув, отворилась.
— Так себе преграда, — хмыкнул я, проскальзывая внутрь и снова запирая калитку, — от честного человека! Хотя… скорее от коров и коз, а до появления строителей, судя по всему, проблем с воровством в деревне не возникало.
Дорожка, выложенная из плах, камня и битого кирпича, давно требующая ремонта, огибает стоящий на задах хлев, из которого густо пахнет навозным духом, и сараи, доски которых от времени не только потемнели, но и осклизли.
«Бестолково всё как…» — невольно, и в который уже раз, возникает презрительная мысль. С моим, пусть и невеликим, опытом строителя и дачника, я вижу буквально десятки вещей, которые можно сделать проще, лучше, иначе…
Приходится напоминать себе, что предки не тупые, но у них не было… то есть нет (!) соответствующих знаний, материалов и денег. Это — классическая ловушка нищеты[3]. Когда нет капитала, знаний и прочих ресурсов, чтобы хоть немного улучшить свой уровень жизни, который и без того очень низок, ты не можешь пополнить ресурсы, и ситуация становится по сути безвыходной.
«А ещё, — мелькнула мысль, пока я, задержав дыхание, обходил хлев, — здесь очень распространено „мышление краба[4]“ в его классическом виде».
Сразу во времянку идти не стал, покрутившись предварительно в огороде, куда выходило одно из окошек. Поколыхав кусты красной смородины, и оборвав несколько недозрелых кистей, от которых связало рот, я счёл, что дал им достаточно времени, на… чтобы то ни было.
Суду по виду родителей, они правильно воспользовались им, и я, машинально потянув носом воздух и уловив густой, тяжёлый запах недавнего секса, внезапно смутился и выскочил во двор, полыхая ушами. Родители явно чувствующие себя несколько неловко, вышли чуть позже, стараясь не глядеть на меня и друг друга.
В ожидании участкового сели играть в карты, вытащив во двор кухонный стул и табуретки. Играем без изысков, в дурака, рассеянно, больше для того, чтобы просто скоротать время.
Мама, к слову, очень сильный игрок, который прекрасно просчитывает ходы, блефует, показывая любые эмоции, и, при необходимости, мастерски передёргивает карты. Это не ново для меня, но играет она профессионально, и каждый раз, видя, как она только что неловко тасовала колоду, а потом, подмигнув мне, показывает какой-то трюк, удивляюсь, как в первый раз.
Я постоянно отвлекаюсь на всякие мысли, и, продолжая рассеянно играть, взялся представлять ожидаемого участкового…
«Грузный, тяжёлый, немолодой человек в аккуратном, но несколько вытертом кителе, вошёл, поздоровавшись с нашей хозяйкой, и, обронив о жаре, неспешно уселся на предложенный стул, скрипнувший под весом немалого тела.
— Может, чаю? — нерешительно предложила мама, вставая, — Мы с Севера, вы такое варенье здесь вряд ли найдёте!
— Ну… — участковый, сняв фуражку, протёр плешь, — давайте, чего уж.
Мама захлопотала, а участковый завёл с отцом неторопливый разговор о погоде, о том, что деревня превращается в город, и что бывшему ЗК, понятное дело, нигде не сладко.
— В Москве, да… — отпивая по глоточку, и, аккуратно черпая варенье ложечкой, говорил милиционер, облизывая полные губы, — сложно! Непростой колхоз, сами понимать должны…
— Так как ягода называется, вы говорите? — внезапно сбился он, повернувшись к маме. Она ответила, и разговор, вильнув, перескочил на кулинарные темы, чтобы через несколько минут вернуться в свою колею.
— Сложно, да… — сочувственно качал головой участковый, промокая плешь платком, — но сами понимать должны — Москва! Н-да…
Я уже понял, что участковый и сам не знает, чего от нас хочет…
… но вне всяких сомнений — каких-нибудь благ! Не взятка… упаси Боже, Карл Маркс и Владимир Ильич! А так…
Не то несколько баночек солений, не то купюра покрупней, сложенная конвертиком и засунутая в кармашек кителя. Сейчас ещё год-два, и на пенсию, и надо бы…
А с другой стороны, стоит ли рисковать? Да и вообще… Времена нынче не те, а бывших политических сейчас иногда так реабилитируют, что они, пусть очень нечасто, взлетают достаточно высоко! Как знать…»
В калитку забахали кулаком, и через несколько секунд на крыльце показалась квартирная хозяйка.
— Бегу-бегу! — тоненьким, подхалимским голоском отозвалась она, с кряхтеньем вбивая старческие ноги в дырявые калоши.
Проходя мимо нас, она усмехнулась злобно, и шустро заковыляла к калитке.
— Уже! — послышалось почти тут же. Невнятный разговор…
… и во двор прошли двое в штатском, а меня, кажется, на миг остановилось сердце…
— Савелов Иван Аркадьевич? — осведомился один из них, с лицом колхозного активиста и отпечатком причастности на грубо вылепленном лице. В его руке красным мотыльком мелькнуло удостоверение, раскрывшись и тут же пропав, — Пройдёмте!
Крикнув раненой птицей, мама вскочила, но отец, сверкнув глазами, осадил её без слов, и она медленно, потерянно, опустилась на протяжно скрипнувшую табуретку, судорожно перебирая пальцами ткань длинной старенькой юбки.
— Как же так… — только и сказала она, и замолкла, замкнувшись в себе. Только губы шевелятся, и, кажется, будто она шепчет заученную с детства молитву.
Отец, усмехнувшись криво и зло неведомо кому, с непонятным вызовом свёл руки за спиной, и, подмигнув мне, тут же показал глазами на мать и пошёл со двора так, что эти, серые, вынуждены были догонять.
— … гражданин Савелов! — услышал я, и, опомнившись, вскочил, побежав вслед за отцом. Зачем… что я хотел увидеть или сделать? Не знаю…
Выбежал… и остановился на внезапно ослабевших ногах. Чтобы не упасть, привалился плечом к забору, глядя на «Москвич» цвета лежалого кирпича, в который садится отец. Обычная, совершенно каноническая советская машина, с монетами под резиной на окнах, чтобы они не дребезжали, и рулём, оплетённым каким-то шнуром.
Наверное, в салоне есть ещё что-то такое, что я не могу увидеть, но положенное внутренними нормативными актами и постановлениями оперативным автомобилям, чтобы не выделяться, не бросаться в глаза своей безликой, официальной служебностью. Эта обыденность, с какой они задержали отца, эти серые неинтересные костюмы от фабрики «Большевичка» и кирпичного цвета «Москвич», сливающийся с тысячами-тысяч таких же индивидуально-безликих машин, кажется чем-то неправильным, противоестественным.
От увиденного повеяло внезапно такой тоской и безнадёгой, что на миг, кажется, остановилось сердце… Но отец, обернувшись, кивнул мне и одними губами сказал:
— Мать береги! — может, мне и показались эти слова, но что ещё он мог сказать?!
Киваю, сжимая кулаки, и меня бросило в жар, будто по венам пустили кипяток.
Двери автомобиля захлопнулись, и почти тут же он дёрнулся вперёд, покатив по деревенской дороге, поднимая шлейф пыли и собирая за собой деревенских собак.
«Ненавижу…» — если бы экстрасенсорные способности были чем-то хоть чуточку реальным, те двое уже, в сером, уже были бы мертвы! Накал ненависти такой, какого я, наверное, не испытывал в обеих жизнях. Даже не подозревал, что умею так ненавидеть…
Краем глаза вижу домохозяйку, тоже зачем-то вышедшую за калитку, но она, как и всё остальное — фон, ничего не значащий, не имеющий никакого значения. Мир, здесь и сейчас, из огромной, непостижимой Вселенной, сузился до «Москвича» кирпичного цвета, удаляющегося сейчас по просёлочной дороге.
Не знаю, сколько я так простоял, но, наверное, недолго, хотя по ощущениям — Вечность. Собаки, выпроводив чужаков, только-только начали возвращаться, имея лихой и усталый вид победителей, справившихся с серьёзной опасностью. Там, где-то вдали, ещё слышится заливистый лай…
— Ненавижу[5], — хрипло повторил я, отлепляясь от забора и не отрывая взгляда от дороги, — и не прощу. Никогда, что бы…
В эти минуты я необыкновенно остро понял антисоветчиков. Людей, которые ведут безнадёжную борьбу с системой, выходя на улицы и площади советских городов с самодельными плакатами, распространяя данные о событиях в Новочеркасске[6], и требуя всех тех прав и свобод, которые для меня, человека двадцать первого века, кажутся не только естественными, но и неотъемлемыми…
… но похоже — только кажутся!
Ощущая себя так, будто только что вышел из больницы и не привык ещё к собственному телу, я медленно прошёл в калитку, закрывая её за собой. Шаг, ещё шаг… дорожка от калитки, ведущая к крыльцу хозяйского дома и времянке, которую мы снимаем, необыкновенно отчётливо врезается в память, и наверное, я навсегда запомню её. Булыжники, обкатанные речной водой, куски кирпича, непригодные для чего-то большего, и кое-как обтёсанные куски бревён, давно уже трухлявые и требующие замены.
Несколько слепит глаза солнце, стоящее сейчас почти в зените и не прикрытое облаками, тревожит кожу ветерок, принося всю богатую палитру деревенских запахов. Хороший день… и это кажется отчаянно несправедливым!
Очень хочется лечь и не думать ни о чём, а просто грызть кулаки, выть беззвучно и желать, чтобы отец — вернулся, а эти, в сером, сдохли! Вся этак КГБшная мразь…
Шаг… я вижу маму, раскачивающуюся на табуретке, и кажется, не замечающую никого и ничего. Она шепчет что-то на иврите… хотя что может шептать дочь раввина в такие минуты?!
«— Мать береги» встаёт передо мной, и, с невообразимым трудом сбросив с себя покрывало серого морока, я выпрямился и вздохнул полной грудью, от чего внезапно закружилась голова — наверное, о того, что всё это время я бы скрюченным, скукоженным и дышал через раз… А впрочем, неважно!
— Всё будет нормально, мама… — засуетился я, не пытаясь выдёргивать её резко, — вот увидишь! Я сейчас чаю сделаю, мы попьём и подумаем, как нам быть и к кому общаться.
Ноль эмоций…
— Вот увидишь! — через силу продолжаю я, — Всё образуется! Сейчас не тридцать седьмой!
Оставив дверь открытой, я засуетился во времянке, пытаясь сообразить, как же работает этот чёртов примус?! Видел несколько раз, и со стороны это казалось чем-то примитивным, но нет… есть какие-то нюансы, о которых я ни сном, ни духом!
— … друзья, в конце концов, — продолжаю я говорить, насыпая в чайничек заварку, и, поскольку заварка дрянь, добавляю туда по листочку земляники, малины и чёрной смородины.
— Ма-ам? Тебе с сахаром? Сахар сразу в чашку положить? — я снова выглядываю из времянки во двор, пытаясь хоть как-то вовлечь её в разговор, вывести из этого состояния, которое с каждой минутой пугает меня всё больше и больше.
Она всё так же сидит, а вокруг, щупая зачем-то ткань кофты, кружит бабка, за каким-то чёртом выползшая на белый свет.
— Сидите тут? — с нескрываемым злорадством сообщает мне хозяйка дома, морща черносливное лицо и поджимая губы, отчего несколько полусгнивших клыков показались на белый свет, придавая ей необыкновенное сходство с Бабой Ягой. Да не той, из сказок… а настоящей, древней мразью, жрущей детей…
— Ну сидите, сидите, — снова оскалилась она, — Вот и ваш теперь… хе-хе, посидит!
Этот торжествующий оскал многое сказал мне… А артритные руки, по-хозяйски трогающую ткань кофты, и жадные глаза, косящие в сторону открытой двери времянки, привели даже не в ярость, а в какое-то невообразимое исступление!
— Вот, значит, так… — медленно сказал я, опуская на стол поднос с чашками.
— А вот так, милок, — торжествующе прищурилась бабка, — вот так! Мало вы…
Я, кажется, зарычал… и сдержался буквально в последний момент, поборов желание удавить бабку, разбить её седую голову об угол дома…
— Да чтоб тебя… — отступаю на шаг назад, и на физиономии противной старухи, отшатнувшей было назад с выражением дикого испуга, снова проступило злорадство. А на меня накатило ощущение гадливой беспомощности. Вот она, стоит передо мной, тварь…
Не зная даже, что и делать, я, от совершенней беспомощности, заругался на смеси идиши и иврита, от чего на лице старухи проступило опасливое выражение.
«Они в таком возрасте до черта суеверные» мелькнуло в голове, и я, чувствуя себя совершеннейшим дураком, принялся складывать из пальцев разнообразные фигуры, знакомые всем, кто занимался пальчиковой гимнастикой, ну ли хотя бы смотрел аниме «Наруто»…
Чёрт знает, почему, но иудейское ниндзюцу напугало её, и, затрясся головой, она весьма резво отпрыгнула назад, плюясь и крестясь. А ещё чуть погодя, она, путая молитвы, ругательства и угрозы, она отступила в дом, и я услышал звук запираемой щеколды.
— Миша? — слабым голосом сказала мама, перестав раскачиваться и заново осознавая себя в этом мире, — Папу забрали… надо что-то делать!
— Надо! — согласился я, чувствуя невообразимое облегчение, и налил кипяток в её любимую чашку, а потом уселся напротив, — Но сперва мы выпьем чаю, крепкого и сладкого!
— Чаю… — эхом откликнулась она, оживая и вновь начиная походить на саму себя, а не на пациентку психиатрической лечебницы, — Да, чаю!
Борясь с желание зареветь, бросится к ней за утешением, занялся чаем, негромко говоря что-то обыденное, положенное такому вот чаепитию в летний полдень. С хрустом ломая баранку, по кусочку кладу в рот, и, щурясь, запиваю чаем…
… и говорю, говорю… Неважно, что! Важны интонации, обыденность действий, уверенность. Словом, какие-то якоря, за которые можно зацепиться.
— Посидим, подумаем… — я подливаю маме кипятку, и с облегчением вижу, что она стала реагировать более осмысленно.
— Документы нужно будет просмотреть, — отозвалась она, и я выдохнул прерывисто… ну всё, пришла в себя!
— Посмотрим, — киваю с деланным спокойствием, — а пока смотреть будем, как раз успокоимся, и мысли в порядок приведём. Что, как… сейчас, в конце концов, не тридцать седьмой год!
— Разве? — едва заметно усмехнулась мама, вставая с табуретки, и я улыбнулся в ответ, разом став слабее от нахлынувшего облегчения. Шутит… и это значит, что всё хорошо…
— Достань, пожалуйста, тот чемоданчик, — попросила она, — Да, фанерный…
Открыв его, она закопалась в документы, перебирая бумаги одну за одной, откладывая их в сторонку, раскладывая по стопкам и снова тасуя. Особой логики в её действиях не видно, а так… будто карточную колоду бездумно тасует.
— Ма-ам…
— Да? — рассеянно отозвалась она, отрываясь от бумаг.
— Давай сперва чай попьём, — мягко предлагаю ей, — с мятой!
— С мятой? — она непонимающе поглядела на меня, на бумаги в руках… — Да, надо успокоиться!
Выплеснув старую заварку в помойное ведро, и наскоро ополоснув чашки и чайничек, я снова разжёг примус и закопался в мешочки с сухими травами. Мама, не в силах, по-видимому, сидеть на месте, начала помогать мне, и в четыре руки мы быстро закончили, усевшись за столик во дворе.
Именно во дворе, а не во времянке, и это почему-то очень важно мне. Не назло противной бабке, у которой мы вроде как отвоевали территорию… хотя, наверное, какая-то толика самоутверждения имеется, не без этого.
Но больше, и намного, просто от нежелания прятаться в полутёмной комнатушке, сырой, пахнущей плесенью, трухой и мышами. Не знаю, как у мамы, а у меня, после того, как забрали отца, времянка навевает какие-то нехорошие тюремныеассоциации. Чёрт его знает…
— Орёт что-то, — прислушавшись к воплям домохозяйки откуда-то из глубин дома, констатировал я, откусывая пряник и подбирая с подола рубахи кусочки осыпавшейся глазури.
— Да уж… — обронила мама, беря чашку и тут же ставя её назад, чтобы не расплескать кипяток дрожащими руками, — своеобразная женщина.
— Не ругайся! — погрозил я ей пальцем.
— Но я и не… — начала было мама, удивлённо округляя глаза.
— Но подумала! — перебиваю её, и вижу на губах слабую улыбку, от которой хочется орать от радости.
Не обращая внимания на вопли хозяйки, пьём чай и говорим о всякой ерунде. Здесь, в Подмосковье, снабжение много лучше, чем в нашем посёлке, и казалось бы, мелочь… но какими же, оказываются, вкусными, могут быть свежие, не зачерствевшие в прошлом году пряники, и баранки, не пахнущие мышатиной!
— … разные категории снабжения, — рассказывает мама то, что, в общем-то, уже известно мне, но не перебиваю — пусть о чём угодно говорит, лишь бы говорила!
Замолчав, мама склонила голову, с недоумением вслушиваясь в нарастающий шум, и я, поставив на стол чашку и отряхнувшись от крошек, пошёл к калитке, желая выяснить, что же там происходит?! Я уже почти взялся за ручку, как калитка, распахнувшись внезапно, сильно ударила меня по предплечью, по самой косточке, до слёз!
— А-а! — сильные руки вздёрнули меня за грудки, поднимая вверх, и физиономия, густо и неровно поросшая седой щетиной, выплюнула мне в лицо, — Вот ты где, пащенок?! Сбежать хотел?!
Ничего не понимая, вздёрнутый наверх так, что едва касаюсь дорожки носками кед, и почти задушенный собственной рубашкой, с оторопью гляжу на высокого, мощного старика, выплёвывающего мне в лицо оскорбления пополам со слюной.
— … жидёнок чёртов, думал…
Прорычав что-то, старик встряхнул меня, буквально волоча дальше, во двор. А толпа деревенских за его спиной наступает с лицами такими суровыми и решительными, что у меня сама собой вылезла мысль о, мать его, погроме!
Страх… липкий, обволакивающий, мешающий думать и действовать…
… а потом какой-то тучный, немолодой мужчина с нездоровой одышкой и багровым лицом, шагнул к маме, встающей из-за стола, и ткнул её в лицо растопыренной пятернёй.
Слабость и страх прошли, накатило холодное, яростное бешенство, и вспомнилось всё, чему меня когда учили!
Сцепив руки в замок, я с силой подал их вверх, и давление на ворот резко ослабло, но сил у меня, очевидно, недостаточно, да и пальцы у этого… клещи, а не пальцы!
Да и вообще, какой он, к чёрту, старик! Руки узловатые, мозолистые, в несмывающемся мазуте и с чернотой под заскорузлыми ногтями, но никаких морщин… и они уже снова смыкаются на моём горле[7]!
Сложенными клювом пальцами бью в ямки меж ключиц — так сильно, как могу… а могу, очевидно, не очень! Поэтому, не жалея, отвожу ослабевшие руки агрессора в стороны и с силой бью сложенными лодочкой ладонями по волосатым ушам.
Он согнулся, а я, помня о том, что нельзя оставлять недобитых врагов, хватаю его обеими руками за грязную шею и изо всех сил, по всем правилам тайского бокса — коленом в лицо! Н-на!
Оттолкнув его ногой, хватаю со стола нож, и бью того, багроволицего, закруглённой рукоятью под мясистое ухо. Нокаут! Но пока он падает, не жалея, добавляю в голову носком кеда — как могу… а могу, к сожалению, не очень!
Тут же, развернув нож от себя, полосую воздух металлом, и налипшие на нём крошки и повидло, право слово, выглядят ничуть не смешно!
— Вот этот! — визжит бабка с крыльца, тыча в меня пальцем, — Вот он! Вот они! Я! Я сразу увидела, что они не наши! Сразу!
— Не подходи, с-сука… — слушаю её кусочком сознания и полосую перед собой воздух, видя перед собой не людей, а — массу…
Колышащееся, аморфное нечто, и в этом нечто изредка появляются лица обычных стариков и старух, немолодых деревенских мужчин и женщин. Люди… но не сейчас! Сейчас это — нечто хтоническое, страшное…
… и у меня, из глубин, навстречу такое же хтоническое, страшное…
— Не подходи!
Крепкий парнишка лет семнадцати, с пробивающимися усиками и прыщами протолкался через толпу, и, встав в низкую борцовскую стойку, попытался упасть мне в ноги. Н-на! Коленом в лицо — навстречу, локтем по затылку — как точку в споре, и тут же черчу лезвием ножа перед глазами какого-то решительного идиота…
— Не подходи!
— В Кагэбэ их надо! — пуча глаза, истошным, срывающимся фальцетом орёт бабка, подхватывая стоящий в углу крыльца грязный веник, и тыча им в нашу сторону, как маршальским жезлом, — На опыты! Я таких вражин сразу вижу, я их в тридцатых пачками, десятками! В овраг! Мужик у них за главного, я сразу увидела, сразу позвонила! Сигнализировала!
— … уголовники какие-то! — шумит толпа.
— Вон, с ножом, попробуй такого… — раздаётся откуда-то из глубины серой массы.
— А эта, жидовка, ишь, зыркает!
— Милицию позвать, — слышится глас разума.
— На опыты! На опыты! — визжит бабка, тыча в нашу сторону веником и приседая зачем-то, — В Кагебэ! Выкинуть их как есть, без вещей! Я пострадавшая сторона, пусть мне компенсируют! Они, жиды, богатые, у них добра много, а я всю жизнь в колхозе, наломалась! Вот пусть эти жидята…
Дальше она понесла вовсе уж какую-то околесицу про КГБ, опыты, про её бдительность, за которые у неё грамоты, и про то, что раньше за её, бабкину, бдительность, поощряли материально за счёт добра арестованных. Шуметь в толпе стали потише, и, судя по всему, народ стал задаваться вопросом…
— А какого, собственно, хера?! — протиснувшись вперёд, громко озвучил однорукий мужик в вытертом пиджаке.
— Давай, кум… — протянув руку, он помог подняться тому, седому, не понимающему сейчас, что происходит, где он, и наверное — кто он…
Я, колыхнув ножом, чуть отошёл назад, продолжая настороженно следить за народом…
— Ма-ам, — не отрывая от селян глаз, протянул я, — ты как?
— Ох… — она тяжело встал, опираясь на табуретку, и во мне всё заклокотало. С ненавистью проводив взглядом того, багровомордого, которого уже утащили в глубину толпы, я мрачно ссутулился, продолжая слушать всё ещё визжащую бабку.
— В чём есть! В чём есть! — орала та, — А тот, жидёнок, вообще колдун ихний! Меня, старую, проклятиями своими жидовскими, сейчас болит всё из-за нево!
— Ах ты ж в Бога душу мать… — заругался один из стариков, — Это, выходит, мы сюда из-за старухи спятившей?! Ну, Никаноровна, я тебя… Сколько раз зарекался…
Разговаривая о своём, народ развернулся и потёк со двора, и ни извинений, ничего! Под ногами — осколки чашек и чайничка — тех, что ещё от дедушки, которые мама каким-то чудом смогла уберечь.
— Нехорошо… — прошелестел однорукий, остановившись поблизости, — люди к вам поговорить пришли, а вы… Нехорошо.
Селяне ушли, прихватив с собой визжащую бабку, бьющуюся едва ли не в припадке и переругивающуюся разом с доброй половиной толпы. Притом она успевает орать о жидах, которых нужно вот прямо сейчас выкинуть, раскулачить, о том, что ей, старой и заслуженной, наше добро нужнее, и о том, что так будет — по справедливости!
— Я, из-за тебя, ведьмы старой… — взлетает к небу высокий, надтреснутый, совершенно козлиный старческий тенорок.
— … бросила, сейчас сгорит всё! Мужикам-то мне что на поле нести?! Помои у свиней отобрать?! Смолоду ты, Танька, сукой была, а сейчас и вовсе…
— Они не наши, не наши! — взвивается над толпой голос домохозяйки, — Враги! В Кагэбе их на опыты! В овраг!
— Тебя, дуру старую, саму на опыты надо сдать! — срывающимся прокуренным басом орёт какой-то мужик.
— Я! Таких! — не сдаваясь, орала в ответ бабка, — Десятками в овраг! У меня чутьё! Благодарности!
Дальше последовали имена и фамилии тех, от которых у неё были благодарности, и кое-какие из них показались мне знакомыми по старым газетам, в которых сперва клеймили они, а потом — их.
— Кар-р… — вступили в дискуссию растревоженные вороны, с шумом взлетая с близлежащих деревьев, и закружились над толпой, каркая совершенно матерным образом, — Кар-р!
Перепуганные и всполошенные, деревенские собаки впали в совершеннейшую истерику, захлёбываясь и давясь уже даже не лаем, а воем!
— Правление… — это уже на грани слышимости, — страда в разгаре, а ты людей с работы…
— Участкового…
— Кагэбэ! На опыты!
— Дела-а… — только и сказала мама, вслушиваясь, как крики, карканье и лай удаляются прочь.
— Да… дела, — апатично отзеркалил я, с опасливым недоумением вертя в руках нож. Когда это я… а, да… картинки только что произошедших событий ярко всплыли перед глазами, да так, что до озноба!
Толпа эта чёртова… да и сам я, размахивающий ножом и готовый убивать, это… Не хотелось бы повторения, ни в коем разе!
Положив нож на окно, с кряхтеньем поднял стол. Болит, внезапно, всё…
— Как ты? — интересуюсь у мамы.
— Да… — та неопределённо дёргает плечом, но добавляет всё-таки:
— Он не так уж сильно толкнул меня, просто спина… упала неудачно. Я девчонкой ещё, в войну, на стройке спину повредила, и вот, аукается иногда.
Киваю, прикусив губу, и остро жалею, что тогда, ногой вдогонку, слабо приложил багровомордого по голове. Не так уж сильно толкнул… с-сука!
Мама тем временем, забыв обо всём, присела неловко, осторожно гладя осколок фарфоровой чашки, и слёзы — кап, кап…
Сердце рвануло ноющей болью… Для меня разбитые чашки — просто память о дедушке, которого я никогда не видел, а для мамы осколки её прошлого, и теперь — буквально.
Она, тем временем, принялась очень бережно поднимать осколки, заворачивая их в бумагу, и видеть это — ну совершенно непереносимо! Прерывисто вздохнув, заморгал часто, но помогло слабо, и, развернувшись, я пошёл было во времянку.
Ах да, нож… забрав его, снова недоумённо повертел в руках. Я, и… нет, учили, хотя и не слишком всерьёз, а так — для понимания, что вообще можно сделать против человека, вооружённого ножом.
Но вообще, сколько раз у меня возникали конфликты там, ни разу, вот ни единого, не возникало даже мысли применить его. Да даже просто вытащить и обозначить…
Размышляя над тем, стал ли я более взрывным и резким в новом теле, или сыграла ситуация, показавшаяся совершенно безвыходной, я прошёл-таки во времянку и там очень тщательно помыл нож, а затем и протёр от отпечатков пальцев. На всякий случай!
Машинально потерев ноющее горло, зашипел от боли и подошёл к облупившемуся, сильно облезшему зеркалу от хозяйских щедрот, висящему на тронутом ржавчиной гвоздике.
— Неплохо так… — протянул я, разглядывая ссадины, и кровоподтёки, начавшие наливаться багровым. Кое-где проступила кровь и я, вспомнив грязные лапищи душителя, брезгливо поморщился.
— Протереть бы! Где же… а, вот! — Пшикнув пару раз отцовским одеколоном, протёр старым, но чистеньким полотенцем, морщась от боли, а потом долго смотрел на ткань, на которой отчётливо выделялись следы крови.
— Намазать бы чем… — я задумался, припоминая, в каком чемоданчике у нас аптечка, — хотя… к чёрту!
Решив оставить как есть, если вдруг придётся обращаться в травматологию, отшвырнул полотенце и вышел на улицу. Мама, ползая на коленях, всё ещё собирает осколочки… и подумав секунду, я присоединился к ней, потому то какая ни есть, а память…
Собрав, кажется, мельчайшие осколки, мы навели порядок и уселись, не зная, чем себя занять. Состояние… странное, и это мягко говоря. Что делать, куда идти… понятно только, что идти надо, потому что оставаться здесь, после всего, что произошло, это… не то чтобы глупость, а что-то вообще за гранью!
С другой стороны — отец… Несмотря ни на что, у меня теплится надежда, что это какая-то ошибка, что он вернётся… Вот только куда?!
— Ой, бедный… — мама только сейчас заметила состояние моего горла, — сейчас я…
Она подскочила было, но я мягко остановил её, поймав за руку.
— Я уже обработал!
— Да кремом намазать! — всплеснула та руками, — С ним через два дня следов не останется!
— Вот именно… — надавил я голосом.
— А… ну да, — она медленно опустилась на табурет, — действительно… Сильно болит?
— Да… — машинально трогаю горло, — пока не очень.
— Не очень, — усмехнулась она, — вот вечно ты…
— Есть в кого! — парирую я, усмехаясь.
— Туше, — признала мама, и тут же, безе перехода:
— В горле что-то пересохло!
— Чаю? — отозвался я, и, не дожидаясь ответа, встал и принёс металлические эмалированные кружки. У нас есть ещё нормальные чашки, но именно сейчас, кажется, их доставать неуместно.
Мы пили чай и разговаривали о пустяках, а в это время рушились наши судьбы[8]…
Улыбаясь, она едва ли не ностальгически рассказывала, как во время войны работала на стройке, а я, пытаясь уложить в голове совсем ещё девчонку, которая выполняла взрослую норму и считала удачей то, что у неё вообще есть работа и место в бараке, всё отчетливей представлял то страшное время…
… до озноба! Не знаю, смог бы я там…
Разговор наш перебило громогласное покашливание у калитки, потом кто-то трубно высморкался раз, другой…
— Позволите войти? — чуточку гнусаво поинтересовался этот кто-то, и, не дожидаясь ответа, скрипнул калиткой.
Не вставая, подгибаю одну ногу чуть сбоку табурета — так, чтобы можно было сразу вскочить, и краем глаза кошусь на здоровый дрын, притащенный из сарая. Я, если что, умею… и знаю теперь, что если вдруг что, не побоюсь пустить в ход.
— Доброго здоровьичка, — неловко сказал давешний однорукий мужик, останавливаясь у крыльца хозяйского дома, и нервно, буквально на секунду, срывая с потной головы дешёвую, мятую, видавшую виды шляпу.
— Благодарствуем, — сходу беру разговор на себя, обозначая себя взрослым мужиком. В этом времени патриархальность общества, а тем более в селе, выражена очень отчётливо и порой с перекосами.
Ещё в посёлке несколько раз был свидетелем ситуаций, совершенно диких для меня, когда какие-то вопросы решались с «главой семьи», даже если они касались не непосредственно его, а супруги. Женщина, имея формальное (согласно Конституции) право голоса, в некоторых ситуациях считается, де-факто, человеком не вполне полноценным.
Если у неё нет мужа, отца или брата, то за неё, нисколько не сомневаясь в своём праве, какие-то вопросы решает дальний родственник мужского пола, сосед, начальник или просто мужчина старшего возраста. Это заложено очень глубоко, и даже, казалось бы, сильные и независимые женщины, ответственные специалисты и не самые маленькие начальницы, в быту очень часто живут по программе, вшитой в них с раннего детства.
А я, начав разговор первым, показал, что разговор с позиций безусловно старшего и авторитетного у него выйдет.
— Кхм… — однорукий с сомнением посмотрел на меня, затем покосился на мать.
— Слушаю вас, — сухо повторил я, кладя ногу на ногу и чуть склоняя голову набок.
— Кхе… — снова кашлянул однорукий, непроизвольно снимая шляпу и теребя её в руках, разом вспотев.
«Закоротило» — мрачно подумал я, не испытывая к пейзанину даже толики жалости или сочувствия.
— Люди, значит, поговорить пришли… — проскрипел он несмазанным механизмом, часто моргая и оттягивая нечистый ворот вышитой косоворотки.
— Неужели? — самым светским тоном поинтересовался я, меняя ноги и обхватывая колено руками.
— Да! — излишне громко выкрикнул он и зачем-то закивал, — Это… поговорить, по-соседски.
Вместо ответа вздёргиваю бровь и переглядываюсь с мамой, мастерски включившейся в непростой разговор, и, не произнося ни слова, создающей правильный фон.
— Поговорить, — селянина снова закоротило, — а вы вот этак… Нехорошо, нехорошо…
Осуждающе покачивая головой, он взглядом и интонациями пытается продавить нужную ему точку зрения, но тактика, прекрасно отработанная на односельчанах, и таких же непритязательных личностях, дала на нас сбой.
— Да? — снова вздёргиваю бровь и переглядываюсь с мамой, едва заметной мимикой и пожатием плеч показывающей, что в словах посетителя она не видит никакой логики.
— Поговорить, — снова закивал переговорщик, который либо не понял сути происходящего, либо, что вернее, его просто закоротило, и, как примитивный механизм, он принялся выполнять одну из заложенных программ.
— Народ уже за участковым пошёл, — сообщил он, обильно потея, — и вам бы, значит, не доводить до греха! Оно ведь зачтётся, если покаяться.
— Неужели? — светски осведомился я, склоняя голову на другой бок и ожидая ответа.
Однорукий парламентёр, нутром чуя какой-то подвох, но не наученный вычленять такие вещи, занервничал ещё сильней, но программа, заложенная в нём, толкала селянина по наезженной колее.
— Да, да… — болванчиком закивал он, — общество, значит, готово пойти навстречу!
— А что Татьяна Никаноровна? — поинтересовалась мама, — вступая в беседу.
— Кхе… — взгляд переговорщика вильнул в одну сторону, в другую, — Она конечно тово… женщина своеобразная! Ну так и возраст же… Судьба, опять же, непростая.
— Ну так значит как? — нервно поинтересовался он, — Миром решаем, или как?
— Да вы знаете… — я снова переглядываясь с мамой, видя на её губах поощрительную и немного злую усмешку, которую, наверное, человек посторонний и не поймёт, — всё-таки или как.
— Кхе… — кашлянул однорукий, и сипло втянул воздух. Выпучив глаза, он смотрит то на меня, то на маму, и, по-видимому, хочет что-то сказать, но, но не находя аргументов, просто открывает и закрывает рот совершенно как рыба. Ниточки слюны, тянущиеся иногда за губами и звучно лопающиеся, придают ему очень законченный, и пожалуй — органичный вид.
— Участкового дождёмся, — задумчиво сказала мама, и на лице однорукого отразилась смесь сложных чувств, — Хотя… наверное, нет.
— Так это… — закивал переговорщик, лицо которого претерпело очередную метаморфозу, — по-хорошему, значит…
— Не участковый, — будто не замечая этого, продолжила мама, — в город поедем! Сперва — в «Скорую», с травмами…
— Это… — скрипуче вставил свою реплику пейзанин, и снова плямкнул губами.
— … а потом — не к участковому, а к начальству его, — будто не замечая усилий селянина, говорила мама, — и поинтересуемся…
Она не договорила, и, по-видимому, переговорщик самое страшное додумал сам, а вот что… Смяв шляпу, он уставился на маму взглядом, в котором смешалась ненависть, опаска и осторожное желание отойти в сторону, потому как он в этой истории только свидетель. Только!
— А может, в газету? — предложил я, повернувшись к маме, — В «Правду»!
— Или в «Известия»? — как бы задумываюсь, хотя на самом деле, все названия советских газет в эти минуты у меня напрочь вылетели из головы, я и эти-то с трудом вспомнил.
— В несколько зайдём, — предложила мама, говоря как о чём-то как о чём-то уже решённом.
— Верно, — чуть повернувшись, благодарно киваю я, — и поинтересуемся — знают ли они, что на пятидесятом году Советской Власти, фактически в столице нашей Родины, могу быть такие позорные явления!
— Вы это… — переговорщик вскочил, дребезжа голосом и лицом, — ответите! За клевету… и вообще! Против общества идти, это вам…
Он задыхался от страха и ненависти, дыша тяжело и прерывисто.
— Не… нерусь поганая, — выплюнул он, — космополиты безродные[9]! Жиды чёртовы! Мало вас…
Он замолк, уже понимая с запоздалым сожалением, что сказал много лишнего, да и вообще — наговорил… на статью.
— Антисемитизм, — констатирую сухо и болезненно сглатываю. Кстати…
Задрав голову, показываю горло, на котором хорошо видны следы от попытки удушения, будто от неудавшегося повешения. Выждав несколько секунд, опуская голову, и интересуюсь вкрадчиво:
— Это — поговорить? Или попытка убийства на национальной почве?
Не уверен, что эта формулировка сейчас в ходу, ну да и Бог с ней! Хм, ну или Б-г…
— Я бы сказала — погром, — с ледяным спокойствием добавила мама, и, усмехнувшись чему-то, дополнила:
— На пятидесятом году Советской Власти!
Однорукий задышал часто и глубоко, а я, вспомнив, добавил:
— Жидёнка душить пришли… Это как?
— Это… — начал селянин и замер, а я будто наяву увидел, как в его голове прокручиваются шестерёнки, давно проржавелые от безделья. Одно дело — бытовой конфликт, и другое…
— Это Никаноровна! — выпалил он с каким-то облегчением, — Ведьма старая!
Встав зачем-то навытяжку, он уставился на нас взглядом побитой собаки, и от этого мне стало как-то тошнотно. Подобное холопство я никогда не переваривал, да и не понимал, отказываясь признавать себя «маленьким человечком» перед кем бы то ни было, из-за чего в школе, да и позже, у меня бывали серьёзные проблемы.
— Да-а… — протянул я, в принципе не понимая, как дальше вести беседу. Другое время, другие люди…
— Я это… — нерешительно сказал переговорщик, — пойду? Людям, значит, сказать…
— Ступай, голубчик, — отпустила его мама, — ступай…
Пятясь, и не то кивая, не то кланяясь при каждом шаге, он отошёл за угол дома, и несколько секунд спустя калитка деликатно скрипнула.
— … да чтоб я ещё раз! — не столько услышал, сколько угадал я, а затем, уже заметно громче и куда как отчаянней:
— Ты, дескать, человек привычный, в правлении колхоза! — говоривший замолк ненадолго, и мозг подкинул мне картину, как тот, однорукий, достав из кармана портсигар, закуривает и выдыхает едкий табачный дым.
— А того не понимают, — продолжил он монолог, — что иные разговоры — хуже, чем свёклу, мать её, целый день…
— Ась? — переспросил его кто-то, невидимый для нас.
— Хуясь! — резко отозвался член правления, будто кнутом ударил, — Заводи давай! Не день, а чёрт те что! Ну, Никаноровна, ну, ведьма…
Послышался звук плохо отрегулированного движка мотоцикла, удаляющегося вдаль.
— Так и не представился, — мама печально покачала головой.
— Действительно, — поддакнул я, натужно улыбаясь, — никакого воспитания!
Переглянувшись, мы, не сговариваясь, сели пить чай, и время потекло песком сквозь пальцы. Давно уже остыл кипяток, а в розетках с вареньем поселились осы, выев его едва ли не на половину, а мы всё сидим и…
… ждём. Разговоры о чём бы то ни было кажутся неуместными, и, обронив несколько слов, мы замолчали, не сговариваясь. Мама, не опуская кружку на стол, задумалась о чём-то так глубоко, что даже осы, изредка приземляющиеся на руки, оставляют её безучастной.
Я же, напротив, полон сиюминутного ожидания, и, помня о том, что с каких-то точек это место может просматриваться, ощущаю себя, как на пресс-конференции с недоброжелательно настроенными журналистами. Она ещё не началась, но взгляды, изучающие и враждебные, ощущаются буквально физически.
Время ощущается буквально физически, и каждая секунда, очень тяжёлая и кажется, горячая, падает на мои обнажённые нервы. Наблюдая, как движутся тени от предметов, жду…
Наконец, вдали послышался треск мотоцикла и встрепенулся. Он, не он…
— Кхе… — послышалось за калиткой. Он…
— Ма-ам… — говорю шёпотом, трогая её за руку и пробуждая от спячки, — приехал тот… Талейран местный.
— Кхе!
— Входите, — пригласил я, и однорукий, почему-то бочком, вошёл во двор, держа в руках шляпу.
— Переговорил я, значит, с народом, — начал он, не присаживаясь, — и мы решили, что до участкового, оно всегда успеется… кхе!
— У нас, в колхозе… — Талейран всё-таки присел, и, надев было шляпу, снова снял её и завертел в руках, внезапно ставших неловкими, — Да, в колхозе… дома, в общем, пустуют некоторые. Они это… на балансе!
— А с Никаноровной… — он снова повертел в руках шляпу, и, примерившись было положить её на стол, передумал и прижал к груди, кашлянув пару раз, — С Никаноровной неладно получилось, да…
— Мы вот, — уже более уверенно продолжил он, — и решили в правлении, что вам, значит, не стоит здесь… от греха. Переселиться пока, да… а с Никаноровной мы уж как-нибудь сами, по свойски!
Переглядываемся с мамой без слов, я вскидываю бровь, она едва заметно вздёргивает плечо вверх.
— Вы бы того… если бы сразу в правление, то чтобы бы, вы положение не вошли? Сразу бы, значит…
Он врёт, и знает, что мы знаем…
У отца в паспорте стоит какая-то пометка, и здесь, в Подмосковье, местные власти, зная, куда и как смотреть, видят эту пометку, и считают её не иначе как чёрной меткой. Не знаю, как там по закону… но от греха! Самоцензура.
… потому что в правлении, с фальшивым сочувствием отказав за неимением возможностей, нам и посоветовали обратиться к кому-нибудь из жителей частным образом. А они, дескать, ну никак…
Негромко, будто себе под нос, он бурчит, что Никаноровна, она конечно та ещё ведьма, но и мы, пришлые, неправильно себя повели. А если бы, дескать…
— Н-да? — холодно интересуюсь я, — Неужели?
— Кхм… — и Талейран затыкается наконец-то, и хорошо… а то я уже на грани. Ему, селянину, похер! Для него есть свои и чужие, и Никаноровна, ведьма старая, которую, наверное, ненавидит большая часть села, всё равно — своя. Права она или нет, дело десятое, но мы — чужие, и этим всё сказано.
— А мужик ваш, — неловко сказал однорукий, — кхе! Не пройдёт мимо! Дорога от станции, она одна, и любой человек на ней — как на ладони! Когда ни пойдёт, а встретим и обскажем, куда идти надо.
— Так что это… — несколько отживев, он водрузил шляпу на голову, и, достав совершенно такой портсигар, какой мне и привиделся, закурил, — вам бы вещи собрать, да это… и перетаскать потихонечку.
— Да… — начало было мать, уже вымотавшаяся и готовая, кажется, сдаться.
— Нет! — озлившись, рявкнул я, — транспорт давайте!
— Ну как ты со старшими-то… — привстал осмелевший однорукий и тут же, прижатый моим взглядом, уселся обратно, забурчав себе что-то под нос.
— И-эх… — одарив меня взглядом несправедливо обиженного человека, однорукий встал, и, ссутулившись, вышел прочь.
— Миша, мы могли бы… — негромко начала мама, явно уставшая от затянувшегося конфликта.
— Не могли бы! — парирую яростным шёпотом, — У тебя спина, а мне одному, небось, до вечера таскать! Да ещё и вон… мотоцикл!
Будто в подтверждении моих слов, за калиткой затарахтел движок, но вопреки моим ожиданиям, звук начал удаляться. Мама только вздохнула и принялась собирать вещи, что не заняло у нас много времени.
Минут через пятнадцать снова послышалось тарахтение движка, и однорукий, закхекав и выжав положенное время, появился во дворе.
— Вы это… — угрюмо и как-то обиженно сказал он, — собирайтесь давайте! А я пока это… осмотрю, всё ли тут…
Сняв шляпу, он, не спрашивая, юркнул во времянку и завертел головой, пока мы выносили из комнатушки последние вещи.
— Так это… так, — бормотал он, — ну вроде, как было. Хотя с этой ведьмой старой…
Подойдя к двери хозяйского дома, он подёргал её, и найдя запертой, закурил какие-то на редкость вонючие папиросы, способные, наверное, разогнать любых, даже самых закалённых и матёрых комаров. Подхватив один из узлов, и, поколебавшись, дрын, я вышел за калитку, где стоит заглушенный мотоцикл с коляской и какой молодой, но уже потрёпанный, лысеющий мужик, опирающийся спиной о руль и курящий с видом неимоверно занятого человека.
— Не-не… — замахал он на меня дымящейся папиросой, рассыпая искры и пепел, — сейчас телега подъедет!
«Сейчас» оказалось очень растянутым во времени, и мы успели вынести все вещи за ограду, а селяне скурить один две, а другой три папиросы, стоя в оглушительном и напряжённом молчании, когда показалась дряхлая, пузатая кобыла, заставшая, наверное, времена коллективизации, и запряжённая в древнюю, отчаянно скрипящую телегу.
Водитель кобылы, такой же дряхлый и пузатый, одетый, несмотря на летнюю жару, в телогрейку и почему-то в резиновые сапоги, восседает с видом человека, лично знакомого с Хароном и мало интересующегося миром живых.
— Вот, — Талейран жестом показал на транспортное средство, — чем богаты…
В голосе его мне послышалась лёгкая издёвка, и, смерив его тяжёлым взглядом, я принялся загружать вещи на солому, стараясь не обращать внимания на стойкий запах навоза. Чем, как говорится, богаты…
Несколько минут спустя, когда вещи были загружены, возчик тронул кобылу вожжами, и та, уронив на дорогу пахучее яблоко, начала двигаться, мерно помахивая хвостом и никуда не торопясь. Шагая рядом и придерживаясь рукой за бортик, я поглядываю по сторонам, и в голове, заезженной пластинкой, вертится давно заученное ещё в той жизни…
«Гой ты, Русь моя родная[10]…»
Отец пришёл, когда уже начало темнеть, и багровое солнце, полускрытое перистыми облаками, закатывалось за горизонт.
— Ну, вот… — только и сказал он, останавливаясь в воротах, — отпустили.
У мамы, возящейся в летней кухне, задрожала нижняя губа, а глаза налились слезами, и она медленно, будто не веря, пошла к нему. На поросшую травой дорожку упало полотенце, но мама этого не заметила, как не заметила и того, что тапочек соскочил с её левой ноги.
— Пришёл… — прерывисто выдохнула она, трогая ладонью щёку супруга и счастливо улыбаясь, — живой…
Отец, не отвечая ничего, улыбнулся устало и очень нежно, и, поймав ладонь супруги, поцеловал её.
— Живой, — хрипловато сказал он, и снова поцеловал её ладонь.
Мама начала что-то прерывисто говорить на идише, а отец, не отвечая, обнял её крепко-крепко, и они замерли так на несколько секунд.
— Отпустили, — выдыхаю, ощущая, как с плеч падает невероятный груз ответственности, который я, за неимением взрослого мужчины в семье, взвалил на себя. Подойдя, я обнял родителей, и мы долго так стояли…
— Ну, всё… — мягко сказал отец, неловко отстраняясь, — хватит.
— Да, ты же голодный! — всплеснула руками мать, — Я мигом! Ой…
Она только сейчас заметила, что стоит в одном тапочке и поджала ногу, исколотую травой и камешками. Отец, сказав ей что-то негромко, отчего та зарделась, поднял тапочек, и, встав на одно колено, одел на ногу супруге.
Не сразу встав, он поднял голову наверх, улыбаясь, и это было так хорошо и неловко, что я отвернулся…
За воротами, метрах в двадцати, хорошо видимый на фоне заходящего солнца, пялится на нас какой-то мужик неопределённого возраста, в калошах на босу ногу, пузырящихся на коленях спортивных штанах и пиджаке не по росту. Заметив, что я смотрю на него, мужик демонстративно отхаркался и начал сворачивать козью ножку.
Усмехнувшись кривовато, я, обойдя родителей, прикрыл ворота, ощущая это так, будто закрыл театральный занавес. Мельком выглянув в щель, увидел, как единственный зритель удаляется прочь независимой походкой человека, вкусно выпившего после тяжёлой работы.
— Представляю завтрашние рецензии, — бормочу себе под нос, в самом деле представляя их, и почему-то сперва в виде постов в «Телеграмме», а потом уже — коротких, но полноценных статей с броскими заголовками на мониторе компьютера. Фыркнув, радуюсь собственному красочному воображению, полагая его, в числе прочих, одним из симптомов улучшившейся работы мозга.
К селянину же я испытываю не презрение, а жалость, как к человеку, с рождения ограждённого множеством запретов и заборов. Железный Занавес, это ведь совсем не фигура речи! К сожалению…
Не только невозможность выезда из страны, но и глушение радиостанций, запрет целых разделов музыки, живописи и даже науки[11] на государственном уровне, сковывает, ограничивает гражданина СССР, даже если он сам не вполне осознаёт эти ограничения. А для жителей деревень и прочих «лишенцев», с отсутствием паспортов[12], куда как более тотальным контролем всего и вся, эти ограничения, в том числе и культурные, можно возводить в куб!
… но правда и то, что жалость моя с оттенком брезгливости, и пожалуй, опаски.
Когда смотришь на всё это не с позиции независимого социолога или этнографа, а изнутри, можно сколько угодно видеть причинно-следственные связи и понимать, что человек становится скотиной не от хорошей жизни, но скотиной-то он от этого быть не перестаёт!
И сейчас эта скотина, полагая себя вправе, а своё мнение единственно верным, и даже не предполагая, что могут существовать другие взгляды на жизнь, и что эти взгляды, чёрт подери, имеют право на существование, влезла в нашу жизнь!
Вот так вот — в калошах на босу ногу, с цигаркой, налипшей на нижнюю губу, перегаром и щетиной, хватая за ворот рубахи и брызжа в лицо слюной и оскорблениями. Да и… не факт, что всё закончилось!
Отец ест медленно, устало, через силу, и, наверное, не вполне чувствуя вкус. Время от времени, переставая жевать, он о чём-то задумывается, и, держа перед собой ложку, с которой обратно в тарелку стекает суп, сидит молча.
Наконец, доев без особой охоты, он взял кружку с чаем и вышел на крыльцо, накинув на широкие плечи лёгкую куртку. Я, уже давно поев, налил себе чаю, вроде как за компанию, и тоже вышел на улицу, прислонившись к плохо ошкуренному бревну, поддерживающему заметно обветшавший навес над крыльцом.
Родители сидят молча, плечом к плечу, и тишину нарушает лишь стрёкот насекомых, да изредка — негромкое сёрбанье, когда отец отхлёбывает кипенно-горячий чай. Здесь, у крыльца, нет ни единой лампочки, а потому комары и разная мошкара не слишком досаждают, сбившись поодаль, у освещённого окошка горницы.
Ночная прохлада слегка холодит спину, но не настолько, чтобы возвращаться в дом за рубахой, да и горячий чай неплохо согревает изнутри.
— Обычная беседа, — безэмоционально сказал отец и сделал глоток, — даже извинились — дескать, эксцесс исполнителя, перестарались.
— КГБ? — спросила мама и покачала головой, не слишком веря в возможность ошибки, но не развивая тему.
— Это надолго, — обронил отец, — они как акулы, стоит им почуять кровь, они будут кружить рядом, и если надо — годами.
Киваю задумчиво, хотя родители и не могут видеть этого, и, слегка уйдя в себя, пытаюсь мысленно упорядочить свои знания о спецслужбах. Никогда почти не интересовался специально, но иногда, где-нибудь на ЮТубе, мелькало что-нибудь этакое, или кто-нибудь из знакомых кидал ссылку на интересный материал.
К сожалению, информация эта, не будучи необходимой здесь и сейчас, и будучи невостребованной, архивировалась где-то в дальних уголках мозга. Я, разумеется, имею некоторое понимание, и могу, как мне кажется, составить достаточно достоверное представление о спецслужбах, но вот детали, за ненадобностью, не запоминал никогда. Зачем, если есть интернет и всегда можно уточнить? Кто бы знал…
Вздохнув, кошусь на негромко разговаривающих родителей, и не без труда давлю поднимающуюся досаду на всю эту ситуацию с попаданством, и на самого себя. Не сразу, но мне удаётся успокоиться, и я продолжаю копаться в воспоминаниях, пытаясь среди кучи эмоционально окрашенной информации и страшилок, найти что-то, что может быть полезным здесь и сейчас. Хоть как-то!
Современных мне спецслужб, давно прогнивших, со ставшим притчей во языцех отрицательным отбором и непотизмом, я опасался, как, наверное, любой вменяемый человек, но нисколько не уважал. Даже если оставить в стороне человеческие качества, рассматривая только и исключительно профессионализм, то ничего, кроме скепсиса, и пожалуй, брезгливости, такие спецслужбы не вызывают. Они опасны только как часть системы, как часть государственного Молоха, своей надсудностью и надзаконностью.
Но впрочем, недооценивать возможности Государственного Аппарата, пусть даже проржавевшего и рассыпающегося на ходу, нельзя. Да и люди… какие ни есть, а чему-то обученные, что-то умеющие, набравшиеся какого ни есть, а опыта.
Здесь же… сложно судить, но отношение к КГБ, как к чему-то невообразимо могущественному, довлеющему над всей территорией Восточного Блока, если и оправдано, то лишь отчасти. Так-то оно так… но КПД, если верить позднейшим мемуарам, у этой махины низкое, и если уж приводить аналогии с механизмами, то это, пожалуй, паровой трактор конца девятнадцатого века.
Нечто очень массивное, тяжёлое, изрыгающее в воздух клубы чёрного дыма, воняющее и лязгающее всеми сочленениями. Впечатление, особенно на человека неподготовленного, эта махина производит, да и работу свою в общем-то выполняет, и становиться на пути этого механизма не стоит… Да я, собственно, и не хочу.
Навеянные моим виденьем парового монстра, в голову полезли разного рода исторические экскурсы, всё больше почему-то про Революцию и первые годы Советской Власти, а чуть погодя — становление ВЧК-ОГПУ, чистки рядов и тому подобное.
Когда, ещё в двадцатые годы, в СССР начали сколачивать собственные спецслужбы, делали это, по понятным причинам, на скорую руку, из того, что было под рукой. Профессиональные революционеры и уголовники, перешедшие на сторону Советской Власти, составили костяк, фундамент спецслужб[13]. Ещё, кажется, было какое-то количество «сознательных» рабочих, чтобы это ни значило, ну и так — всякой твари по паре.
Хм… или вернее будет сказать, что из деталей разобранных механизмов собрали кое-как работающую машинерию? Давно устаревшую, попёрдывающую угольным паром, и с чудовищно низким КПД, но механики-самоучки, махнув на всё рукой, удовлетворились тем, что их изделие каким-то чудом не разваливается на части, а усовершенствование, как водится, было оставлен на потом.
Получившая Химера кое-как работала, но наилучшую производительность она показывала не в обеспечении безопасности страны, а в репрессиях против собственных граждан, и — собственных создателей! Чавкая и давясь, захлёбываясь кровью и страхом, она перемалывала жизни и судьбы, двигаясь вперёд под звуки выстрелов и бравурных маршей.
Потом, разумеется, были чистки, репрессии и война, и наверное, обновлённое МГБ, а позже и КГБ, стало иным, но вот кардинально ли? В своей основе, это всё та же Химера, нежизнеспособная в нормальных условиях…
— Да и люди там всё те же, — произношу я вслух, пытаясь поймать ускользающую мысль, но, покосившись на родителей, замолкаю.
Руководство КГБ, по большому счёту, выходцы из тех времён — не самые лучшие, не самые образованные, не самые умные…
… а просто — выжившие! Это люди, пережившие Большую Чистку, колебавшиеся вместе с Линией Партии, и поднаторевшие более всего не в оперативной работе, а в очень специфических аппаратных играх.
Бюрократы, верные прежде всего не идее Социализма, а системе НКВД, в которой они выросли. Люди, для которых важнее кастовость и идеология, и только потом — профессионализм.
Позже, даже я это знаю, они были разбавлены «комсомольцами» Шелепина[14], но сейчас, если верить газетам, читая между строк, начался закат его карьеры. Зная, куда и как смотреть, понять не сложно…
— Н-да… получается, что на место сталинских волкодавов пришли бюрократы, — констатирую я, машинально расчёсывая место укуса под локтем.
— Хотя какого чёрта? — озадачиваюсь, отгоняя комаров, — С какого это дьявола они — волкодавы!? А… «В августе сорок четвёртого»[15] в голове вылезло, точно! Но сколько, на самом деле, реальных оперативников в Органах? Один процент? Два? А остальные — не волкодавы, не оперативники, а палачи!
— В лучшем, хм… — покосившись на родителей, я замолк, хотя говорил едва ли не шёпотом.
«В лучшем случае они — бюрократы, поставившие репрессии на поток, по принципу „Лес рубят, щепки летят“, и даже если они лично никого не пытали, то назвать их профессионалами можно только с натяжкой».
В голову пришла странная мысль, что, наверное, работники прокуратуры или милиции, как следователи и оперативники, дадут сто очков форы сотрудникам КГБ! Они, в массе своей, руководствуются Законом и Процессуальным Кодексом… в отличии от…
Поворачивая эту мысль так и этак, я не нахожу в ней каких-то противоречий. Действительно, КГБ, как бы оно ни называлось, всегда стояло и стоит НАД Законом.
Наверное, какие-то внутренние нормативные акты ограничивают их работу, но в целом, действия сотрудников так или иначе нарушают Закон. В этом сила спецслужб, и в этом же — их слабость.
Чувствуя, что мне нужно проговорить это вслух, я встал…
… ну и заодно, чтоб два раза не ходить, вон он, туалет. Главное — не провалиться…
— На смену старой… хм, гвардии, — рассуждаю я, расстёгивая штаны и прицеливаясь, — пришли сперва бюрократы из ВЛКСМ, а теперь, получается, вместе с Шелепиным их выдавливают из органов, меняя… А собственно, на кого?!
— Впрочем, не важно… — застёгиваю ширинку, и, прикрыв за собой дверцу, иду к умывальнику, — Выходит так, что у них там сейчас период Междуцарствия, а значит, можно надеяться на некоторую пробуксовку…
… и все свои соображения, сжав в несколько предложений, я озвучиваю родителям.
— … а ещё, слышал в Посёлке такую байку от дяди Миши, — продолжаю, напрягая память и актёрские способности, — что раньше, ещё до войны, если человек, заметив какие-то нехорошие признаки со стороны органов, просто переезжал, его как бы теряли из виду.
— Понятно, — тут же поправляюсь я, — если дела мало-мальски серьёзные, то фигурантов искали хоть на краю света, а вот ради мелких пескариков напрягать весь аппарат не имело, да наверное, и не имеет смысла.
Отец, выслушав меня, замер и некоторое время сидел молча, и кажется даже, не дыша. Затем он медленно кивнул, быстро, и как-то по-новому, глянул на меня.
— Не знаю, как сейчас… — пожимаю плечами, действительно, имея очень мало понимания, но зато знакомый с таким понятием, как «мозговой штурм» и привыкший на квизах накидывать в команду любую информацию, какая может оказаться хоть сколько-нибудь близкой к теме.
— Я тоже, — чуть усмехнувшись, негромко отозвался отец, и совсем тихо добавил:
— Вырос…
Несмотря время к полуночи, сна у нас ни в одном глазу, и спать никто не идёт. Какой уж тут, к чёрту, сон…
Озябнув, я вернулся в дом за рубашкой, оставив родителей тихо разговаривать на крыльце.
Давно заброшенный, с нечастыми и неаккуратными постояльцами, дом пахнет сырость, мышами, трухой и всем тем нежилым, что невозможно описать словами, но что явственно понимается, стоит только зайти внутрь и вдохнуть неизменно затхлый воздух. Открыты окна или закрыты — неважно, в брошенном доме воздух будто пропитан плесенью и трухой, легким запахом гниения.
Тронув зачем-то пальцем отсыревшую, осыпающуюся побелку со стен, я снял рубашку со спинки кровати и накинул её на плечи. Глянув на старую икону, оставленную в красном углу, на керосиновую лампу девятнадцатого века, на угольный утюг, усмехнулся невольно и пробежал глазами по старым вещам, оставленными хозяевами без всякой жалости.
Полвека спустя все эти иконы и утюги, оставленные в сарае прялки и колыбель, доставшиеся от прадедов кованые топоры и прочий скарб назовут антиквариатом…
— А сколько это будет стоить, даже подумать страшно, — пробормотал я, выкидывая из головы виденья того, как я катаюсь по деревням и собираю брошенное имущество, а потом — жду…
— Бр-р… — я помотал головой, — ужас! Вот что жадность-то с людьми делает… Ведь готов был, пусть даже несколько секунд, ждать возможности разбогатеть под старость лет!
— … вот оно что, — услышал я ещё из комнат, негромкий голос отца, — распустил я вас? Да-а… однако! Я и внимания не обратил — думал, оделась ты как-то не так, или Мишка с соседкой недостаточно вежливо поздоровался, а оно вот так? Дела…
Я вышел наконец во двор, и, подтащив поближе низенькую лавочку, уселся напротив родителей.
— А ты, значит, один против толпы? — отец внимательно смотрит на меня, — Не испугался?
— Сперва да, — мне почему-то неловко, — в самом начале. А потом, когда тот, с багровой мордой, маму в лицо пятернёй, я озверел, да так…
Пожимаю плечами, не желая продолжать, и отец не стал настаивать. Так только… закаменел на какое-то время, да полыхнуло беспомощностью, какая бывает и у сильных мужчин.
Он закурил, молча глядя в сторону, а мама гладила руку супруга и что-то шептала то на идише, то на русском. Сильно не сразу, две папиросы спустя, она отшептала его, и отец, усмехнувшись горько и поведя плечами, отживел, перестав походить на собственный бетонный памятник.
— Да уж… — ещё раз усмехнулся он, туша папиросу о дно старой, ещё лендлизовской консервной банки, найденной нами на кухне, — дела!
Неспешно, очень въедливо, отец начал ворошить события, останавливаясь иногда на деталях, которые мне казались откровенно второстепенными. Время от времени он поднимал руку, останавливая меня и обдумывая услышанное, а иногда отматывал разговор на несколько минут назад, снова и снова проговаривая одно и то же.
Довольно-таки раздражающая манера… и хотя я понимаю, что отец, с его опытом войны, лагерей, ссылок и общения с представителями соответствующих органов, понимает эту ситуацию много глубже, чем я могу представить, но менее раздражающей она от этого не становилась!
— Потерпи, ладно? — будто услышав, попросил меня отец, — Я потом, если захочешь, объясню всё.
Угукнув, киваю, и, обхватив колени руками, снова и снова рассказываю одно и то же, или же, напрягая память, пытаюсь вспомнить какую-нибудь деталь, малозначительную для меня в тот момент. Получается… да так себе, через раз в лучшем случае, но отец не сдаётся, собирая из этих кусочков информации какое-то подобие паззла.
— Та-ак… — подытоживает отец, вставая и потягиваясь с хрустом, — а поставлю я чайник!
Ничего не говоря, он прошёл в летнюю кухню, и несколько минут спустя мы в полном молчании пили чай, и тишина нарушалась лишь треском цикад и ором каких-то ночных птах. Да чуть погодя, где-то на другом конце деревни, послышался звук работающей техники, но и он вскоре замолк.
Допив чай, отец вытряхнув заварку к забору и некоторое время сидел, ссутулившись и напряжённо о чём-то размышляя. Наконец, с явной неохотой встав, он сообщил нам:
— На станцию пойду, о транспорте договорюсь. Да, и телеграмму…
Пояснять он ничего не стал, да в общем-то, и не нужно… Менее чем через минуту фигура отца затерялась в ночи, и я, медленно закрыв калитку, вернулся в дом. Ждать…
— Не гавкай, псина… — шёпотом говорю я и присаживаюсь на корточки, — Не гавкай, псина бестолковая… кому говорю! Ну, ну… всё, признала?
— Да-да-да… — не вставая, чешу лохматую холку, попутно вытаскивая репьи, а потом, когда разнеженная, непривычная к ласке, собаченция плюхнулась на спину, наглаживаю живот, — хороший собакен, хороший…
— Ну всё, всё… — встав, последний раз треплю псину по холке и озираюсь по сторонам. Деревенская улица освещена только тускло мерцающими звёздами и тонким полумесяцем, наполовину скрытым облаками. Фонари в деревне есть, но все они в центре, ближе к сельсовету, или как он там называется… А здесь — только месяц, звёзды, да где-то, в десятке домов позади, кто-то из сельчан забыл выключить лампочку перед крыльцом.
Никаких гуляний молодёжи под гармошку и без, как это показывается в фильмах, нет, если не считать за таковое ночной собачий перебрёх.
— Да-да… всё, иди… — наклонившись, рукой пихаю собаченцию по направлению к родным воротам, и иду дальше уже без опаски. Это места знакомые, нахоженные, с наглаженными собаками, которые успели меня обгавкать, а потом и обнюхать, днём раньше.
Сейчас если и гавкает кто-то, то это ленивый, служебный гавк — дескать, дом на охране, бдю! Если полезу через забор, тогда да, гавканье станет возмущённым, с нотками скандала, а так… Пустобрёхов в деревне не любят, и если не сами хозяева прибьют, так помогут соседи.
— Ага… чуть не прошёл, — сориентировавшись, останавливаюсь и чутко всматриваюсь в темноту. Сердце бухает… и некоторое время я медлю, стоит ли? Но потом, закусив губу, всё-таки решаюсь, и, оглянувшись ещё раз, лезу через забор — с той стороны, где стоит заброшенный дом.
Я уже во дворе… Присев на корточки, опять жду неведомо чего, но «Дамы в вечернем туалете» не наблюдается, да и соседские собаки, по-видимому, избегают двор старой ведьмы, прекрасно чувствуя людей.
Сперва, вроде как для тренировки, выцарапываю каббалистические знаки на стене сарая, не слишком стараясь, и тут же затирая свежие царапины пальцем, предварительно поплевав на него.
— В глаза так сразу не бросится, — бормочу себе под нос, гвоздём выцарапывая какое-то подобие масонского циркуля, — а потом, со временем…
Царапаю знаки, весьма живо представляя себе реакцию старой ведьмы.
— Колдовал жидёнок? Ну-ну… Я, правда, не знаю ни хрена, что всё это значит, но ты, старая сука, сама придумаешь… и сама себя накрутишь! В КГБ нас на опыты? Ну-ну… а сама в дурку не хочешь?
Опаска прошла, да и время сильно уже за полночь, так что, пусть и с большой оглядкой, от сараев я дошёл до дома и времянки. Нацарапывая (весьма криво) на сыплющейся побелке какое-то подобие пирамиды с кружочком наверху, призванным изображать чьё-то там око, поглядываю на дверь.
Нацарапанные знаки тем временем наливаются Силой, которую я не вижу, но чувствую, как чувствую и то, что ночь эта особенная, колдовская…
— Ихес-тухес[16]… — скрутив по-особому пальцу, тычу в сторону двери нашей бывшей домохозяйки, и так, для верности, девять раз. Усмехнувшись злорадно, покидаю наконец негостеприимный двор, и, прыгнув с забора, лечу над дорогой, в трёх или четырёх метрах над землёй, как и положено втакую ночь потомственному ведьмаку из уважаемого раввинского рода!
Непередаваемое ощущение полёта… куда там аэродинамической трубе или прыжку с парашютом! Я лечу и лечу, а ночь, ещё совсем недавно тусклая, расцветает сумрачными красками, подсвечивая деревню и дома, а особенно — колдовские места…
… и, уже с сожалением осознав, что это всего лишь сон, я всеми силами стараюсь его продлить, продлить это ощущение полёта и запомнить, как в моём сне выглядит ночная деревня, подсвеченная колдовскими огнями!
— Жаль, — шепчу я, проснувшись, и снова, в который уже раз, досадую от того, что не умею рисовать…
Сон потихонечку уходит прочь, и, проводив его сожалеющим вздохом, встаю с табуретки, на которой я заснул, и тянусь всем телом. Всё болит… со вчерашнего ещё, я тогда, кажется, вообще всё себе потянул!
За окном уже начало светлеть, и, выключив в горнице свет, я приоткрыл дверь во двор, где на крыльце, зябко кутаясь в отцову куртку, дремлет мама. Поколебавшись, не стал её тревожить, и обойдя осторожно, прошёл сперва в туалет, а потом долго плескался в рукомойнике, пытаясь окончательно проснуться.
Там же, во дворе, размялся, чувствуя себя, как после неудачного спарринга, и кряхтя то и дело, как старый дед с запущенным радикулитом. После, с некоторым сомнением, перебарывая лень и невыветрившуюся усталость, проделал пальчиковую гимнастику, и через несколько минут, можно сказать, почти проснулся.
На летней кухне, стараясь не шуметь, пошарил по кастрюлям и чугункам, и найдя отварную картошку в мундире, быстро почистил её, порезал — с запасом, крупными кусками, кинул на сковородку, не жалея подсолнечного масла.
— Духовитое, — морща нос, разжигаю печку и передразниваю бабку, продавшую нам бутыль, — То-то и оно, что духовитое. Хочешь, не хочешь… а другого нет! А, ладно…
Повздыхав о масле без запаха, свежих помидорах посреди зимы и прочих достижениях прогресса, порезал лук, и уже привычно заправил маслом и луком старую квашеную капусту, которая ещё чуть, и станет уже не просто старой, а испорченной. А так… ничего, за неимением чего-то другого.
Когда картошка уже была почти готова, порезал туда остатки чуть заветрившейся колбасы, а на другой сковороде на скорую руку обжарил зачерствевший хлеб, присыпав его с уже готовой стороны, перцем и солью.
— А, чайник ещё… — спохватился я, и, сняв сковороду с картошкой, водрузил на её место чайник, более чем наполовину полный.
— Ма-м… — подойдя, трогаю её за плечо.
— А?! Миша? — всполошилась она, — А, утро уже… Ты голодный, наверное? Сейчас…
— Я уже картошку обжарил, — перебиваю её, — Давай, умойся, посети кабинет задумчивости, и за стол!
— Мог бы и разбудить, — вздохнула она, — что я, не женщина…
Закатываю на это глаза, ничего не отвечая. Вот же… глупость, но даже у мамы это в подкорке сидит, хотя казалось бы…
Едва я поставил сковородку на стол, а мама, вытирая руки, уселась, на улице проехал грузовик, остановившись возле нашего дома.
— Встали уже? — поинтересовался отец, заходя во двор, — Ну, хорошо…
Отставляю в сторону заветный дрын, смущённо пожимая плечами при виде чуть развеселившегося отца. Ну да, ну да…
— О, картоха? — заинтересовался водитель грузовика, безо всякого стеснения прошедший в калитку вслед за отцом.
— Да, только с печи, — дружелюбно киваю я, — Поешьте вместе с нами?
— С превеликим удовольствием! — отзывается тот, как ждал, а мама почти незаметно кивает мне — дескать, всё правильно сделал, сынок!
Наворачивая картошку и хрустя попеременно то зажаренным хлебом, то капустой, водитель, молодой круглолицый парень с носом-картофелиной, простоватый и очень смешливый, травит шофёрские байки.
— А вы откуда? — спохватывается он, — Ага, ага…
Наконец, картошка подъедена, чай выпит, а утро, всё ещё немного зябкое, окончательно вступило в свои права. С помощью Дениса мы быстро закинули вещи в кузов, и отец, убедившись, что мы устроились достаточно удобно, заскочил в кабину к водителю.
Дёрнувшись пару раз, грузовик завёлся, и мы покатили по просыпающейся деревне под ленивый брёх собак. Я сижу на перевёрнутом ведре, придерживаясь рукой за кузов, и, зевая отчаянно, гляжу по сторонам со смешанными чувствами.
На повороте мы притормозили, и водитель пару раз прогудел, прося уйти с дороги стоящий на ней трактор. Тракторист, немолодой мужчина с напряжённым и злым лицом, лишь матерно отмахнулся рукой и продолжил слушать выговор начальника.
— Да сдвинься ты на обочину! — не выдержал наш водитель, чуть ли не по пояс высунувшись из окна, — Дай проехать, чёрт полосатый!
«Чёрт полосатый» лишь дёрнул щекой, зато начальник, делавший ему выговор, обернулся, оказавшись тем самым одноруким. Раздражение на его лице сменилось усмешкой, и, приподняв шляпу, он издевательски раскланялся с нами.
Через несколько секунд трактор сдвинулся на обочину, пропуская грузовик, и мы поехали прочь, покидая русскую деревню.
— Ну, бывайте… — ещё раз кивнув нам, шоферюга заскочил в кабину, и, высунув из неё голову, начал выруливать со двора, азартно переругиваясь со сторожем. Выехав, он притормозил, не глуша фырчащий двигатель, и приоткрыв дверцу, высунулся наружу чуть не на половину, развёл руки на ширину плеч и проорал, перекрикивая шум двигателя:
— Вот такие! Не караси, а свиньи, даже сало капает! Будешь у нас, Аркадьич…
Сзади требовательно прогудели, и водитель, оглянувшись, чертыхнулся и залез-таки в кабину. Ещё один взмах мозолистой пятерни, и он уехал, а мы — остались.
— Пока как-то так… — протянул отец, оглядываясь по сторонам и вздыхая. Мама, чувствуя его настроение, шагнула к нему, по пути сгребая меня в охапку… Я охотно уткнулся носом в её плечо, не испытывая особого желания обозревать внутренний двор «Дома Колхозника».
— Вы, что ли, Савеловы будете? — сворачивая на ходу цигарку подошёл к нам немолодой сторож, щурясь подозрительно и как-то очень по ВОХРовски[17].
— Савеловы и есть, — согласился отец, отпуская наши плечи и выступая чуть вперёд.
— Иван Степаныч, — отрекомендовался сторож, протягивая отцу мозолистую, нечистую пятерню с неровными обломанными ногтями, под которыми виднеется ничем не выводимая грязь.
— Иван Аркадьич, — отзеркалил отец, крепко пожимая руку, — а это супруга моя, Людмила Львовна, и сын, Михаил.
Бормочу негромко, что очень приятно, но это, похоже, не интересует нашего провожатого. Я для него — сопля зелёная, права голоса не имеющая.
— Валька! — обернувшись и всматриваясь в кучкующихся во дворе мужиков, зычно гаркнул мужик, — Валентин, ёб твою мать! Сюда, блять, живо!
Валентин, мужик явно за сорок, трусцой подбежал, на ходу снимая кепку с грязной головы, и, прижав её к груди, зачем-то слегка ссутулился и заулыбался виновато. Чуть выше среднего роста, с несколько вытянутым лицом и уныло обвисшим носом, он походит на постаревшего провинциального Пьеро, жизнь которого пошла вовсе уж наперекосяк.
— Звал, Иван Степаныч? — заискивающим тоном спросил Валентин, и, не отворачивая глаз от сторожа, ухитрился скосить на нас глаза и, приветствуя, кивнуть головой, далеко вытянув тощую шею, поросшую длинным серым волосом.
— Давай… — начал было сторож, показывая на наш багаж, но, хмыкнув, почесал подбородок, и уже другим тоном продолжил:
— В общем — задачу видишь?
— Да, Иван Степаныч! — вытянулся Валентин, — Сейчас мужиков организую! Так куда, говоришь, нести?
— Да вон в тот сарайчик, — махнул рукой сторож, доставая связку ключей.
— Сам видишь, с кем приходится… — непонятно вздохнул сторож, заводя разговор с отцом, и покрикивая время от времени на мужиков, семенящих впереди с нашей поклажей.
— Вот, здесь под присмотром, — сообщил нам сторож, запирая дверь на замок и отряхивая руки, — съезжать будете, ну или так что понадобится — ты, Иван Аркадьич, знаешь, где меня искать.
— Благодарствую, — отец чуть склонил голову, подстраиваясь под собеседника.
— А это, у вашего… — сторож показал глазами на меня, — на шее что? Боюсь и думать, Иван Аркадьич… но сам понимаешь, служба!
— Да то самое, — отозвался отец, — правильно понимаешь, Иван Степаныч, сейчас вот в больницу и пойдём.
Он в несколько предложений описал наше приключение и сторож, крякнув, свернул ещё одну цигарку и покосился на мужиков, возящихся в стороне с разгрузкой какого-то барахла с высокого борта колхозного грузовика, заехавшего во двор.
— Мужик — он такой… та ещё сволочь! — задумчиво покивал сторож, — Но всё ж таки, Аркадьич, не обессудь…
— Да всё понимаю, — в тон ему отозвался отец, — служба!
— Да! — спохватился сторож, — Сейчас койки ваши покажу!
Идя по двору с уверенностью ледокола, он то и дело оборачивается к отцу, рассказывая тому, какая же эта сволочь, русский мужик. Наличие вокруг этих самых мужиков сторожа ничуть не смущает, как и тот факт, что и сам он (что ненароком всплыло в разговоре) происхождения самого что ни на есть крестьянского.
«Это пиздец…» — вертится у меня в голове, а голова верится по сторонам, и я сам не знаю, к чему эти слова относятся больше — к словам сторожа, или к тому, что окружает нас.
«Дом Колхозника» окружён высокими, грязно-серыми бетонными стенами, на которых остро не хватает витков колючей проволоки, чтобы сделать картину завершённой. Сам дом, большое и какое-то несуразное, приземистое здание, покрытое многими слоями несвежей штукатурки, обвалившейся кое-где геологическими пластами, смотрит на нас маленькими подслеповатыми окошками, забранными решётками, выкрашенными краской-серебрянкой. Он каким-то удивительным образом гармонирует со сторожем-ВОХРовцем, и кажется, да и наверное, является, осколком эпохи коллективизации, ГУЛАГа и первых пятилеток.
Во дворе, где местами есть потрескавшийся асфальт, везде стоят прицепы, редкие грузовики и трактора, и, совсем для меня неожиданно — телеги. В сторонке, в самом углу, виднеются лошади, слышится фырканье и доносится не слишком густой, но явственный навозный дух.
Впрочем, дух здесь такой, что нотки навоза добавляют к этой атмосфере не слишком многое. Всё здесь, кажется, пропиталось запахами лошадиного и человеческого пота, прелых овощей, застарелой мочи и прочих, столь же неаппетитных запахов.
Нельзя сказать, что двор загажен, но пахнут, и не всегда приятно, овощи, пахнут лошади, пахнут мужики… Да и все эти колхозные прицепы и телеги, на которых годами и десятилетиями перевозят чёрт те что, пропитались духом русской деревни[18]. Чёрт… да сам асфальт, с въевшимися пятнами, кажется, пахнет…
— Вот здесь и заночуете, — распахнув дверь, сообщил нам сторож, пропуская нас с отцом в большую комнату с дюжиной кроватей, девять из которых заняты.
— Доброе утро, Иван Степаныч! — держа руку с папироской наотлёт, подскочил один из мужиков, лежащий на кровати прямо в одежде. Сторож, мазнув по нему ничего не выражающим взглядом, показал нам наши кровати и зачем-то похлопал по металлической спинке одной из них, отчего та, пошатнувшись, издала скрипучий звук.
«А я ещё на бараки жаловался! Чёрт, чёрт, чёрт…» мы уже вышли из комнаты, а я всё ещё не могу забыть этот запах немытых тел, въевшегося в бельё и стены запах табачного дыма, и само бельё — то ли застиранное до крайности, а то ли попросту грязное! В бараке, чёрт подери, у нас была отдельная комната…
В голову полезли мысли о крепостном праве, а на выходе, зацепившись глазами за старый, давно выцветший плакат о долге перед Родиной, я споткнулся и чуть не упал. Отец, подхватив меня под руку, проследил направление моего взгляда и еле заметно дёрнул щекой, ничего не сказав.
«А ещё армия впереди… — полезли в голову мрачные мысли, — какой-нибудь, мать его, стройбат! И буду я отдавать долги за репрессированных отца и мать, за комнату в бараке и за то, что здесь называют Светлым Будущим и социалистическим образом жизни! В рот я вас…»
Погрузившись в мысли, я почти безучастно брёл за родителями, пропустив тот момент, когда маме показали её комнату и койку. Опомнился уже на улице, когда отец, сжав меня за плечо, на секунду притянул к себе. Он ни сказал ни слова, но как-то отпустило…
— … во-он туда пройдёте, — объяснял тем временем сторож, показывая рукой, — до перекрёстка, а там налево и чуть во дворах. Спросите! Да, Иван Аркадьич, не обессудь…
— Крестьянину без паспорта больше некуда, — не глядя на меня, сказал отец, прикуривая на ходу, — а мы, со справками…
Он не договорил, прибавив шаг, но чуть погодя всё-таки добавил нехотя:
— Сам понимаешь, город режимный.
— Вся страна режимная, — бурчу себе под нос, но впрочем, тему не продолжаю. Мы уже вышли из тупичка, в котором находится «Дом Колхозника», и начался уже настоящий город, резко контрастирующий с тем ГУЛАГовским осколком.
Широкие проспекты, большие дома — в пять, семь и более этажей, и тут же рядом, частные домишки и бараки, козы и коровы. Москва строится, расширяется и… да, наверное, можно сказать — хорошеет.
… но как же, чёрт подери, она провинциальна!
Пока мы жили в посёлке или в маленьком райцентре на Севере, вся эта провинциальность и серость были едва ли не чем-то само собой разумеющимся. Родной мой город, с поправкой на моду, рекламные щиты и большее количество автомобилей, выглядел очень похоже, так и оставшись по большей части в прошлом. Поэтому, несмотря на всё неприятие окружающей действительности, вся эта убогость была привычной и едва ли не родной.
Но Москва?! Козы и коровы… и вообще, ощущение, будто я попал в старый фильм, и сейчас помощник режиссёра заорёт:
— Стоп! Снято! Всем спасибо, перерыв!
Понимаю, что это галлюциногенное ощущение от того, что, действительно, все эти улицы, троллейбусы, дома, тележки мороженщиц, будки с газированной водой и прочая атрибутика лакированной социалистической действительности растиражирована в сотнях и сотнях фильмах, плакатах и даже, кажется, мультфильмах. Парадные, глянцевые, открыточные виды Столицы, какой она должна быть в глазах советских граждан и иностранцев.
Не без труда отделываюсь от ощущения кинематографичности, всерьёз опасаясь эпилептического припадка. Для этого пришлось выделять неприглядные детали, акцентируясь на мелочах, вроде низкой самодельной тележки со старыми подшипниками вместо колёс, на которой с грохотом рассекает безногий инвалид, отталкиваясь от асфальта деревянными, обшитыми кожей колодками.
Настроение мне такие детали не добавили, но отпустило, и я, уже со спокойной душой, начал глазеть по сторонам, рассматривая город в целом. Очень мало автомобилей, мало народа на улицах, много солнца и… вообще-то — красиво! В целом.
Детали, как обычно, подкачали, но видна некая концепция, идея… Да и воплощение, в целом, не самое скверное. Если бы градостроительная концепция продолжилась в этом русле, то, кажется мне, город вышел бы куда как более удобным!
— Так… сейчас налево, — негромко сказал отец, сворачивая в нужном направлении.
Свернув, мы пошли среди двухэтажных домов, за которыми кое-где виднеются частные домики и проплешины то ли пустырей, то ли стройплощадок, уже расчищенных под застройку многоэтажками, школами, детскими садами и магазинами. А пока… да тоже ничего, честно говоря. Есть в этих старых домах своеобразное дореволюционное очарование, и будет очень жаль, если этот уголок Старой Москвы исчезнет…
«— А кстати, где мы?» — запоздало озадачился я, пытаясь сообразить, куда же нас завёз шофёр. Я, конечно, не великий знаток Москвы, но всё-таки, наверное, сумел бы сориентироваться, если бы внимательней следил за дорогой, не выпадая в собственную реальность.
А здесь… Мало того, что знакомые ориентиры, по большей части, пока просто отсутствуют, так ещё я столкнулся с тем, что в ходу как новые, так и старые названия. Причём старых может быть аж несколько, и, в зависимости от возраста говорящего, это может дореволюционное название какой-нибудь Голодаевки, или, на волне революционных переименований, Красный Пахарь. А на картах и указателях, тем временем, может быть написано совершенно другое!
Вдобавок, везде стройки, объезды, указатели… Сам чёрт порой не разберёт.
— Добрый день, — отец тем временем тормознул немолодую женщину, идущую по улице, сильно припадая на бок.
— День добрый, — не слишком приветливо отозвалась она, останавливаясь и опуская на тротуар большую сумку, пошитую из грубого брезента.
Уточнив дорогу, мы прошли чуть дальше, и, свернув ещё раз налево, уткнулись в длинное одноэтажное здание, несколько обветшавшее от времени, но впрочем, вполне ухоженное и приятное глазу. К тому же, больница стоит в небольшом скверике, со старыми берёзами, вековыми липами и цветочными клумбами, ну и разумеется — лавочками. А чуть подальше, в самом конце сквера, обнаружилась ещё и детская площадка — с грибком над песочницей, несколькими качелями, и деловитыми карапузами, занимающимися под присмотром мамаш своими важными карапузьими делами.
Подходя к больнице, отец замедлил шаг, морщась от чего-то, не вполне понятного мне.
— Кто первый подал заявление, тот и прав, — негромко, будто напоминая ему о чём-то, сказала мама.
— Ну да… — вздыхаю я, зайдя в холл больницы и обозревая её, — а чего я ещё ожидал?
Заметив вопросительный мамин взгляд, пожимаю плечами — дескать, ерунда…
— Да я на минуту отходил! — взревел какой-то мужик густым басом в ответ на замечание, проталкиваясь к очереди в регистратуру, — Покурить выходил!
— Вот где курил, там очередь и спрашивай! — непримиримым тоном отозвалась одна из бабок, преграждая ему путь на манер камикадзе, — А то взяли манеру! Одному покурить, другому! И все, ети вашу мать, стояли! Все занимали!
— Вот если у тебя, милок, — с готовностью подключилась вторая старушенция, вся какая-то мятая, и чуть не пожёванная, едко пахнущая табаком и нафталином, — болит чевой-то, то никуда ты и отойти не хотишь! Стоять будешь, как гвоздями к полу прибитый!
— Мы на заводах всю жизнь! — распинается какой-то дедок, стуча костылём и тряся двумя медалями на впалой груди, и, размявшись, понёс какую-то совершеннейшую околесицу, согласно которой все больничные должны проверять органы НКВД, и если что не так — в лагеря! А то ишь, разбаловались!
Но у него к моему удивлению, нашлись сторонники, часть очереди, притом немалая, завела разговоры о том, что раньше порядок был.
— Хозяин в стране был! Всех вот так… — артритный кулак вздымается над головой.
Выдохнув, приваливаюсь спиной к стене, краем уха слушая несколько скандалов разом, и меланхолически обозревая внутреннее пространство больницы, стараясь отвлечься от разговоров людей, тоскующих по хозяйской руке, и, очевидно, барину.
Никакой тебе плитки или хотя бы линолеума, а лишь вытертые половые доски, местами выщербленные, отполированные тысячами посетителей. Экологично… да и до материалов, современных мне, ещё ох как далеко…
Стены крашены чем-то уныло-казённым, чему я даже не могу подобрать правильного названия, а вернее всего, в целях экономии в ведре смешали все краски, что были, и, разболтав палкой, употребили в дело. Выше, метров с полутора, побелка, и граница этих двух сред изрядно отшелушена, стёрта и выскоблена.
Ну и стенды… В основном примитивные, откровенно колхозные, в стиле «Мойте руки перед едой», будто кому-нибудь… а хотя, наверное, есть и те, кому надо напоминать…
Но есть и политические агитки, вроде «Решение Партии — в жизнь!», с темой, которая вообще может быть не связана с медициной. К чему бы это? А, ну да…
«Ну ни-че-го в стране не поменялось… — саркастично подумал я, скрещивая руки на груди, — ни-че-го! Если только в худшую сторону… Прогресс и технологии — они где-то там, а у нас…»
— Миша! — позвала меня мать от стойки регистратуры, сбивая с мыслей, — Подойди!
Протолкавшись через заворчавшую очередь, подошёл поближе, и, повинуясь маме, опустил поднятый воротник рубашки и задрал вверх шею, демонстрируя синяки и ссадины, которые сегодня, поутру, заиграли новыми красками.
Пожилая дама в белом халате только цокнула языком, показав на миг золотые коронки, и сморщилась, как от неприятного запаха. Повелительно махнув нам рукой, она вышла из регистратуры, и, чуть повернув голову, украшенную перманентной завивкой, сказала тем голосом, каким отдают приказы на поле боя…
— Эти — без очереди!
… и никто, что характерно, возмущаться не стал.
В кабинете врачиха, быстро и довольно-таки небрежно осмотрев меня, даже не подумав вымыть перед этим руки, приказала медсестре позвонить, негромко проинструктировав её, а сама принялась заполнять документы, всем своим видом показывая, что её, Елизавету Анатольевну, эта ситуация в восторг не приводит!
А когда выяснилось, что нужно ещё и осматривать маму, у которой, со слов отца, на спине, в районе позвоночника, внушительный лиловый синяк, она откровенно сморщила нос, смерив маму неприязненным взглядом. Встав, врачиха подвинула ширму так, чтобы перегородить часть кабинета.
— Проходите и раздевайтесь, — сухим голосом велела она, с грохотом двигая стул и всем своим видом показывая, что делает нам большое одолжение.
— В течение пятнадцати минут подойдёт, — доложила начальству вернувшаяся медсестра, усаживаясь на своё место и подвигая венский стул к массивному столу. Мельком глянув на нас, она тут же закопалась в бумаги, иногда делая какие-то записи мелким бисерным почерком.
— Так-с… — врачиха, выйдя из-за ширмы, глянула на тонкие золотые часики, браслет которых перерезает её пухлую руку, и постучала пальцами по столу, напряжённо морща лоб.
— Подождите пока в коридоре, — решила она наконец, — я вас вызову, когда понадобитесь.
В коридоре, довольно-таки широком, освещённом дневным светом из двух распахнутых окон по обеим его сторонам, и нескольких тускловатых лампочек, полно кашляющего, сморкающегося и переговаривающегося народа. Стойкий запах лекарств почти перебивает запах немытых старческих тел, табака и нечищеных зубов, и у меня возникло подозрение, что может быть, не всё так просто, и сестра-хозяйка, повинуясь негласному распоряжению главврача, попросту дезодорирует помещение с их помощью.
Ждать, впрочем, долго не пришлось, и милиционер, относительно молодой мужик с вытянутым унылым лицом, похожий на страдающую похмельем борзую собаку, деловито прошёл в кабинет, придя заметно раньше отведённого срока. Я было отлепился от стены, но как оказалось, зря, и, помаявшись так минуты две или три, снова принялся подпирать больничную стену.
— Савеловы! — высунувшись из кабинета, громко позвала медсестра, и очередь проводила нас недовольным ворчанием, на что женщина, с нотками визгливой скандальности, поведала народу о нашей ситуации, ухитрившись, не соврав ни в едином слове, перевернуть всё едва ли не с ног на голову.
— Вот, — громко констатировала Елизавета Анатольевна, со стуком собирая несколько папок на столе и вставая, — Савеловы!
Парой фраз она очень сухо описала наши травмы и вышла, оставив нас наедине с помощником участкового. Я не вполне понимаю, почему милиционер, курирующий тот чёртов колхоз, который на минуточку, вообще не относится к городу, опрашивает нас здесь, и насколько эта ситуация вообще законна.
Но родители, с их-то опытом, воспринимают это достаточно спокойно, как нечто само собой разумеющееся, и оглянувшись на них пару раз, я не стал раздувать скандал. Хотя, чёрт подери, мне это не очень нравится…
Почему-то казалось, что согласно Букве Закона, нас должны были вызвать повесткой на соседний участок… Как вариант, местный шериф мог зафиксировать сам факт обращения в милицию, и затем передал бы нас либо по адресу, своему сельскому коллеге, либо, что для нас более желательно, в центральный аппарат.
Но очевидно, или я чего-то недопонимаю, или, что вернее всего, у сотрудников внутренних органов есть своя, сложная система взаимозачётов на грани законности или даже чуть-чуть за гранью. А то, что при этом нарушаются права граждан… так наверное, смотря каких граждан! Меньше формализма, товарищи!
Разговор мне не понравился с самого начала, потому как если сходу ошарашивают подростка перечислением статей о клевете, а потом, раз за разом, настойчиво предлагают «подумать», то думать, собственно, и не о чем… Будь я действительно подростком четырнадцати лет, то, несмотря на присутствие родителей, поплыл бы, и наверное, дело окончилось тем, что мы отказались от показаний, и оно, в лучшем случае, было бы переквалифицировано в несчастный случай, или, возможно, закрыто.
Но это в лучшем… Помощник участкового довольно настойчиво пытался подловить меня и маму на каких-то несуразностях, и чуть ли не повернуть дело так, что мы сами оказались виноватыми. Это было не очень явно, но заметно и мне, и, очевидно, родителям.
— Вы, граждане, — ещё раз надавил милиционер, сделав донельзя официальный вид, — подумайте как следует! Я, конечно, всё понимаю, но с другой стороны — коллектив! Знаете же, что если ты плюнешь в коллектив, то коллектив утрётся, а если коллектив в тебя, ты утонешь…
Прозвучало это откровенной угрозой, но давать заднюю, по ряду причин, мы не стали, и, подписав все положенные документы, ушли с изрядно попорченным настроением.
— Да-а… — протянул отец, выходя во двор, и, надев кепку, тут же сдвинул её на затылок, подставляя солнцу лицо. Мимо, чуть задев нас, проскакал давешний милиционер, зажав папку подмышкой.
Проводив его угрюмыми взглядами, переглядываемся.
— Ну… может, мороженое? — неуверенно предложила мама, пытаясь исправить если не ситуацию, то хотя бы настроение.
— А давай! — с несколько натужным весельем согласился отец, — Когда я московское мороженое ел…
В голосе его, несмотря ни на что, просквозили отчётливые нотки тоски, протянувшейся далеко в прошлое.
Недолго думая, пошли на поиски мороженого, и минут через десять наткнулись на тележку. Выстояв довольно длинную очередь, состоящую в основном из ребятни, молодых мам и совсем юных парочек, взяли по два пломбира и отошли на ближайшую аллею, где, из-за тощих, только что высаженных деревцев, не дающих совершенно никакой тени, нашлась свободная лавочка.
Московское мороженое, кто бы что ни говорил о ГОСТах, по вкусу всё-таки отличается от провинциального, и как по мне, довольно-таки заметно. Не сказать, что это прямо-таки необыкновенно вкусно, но если сравнивать с «пальмовыми» сортами, то разница, конечно же, явственно ощущается.
Первую порцию я смолотил быстро, аж зубы от холода заныли, да и родители не слишком-то от меня отстали. Вторую мороженку ем уже вдумчиво, неторопливо, стараясь наслаждаться каждой сладкой молекулой, но мысли, сцука, лезут и лезут в голову…
Ситуация, на самом деле, довольно-таки неприятная, если не сказать больше. Советское законодательство, а отчасти и унаследовавшее его российское, имеет ряд особенностей, и с некоторыми я сталкивался лично, ну а о других хорошо наслышан, и, скажем так, впечатлился на чужих примерах. Самооборона в СССР и в России, это, для тех кто понимает притча во языцех…
Помню прекрасно историю, как к мужику, идущему на работу в ночную смену, докопались два придурка, а работяга, мужик крепкий и резкий, чем-то там в своё время занимался, и придурки, вместо сигарет, денег, телефона и морального удовлетворения, получили по щщам. Ситуация, в общем, банальная…
… а вот продолжение — не очень.
Работяга, отбившись, и даже не слишком сильно обидев мудаков, пошёл себе на работу, а мудаки — в полицию, с заявлением. В итоге, работяга сел[19]… года на полтора, кажется. Все всё понимали, и даже, по факту, не было превышения.
Но мудаки заявление написали, причём первыми. Не вполне понимаю, как это работает в российском или советском законодательстве, но очевидно, как-то работает, и это нужно принять во внимание.
… а у меня — нож! Согласно законодательству СССР, это практически гарантированное превышение, а четырнадцать мне уже есть, и если что, «на малолетку» отправят только так!
Нож, даже если его не применяли в драке, это отягощающее обстоятельство. А если кто-то из селян предъявит более-менее свежий порез, скажем, от косы или от чего ещё, свалив это на меня, то… сидеть мне с гарантией.
А эти… да, эти могут! Не факт, конечно, что сделают, но могут…
Да и участковый, к гадалке не ходи, на стороне колхозников! Притом всех позиций разом — начиная от профилактики правонарушений и низкого показателя уровня преступности на вверенном ему участке, заканчивая благодарностью селян, выражающейся в материальном эквиваленте.
Он может просто не дать делу ход, и это для нас, в общем-то, не самый плохой вариант…
А может, к примеру, «потерять» наше заявление, или ещё каким-либо образом «стереть» его из официального документооборота. Но при этом, съездив в село и поговорив по душам, положить в папочку уже заявление от селян, а в люльку мотоцикла — благодарность в материальном эквиваленте.
Далее… не знаю точно, но как вариант, выждать некоторый срок, достаточный для того, чтобы следы на моей шее прошли. А потом, скажем, найдёт нас… в ходе следственных мероприятий…
Ах, какое дело выйдет… образцовое! Малолетний уголовник, да притом, хм… потомственный, если не вникать.
— Не понравился мне участковый, — сбивая с мыслей, сказал отец, и замолк, хмуро кусая мороженое.
— А врач? — в тон ему отозвалась мама, — Как на суде… и притом вина установлена.
— Ну… для неё, может, и да, — задумчиво сказал отец, подъедая мороженое и вытирая липкие руки чистым носовым платком, — в паспортах-то у нас пометочки… а с ними мы, для некоторых людей, априори не товарищи, а исключительно — граждане!
— В редакцию? — спросила мама тем тоном, когда, на самом деле, всё решено, и отец, мельком взглянув на меня, медленно кивнул.
— Есть… — я пискнул голосом и откашлялся, сам себя ненавидя в этот момент, но не в силах молчать, — Есть ещё возможность просто уехать… далеко.
— Это… — отец качнул головой и переглянулся с матерью, — не вариант! Если мы и сейчас не выпрямимся, то так, согнутыми, до конца…
Не договорив, он достал портсигар и прикурил. Полминуты спустя они с мамой обсуждали редакционную политику центральной прессы и расклады в Политбюро, и то, кому из этих группировок возможность уязвить МВД особенно важно…
— Ну, всё… — затянувшись в последний раз, отец затушил недокуренную папиросу о чугунную урну и резко встал, — пошли!
«За семь вздохов самурай должен принять решение» — мелькнуло в голове, и хотя меня трясёт, но…
… это, кажется, единственно верное решение.
— Ну… — ещё раз оглянувшись на супруга, стоящего на тротуаре этаким волнорезом, мама нервным движением поправила мне высокий воротник, прерывисто выдохнула, как перед погружением в прорубь, и очень решительно двинулась вперёд, цокая каблучками туфель по бетонным ступенькам, ведущим к входу в редакцию «Комсомольской Правды[20]».
Время, и без того тягучее, замедлилось. Каждая секунда, каждый наш шаг, каждый квадратный метр видимого пространства, стали вдруг необыкновенно яркими, выпуклыми, буквально осязаемыми и очень странными.
Будто пространство, в котором мы существуем, потеряло в эти мгновения свою трёхмерность, и даже, кажется, физические константы заколебались. От нас троих пошла волна изменений, как круги по воде от брошенного камня.
Всё тот же солнечный летний день с редкими облаками на ясном небе, всё тот же лёгкий ветерок, разносящий по Москве запахи выхлопных газов, нагретого асфальта, папирос и скошенной травы на газонах, но…
… что-то необратимо изменилось.
Мужчина в мешковатом сером костюме, бдящий у входа с видом немецкой овчарки у будки, встроенным радаром уловив нашу инаковость, неправильность, чужеродность, выдвинулся навстречу, делая служебное лицо и расправляя плечи. Охранник он, или просто служащий редакции, решивший за каким-то чёртом продемонстрировать служебное рвение, я не знаю, не всегда понимая советские реалии.
По негласным правилам самой свободной страны мира, её гражданам полагается в таких случаях замедлять шаги, искательно и смущённо улыбаться, повинуясь даже не повелительному взмаху руки и окрику, а просто нахмуренным бровям, останавливаться, и, запинаясь, заискивающе объясняться, что они-де по очень важному делу, и не могли бы их…
… и обычно — нет!
— Вы же из газёты?! — напрочь проигнорировав грозный вид и предупредительно выдвинутую редкозубую челюсть человека в мешковатом костюме, мама перехватила потрёпанного жизнью немолодого мужчину, устало поднимающегося по ступенькам, с пыльным болоньевым плащом на согнутой руке.
С виду ничем не примечательный, сутулый, с помятым лицом нездорового цвета, рыхлым животом и потухшей папиросой в углу мягкого некрасивого рта, он не произвёл на меня впечатления, и я не понял, по какой причине мама остановила именно его?! Пепел на лацкане пиджака, перхоть, и весь он какой-то несвежий, обыкновенный…
Почему не остановила того — в костюме, сшитом явно на заказ, пружинисто поднимающегося по ступенькам и весело переговаривающегося с таким же благополучным, спортивным, нестарым ещё приятелем? Почему не заговорила с тем, важным и седовласым, шествующим со свитой, внимающей каждому слову?
Не отвечая и не останавливаясь, мужчина на миг повернул голову, мельком и как-то очень цепко оглядев нас, и снова отвернулся…
… а у меня ознобом по спине прошло ощущение, будто я заглянул в дула корабельных орудий за мгновения перед выстрелом.
Небрежная отмашка рукой, и тот, в мешковатом костюме, будто врезался в стеклянную стену, и, вильнув подобострастным выражением лица, снова вернулся в свою незримую будку у входа. Бдить.
А мы, по этой же отмашке, получили в глазах окружающих некий не то чтобы статус… но пропуск в святая святых, и как-то всё так, что это стало ясно всем вокруг.
Пристроившись рядом и чуть сзади, мама несколькими короткими и немного сумбурными фразами, вывалила на сотрудника газеты наши проблемы. Короткий кивок, и о нас будто забыли.
Переглянувшись с отцом, мама чуть отстала, и мы, растянувшись, двинулись вслед за этим, помятым. А тот, остановившись ненадолго, заново прикурил налипший на угол рта бычок и пошёл по холлу, то и дело останавливаясь, чтобы с кем-то поговорить.
Понять из этих разговоров что-то значимое, наверное, смог бы только человек, причастный к журналистике, а мне понятны только отдельные слова и предложения. Помимо профессионального журналистского жаргона, отличающегося, кажется, от современного мне очень и очень сильно, их речь полна недоговорённостей, эвфемизмов и отсылок на какие-то моменты, понятные только узкому кругу лиц, а может быть, и вовсе, только собеседнику.
Единственное, что я понял, да и то по отношению окружающих, так это то, что этот немолодой помятый мужик с вонючей папиросой, один из тех, кто определяет редакционную политику. Вне зависимости от официальной должности!
Обстановка внутри не слишком примечательная, обычный, в общем-то, официально-бюрократический стиль СССР, узнаваемый с полувзгляда и въедающийся в подсознание, как копоть от горящих покрышек в одежду. Обязательные рабоче-крестьянские фрески, кумачовые лозунги, цитаты и портреты…
… вот только, кажется, я пару раз видел этих, с портретов, в здании «Комсомолки».
Пришло даже не понимание, а осознание, что «Комсомолка» не просто газета, а печатный орган правящей Партии, и что её роль куда как выше, чем роль прессы в моём времени. А это, несмотря на, казалось бы, отсутствующее у меня чинопочитание, несколько напрягает…
Следуя за этим грузным, одышливым немолодым человеком, я несколько потерялся во времени, да и, отчасти, в пространстве. Мир сузился до этого, так и не представившегося нам человека, и родителей, а всё остальное мелькает, как в стробоскопе.
Жестом остановив нас чуть поодаль, этот, грузный и властный, коротко переговорил со смутно знакомым человеком в роговых очках. Затем, еле заметно обернувшись и поймав нас глазами, он дёрнул подбородком, и мы, как привязанные, влетели вслед за ним в большое помещение, встав у стеночки рядом с дверью.
Сердце колотится в груди под ритм «Металлики», а глаза разом залило потом. Вот сейчас… да или нет…
Здесь, внутри, много письменных столов, стрекочущих пишущих машинок, людей, табачного дыма и разговоров. Всё очень буднично, просто и местами даже как-то блёкло, серо…
… взмах руки, и я сам не понял, как оказался перед одним из письменных столов.
— Вот, Савеловы, — представляет нас грузный, и что-то говорит, но его голос то пропадает, то появляется. С досадой понимаю, что до полного выздоровления, до полноценного вживания в этот мир и это тело мне ещё далеко…
… а потом, волной облегчения по телу — осознание, что этот, грузный и властный, просто говорит иногда совсем тихо, не для всех и тем более — не для нас.
— Вот… — шагнув ко мне, мама опустила воротник рубашки, показывая следы на моей шее, решив сразу зайти с козырей, — днём вчера…
Она начала рассказывать, запинаясь и заново переживая вчерашний день, а я, кусая губу, вставляю иногда реплику, злясь на собственный ломающийся голос, который, совершенно не ко времени, подводит меня.
— Вот так… — растопырив пятерню, мама показывает на грузном, как её толкали в стену.
— А ты… — внимание переключается на меня.
— Висел, — криво улыбаюсь, — полузадушенный, на воротнике собственной рубашки. Воздуха нет, сознание уплывает куда-то, и страшно — до жути…
— Да уж… — пробормотал один из слушателей, снимая очки и закусывая дужку, — понимаю!
— Ну и… — подбодрил меня грузный.
— Ну… — с трудом собираюсь с мыслями, — а потом мне в лицо вот так вот выдохнули…
— Жидёнок… — я постарался полностью передать те интонации, и, судя по тому, как дёрнулся один из слушателей, одними губами произнеся ругательство на идише, мне это хорошо удалось!
— Ты не ошибся? — перестав жевать дужку очков, спросил журналист.
— Не… — я мотанул головой, — Очень всё… ну, отчётливо…
— И… — мягко подтолкнули меня голосом.
— Ну вот сказали это… про жидёнка, и увидел, как маму, ну и… — непроизвольно передёргиваю плечами, — полез в драку.
— Так… — сосредоточенно кивает тот, что ругался на идише, — Значит, не только на шее…
— Почему? — удивляюсь я, — А-а… нет, я вырубил этих… погромщиков.
— Хм…
— Да это не сложно, на самом-то деле! — заторопился я, — Это ж не боксёрский ринг, а так… Да и они не ожидали, а я всерьёз бил!
Взрослая часть меня где-то там, далеко позади… а на переднем плане — подросток, взбудораженный и обиженный на недоверие, на…
— Я учил, — негромко, но очень веско сказал отец, делая пару шагов вперёд.
— Н-да? — грузный повернулся к нему всем телом, и какое-то время, очень короткое и насыщенное, они мерялись взглядами.
— Где? — коротко и хлёстко поинтересовался грузный, и мне почему-то стало ясно, что этот — воевал, и очень серьёзно.
— N-ская штурмовая инженерно-сапёрная бригада, — подобравшись, ответил отец, а потом в разговоре начали мелькать соединения, города, имена командующих, даты, госпиталя и всё то, что многое говорит человеку воевавшему. Ну а мне…
… пусть даже я начал читать здешние учебники истории, наполненные событиями о Великой Войне, многое до сих пор звучит белым шумом. Всё-таки я учился по другим учебникам… и это не хорошо, и не плохо, это просто — другое.
Понял только, что военная биография отца нетривиальна даже для этих, видавших виды людей, но впрочем, новостью для меня это не стало.
— Понимаю, — медленно кивнул грузный, переводя взгляд на меня, и ещё раз… — понимаю…
В этих словах, кажется, что-то большее, нежели обычная констатация рукопашных навыков, но… я подумаю над этим позже!
Отношение к нам как-то неуловимо изменилось, и, хотя это сложно объяснить словами, но атмосфера стала чуточку более дружелюбной. Никакого панибратства, смен поз согласно канонам прикладной психологии, и прочей ереси, но…
— А сами откуда? Так, так…
Репортёры здесь опытные, битые, тёртые, напомнившие мне матёрых волков своими осторожными, и в то же время уверенными повадками. Да и работают они так же, по-волчьи, раздёргивая наше внимание и раскручивая всю историю нашей семьи с самого начала.
— … реабилитация, значит… — задумчиво кивает немолодой Алексей Ильич, переглядываясь с понимающим коллегой пенсионного возраста.
— Ну так шестьдесят седьмой год на дворе, — мягко принимает подачу Вениамин Львович, и в его словах слышится продолжение давней дискуссии.
— … а вы, значит… — мягко раскручивает маму Сергей Исаевич, заинтересованно подавшись вперёд и глядя на неё с тем ожиданием, которое невозможно не оправдать.
— Да, да… — как заворожённая, кивает та, — на стройке… Да, конечно! Взрослые нормы, а как же иначе…
— Действительно, — бормочет Сергей Исаевич, благожелательно соглашаясь с мамой, — как же иначе-то? А потом…
— В Средней Азии сперва… — продолжает мама, нервно ломая пальцы рук, и кажется, даже не замечая этого. Она снова там…
— … биология, химия… — неуверенно пожимаю плечами, из последних сил удерживая хлипкие барьеры перед дружелюбными, мягкими и какими-то гипнотическими голосами репортёров. Если бы не тот, взрослый опыт, не закалка человека двадцать первого века, привыкшего к агрессивным переговорам, стрессам и психологическому давлению, я бы, наверное, раскололся до самого донышка… Но и так тяжело, потому что тело, со всеми его подростковыми гормонами, ох как давит на сознание и психику!
— Потом? — снова пожимаю плечами, несколько нервно и суетливо, — Не знаю пока… наверное, в медицину пойду! Ну… интересно же…
Снова дёргаю плечом и замыкаюсь на какое-то время в себе, пропуская мимо ушей вопросы и пытаясь хоть немного собраться с мыслями. Получается, откровенно говоря, неважно…
— … да все почти, — слышу голос отца, — Да, и Бухарин, конечно же… я же говорю — все почти! Я маленький был, но…
Звучат имена и фамилии его родителей, потом ещё какие-то имена, события…
… и как это интересно репортёрам! Вот сейчас, именно сейчас, они почуяли нечто стоящее, как акулы чувствуют кровь за много километров!
Это не сиюминутное, не на здесь и сейчас. Не конъюнктурщина, а, пусть не сенсационные, но серьёзные материалы, опираясь на которые, можно раскопать ох какие интересные штуки…
Но мысли, как появились, так и исчезают под напором репортёрского внимания Вениамина Львовича.
— … да, быстро очень, — уверенно киваю я, — минут десять, не больше, и вот, толпа…
— Интересно… — Вениамин Львович закусывает дужку очков и переглядывается с коллегами, — вот так вот, днём, в страду? Очень интересно…
Отпустили нас выжатыми, как кухонные тряпки, когда языки уже стали заплетаться.
— Да, да… — кивают репортёры, выпроваживая нас и пожимая руки.
— Очень, очень интересно…
… и вот мы уже за дверью, а какой-то невысокий, кругленький, немолодой уже мужчина, хмыкнув при виде нас, подсказал, где выход.
Не знаю, как родители, но я спускался по лестнице на подгибающихся ногах, старательно держась у стеночки и внимательно глядя, куда ставлю ногу. Пару раз, к слову, стеночка пригодилась…
— Вот ведь… — остановившись и замолчав, отец достал папиросы и прикурил, задумчиво выдохнул дым, и, качнув головой, покосился на здание редакции, оставшееся за спиной.
— А помощи нам они так и не пообещали, — спокойно констатировал он и глубоко затянулся, а потом, усмехнувшись криво, пробормотал на идише что-то, очевидно не слишком лестное.
— Не пообещали, — задумчиво согласилась мама, в голосе которой прорезался лёгкий акцент.
— Фронтовое братство! — усмехнувшись, сказал отец, прислоняясь взмокшей спиной к фонарному столбу, снова затягиваясь, и глаза его, кажется, будто подёрнулись нехорошим ледком.
Они с мамой переглянулись, и, как это бывает у долго живущих вместе людей, одними только глазами, едва уловимой мимикой и пожатием плеч, ухитрились обговорить всю эту странную ситуацию. Отец, соглашаясь с супругой, медленно и задумчиво кивнул головой, чуть прикрыв глаза, а потом, выдохнув резко и потянувшись, усмехнулся весело, зло и бесшабашно — так, что я будто увидел его, молодого…
… тогда…
— Я там автоматы с газировкой видел, — сказал он, делая шаг от столба, и на какой-то миг на меня будто пахнуло войной, столько в этом движении было всего… — пошли?
У автоматов, выстояв пару минут, мы по очереди напились из единственного, почему-то, стакана. Я брезгливый, и, представляя примерно, какое количество губ касается ежедневно гранёного стекла, пытаюсь утешиться тем, что в СССР, дескать, никакая зараза якобы не липнет…
Получается откровенно плохо, тем более, я человек, не чуждый медицине и понимающий, как и все почти современники, что такое умалчивание и игры со статистическими данными. А полагать, что зараза не липла… это, наверное, из той же серии, что и целование икон — Верить надо! Верить!
Но пить хочется… так что, мрачно предвкушая возможные последствия, выдул без остановки три стакана газировки безо всего. А потом, давя отрыжку, дал волю фантазии, развлекая себя сопоставлением христианской и коммунистической символики, одинаково, по-видимому, чудотворной и целительной.
— По мороженому теперь? — предложила мама, поглядев на задумчивого супруга и на меня. Взяв по пломбиру, мы, уйдя в сторону от проспектов, отправились бродить по улочкам Москвы, и, будто сговорившись заранее, говорили исключительно о всяких пустяках, будто мы и впрямь провинциалы, решившие посетить Столицу, чтобы набраться впечатлений на годы вперёд.
Рассеянно глазея по сторонам, краем уха слушаю родителей, и мысли, бестолково скачущие в перегретой голове, потихонечку становятся более упорядоченными. Снова и снова прокручиваю наши диалоги, пытаясь, хоть начерно, проанализировать их, выстроить в нечто упорядоченное, но получается, откровенно говоря, неважно.
Лишнего не сказал… кажется. Но и эти, волчары, тоже!
— Н-да… — тягуче сказал я, и мама, негромко разговаривающая с супругом о какой-то ерунде, замолчала, повернувшись ко мне, и всем своим видом показывая, что она слушает, и что мои слова очень важны.
Это до сих пор непривычно… и хотя я не могу экстраполировать собственный опыт на все еврейские семьи, но у Горовицев было то же самое. Еврейское воспитание, когда ребёнка с детства приучают, что его, по крайней мере, всегда выслушают, и что его мнение важно?
А может, так во всех нормальных семьях принято, без оглядки на национальность? Не знаю…
Покосившись по сторонам и убедившись в отсутствии прохожих в непосредственной близости, кусаю губу, и, несколько нерешительно начинаю выдавать свои умозаключения.
— Хм… у меня сложилось впечатление, что этих… хм, шакалов пера и гиен клавиатуры, наша история не то чтобы вовсе не заинтересовала, но она настолько выпадает из…
Я замялся, подбирая слова без англицизмов, и мама пришла на помощь.
— Официальной повестки? — мягко предложила она.
— Да, что-то вроде, — киваю благодарно, — На пятидесятом году советской власти… нет, не верю, что это опубликуют! Очень уж всё дико звучит, да и смысла, как мне кажется, вытаскивать эту историю на страницы газет, для журналистов нет.
Хм… — выразительно кошусь на газету, закреплённую на специальной витрине, один из заголовков которой сообщает что-то нелестное об израильской военщине, — тем более сейчас.
Отец, дёрнув на миг глазами в сторону стенда, медленно кивает, чуть прикрыв глаза. А я, открыв было рот, замечаю бойкого дедка, спешащего нас обогнать, закрываю его, и, для верности, даже зубы стискиваю.
Мальчишество, да… но это естественная реакция тела, чтоб его…
— Скорее, — продолжаю, убедившись в отсутствии лишних ушей поблизости, — эта историю будет использована для каких-то внутренних разборок, и очень может быть, сильно потом, и уже без нашего участия.
— У нас сложилось такое же мнение, — согласился отец, переглядываясь с супругой, — Ну, так что думаешь делать?
Понимая, что это часть своеобразного экзамена на взросление, с ответом не тороплюсь, подбирая мысли и слова.
— Думаю… — медленно начинаю я, — нам стоит придерживаться придуманной стратегии. Не для того, разумеется, чтобы наша история выплеснулась грязной водой на страницах прессы, а скорее для того, чтобы широкая общественность, в лице сотрудников газет, узнала нашу, правильную версию произошедшего. Не то чтобы я жажду внимания, но в больнице всё было как-то… нездорово.
— Да, — нахмурившись, согласилась мама, — мне так же показалось. Ладно участковый… это не ново, да и с нашей-то биографией, глупо было бы рассчитывать на что-то иное. Но Елизавета Анатольевна очень уж охотно пошла навстречу чаяниям милиционера, и, боюсь, смычка советской милиции с советской же медициной, в нашем случае может зайти слишком далеко.
— Ну что ж, — чуть усмехнулся отец, — я рад, что мы думаем в одну сторону! Список редакций мы составляли вместе, есть какие-то особые пожелания?
Пожимаю плечами, не имея каких-то особых предпочтений и понимая, что день будет долгим и запоминающимся, из тех, что врезаются в память на всю жизнь.
… и мы пошли, и я, к сожалению, оказался прав. В память врезались редакции, люди, слова… и к вечеру осталась только жуткая, непреходящая усталость и желание лечь, забыться, провалиться в сон и проснуться, когда всё это закончится наконец…
… так или иначе.
Сев на протяжно скрипнувшую койку, не думая ни о чём и желая только спать, я протяжно зевнул, и уже начал было снимать ботинок, как вдруг понял, что я, чёрт возьми, пахну…
— А где здесь… — зеваю протяжно и истово, с подвыванием, — помыться?
— Во дворе умывальник, слева от входа, — рассеянно, с заметным а́каньем отозвался один из мужиков, лежащий на койке прямо в ботинках, задранных на спинку кровати, и ведущий с приятелем, сидящим на соседней койке, интересную беседу о буряковом самогоне.
— Ага, видел, спасибо… — благодарю через силу, — а душ? Помыться бы, а то весь день на ногах…
— Душ? — отозвался внезапно немолодой мужик, курящий у открытого окна, с видами на сортир.
— Душ? — ещё раз повторил он, переглядываясь с сомелье, и захохотал надрывно, с нотками историки, — Душ ему, а?! Нет, вы слышали? Целый день на ногах, бедный…
— Никшни, — коротко приказал ему отец, и тот, смеющийся, развернулся было в бешенстве, но встретившись глазами с отцом, замолк, только угол рта криво дёрнулся.
А я запоздало вспомнил, что, действительно, какой душ?! Здесь всех удобств — сортир во дворе, да умывальники слева от входа — те, деревенские, куда воду нужно заливать вёдрами… с соска́ми, на которые нужно нажимать, чтобы полилась вода.
— Вы ещё здесь? — в дверь, распахнувшуюся без всякого стука, вошёл сторож, — Там, ёб вашу мать, лекция вот-вот начнётся, а вы тут лясы точите!
В голосе его прозвучало негодование, а с лица, и всей его негодующей фигуры, можно было бы, пожалуй, нарисовать агитационный плакат времён тридцатых. Из тех, осуждающих и клеймящих…
— Ага… — отозвался один из сомелье, садясь на койке и послушно вбивая ноги в сапоги, — о чём хоть?
— Об угнетении пролетариата в США, — отозвался сторож, и, уже отцу, чуть тише и с другой интонацией, — присутствие обязательно!
— А потом, — сторож помедлил и подмигнул мне, залихватски подкручивая ус, — Кино! Бесплатное! Чапаев, а?!
Не сразу проснувшись, я долгое время лежал в каком-то полуобморочном состоянии, медленно приходя в себя и отходя от сна, в котором чёрно-белые белогвардейцы под руководством Чапаева шли в психическую атаку на угнетённый пролетариат США. Сон уходил тягуче, сопротивляясь, цепляясь за грязно-белый потолок с трещинами, и даже сидящие на нём тараканы каким-то странным образом встраивались в сюжет.
Наконец, окончательно проснувшись, я некоторое время лежал, собираясь с силами и не имея буквально физической возможности встать. Больше всего мне хотелось снова заснуть, и, пусть даже во сне снова будет Чапаев, сюжетные тараканы и идущие в атаку белогвардейцы с лозунгами КПСС и портретами коммунистических вождей, но чтоб я заснул, и проснулся сильно потом… желательно завтра.
Не слишком мешает даже неровный, неслаженный мужицкий храп и тяжёлые запахи, от которых не спасают настежь распахнутые окна, из которых доносится собачий перебрёх где-то вдали. Я начал было засыпать, но тут один из храпунов пустил длинного шептуна, и комната окончательно превратилась в газовую камеру.
По-прежнему сонный, я, озлившись, выругавшись шёпотом, встал, напоминая сам себе плохо отлаженного киборга модели «Буратино», и, глянув на безмятежно похрапывающего отца, поспешил выйти вон. На улице ещё темно, только-только начал розоветь горизонт, но некоторые из постояльцев «Дома Колхозника» уже не спят, а может быть, и не ложились вовсе, и возле прицепов и телег возятся мужики, похмельная помятость которых видна даже в сумерках.
Скинув майку, умылся, как принято здесь, плеская не только на лицо, но и подмышками. А потом, почистив зубы и сонно моргая глазами, пересилил себя, принялся за довольно вялую зарядку.
— … шалый какой-то, — слышу краем уха, но, не обращая внимания, продолжаю, страхуя себя в мостике руками, гнуться головой к пяткам.
— … у нас, в колхозе, тоже цирковой кружок думали, но девки… У нас знаешь, какие девки?! Ого! Сиськи во… — непроизвольно кошусь краем глаза, видя размах рук, согласно которым, у тамошних девок вместо грудей не иначе как молочные бидоны, и, усмехнувшись, начинаю махи ногами.
Рассказчик, впав в раж, начал повествовать что-то порнографически-завлекательное о колхозных девках, и мужики, подбадривая его соответствующими комментариями и хохотком, сгрудились вокруг, потеряв ко мне всякий интерес. Ну а я, покосившись на мужиков, решил пойти на компромисс, и, чтобы не провоцировать их интерес, убрал из зарядки боксёрские удары, связки и уклоны… а то ведь советами замучают!
— Доброе утро, — поприветствовал меня отец, подошедший к умывальникам с полотенцем через плечо. Вопреки всем ожиданиям, он бодр и свеж, хотя да… закалка у него та ещё, чему я удивляюсь?
— Доброе… — вяло отвечаю ему, и вскоре, закончив зарядку и не зная, чем себя занять, прислоняюсь к прохладной стене, погрузившись в размышления.
Долго, впрочем, я не простоял, вскоре вышла мама, и наспех собравшись, мы засобирались на автобус, в гости к старинному фронтовому другу отца.
Завтракать здесь, в «Доме Колхозника», не стали, хотя, по уверениям мужиков, повариха знает своё дело.
— Обещали рано быть, — неискренне улыбалась мама доброхотам, — может, потом…
— Дело она знает… — выдохнула мама, когда мы вышли за ворота, — ха! Да я такого количества тараканов…
— Пирожки по дороге возьмём, — примирительно сказал отец, — у метро должны продавать.
Мама ничего не ответила, лишь недовольно поджав губы и всем своим видом показывая, что будь её воля… Впрочем, развивать тему она не стала, не то время и место.
На остановке, несмотря на раннее утро, уже стоит зевающий народ, ожидающий своего автобуса. Чуть погодя выстроится совершенно чудовищная очередь, так что (а я уже успел стать этому свидетелем!) в транспорт будут пробиваться со скандалом. Но и сейчас здесь человек двадцать, большинство из которых знакомы друг с другом как минимум в лицо, досыпает на ногах или общается, коротая время.
В безветренном утреннем воздухе клубится папиросный дымок, не проснувшиеся толком мужики обсуждают футбольные перипетии, достоинства того или иного игрока или клуба. За неимением особых альтернатив, футбол и хоккей — всеобщая страсть, а лица и биографии популярных игроков знают, наверное, даже домохозяйки.
Отец, пару раз оглянувшись на маму, быстро, будто сунули вилку в розетку, включился в эти разговоры, на ходу доставая папиросы и ввинчиваясь в сообщество кучно стоящих болельщиков. Перспективы «Ростсельмаша» в чемпионате СССР, задиристо озвученные отцом, столичные жители восприняли с понимающим снисхождением, так что, когда толпа занесла нас в раскалённое нутро автобуса, разговоры на футбольные темы продолжились и там, весьма интересно мешаясь с более прозаическими.
— … а талончик, талончик-то! — нервничает какая-то тётка с зобом и хозяйственной сумкой, норовящая привстать на цыпочках, — Я ж передавала!
— Да, да… — кивает мне в ухо молодая деваха, разговаривающая с отчаянно надушенной подругой, чья химическая завивка лезет в лицо, вызывая отчаянное желание чихнуть, — Машка из пятого цеха, ну та… да ты знаешь её!
Отец горячится, доказывая свою точку зрения через мою голову, и его аргументация, весьма путанная для человека, не интересовавшегося футболом всерьёз, вперемешку с разговорами девиц, рождают порой весьма странные словесные конструкции.
На остановке со скрежетом и шипеньем распахнулись двери, и новая порция человеческого повидла полезла внутрь. Люди пихаются локтями, ругаются, и кажется, готовы идти чуть не по головам!
Но впрочем, если не идти по головам, не пихаться локтями и не быть готовыми к скандалу со всем автобусом разом, можно просто не влезть в него, и так — пока не схлынет основной поток. А это — опоздания, выговоры, лишения премий…
— Подвиньтесь, граждане! — трубным басом призывает усатая тётка с огромными обвисшими грудями, лежащими на задорно торчащем тугом животе, — Людя́м на работу ехать надо!
В ответ отгавкиваются, но новая порция человеческой массы втискивается-таки в автобус, и меня ещё плотнее сжимает со всех сторон. Плохо отрегулированный движок отдаёт часть тепла в салон, окна открыты настежь, но помогает это плохо, и духота стоит страшная, обморочная.
Это всё повторяется и повторяется, меня стискивают, пихают локтями, наступают на ноги и дышат в лицо табаком, мятной отдушкой от зубного порошка и перегаром. Запахи человеческих тел, бензина и выхлопных газов, за каким-то чёртом попадающих в салон, так сильны, что меня начинает мутить, но держусь.
Наконец, наши мучения закончились, и мы вывалились из автобуса совершенно обалдевшие и одуревшие. Отойдя в сторону, чтобы не мешаться людскому потоку, полноводной рекой идущего к устью метро, привели себя в порядок и отдышались.
Я, как ни странно, пришёл в себя быстрее родителей, и, ощутив позывы гневно разворчавшегося желудка, быстро высмотрел неопрятную тётку кубического вида с белым передником, и потащил родителей туда.
— С чем? — бойко поинтересовался я, выглядывая с конца небольшой очереди и бренча мелочью.
— С начинкой! — недружелюбно отозвался один из стоящих, мучающийся, очевидно, похмельем и дурным настроением.
— Ты на малом-то на срывайся! — тут же укоротила его молодая, симпатичная, бойкого вида бабёнка, бросая на отца призывный взгляд, тут же, впрочем, потухший, стоило ей увидеть мою маму, подошедшую к нему под бочок.
— Да все есть пока! — дружелюбно отозвалась тётка, — Тока-тока встала!
— Нам… — оглядываюсь на родителей, — весь ассортимент трижды!
Получив пирожки, обёрнутые крохотными клочками тут же замаслившейся сероватой бумаги, отошли в сторонку. Я на ходу, отставив руку в сторону и наклонившись, вгрызся в мясное, брызнувшее соком, вкусом и жаром горячего, свежего фарша, и кажется, застонал от удовольствия. Нет, ну правда, вкусно!
На пирожке с рисом я уже отяжелел, но справился, а чуть погодя доблестно помог маме расправиться с её пирожком с повидлом, на котором она споткнулась. Вытерев руки носовыми платками, и запив всё съеденное сперва газировкой с сиропом, а потом без, мы, отяжелевшие и благодушные, направились к метро.
Впрочем, благодушный здесь, похоже, только я… а вот родители заметно нервничают. Отец, явно непроизвольно, начал замедлять шаги, а мать, вцепившаяся ему в локоть, тревожно завертела головой по сторонам, успев, кажется, потерять меня.
Для них, после лагерей и ссылок, посёлков на краю цивилизации со специфическим контингентом и кадровиками, не удивляющимися никому и ничему, даже окраины, задворки Москвы прозвучали оглушительно и бравурно. А что они чувствуют сейчас, находясь в человеческом потоке, идущем на нерест к устью метро, я и представить не берусь…
Вздохнув, я проникся ответственность, и проскользнув меж прохожих, нырнул маме под руку. Она тут же вцепилась в меня, до боли, до синяков, до быстро онемевших пальцев.
— Не отходи… пожалуйста, — отрывисто попросила она, и мы пошли ко входу этакой химерой, единым организмом о трёх головах и шести путающихся ногах, о которые, ругаясь, запинаются прохожие. Ну да ладно… мы здесь не одни такие, далеко не…
Провинциалов, приехавших в Столицу и выделяющихся одеждой, поведением и отчаянными глазами, в толпе хватает, несмотря на неурочное время.
— Понаехали… — раздражённо выдохнул молодой мужчина, по виду мелкий чиновник из тех вечных неудачников, что рождаются с недовольной физиономией, и вскармливаются не материнским молоком или молочной смесью, а уксусом.
… а меня, аж самому не верится, ностальгия пробила! Так знакомо…
В дверях триединый организм чуть не застрял, и право слово, будь двери в метро чуть менее прочными, мы снесли бы их к чёртовой матери! Но проскочили, и даже почти благополучно, не считая отбитых боков, оттоптанных наших и нами ног, и искренних пожеланий всего хорошего, обильно украсивших нашу карму развесёлыми астральными гирляндами.
К турникету нас выдавило, будто зубную пасту из тюбика, и на добрых десяток секунд мы начисто блокировали один из них. Мама, путаясь и паникуя, роняя монетки на пол, попала в прорезь только с третьего или четвёртого раза, и потом, на другой стороне, ждала нас с отчаянными глазами.
Докатившись до эскалатора помятым клубком, утвердились на ногах, закаменев среди людской массы, слившейся и смявшейся в единый амёбообразный организм с щупальцами и ложноножками.
— Это Юго-Западная, — наклонившись, зачем-то сообщил отец, продавливаясь голосом через шум метро, — доедем до станции Библиотека имени Ленина, а потом нам нужно будет перейти на станцию Калининская, на другой ветке, и так — до Электрозаводской!
— Не потеряемся?! — забеспокоилась мама, и тут же, пошатнувшись на эскалаторе, вцепилась в отца ещё крепче.
— Миша! За поручень держись! — приказала она мне голосом, в котором плещется паника.
— Держусь, мам! — говорю ей громко и уверенно, стараясь не морщится от того, что в шею мне сзади насморочно сопит немолодой мужик, то и дело отфыркиваясь и откашливаясь так, что капельки его жидкостей летят на меня, — Крепко держусь!
— Не волнуйся, — успокоил супругу отец, — не упадём! Здесь яблоку негде упасть, куда уж нам!
— Яблоку-то негде… — начала было мама, обрывая себя на полуфразе, и кажется, вспоминая, а то и придумывая, все те нелепые истории, в которых кого-то затянуло в эскалатор.
Не доезжая до конца, мама начала привставать на цыпочки и вытягивать шею, пытаясь разглядеть, что же там, впереди?! А когда мы подъехали к тому месту, где металлическая лента уходит под землю, в глазах мамы заплескалась такая паника, что мы с отцом, переглянувшись, подхватили её под руки, вздымая в воздух, да так и шагнули, немного вразнобой, но вполне удачно.
— Следующая станция — Проспект Вернадского! — раздалось из динамиков, и двери с шипеньем сомкнулись, отрезая нас от перрона.
Отец едва уловимо выдохнул, наверное, до последнего сомневаясь в правильности построенного маршрута, и, повернувшись к супруге, ободряюще ей улыбнулся. Чуть дёрнувшись, состав тронулся, на меня навалилась какая-то ядрёная деваха, прижавшись на миг тугими сиськами к плечу, и через пару секунд мы въехали в тёмный тоннель.
Народу здесь, в вагоне, едва ли не больше битом, чем в автобусе, но вентиляция отменная, и нет той духоты и запахов, отчего, несмотря на некоторое стеснение, дышать легко. Счастливчики, примостившие задницы на сиденьях, начали шуршать газетами или напротив, прикрыв глаза и привалившись к плечу соседа, добирать остатки сна.
Вообще, читающих много, некоторые ухитряются читать стоя даже газеты, а уж книг, которые держат в одной руке, держась второй за поручень, я насчитал больше десятка, и это только то, что вижу. Это внушает мне острожный оптимизм, и, может быть, я найду здесь людей, с которыми мне, чёрт подери, будет интересно общаться!
С интересом глазею по сторонам, потому что вот он, срез общества!
В основном, что и понятно, поутру едут работяги, но лица даже у них в целом несколько поинтеллигентней, чем я видел в посёлке, что, впрочем, понятно. Много молодёжи студенческого вида, с хорошими, открытыми лицами людей, уверенных в своём будущем и будущем своей страны…
… и от этого мне почему-то стало горько и стыдно.
Прикрыв глаза, погружаюсь в свои мысли, краем уха вслушиваясь в звуки метро. Вот очередная остановка, и голос из динамиков объявляет:
— Станция Университет!
«Совсем другой голос», — невольно, и в который уже раз, отмечаю я. Дикция, произношения… да даже сама манера построения фраз в этом времени отличается, и ох как сильно!
Молодёжь здесь, к слову, говорит не так, как дикторы по радио, и наверное, ТВ. Это какой-то официозный канон, несколько устаревший, но всё ещё действующий, привычный, наверное, престарелым членам Политбюро и иже с ними.
Здесь вообще много такого — устаревшего, странного, не использующегося большинством, но продавливаемого сверху — не то по инерции, заложенной Госпланом четверть века назад, не то от нежелания престарелых вождей менять в стране хоть что-то, и соответственно, меняться самим. Всё застывшее, законсервированное, ростки нового с трудом пробиваются через асфальт марксистской догмы, неверно истолкованной классиками советского марксизма, а потом ещё и плохо понятой недоучками во власти[21].
На Университете вагон чуть полегчал, и мы встали поудобнее, заняв стратегические места неподалёку от двери, но так, чтобы не слишком мешать пассажирам. Через окно уже тронувшегося вагона разглядываю людей на перроне, и, насколько вообще могу, сами станции.
В целом народ одет довольно-таки серо, с отставанием от моды лет на десять-двадцать, но встречаются и яркие, или, напротив, тускло-серые пятна, бросающиеся в глаза. Бабка-колхозница, одетая так, что рука тянется в карман за копеечкой, стоит рядом с представителем «Золотой молодёжи» местного разлива, одетого почти по западной моде. А вон прошла в толпе дама в шляпке и интересном наряде, будто отыгрывающая персонажей Орловой из фильмов начала сороковых, и где-то неподалёку мелькнул полосатый азиатский халат с медалями…
— … следующая станция — Библиотека имени Ленина! — объявил голос, и мы, не дожидаясь, пока двери закроются, начали пробиваться к выходу. Заранее!
Выплеснувшись на станции вместе со стайкой молодёжи, на ходу обсуждающей историческую веху в учебнике и трудности Пашки, который никак не может сдать диалектический материализм вредному преподавателю, пошли вслед за ними к выходу.
— Феофанов? — доносится до меня густой басок, несколько странный, потому как обладатель оного мелок, тщедушен, и я бы даже сказал — несколько андрогинен. Отчего и бас его кажется, да и, наверное, является, несколько искусственным.
— Он, кто ж ещё… — расстроено отозвалась толстая миловидная девица с густой косищей до задницы, очевидно, воспринимающая проблемы неведомого мне Пашки близко к сердцу. Голос у неё шикарный, грудной, совершенно оперный, да и сама она ничего так… если кому нравятся модели плюс-сайз!
— Да-а… — протянул крепкий прыщавый парень с тем специфическим округлым лицом, которое обещает изрядно оплыть и обабиться ещё до тридцати, — дело труба! Слушай…
Он оглянулся по сторонам, встретившись со мной глазами, но, по-видимому, опасным я ему не показался.
— … а пусть он под расчёску хотя бы конспект напишет! Этот брюзга всё равно одну или две первые страницы смотрит, и здесь постараться надо с оформлением.
— Под расчёску? — растерянно спросил андрогин, забыв про басок.
— А… да просто берёшь расчёску, чтоб зубчики редкие были и волнистые. Да, да… как у Мещеряковой! Ручкой по ним водишь, а потом просто петельки и палочки добавляешь!
— Да ну?! — восхитился молчавший до этой минут низкорослый парнишка.
— Вот тебе и ну! — весело отозвался прыщавый, нарочито горделиво поводя плечами и выпячивая подбородок. Мне почему-то показалось, что прыщи там или что, но парень он, кажется, славный, и наверное, хороший друг.
— Халява! — подал голос невидимый мне юнец.
— Петраков со второго курса… — заспешила срывающимся голоском какая-то мелкая девица.
Далее наши пути разошлись, но настроение этот невольно подслушанный разговор мне немного исправил.
Отец, улыбаясь еле заметно, проводил компанию студентов глазами.
— В чём разница между матом и диаматом? — спросил он, наклонившись ко мне, и тут же, не дожидаясь ответа, продолжил:
— Мат все знают, но притворяются, что не знают. Диамат никто не знает, но все притворяются, что знают! А сходство в том, что и то, и другое, является мощным оружием в руках пролетариата!
Похмыкали, обменявшись с отцом весёлыми взглядами…
— Райкиного мужа за этот анекдот и взяли, — задумчиво выдала мама, — Пять лет.
Хмыкнув, киваю молча — дескать, внял, буду острожен… и уже несколько иначе смотрю на окружающий нас гайдаевский антураж. А то и правда… раздухарился!
Переход на Калининскую дался нам меньшими нервами, всё ж таки у родителей детство прошло в городах, притом не самых маленьких и захолустных, какую-то прививку к городской жизни они получили, и сейчас, очевидно, заложенный в детстве иммунитет начал свою работу. Но всё ж таки, когда мы доехали наконец до Электрозаводской, выплеснувшись наружу, облегчение на их лицах читалось совершенно явственно.
— Обратно если не в час пик ехать, народу сильно поменьше будет, — спешу успокоить их, и, судя по неловкой мимике отца, он об этом просто не задумывался…
… и я, к слову, тоже!
— Ванька!
Отец, дёрнувшись на хриплый голос, обернулся к его обладателю, расцветая совершенно мальчишеской улыбкой.
— Петька! — отчаянно улыбаясь так, что чуть не трескается физиономия, отец заспешил навстречу к худому, высокому, чуть сутуловатому мужику, растопырившему по сторонам длинные руки. На худом лице фронтового друга отца, изрезанном глубокими морщинами и запятнанном следами не то ожогов, не то обморожений, улыбка смотрелась трещиной на коре.
«— Я есть Грут!» — мелькнуло в голове…
… а потом всё закружилось в объятиях, поцелуях, односложных восклицаниях…
— … уже какой, а? Большой совсем… — с нежностью говорит дядя Петя, держа меня за плечи, — и тут же:
— Ханна, дай обниму… ты всё такая же красавица!
— А ты какой был… — невпопад смеётся отец, хлопая того по плечу.
— Ага, а сам-то… — и снова на меня, — Нет, ну какой взрослый уже! А взгляд-то…
— Погоди! — непонятно посулил ему отец, — Взгляд! Ха!
— Ну пойдём, пойдём… — улыбаясь и часто смаргивая, заторопил нас дядя Петя, — Маринка пироги поставила… пойдём!
Он то тянул отца за рукав, то хлопал меня по плечу, то в очередной раз сообщал маме, что она всё такая же красавица, и даже, кажется, лучше стала!
— Здесь неподалёку, — припадая на левую ногу, повествовал дядя Петя, кружась вокруг и забегая то вперёд, то вбок, — минут десять, может пятнадцать, и дома! Шик, а?
— Шик, — серьёзно соглашался отец, улыбающийся совершенно по-дурацки. Он, наверное, сейчас согласился бы с любым утверждением друга.
— А комната, я тебе скажу, прекрасная! — не утихает дядя Петя, — Потолки — во!
Он обильно жестикулирует, то хлопая отца по плечу, то лохматя мою макушку, и, в общем, нетрудно понять, что мужчина искренне рад нас видеть. Приходит даже дурацая мысль, что поведение дяди Пети совершенно щенячье, и не хватает только, чтобы он от восторга описал нам брюки.
Помня, что он ветеран, фронтовик и хороший, проверенный друг отца, я гоню эти мысли прочь, но дядя Петя взрывается таким фейерверком совершенно ребяческих эмоций…
«Ну правда же, щенок! Худой, длиннолапый, неуклюжий, напрыгивающий на друзей с отчаянным весёлым тявканьем!»
… хотя отец ведёт себя немногим более сдержанно.
Слушая отцова друга, успеваю вертеть головой по сторонам, замечая огромное количество строек, здесь же, вперемешку, бараки, кучи строительного мусора, симпатичные дворы и огромное, просто невероятное количество детворы, и совершенно неожиданно — коза, да не просто так, а бегающая с детворой! Впрочем, особо глазеть не получается, потому что дядя Петя, кажется, везде одновременно, всё время в орбите моего внимания, и говорит, говорит…
Радость старых друзей каким-то образом передалась и мне, и хотя я решительно не помню дядю Петю, он и в самом деле воспринимается близким и давно знакомым другом семьи.
— Вот здесь, по мосточкам… — засуетился он, показывая дорогу, — Там дальше перекопали, не пройти!
— Погодите! — посулил он нам, перейдя канаву, — Здесь такой район будет — закачаешься! Видали — строят?! А!? И нам квартиру обещали, не далее чем через пять лет!
Петляя между канав, бараков и закоулков мы подошли к большому, но сильно осевшему двухэтажному дому, во дворе которого, между вековыми деревьями, стоят несколько старых сарайчиков, а у подъезда — потемневшие от времени лавочки.
— Вот, — с гордостью сказал дядя Петя, широким жестом поведя рукой и любовно озирая дом и дворик хозяйским взглядом, — Шик, а? Место — лучше не придумаешь! Не центр с его толкучкой, но и не у чёрта на куличках! А соседи…
— Да! — спохватился он, — Пошли уже!
— Доброе утро, Леночка! — зайдя в подъезд, громко поздоровался он с мелкой, лет трёх, девчушкой, выскочившей из открытой двери на первом этаже. Застеснявшись, та забежала обратно, но обернувшись, я успел увидеть любопытную мордашку в окружении светлых кудряшек, выглядывающую из двери.
— Дядя Ваня! — навстречу отцу вылетел мальчишка лет семи или восьми, притормозив в последний момент и степенно протягивая руку. Отец, засмеявшись, пожал её, а потом, подхватив, подбросил его вверх, почти до самого потолка, заканчивающегося как бы не на уровне баскетбольного кольца.
— Ванечка! — выступила вперёд женщина лет сорока, некогда, очевидно, очень красивая, а сейчас сильно умотанная даже не возрастом, а жизнью. Расцеловавшись с отцом, а потом и с мамой, она на миг прижала меня к груди, потом отстранила, расцеловала и снова прижала.
— Совсем взрослый, — сказала она так, что я не понял, рада она этому факту, или опечалена, что годы быстро пролетели. В коридоре толпятся любопытствующие соседи, благо, по дневному времени их немного. Пара старух, немолодая женщина с оплывшим, уксусным, неприятным лицом, да некрасивая широкоскулая молодуха с торчащим пузом и годовалым малышом на руках.
— Проходите… — приглашает тётя Лена, тесня соседей по коридору, завешанному, как водится, всякой всячиной — от тазов и жестяных корыт, до гитары со сломанным грифом, погрызенной временем одежды и ухоженного велосипеда явно трофейных времён.
Коридор, изначально очень широкий, с годами, заставленный у стен разномастными комодами, сундуками и ларями, завешенный по стенам всяческим скарбом, сузился до совершенно неудобных размеров. Двое могут разминуться свободно, но нужно следить, чтобы не задеть угол комода или нависающий над головами таз.
— Рада, очень рада… — сообщает нам молодуха, нянькая годовасика и показывая в улыбке отменные, кипенно-белые, но несколько лошадиные зубы.
— Дядя… — тут же переключилась она на ребёнка, — скажи дя-дя…
Ребёнок, хмуро посмотрев на нас, засунул было палец в рот, но, передумав почти тут же, басовито заревел, натужно покраснев лицом.
— Савеловы, значит? — репейником прицепилась к матери одна из старух, мелко кивая головой и снова спрашивая на все лады одно и то же.
Справа от входа большая кухня, откуда тянет запахами выпечки, кипятящегося белья, кислой капусты. Выпечка доминирует, но ребёнок, поревев, добавил в эту нотку совершенно другие ароматы, густые и тяжёлые.
— А-а… Савеловы! Приехали всё-таки, значит, — констатировал вышедший из уборной дед, вставший у двери в шлейфе соответствующих запахов, и протянувший руку отцу, — Митрофан Степаныч, значит! Будем знакомы!
— У меня отгулов накопилось — во! — повествует тем временем дядя Петя, чиркая себя по горлу ребром ладони и для верности выпучивая глаза, — Вот я и сказал мастеру…
— Проходите, проходите…
С нескрываемым облегчением ввалился в комнату Левашовых и отошёл чуть в сторону, освобождая вход и приваливаясь спиной к тряпичному ковру на стене. В коридоре ещё толкучка, то характерное броуновское движение, бестолковое и утомительное, каким и сопровождается обычно поход в гости в первый раз в нынешнее время.
— … Савеловы, значит? — снова слышу я из коридора, но наконец, в комнату вошёл отец с другом, а чуть погодя и все остальные. Комната, и без того заставленная разносортной старой мебелью, делящей её на закутки и зоны, разом стала ещё меньше.
— Здесь мама… — тётя Лена неловко представила нас старухе с истлевшими бессмысленными глазами, лежащей на кровати в узком закутке слева от входа. Помещается там только низкий топчан, табурет и несколько широких полок над кроватью, содержимое которых мне в полумраке не удалось разглядеть. Зайдя в свою очередь, и неловко поздоровавшись с парализованной женщиной, я вышел оттуда с чувством тягостного облегчения.
— Вот здесь у нас Танин уголок, — слышу голос тети Лены, показывающей матери комнату, — и вот смотри, какую она себе ночнушку…
Они перешли на шёпот, смешки и фырканье, как это часто бывает, когда говорят о всяких женских штучках, о которых, вроде как, неприлично знать мужчинам. Ну-ну…
Усмехнувшись уголком рта, послушно следую за младшим Левашовым, устроившим мне экскурсию по комнате. Как это и положено в таком возрасте, он всё время сбивается то на вопросы, то на рассказы о каком-то Борьке, о сестре, которая сейчас в пионерлагере, и о том, что он непременно будет лётчиком!
Полюбовавшись видами из окна, стеклянными шариками и коллекцией значков Егора, открытками Тани, в сотый, наверное, раз, наглаженный по голове с упоминанием каких-то подробностей из детства, я почувствовал себя здесь совершенно своим — так, будто и в самом деле рос по соседству.
— К вечеру пироги будут, — сообщила нам тётя Лена, прибежав из кухни и на ходу вытирая руки о перекинутое через плечо полотенце, — а пока так, состряпала, из того, что было!
— Да, — вспомнила мама, — нам же умыться надо!
— Точно! — всплеснула руками тётя Лена, — Да вы же ещё и с дороги! Я ж с соседями договорилась, как раз и помоетесь!
Обсуждая разом несколько тем, женщины, решив пустить меня первым, собрали чистое бельё и полотенце.
— Митрофан Степаныч! — застучала в дверь ванной тётя Лена, — Вы снова там?!
— Да вот живот… — отозвался тот надтреснутым голосом, кряхтя, — сейчас выйду! Только вы того… не слишком задерживайтесь! А то я того… в штаны могу.
Ванная комната большая, с местами облетевшим кафелем, сифонит через вытяжку совершенно лютым образом, но после Митрофана Степаныча это за благо!
— Вот наше мыло, — поясняет тётя Лена, — мочалка…
Угукаю, и, выпроводив её за дверь, быстро раздеваюсь, включая зафырчавшую воду. Намыливаясь, глазею по сторонам, но не медлю, памятуя о штанах Митрофана Степаныча.
Ванна большая, роскошная, с львиными ножками, и кажется, размером несколько больше привычных. Если бы не облупившаяся эмаль и бомжеватого вида антураж, роскошь!
А так… везде какие-то обмылки, будто пожёванные козами мочалки, сушащиеся полотенца и пелёнки, бритвенные принадлежности, офицерский ремень. Над унитазом, с высоким, под самый потолок, бачком, подписанные сидушки, числом семь штук, по одной на комнату, и аккуратно нарезанные квадратики газетной бумаги в картонной коробке на полочке.
Ну и, разумеется, тараканы… Большие, усатые, нахальные, чувствующие себя хозяевами этого влажного мирка. Гадость… но уже почти привычная.
Наскоро помывшись, вытерся и выскочил, освободив ванную Митрофану Степанычу и насекомым. Несмотря на спешку и тараканов, чувствую себя посвежевшим и даже, кажется, отдохнувшим!
Егор, которого аж распирает от присутствия меня, потащил по квартире на экскурсию, рассказывая о каждой комнате и её жильцах, нынешних и бывших. Слушаю его краем уха, ухватив только, что здесь пять семей, а в двух других комнатах живут по одному, и что у них очень мало народу, всего двадцать три человека, это очень здорово, и все им завидуют.
Глазею по сторонам, хватая образы московской коммунальной квартиры. Остатки дореволюционной роскоши, вроде старого паркета, за каким-то чёртом крашеного, и чугунных батарей, века, кажется, девятнадцатого, видны даже сейчас. Вообще, страна донашивает многое: дореволюционное, лендлизовское и трофейное.
— Миша! — тётя Лена отыскала нас в комнате бабы Дуни, той самой маразматичной бабули, которая наконец выяснила, что мы всё-таки Савеловы, и, потчуя Егора дешёвыми карамельками без бумажек, пустилась в путанные стариковские воспоминания. Мальчик кивает, звучно обсасывает конфеты, и безо всякого стеснения гуляет по комнате, трогая вещи.
— Пошли кушать, — ласково сказала тётя Лена, и, когда я проходил мимо, поцеловала в макушку сперва сына, а потом и меня.
На кухне, как это водится, собрались все соседи, включая недовольного младенца. Блюда немудрящие, основа-основ — жареная картоха с колбасой на огромной сковороде, куча солений, и, гвоздь программы — шикарное сало с чесноком. Всякие мелочи, вроде ещё тёплого бородинского хлеба, гренок, домашней колбаски от соседей, не стоят отдельного упоминания.
Кухня огромная, с несколькими газовыми плитами и большими, обшарпанными столами, которые сейчас сдвинули вместе, застелив газетами. Под потолком, на верёвках, сушащиеся детские пелёнки, чьи-то кальсоны и рубахи. По углам всякая всячина, могущая, при ближайшем рассмотрении, привести в недоумение даже Шерлока Холмса. Но царит, разумеется, стол…
— Ну… — Митрофан Степаныч, самовольно взявший на себя, на правах старейшины, роль ведущего банкета, на миг запнулся, сосредоточившись на упрямой пробке беленькой, — за встречу, значит!
Коммунальное застолье, как оно есть, пошло по накатанной колее — с немудрящей едой, водочкой, путаными разговорами обо всём разом, воспоминаниями и женской суетой. Это ещё так… разминка! Вечером, когда все придут с работы, на огромной кухне соберутся все соседи, и уже всерьёз — с пирогами, буженинкой, которую обещала отложить знакомая продавщица из ближайшего гастронома, и разумеется, песнями!
— Лен, мы… — чуточку помявшись, начал было дядя Петя супруге, возящейся в раковине с посудой, оставшейся после застолья, и негромко разговаривающей с мамой, помогающей ей вытирать тарелки и расставлять их по местам.
— Да понятно, — кивнула тётя Лена, засмеявшись негромко, — когда ж иначе-то было?!
Хмыкнув чуть смущённо, дядя Петя закурил с видом человека, совершающего что-то важное, и, зачем-то подмигнув мне, встал в двери с видом отпускника на курорте. Щурясь, он пускает кольца, вслушиваясь, как женщины составляют план набега на магазины, и весело переглядываясь с отцом, сидящим на табурете и допивающим чай вприкуску с какими-то хрустяшками.
— Вот тут выточка… — мама, не отпуская тарелку, показывает что-то на себе, и её, что характерно, понимают!
— Я с папой, — надувшись заранее, сообщает Егор, ковыряя пол носком сандалия.
— Как хочешь, — с деланным равнодушием отвечает его мама, — но мы с тётей Ханной хотели за мороженым зайти.
— Нет, — предупреждает она вопрос сына, — домой не донесу, растает по такой жаре!
— А… — на лице мальчишке нарисовалась мучительная борьба.
— Да мы всё равно долго гулять не будем, — подмигнул ему дядя Петя, — пива попьём, а потом здесь, во дворах посидим.
— Ага! — в жизни Егора снова всё хорошо, мороженое, с небольшим преимуществом, победило.
Я, оглянувшись на маму и услышав слова «крепдешин», и «я тебя покажу выкройки», решил, что лучше уж с мужиками…
… даже если без пива!
Пивная, то бишь обычный в общем-то ларёк с мордастым молодым продавцом, оказался неподалёку, минутах в пяти быстрой ходьбы. Взяв по две кружки и купив с рук воблу у какого-то мужичка неопределённого возраста, потрёпанного жизнью и алкоголем, они, оглядевшись в поисках свободного места за стоячими столиками, и не найдя их, отправились к пенькам в полусотне метров.
— Здесь даже лучше, — сообщил дядя Петя, обстоятельно раскладывая на пеньке воблу на газете, и организуя воскресно-алкогольный натюрморт, милый сердцу большинству мужчин.
— Но вообще… — он прервался, обсасывая рыбье рёбрышко, — чтоб в будний день столько народа? Давно такого не было!
— Стройки, — несколько невнятно отозвался отец, занятый спинкой.
— Ну… наверное, — неуверенно согласился дядя Петя, — хотя обычно они к обеду подтягиваются. Но да… не завезли чего, вот и подошли. А чего простаивать, в самом деле!
Я помалкиваю, раздирая рыбу на вкуснейшие волоконца и ностальгируя по пиву. Оно здесь пока ещё не испортилось, и (а я уже пробовал его в этом времени) вполне на уровне мировых стандартов. Не самых лучших, наверное, но меня бы устроило…
По первой кружке они выпили достаточно быстро, а потом уже начали цедить, смаковать, разбавляя пиво разговорами о войне. Но никакого, чёрт бы его побрал, трэша, а почти сплошь что-то забавное, хотя казалось бы…
— Мужики! — нерешительно окликнул их немолодой дядька в старом, давно вышедшем из моды, костюме, — Позволите присоединиться!?
— А то вот… — он потряс промасленным газетным свёртком, с одуряющим запахом рыбной копчёности, — и даже разделать негде! Напасть какая-то, право слово!
Отец с дядей Петей переглянулись…
— Да я недолго! — заторопился мужчина, — Понимаю, что поговорить вам хочется, но сами видите…
Он повёл рукой, показывая, что чахлый скверик, и в самом деле, сегодня переполнен, и если просто выпить пива, привалившись спиной к стволу дерева и не теснясь, вполне возможно, то вот почистить рыбу, ну никак!
Смущённо улыбнувшись, дядька пожал плечами, показывая, что так бы он, конечно, не стал лезть… но сами видите!
Видим, да… Да и возраст у него, при ближайшем рассмотрении, явно за шестьдесят, и неплохо так. Но несмотря на возраст, язык не поворачивается назвать его стариком.
— Давай, — чуть нехотя согласился дядя Петя, подвигая газетный натюрморт на пеньке.
— Вот спасибо! — обрадовался мужчина, раскладывая свою газету и ловко разделывая копчёную рыбу, — Да вы угощайтесь! Знакомый прислал с Камчатки, с оказией.
— Благодарствую, — охотно согласился подобревший дядя Петя, не став отказываться или скромничать. Ну а мы с отцом, привыкшие к северной рыбе, взяли по чуть, просто из вежливости.
Пошёл обычный трёп за футбол и международное положение. Я в такие разговоры не лезу, да и не особо слушаю, хотя наверное, и надо бы…
— Отойду… — отставив кружку, сообщил дядя Петя, заторопившись за сараи. Проводив его глазами, наш новый знакомец усмехнулся, и, уколов меня глазами, наклонился к отцу и очень быстро сказал несколько слов на идише.
Я разобрал несколько слов, но по отдельности, без связки с другими, они совершенно бессмысленны…
… а отец явно всё понял, и весь напрягся, как перед прыжком. Ну и я… приготовился…
А этот… кто бы он ни был, несколькими глотками допил остатки пива, подхватил рыбу вместе с газетой, и снова — несколько слов на идише, от которых отца чуть отпустило.
— Вот так вот, — уже на русском сказал мужчина, вставая и подмигивая мне.
— Ну, счастливо! — он пожал руку отцу, мне, и снова подмигнул, — Ещё увидимся!
Десяток секунд спустя он растворился среди прохожих, как и не было…
— Кто это был? — оглянувшись, поинтересовался я, — КГБ?
— Нет, — медленно отозвался отец, — не думаю…
— Да кто ж знал-то… — шумно вздыхает широколицый, простоватого вида парень в замасленной, не отстирывающейся одежде сельского механизатора, щурясь от солнца, неистово светящего через открытые ворота ангара, — ну, есть чертежи…
В поисках поддержки он просительно оглядывается на товарища, с ленцой опирающегося на полуразобранный механизм, и тот, сочувственно подёрнув широкими плечами, сплёл словесную конструкцию из мата и междометий, полностью удовлетворившую напарника. Отец на это, привычный ко всякому, только вздёрнул бровь, поощряя говорить дальше, снова уткнувшись в чертежи.
— Ну и вот… — развёл руками широколицый, со страдающим видом несправедливо обиженного человека, — оно так и всегда, но кто ж, ети их, знал?!
— Да вот оно и вот, бляха-муха! — сочувственно, и даже, пожалуй, с некоторым вызовом, согласился с ним сельский богатырь, перекинув папироску из одного угла рта в другой, — Понапридумывают херо́ту всякую, а ты голову ломай! А она, голова, у меня одна, и, бляха-муха, не для того!
— Ага! — закивал первый, неловко переминаясь с ноги на ногу, шумно вздыхая, отфыркиваясь по лошажьи и закусывая верхнюю губы вместе с обильными усами, изрядно уже пожёванными, — Нет, так-то оно так… всё правильно!
Не умея подобрать слов, он снова оглянулся на более интеллектуально одарённого товарища, и тот, сплетя воедино междометия и мат, полностью его поддержал, закончив, впрочем, почти членораздельно.
— … а главное, туды их… сейчас, а?! У нас план горит, и жопы уже к сидушкам намертво пришкварились, а они, мать их, пригнали! Нате! Пользуйтесь, туды вас… осваивайте! Ёб их… чтобы им глушаки к пердакам приварить, изобретателям херовым!
— Ага, ага… — размашисто закивал широколицый, — и председатель гавчет! Ему, значит, хвоста понакрутили и под хвостом, того… смазали скипидаром через клизму, вон он и того…
— А тут — чертежи, бляха-муха! — веско подытожил атлет, и, затянувшись глубоко, докурил папиросу, потушив её о мозолистую ладонь.
Отец, не ответив, вздохнул еле заметно, и широколицый тёзка снова затоптался, всем своим видом и поведением напоминая циркового медведя, попавшего в новую для себя обстановку, и ни черта не понимающего. Вот и стоит, растерянный, топчется и ждёт команды дрессировщика.
— Та-ак… — протянул отец, наклоняясь чуть ниже над чертежами, — вот оно что! Действительно, мудрёно…
— А я о чём! — воспарил тёзка, оглядываясь, за-ради поддержки, на прочую сельскую мазуту, возящуюся с техникой в ангаре, и с нескрываемым любопытством прислушивающуюся к беседе, отпуская специфические ядрёные комментарии, — Они, ети их, не знали, что ли, куда и кому технику делают! Понапридумывают всякого, дисиртаций и рацпредложений понаделают, а там хоть трава не расти! Ты вот, Аркадьич, не сразу разобрался, хотя на что стоумовый, а уж мне куда?!
Отец, не отвечая, покивал, и, оторвавшись от карты, полез в железные внутренности, глазами приказав мне подать нужные инструменты.
— Так это… — переглянувшись с товарищем, неуверенно спросил широколицый, — Аркадьич, ты того… скажи председателю, а? А то ведь сгноит, сука такая! Он ведь, падел шерстяной, злопамятный! За нами, если что, не заржавеет, ты не думай!
Зачем-то подмигнув мне, он выразительно щёлкнул себя по горлу и осклабился.
Он, кажется, хотел сказать что-то ещё… но длинный гудок подъехавшего ГАЗика сорвал резьбу с мыслей сельского механизатора.
— Да чтоб его… — оглянувшись и нешуточно перекосившись широким лицом, тёзка суеверно сплюнул на бетонный пол ангара, — помяни чёрта!
Председатель, упитанный агрессивный колобок, задыхающимся астматичным мячиком влетел в ангар, сходу облаяв подчинённых, стукнул мясистым кулаком по животу моего широколицего тёзки, пообещав ему и всем его родственникам, а также домашним животным, обширную и разнообразную сексуальную практику.
— … и бабушку твою… — раз за разом вколачивая кулак, свирепо обещал председатель, брызгая слюной и гневом.
Отец, не обращая на это представление внимания, вылез из железных потрохов, неторопливо обтёр руки, и подошёл к председателю, разом смягчившемуся, и я бы даже сказал — очеловечившемуся. Вот только что — хтонь страшная, из русских инородных колхозных сказок, и нате — человек как человек, немолодой и усталый низкорослый толстячок с округлой, несколько бульдожьей физиономией, плешивый и бровастый.
— Здоров, Аркадьич! — колобок крепко пожал руку отцу, и, не отпуская, попытался заглянуть ему в глаза, — Ну что?
— Здоров, Александр Дмитриевич, — неторопливо отозвался отец, — Да разобрался, конечно, хотя и мудрено было.
— Уф-ф… гора с плеч! — заулыбался тот, отпуская наконец-то руку, — а то бы…
Он отчаянно махнул рукой, и я понял, что его наверху, наверное, точно так же матерят и грозятся разным нехорошим. И если даже не лупят вот так вот, то как минимум, кидаются папками и чернильницами!
— Да! — будто вспомнил отец, — Ты на своих охламонов, в самом деле, не слишком бы ругался! Техника, случаем, не экспериментальная?
— Думаешь? — налился кровью и подозрением колобок-председатель, разбухнув мало не вдвое, и вызвав у меня своеобразные непечатные ассоциации, делиться которыми я не стал, — Ах вот оно что… удружили, значит? Подкинули…
В глазах его будто проскакали туда-сюда костяшки счетов, а в зрачках, кажется, полыхнуло пламя.
«Голодные игры практически, номенклатурно-бюрократические» — ёрнически подумал я, отслеживая метания чужой души и пытаясь не показать этого мимикой и взглядом. Страшненький, на самом деле, дядька…
Власти у него — здесь, в вологодском колхозе, ох как немало! А на своём посту он, между прочим, с сорок четвёртого года, и это — характеристика! В том числе и методов руководства…
— Да, чуть не забыл… — председатель уже сильно не здесь, а где-то там — в битве на выживание с заклятыми врагами. Он уже заряжает баллисту анонимками и сигналами, строит укрепления из отписок и постановлений, набирает в войско верных вассалов и договаривается с союзной номенклатурой об ответном набеге, — Вот, тебе передать просили…
Сунув в руки отцу бумажный пакет, хищный колобок потерял к нам всякий интерес, и, мазнув напоследок взглядом, выкатился из ангара. Что-то там, снаружи, он счёл достойным своего внимания, и яростный председательский мат, прозвучавший боевым кличем варварского вождя, поднял над полем ворон.
— У тебя руки чистые, распечатай, — велел отец, усаживаясь на чурбачок и доставая из кармана папиросы.
Обтерев для верности руки, аккуратно рву пакет, видя, как дрожат у отца руки, и как спички, раз за разом, ломаются от безуспешных попыток прикурить. Внутри — казённый конверт…
… и руки теперь задрожали не только у отца. Осторожно вскрываю его, и читаю:
— … реабилитация… — а буквы, чёрт бы их подрал, расплываются и пляшут перед глазами, — … за отсутствием состава преступления…
— Д-дай! — выдохнул отец, — Не в руки! Так держи…
Он прочитал письмо, а потом ещё, и ещё…
— Ну, вот… — криво усмехнувшись, сказал он, — я теперь полноправный гражданин СССР…
В несколько затяжек докурив папиросу, он некоторое время молча сидел, глядя перед собой, и кажется, даже не мигая. А механизаторы, деликатно отошедшие, пока я вскрывал пакет и письмо, вроде и не подглядывали, но каким-то неведомым образом уже в курсе, и звякают стеклом, поглядывая в нашу сторону.
— Ну, Аркадьич… — широколицый тёзка широким жестом протянул отцу наполненный до краёв стакан, — прими!
Отец взял его, и выпил, как воду, не морщась и не закусывая.
— Ну… давай! — мозолистая пятерня тычет стакан мне в лицо, — Давай!
— Не… не любитель! — кошусь на еле заметно усмехающегося отца, малость отживевшего и закурившего по новой, — Да и так…
— А чего? — не понял парень, чуть даже обидевшись, — Работаешь, как мужик… А-а, всё-то у вас, городских, не как у людей! Я вот с десяти лет работаю в колхозе, и значит, наравне со всеми стакан в обед! А как иначе-то?
— Да уж… — вздохнул отец, — иначе никак!
— Вот и я говорю! — обрадовался было доброхот, но отец, потушив бычок, уже показал мне глазами на нужные инструменты и полез в железное нутро. В конце концов, у нас сдельщина, и чем раньше мы закроем договор с колхозом, тем быстрее сможем уехать из, чёрт бы её побрал, Вологодчины…
Глубоко вздохнув, втягиваю воздух, пахнущий солярой, бензином и смазкой, раскалённым металлом и старым выкрошенным бетоном, разнотравьем с полей и водкой пополам с потом от вусмерть усталых мужиков, и, выкинув к чёрту посторонние мысли, подхватываю инструменты и лезу помогать отцу.
После того памятного разговора, когда старый друг бабушки…
… или быть может, человек, представившийся так, но ведущий собственную Игру.
… сказал нам на время уехать из Москвы, обещая решить вопрос, прошло почти три недели, и лето уверенно катится к августу.
Оглядываясь назад, я не могу поверить, что столько событий уместилось в эти несколько недель, и едва ли каждый день заполнен событиями, эмоциями, новыми локациями и людьми так, что ещё чуть, и лопнет, рассыпавшись на тысячи крохотных хроноворотов! Каждая минута осязаема и ощутима, и сколько же, чёрт подери, произошло всего!
Здесь, в колхозе, работая с отцом по четырнадцать часов в день, я успел несколько раз подраться со сверстниками и парнями постарше, помириться, выпить, съездить в кузове грузовика в соседнее село в толпе таких же хмельных подростков с дрекольем, полный злым, предвкушающим азартом, лишиться (снова!) девственности с одной из молодок…
… а сколько всего было передумано и проговорено! Сколько странных, горячечных мыслей о себе и родителях, бабушках и дедушках, их связях в Коминтерне, и может быть…
… может быть — всё!
Это человек из тех времён, когда работали на несколько разведок разом, вели собственную Игру, и, в конце концов, сами запутывались, на кого же они работают! Я не удивлюсь… или вернее, не слишком удивлюсь — ни-че-му…
Да, вернее всего, это осколок Коминтерна, или может быть, представитель полумифического Партийного Контроля, но… идиш? Это открывает ряд вопросов…
А если вспомнить, что мой дедушка немец…
… хотя это — совсем уж вряд ли! Но всё же, всё же…
Но самое паршивое, что, как ни крути, мы в этой партии не игроки, а пешки, разменные фигуры. Нами играют, и это невозможно контролировать, как и невозможно понять — кто?! МОССАД, КГБ, Четвёртый Интернационал[22], или может быть, человек из спецслужб, давно вышедший на пенсию, действительно помогает нам по старой памяти, просто потому, что был когда-то давно влюблён в бабушку.
Отказаться, пойти в КГБ… лучше не будет! Мы говорили об этом с родителями, и вскрылось, чёрт подери, такое… Странное, подчас страшное, и часто — то, во что невозможно поверить нормальному обывателю. А вернее — не хочется верить…
Это какой-то странный и сюрреалистический политический детектив в стиле нуар, где мы не главные и даже не второстепенные, а вернее всего — эпизодические персонажи. Догадок много, и даже слишком!
Вернее всего, нам помогают не просто так, а надеясь, с нашей помощью, выйти на какие-то архивы…
… но, сука, какие?! Родители отца были хорошо знакомы с доброй половиной опальных советских вождей, и могли принято что-то на сохранение, а могли и сами вести какие-то записи.
Да и отец мамы тоже мог хранить какие-то тайны… и гадать можно бесконечно! Одни только намёки и догадки, на которые наложились фантазии, и теперь сам чёрт не распутает этот клубок.
Вероятнее всего…
… во всяком случае, я очень на это надеюсь!
… неведомый доброхот, оказав поддержку, просто исчезнет из нашей жизни, и всем наши страхи, все фантазии, с течением времени просто истлеют.
А если нет? Если придётся потом платить по счетам, и притом — с процентами!?
Высунув голову из окна, водитель ловко подъехал задом к парадной, и грузовичок, взбрыкнув, резко остановился, спугнув облезлую кошку, осторожно крадущуюся с дохлым голубем в зубах. Взмявкнув неслышно, та выронила было голубя, но тут же, подхватив его, кинулась прочь, пригибаясь к асфальту.
— Ну всё, приехали! — хрипло сообщил водитель, лихо сбивая кепку чуть на бок, и, хохотнув, добавил, изменив зачем-то голос, — Которые тут временные? Слазь! Кончилось ваше время[23]! Гони давай трёшку, да сгружай своё барахло!
Отец рассчитался, вылез из кабины и помог супруге слезть, после чего мы быстро сгрузили наши вещи на асфальт возле подъезда. Минута, и грузовик, поддав назад и обдав нас вонючим выхлопом, укатился прочь, распугивая народ.
Поставив чемодан на асфальт, окидываю взглядом дом, в котором нам выделили комнату, и невольно присвистываю, мысленно переводя квадратные метры в центре Москвы в доллары по курсу двадцать второго года. Получается… до черта получается, откровенно говоря!
Проезд Сапунова[24] расположен аккурат между Никольской и Ильинкой, и центральней, как по мне, просто некуда! Правда, коммуналка… да и квадратные метры в настоящее время в распоряжении не граждан, а государства, что, скажем так, несколько меняет дело…
— Савеловы? — недовольно осведомилась монументальная дама из домоуправления, воздвигнутая у подъезда бетонным памятником. В пухлых руках с ядовито-алым маникюром, она, как символ власти, держит увесистую связку ключей и дерматиновую, изрядно потёртую, папку с документами.
— Савеловы, — согласился отец, выступая вперёд, и дама, смерив его липким оценивающим взглядом, бросила на маму неприязненный взгляд, сжав тонкие губы так сильно, что дрогнули многочисленные желейные подбородки и пергидрольная причёска. Не дожидаясь нас, она пошла, или вернее — поплыла к подъезду, ледоколом надвигаясь на расходящийся народ, а тощего, замешкавшегося на её пути ханыгу, она натурально смяла бюстом, добавив вслед голосом, как пароходным гудком, благих пожеланий.
— Да оставьте вы здесь пока свои вещи! — раздражённо бросила дама, заметив, что мы не спешим за ней вслед, — Это Москва! Никому здесь ваши вещи…
— А ну пошёл прочь! — тут же рявкнула она на какого-то синего товарища, взявшего противолодочный курс к нашему подъезду и на ходу расстёгивающего ширинку неверными руками, — Общественный туалет напротив! Вон там! Вон там, я сказала!
Развернув его могучей дланью в нужную сторону, дама придала начальный импульс с грацией бывалой метательницы ядра, и пьяница, семеня на подгибающихся ногах, побежал в нужном направлении.
— ГУМ рядом, — поджав губы, сообщила нам дама так, будто это что-то объясняет. Вздохнув мученически и закатив глаза, она ещё раз вздохнула и сказала наставительным тоном:
— Это Москва! Центр! Прекрасный район, и замечательный дом, а какие люди…
Дама как-то очень многозначительно и артистично оборвала фразу, что, наверное, даже прохожим стало понятно, для нас, явных провинциалов, это просто необыкновенная честь! Которой мы, разумеется, не заслуживаем.
— Давайте уж помогу, — вызвалась немолодая женщина, вышедшая из подъезда, подхватывая пару баулов, показавшихся ей полегче остальных, — А в какую квартиру? Не поймите меня неправильно, но если в третью, то на освободившую комнату претендуем мы! У нас сейчас маленький, и…
— В седьмую, — ответила за нас дама, заходя в подъезд.
— Путают, я так понимаю, часто… — негромко сказал отец, поведя носом и часто заморгав заслезившимися глазами. Действительно, в подъезде стоит тяжёлый, густой запах общественного туалета, и многажды высохшие солевые потоки, а местами и следы более плотных субстанций, многое говорят о культуре москвичей и гостей столицы[25].
Дама из домоуправления, раздражённо постукивающая папкой по пухлой ладони, ждёт нас у приоткрытой двери на втором этаже. Лицо у неё страдальческое, всем своим видом представительница Власти показывает, что она снизошла с Олимпа к нам, простым смертным, и мы должны быть ей благодарны просто за то, что Она обратила на нас своё царственное внимание.
«Ну ни-че-го не меняется… — мельком глянув на неё, констатирую я, — со времён Царя Гороха у нас не власть для Народа, а народ для Власти!»
Поставив баул на пол, ссыпаюсь вниз за остальными вещами. В несколько приёмов перетащили всё наверх, и дама, широко распахнув дверь, каравеллой вплыла в широкий коридор коммунальной квартиры…
— Ду-ду-ду!
… и Титаник из домоуправления столкнулся с Айбергом! Айсберг, он же местный абориген лет трёх, в застиранных и многажды штопаных шортиках с лямкой через плечо, гнавший по коридору на трёхколёсном велосипеде с лихостью камикадзе, идущего в последний бой, нанёс даме из домоуправления повреждения, совместимые с жизнью, но судя по ругательствам дамы — не со здоровьем и достоинством!
— … алкаши чёртовы… — сдавленным басом выражалась дама, перекосившись лицом и телом.
— У-у-у! — вторил ей напугавшийся ребёнок, мигом выдавив из себя слёзы, сопли, и кажется, иные жидкости…
— Дима! Дима! С тобой всё в порядке?! — поддала жару молодая мамаша, вылетевшая из огромной кухни и начавшая щупать ребёнка с тем отчаянно-остервенелым видом, который может послужить причиной энуреза и заикания.
— Простите! — тут же, кривясь половиной лица, пытается она извиняться перед пострадавшей дамой, ногой отодвигая велосипед, — Димочка, ты как?!
— Смешались в кучу кони, люди! — гоготнул вышедший из своей комнаты немолодой, очень худой мужик в сатиновых семейных трусах и майке-алкоголичке. На открытых участках кожи видны тюремные партаки, рассказывающие о непростой биографии обитателя коммунальной квартиры, а сам он, облокотившись о покарябанный дверной косяк, принялся наблюдать за происходящим с видом завзятого театрала, отпуская иногда едкие, но не всегда уместные комментарии.
Переведя взгляд на маму, он облизал её взглядом, но, встретившись затем глазами с отцом, отступил на шаг назад и как бы шутя приложил к виску два пальца, отсалютовав на польский манер.
— … а я всегда говорила… — вылезла из комнаты потёртая дама в бигуди и облезлом халате в китайских розах, но с явными претензиями на роскошь, молодость, красоту, и даже, не побоюсь этого слова — изыск!
«Воронья слободка» — пришло мне на ум при виде разгорающейся коммунальной свары. Несмотря на рабочий день, в большой квартире достаточно народа, и некоторые спешат высказаться, поделиться своим ценным мнением, вставить словцо или хотя бы — междометие!
— … я столько писала, столько бумаг! — немолодая женщина с бледным лицом трясёт руками, — А вы! Почему?! Я коренная москвичка, и должна…
— … по закону, строго по закону! — бодрого вида дедок, гневно стуча костылём по доскам пола, что-то требует от дамы. Впрочем, судя по некоторым деталям в поведении, он и сам считает свои требования безнадёжными, протестуя просто ради своеобразно понимаемой справедливости, и быть может, живости характера.
— Мама, какать хочу! — несколько запоздало сообщил малолетний камикадзе. Его мать, всплеснув руками, подхватила чадо, и унесла… а запах остался.
Вздохнув на эмоциях, тут же жалею об этом — пахнет здесь густо и ядрёно! Из кухни тянет ароматами кипятящегося белья и нескольких готовящихся блюд, которые, в сумме, дают неповторимый запах вьетнамской общаги. Свою долю, и немалую, вносит подъезд, с нотками общественного туалета и свежей хлорки.
— Всё! Всё! — решительно отбивается дама, ничуть не обескураженная таким приёмом, — Дискуссия закончена! Да, да… можете жаловаться! Да, в милицию, в прокуратуру, в собес! Жалуйтесь!
— Комната выдана строго по закону, согласно ордеру! — это она отбивается уже от другого жалобщика.
Большинство скандалистов, впрочем, не имеют претензий именно к нам, и не претендуют на комнату. Просто, пользуясь случаем, они вываливают на представителя власти свои жалобы, претензии и точки зрения. На эмоциях.
— Вот… — с силой воткнув ключ в замок, представительница домоуправления провернула его с излишней силой и распахнула покорябаную, и кажется, даже изрубленную дверь, — ваша комната! Владейте!
Завершив необходимые формальности, дама удалилась поступью Командора, только отлитого не в бронзе, а в бетоне. За ней, по широкому коридору, потянулся шлейф претензий, обид и взаимных упрёков.
Гулко хлопнула входная дверь, и мама, переглянувшись с отцом, прикрыли дверь в нашу комнату, отсекая любопытствующих, потянувшихся к новым соседям.
— Да-а… — протянул отец, и усмехнулся. Мама, не говоря ничего, пожала плечами с видом человека, видавшего и худшее. А я…
… я впервые пожалел, что уехал из посёлка! Кажется — там, в бараке, у нас были не самые худшие соседи…
— Вещи! — спохватилась мама, — Мы же их в коридоре оставили!
Выйдя наружу, она чуть не столкнулась с малолетним террористом, вырвавшимся из своей комнаты с голой жопой, и бегущим по коридору с дурным смехом.
— Дима! — выбежала за ним его мама, — Не бегай! Иди сюда, я тебе попу помою!
Возле наших вещей уже стоит девочка лет пяти, сосредоточенно ковыряя пальцем замок на фанерном чемодане. Заметив нас, она отступила на пару шагов, насупившись и глядя исподлобья, недовольно выпятив губёшки.
— Медвежатница растёт! — указав глазами на малолетнюю взломщицу, подмигнул отцу татуированный, всё так же стоящий в дверном проёме своей комнаты с папироской в руках. Он благодушествует, заняв место зрителя, и кажется, видит всё происходящее как премьеру нового спектакля.
— Дима! — мимо нас пронесли отчаянно вырывающегося (и ещё более отчаянно благоухающего) мальчишку. Я поспешно отступил к стене коридора, спасаясь не столько даже от грязных пяток ребёнка, сколько от запаха, густо потянувшегося за ним.
Шарахнувшись головой о таз, подвешенный на уровне головы, чёртыхнулся, потирая затылок и оглядываясь. Коридор широкий, и здесь, действительно, можно ездить на велосипеде, а если сдвинуть несколько комодов и сундук, то поместился бы и теннисный стол, и даже осталось бы достаточно места для прохода.
По обеим сторонам коридора расставлено и развешено необыкновенное количество хлама, добрая половина которого даже в эти бедные, прижимистые, скопидомные времена, годится только старьёвщику, а вернее всего, на свалку. Да взять хотя бы таз, о который я шарахнулся головой… Ну вот для чего хранить проржавелую дрянь с дырявым дном?
Сдаётся мне, что здесь, в коммунальной квартире, жильцы ведут увлекательную игру «Захвати квадратный дециметр общего пространства». Вроде бы, если рассуждать логично, это совершенно ни к чему… с точки зрения благополучного человека двадцать первого века.
Но я уже немного пожил в этом времени, и понимаю, что все эти дециметры, все эти ничтожнейшие привилегии, отвоёванные в скандальных битвах с соседями, могут быть не только частью статуса, но и, при необходимости, предметом торга! Коммунальное пространство, с его специфическим бытом, штука та ещё…
Не знаю пока, но начинаю смутно подозревать, что в покинутом нами бараке, где давление общественного на личность не было столь жёстким, отношения между людьми были более здоровыми. Во всяком случае, там были какие-то сараи и сарайчики, и у каждой семьи был свой закуток, где можно было мастерить что-то, складывать свои и только свои вещи, или просто посидеть в одиночестве.
— Дима! — ребёнок вырвался из материнских рук и побежал, вопя что-то недовольное, а я, не желая связываться с ним, снова отступил в сторону, но в этот раз осторожнее.
— Мы Жеребцовы, — на ходу представилась нам родительница малолетнего камикадзе, унося наконец брыкающегося отпрыска к себе.
— Ну ма-ам! Я…
— Савеловы, — несколько растерянно сообщила мама захлопнувшейся двери. Переглянувшись, мы подхватили вещи и быстро перетаскали их к себе в комнату, поглядывая на приоткрытую входную дверь, где на лестничной площадке ожесточённо ругаются жильцы и слышен голос дамы из домоуправления.
Комната у нас узкая, вытянутая в длину, и как бы избито это не прозвучало, более всего она похожа на гроб. Стены оклеены не обоями, а старыми, довоенными ещё газетами в несколько слоёв, испещрёнными следами тараканов и клопов поверх портретов Вождей и броских, кликушеских заголовков.
Под досками полами, пропахшими кошачьей мочой и кое-где выломанными, виден хороший, крепкий паркет, оставшийся, похоже, с самой постройки дома. Пахнет мочой, кошками, лекарствами и клопами, а по углам и в щелях везде валяются пустые пузырьки и блистеры из-под таблеток, мумифицировавшиеся мышиные тушки, несколько удивительные при таком кошачьем запахе, и, в изобилии — тараканы, как живые, так и сушёные.
Выглядит комната, как типичная «заброшка», покинутая людьми много лет тому назад и дожидающаяся сноса. Не хватает, пожалуй, только трупиков крыс, да куч говна, наваленных бомжами по углам. Ну и, пожалуй, запах всё ж таки не столь радикальный…
От прежней хозяйки нам остался только пустой, покосившийся шкаф, изъеденный временем и жучками до последней крайности, и, как по мне, не годящийся даже на дрова, да металлическая кровать без сетки — из тех, что ставят в казармах и общагах. Остальное, как я понимаю, втихую растащили соседи, но впрочем, не жалко…
Слева стена подходит вплотную к давно немытому окну, буквально впритык. Несложно понять, что когда-то большую барскую комнату перегородили досками, сделав из неё две, а вернее всего — три или четыре помещения, в каждое из которых заселилось по ячейке нового, пролетарского общества.
Потолки высоченные, и думаю, не слишком ошибусь, если предположу, что в ширину наша комната меньше, чем в высоту, и от этого, как несложно догадаться, уюта не прибавляется. Коридор, кажется, будет пошире нашей комнаты… да нет, ничуть не кажется!
Окна высокие, со сложным узорчатым переплетением рамы, безжалостно, и довольно-таки давно, выкрашенной белой краской так, что на раме, а местами и на стекле, образовались безобразные потёки. Занавесок или чего-то подобного нет… зато в самом низу форточка, открывающаяся в решётчатый железный ящик, как я понимаю — холодильник.
— А вид какой… — мечтательно сказала мама, подойдя к отцу, вставшему у окна. Он молча притянул её к себе, и мама, прижавшись спиной к широкой груди супруга, замерла, мечтательно глядя на улицу.
— Да… согласился я, — вид!
Вот только мама, судя по всему, видит улицу и прохожих, и может быть, с высоты птичьего полёта, всю Москву, весь её центр и возможности. А я…
… вижу всё это, но ещё и общественный туалет напротив дома, и даже — прежде всего туалет…
Вздохнув, отошёл от окна, мрачно думая, что наверное, в этом времени и в этой стране я никогда не приживусь… Можно сколько угодно считать, что я зажрался, повторяя мантру про равные возможности и преимущества социализма, но…
… это просто не моё время и не моя страна!
«Всё решаемо, — постановил я мрачно, — так или иначе».
Остро захотелось закурить, выпить, а ещё — сунуть кому-нибудь в морду!
За дощатой стеной включили радио, заигравшее что-то бравурное, а потом наш невидимый сосед, с отчётливыми, хорошо слышимыми щелчками, переключил его на нужный канал, и диктор начал рассказывать о перспективах урожая, плавках металла и процентах, по которым мы перегоняем Запад.
— Да уж… — только и сказал погрустневший отец, отпуская маму. Они обменялись «теми самыми» взглядами, от которых у меня заалели уши. Чёрт… вроде и взрослый, поживший мужчина…
Выскочив в ванную, оказавшуюся, каким-то попущением, свободной, я открыл воду, и, опёршись на раковину, некоторое время бездумно следил за тем, как она стекает по грязному фаянсу. Умывшись наконец холодной водой, успокоился малость, и желание разбить свои кулаки о чью-то морду несколько стихло.
Утёршись полой рубашки, огляделся наконец по сторонам, и настроение моё упало до величин отрицательных. Огромная ванная комната запущена так давно и безнадёжно, что не нужно быть социологом, чтобы понять — здесь, в коммунальной квартире на проезде Сапунова, соседи переругались давным-давно, и ведут войну всех против всех, с редкими перемириями, альянсами, привлечениями союзников из соседних квартир и домоуправления.
Осыпавшаяся со стен плитка, и неровный пол, собранный из разносортных осколков кафеля, ерунда, по большому счёту. В стране вечного дефицита, да ещё и в месте общественного пользования, в большой коммунальной квартире, сложно ожидать хоть сколько-нибудь нормального ремонта.
Но вот буквально сталагмиты бурой пыли по углам на потолке, это… внушает! Да и сама раковина, грязная, со следами сколов, краски, засохшей мыльной пены и соплей, внушает даже не отвращение, а омерзение. Всё говорит о том, что обитатели квартиры не убирают здесь принципиально!
Унитаз же…
— С-сука… — с тоской протянул я, глядя на деревянные сидушки, развешанные на гвоздиках, и на сам фаянсовый трон, состояние которого говорит о грядущей холере, чуме, или как минимум — дизентерии!
Воспользовался им по назначению, балансируя в позе орла, снова умылся, и вышел, поскольку в дверь уже кто-то нетерпеливо колотит. В ванную тут же ворвалась немолодая женщина в старом халате, и, не успел я войти в комнату, в спину меня ударил истошный, торжествующий вопль:
— Мыло мокрое, я так и знала! Молодой человек, вам никто не говорил, что нельзя брать вещи других людей без спроса! Не успели приехать…
— Я вам новое куплю, — развернувшись, перебиваю её, давя отчаянно желание дать леща по этим трясущимся щекам.
— Нет, ну что за воспитание… — дама настроена на скандал, но я, будучи не в настроении слушать всяких дур, просто закрыл дверь и привалился к стене, ощущая, как колотится сердце. Хвала Будде и всем Асам, дама не стала долго орать, и примерно через минуту, объяснив нам свою принципиальную позицию, отошла от двери.
Отец вскинул бровь, повернувшись ко мне от окна, на что я, покачав головой, с трудом подобрал слова…
— Это просто ужас какой-то! — выдохнув, тру лицо руками, не зная, как описать состояние раковины и унитаза, не прибегая к мату.
— Ваня… — в комнату ворвалась мама, переполненная эмоциями так, что надави — брызнет, — ты представляешь, у них здесь кастрюли — на замках[26]!
Отец открыл было рот, но снова закрыл и пожал плечами.
— Как-нибудь образуется, — не слишком уверенно сказал он, хлопая себя по карманам в поисках папирос, — как-нибудь…
— Да какой магарыч, малой! Окстись! — обдав перегаром, отмахнулся от меня потрёпанный жизнью и возрастом грузчик Саныч, благодушно покуривающий во дворике позади магазина, весьма уютно рассевшись на поддоне с чистой картонкой под грязной задницей, — Этого-то говна…
— Зи-ин! — внезапно заорал он, повернув голову в сторону чернёющего проёма, ведущего на склад, — Зина-а! Зи-ин!
— Ну чего орёшь, оглашённый? — хмуро поинтересовалась вышедшая из двери немолодая, грузная продавщица с размахом плеч на зависть цирковому борцу.
— Да вот… — кивнул на меня пролетарий, и пепел с его папиросы, осыпавшись, полетел по широкой дуге, — мальчонке мешки старые нужны, ремонт у них!
— Мешки, говоришь? — задумалась продавщица, сканируя меня тяжёлым прокурорским взглядом.
— Да, тёть Зин, — киваю, переминаясь перед ней с ноги на ногу, уже знакомый с правилами игры, — Комнату получили, ремонт вот решили сделать. Мусора много!
— А чего это? — женщина вздернула бровь и обстоятельно привалилась к стене, став органичной её частью, этаким барельефом советской эпохи, Титанидой, отлитой из бетона и социалистических обязательств. Подавив вздох (и острое желание ответить «не твоё собачье дело»), начинаю рассказывать подательнице благ о том, кто мы, откуда, где получили комнату…
— Ага, ага… — не всегда в такт кивает тётя Зина, доставая пачку «Беломора», — а сами? Да неужто? А сам? Ага, ага…
Ей не то чтобы очень интересно, ей просто скучно. А покупатели… а что покупатели? Подождут! Не совсем понимаю, как это работает… район вроде не самый простой, а вот поди ж ты.
— … да, вот прямо так, — развожу руки, — сходу решили ремонт делать! А чего тянуть-то?
— А, ну и правильно, — согласилась продавщица, судя по некоторым оговоркам, знающая здесь всех и вся, в том числе и жителей нашего дома.
— Ладно, — отлепившись от стены, она грузно прошествовала в магазин, и через пару минут вернулась, небрежно сунув мне с дюжину грязных мешков, — держи вот!
— Спасибо, тёть Зин! — закивал я, старательно изображая благодарность.
— Спасибо… — буркнула она, усмехнувшись и возвращаясь в магазин, — Сочтёмся, племянничек!
— Здесь сразу вытряхни, — посоветовал мне грузчик, доставая из-за спины початую бутылку какой-то бормотухи, на горлышко которой, вместо пробки, надет грязноватый стакан, — вон туда отойди… да, нормально!
Набулькав себе, он сделал несколько глотков, и, растёкшись на поддоне медузой, начал лениво и бездумно глазеть на меня, щуря глаза и время от времени широко, заразительно зевая.
Вытряхнув мешки, я заодно пересчитал и проверил их. Шестнадцать штук, из них пять дырявых… тётя Зина, судя по всему, сунула мне их не глядя, что называется — от щедрот!
— Спасибо, дядь Саш! — благодарю грузчика.
— А… — отмахнулся тот, поудобней приваливаясь к стене, — говно вопрос! И не дядькай мне! Санычем называй!
— Ага… — киваю согласно, — всё, Саныч, я побежал!
Магазин этот не слишком близко к дому, так что, держа подмышкой перетянутые бечёвкой мешки, скатанные в подобие рулона, я успел передумать много всякого, пока возвращался в квартиру.
Пару месяцев ещё назад я бы и не подумал рассказывать о нас чужим людям, но в Союзе такое вот любопытство воспринимается совершенно естественно, равно как и открытость. Здесь вообще много всего по-другому, и, честное слово, я не знаю, что лучше — подобная простота нравов и открытость, когда соседи знают друг друга и считают себя вправе вмешиваться в воспитание чужих детей, или — отстранённость, замкнутость моего времени, когда не знаешь, как зовут соседа, живущего через дверь.
В Союзе общественное очень ярко доминирует над личным. Все эти пионерские и комсомольские организации, партийные органы и рабочие коллективы, лезущие в частную жизнь с грацией носорога, выбешивают порой, но не могу не признать, что некоторая польза от них всё ж таки есть.
Человеку, получившему нормальное воспитание и образование, этот кондовый коллективизм и общественная доминанта скорее в тягость, по крайней мере столь давящая и навязчивая. Он и без того знает, что нельзя сморкаться в занавеску и бить женщин, и что нужно мыть руки после туалета.
«Представитель общественности», будь то парторг Иван Петрович или соседка баба Клава, лезущие в его жизнь, вызывают только раздражение, притом вполне закономерное.
Но есть и выходцы из деревень, послевоенная безотцовщина, воспитанная улицей и приобщившаяся к стакану и табаку с малых лет, и их, чёрт подери, много…
… а тормозов у них — мало! Они не умеют, а часто и не способны просчитать последствия своих поступков самостоятельно, и их нужно одёргивать, бить по рукам и напоминать элементарные, казалось бы, вещи.
В общем, здравое зерно во всём этом есть — воспитание через коллектив, ну и, разумеется — тотальный контроль всего и вся. Хм… я бы даже сказал, прежде всего — контроль! Тотальный.
Всё это грубо и кондово, но кое-как работает, по методичкам, наспех слепленным в тридцатые годы и давным-давно устаревшим.
Здесь вообще много такого — устаревшего, застывшего, не подлежащего пересмотру. Начиная, хотя бы, от закостенелых идеологических догм, не стыкующихся с действительностью и мешающих нормальному развитию страны…
Мельком увидев себя в отражении витрины, сбился сперва с шага, а потом и с высоких мыслей.
«Щегол!»
Вид у меня, как это часто бывает у подростков, растущих неравномерно, достаточно нелепый и отчасти забавный, что подчёркивает старая одежда с чужого плеча. Ничего, в общем-то, страшного… но всколыхнулось подростковая, мать её, неуверенность…
Настроение заскакало, и вся политология вымелась бушующими гормонами из головы, как веником! Какой, к чёрту, СССР и его экономический курс…
… вон, девчонки симпатичные прошли, хихикают! А ничего так… особенно та, тёмненькая, с чуть кошачьим разрезом глаз, стройными длинными ножками и походкой танцовщицы…
— Осторожней, парень! — рявкнул на меня молодой, плотный крепыш с усами подковой, свисающими ниже массивного подбородка, — Смотри, куда идёшь!
— А, да… извините! — я непроизвольно покосился на уходящую танцовщицу, и прохожий, в которого я врезался, проследив за направлением моего взгляда, хмыкнул, уже без злобы.
— Да… понимаю, — усмехнулся он в усы, и подтолкнул меня, — сам бы… Ну всё, иди!
— Извините, — краснея почему, повторил я ещё раз, и заспешил домой, уже не оглядываясь.
Дом, в котором мы живём, в самом центре Москвы, центральней, наверное, только сам Кремль, и понять, почему в таком месте и в таком доме банальная коммуналка, лично я не в силах. Какой-то выверт советской бюрократии, не иначе…
Жилых зданий здесь, в общем-то, и нет, зато есть ГУМ, Кремль, Мавзолей, правительственные здания и прочая казёнщина. А до овощного, хлебного, или скажем, школы, путь выходит не самый близкий.
Расстояния особо не пугают, да и чего бояться-то после провинции? В посёлке из общественного транспорта только тракторный прицеп, так ходить я умею, да и раньше, в общем-то, не боялся.
Но вот сейчас, пробежавшись сперва до ближайшего овощного, а потом, сделав кружок и оценив район получше, я задумался…
… а что это, чёрт подери, происходит?! Мы в этом доме на виду, как, наверное, в аквариуме!
Может, конечно, это всё совпадение, и старинный бабушкин друг, ведя свою Игру, просто высказал пожелание, чтобы нам дали комнату в центре столицы. Вот и дали, трактовав пожелание буквально…
А у меня, чёрт бы её побрал, паранойя начинается! Зачем, почему?! Обычный это бюрократический выверт, или продолжение некоей Игры? Вот и думай…
В квартире я, поглядев на известковые следы, тянущиеся по коридору до нашей комнаты, разуваться не стал. Всё равно потом мыть… и всё равно, что бы мы не делали, неизбежен скандал!
— Где тебя носило? — поинтересовалась мама, откладывая в сторону шпатель и разминая уставшие кисти рук, — На собаках добирался?
— Почти, — невольно усмехаюсь я, — очень далеко магазин был.
— А поближе? — вскинула бровь мама.
— А нет поближе, — играть лицом я умею не хуже, — только ГУМ!
— С чего бы это… — начало было мама, потом хмыкнула, нахмурилась и замолчала, переваривая новую информацию.
Нас ведь, по факту, никто ни о чём не предупреждал, а просто… вот — ордер, адрес… въезжайте! Вот и въехали…
Нахмурившись, и, очевидно, обдумывая услышанное, мама помогла мне собрать мусор в мешок, придерживая горловину. В основном это старые, содранные со стен газеты, пожелтевшие от времени, и среди них, как специи, дохлые насекомые и кладки тараканьих яиц, от вида которых меня прямо-таки воротит.
— Только сам мешок не выкидывай! — крикнула мне вслед мама, когда я уже выскакивал из двери, — Вытряхни в бак, сам мешок нам ещё пригодится!
— Ясно! — поправив туго набитый, но в общем-то лёгкий мешок, сбежал вниз, и там только вспомнил, что не видел поблизости мусорок, или вернее всего — просто не обратил на них внимания, когда проходил мимо.
— Та-ак… — оглядываюсь, но аборигенов, как назло, у подъезда не наблюдается, а возвращаться в квартиру, чтобы спросить у туземцев, желания не возникло. Эти, подозреваю, либо начнут объяснять, приправляя объяснения сочными эпитетами о моей умственной отсталости, либо, как вариант, пустятся в путаные разговоры, говоря о том, что нужно пойти налево, но показывая при этом вправо, а в качестве точек координат используя выражения, понятные сугубо местным.
Возможно, и даже, скорее всего я не прав, но подростковый максимализм и боязнь показаться смешным, подстёгнутые гормонами, всплыли на поверхность, мешая рассуждать логично. Оставив мешок у подъезда, я пробежался по окрестностям, найдя-таки мусорные баки, поставленные во дворах так хитро, что если не искать специально, то и не заметишь.
Найдя искомое, я заторопился назад, поглядывая иногда на хмурящееся небо. Хотя, признаться, тороплюсь я не столько из-за опасения попасть под летний дождь, сколько из-за ощущения неуюта, чужих взглядов, официозной советской действительности, в которой мне, провинциалу чёрт те откуда, одетому в грязную одежду с чужого плеча, нет места.
Поёжившись от ощущения, что на меня смотрят через снайперский прицел, напрягся нешуточно, но вместо того, чтобы уйти прочь, напротив, стал идти медленнее из какого-то дурацкого чувства противоречия, протеста, начавшегося проявляться внутри меня.
Засунув руки в карманы, пошёл медленно, даже слишком медленно, пялясь на экскурсантов из провинции, стадом баранов столпившихся вокруг козла-экскурсовода. Вокруг, как пастушеские овчарки, нарезают круги чекисты в штатском. Бдят.
Выглядит это, как по мне, достаточно забавно, пусть даже юмор этот с могильным запахом и затхлым привкусом плесени.
«А, собственно, почему мне ЭТО кажется смешным?!» — озадачился я, закопавшись в подсознание.
Не сразу сообразив, откуда что взялось, я чуть не подавился ассоциациями, свалившимися внезапно в мою черепную коробку.
— Точно! — сбившись с шага, по-новому огляделся, не скрывая улыбки.
«До Северной Кореи не дотягивает, — оценил я, — жалкие подражатели! Но стараются, стараются…»
Нарезки видео из Северной Кореи, заполненные пафосом Чучхе и любовью к Вождям, достаточно крепко врезались в память. Не то чтобы я часто их смотрел… но вот запомнилось!
Для меня именно они стали как бы первоисточниками и эталоном (хотя конечно же, всё было ровно наоборот!) кондового социализма, заботливо обвязанного колючей проволокой, и сейчас всё окружающее кажется чем-то вторичным, самодеятельным, нелепым. Не дотягивает… не дотягивает до северокорейского эталона!
Мимо, старательно держа солидное выражение на изумительно щекастом лице, прошествовал партийный товарищ с округлой фигурой северокорейского лидера, одетый несколько более просторно, чем требуется по моде, и ощущение вторичности, даже некой киношности, стало таким острым, что я ущипнул себя через карман брюк.
— Ай…
Но нет, вокруг всё та же советская действительность — с экскурсантами из провинции, овчарками-чекистами, редкими автомобилями с правительственными номерами хозяев стада. Для меня — странная и сюрреалистическая картина мира, для местных — единственно возможная…
… и большинству эта действительность нравится. А что? Думать не надо, всё расписано на много лет и даже десятилетий вперёд, и жизнь, с каждым годом, становится лучше и веселее. Да и вообще, весь мир нам завидует!
В нескольких метрах от меня, задержавшись ненадолго на светофоре, прошелестел «Мерседес» с посольскими номерами, из открытого окна которого донеслась музыка «Битлз», и я, непроизвольно подхватив мелодию, пошёл дальше, напевая и отщёлкивая пальцами…
… и оказывается, чёрт подери, у меня неплохой голос! Не то чтобы я не знал этого раньше, но, честное слово, всегда приятно получить подтверждение!
Мир не то чтобы стал резко лучше, или расцвёл психоделическими красками, но стало как-то легче дышать, зная, что где-то там, пусть даже сильно не здесь, есть нормальная жизнь! Не идеальная, вот уж чего… но просто — нормальная, почти привычная…
… для меня.
— Чёрт… — я растерянно огляделся по сторонам, но так и не увидел мешка, — Какого лешего?! Ох, мать вашу…
— Спёрли… — едва разогнувшись, простонал я отцу, выскочившему из подъехавшего «Москвича».
— Ограбили? — встревожено спросил он, ощупывая меня, — Кто?! Ты цел?
— Всё в порядке, пап… — спешу успокоить его, а заодно и сурового вида водителя, выскочившего из машины с монтировкой наперевес.
— Я мусор в мешке вынес, — объясняю им, давясь смехом, — и вспомнил, что не знаю, где здесь мусорные баки.
— Ну и вот… — развожу руками, — пока бегал, искал — украли!
Водитель, забавно округлив рот, вытаращил глаза и заржал так, что начали оглядываться прохожие. Отец усмехнулся, потом дёрнул головой и тоже засмеялся, ничуть не тише.
— Ну и вот… — я снова развёл руками, и это отчего-то показалось нам таким смешным! Ржали мы долго, переглядываясь заговорщицки и снова начиная смеяться.
— Ох-х… — отсмеявшись, водитель вытер слёзы тыльной стороной ладони, — анекдот! Нарочно не придумаешь!
— Ну и вот… — повторил он, снова засмеявшись, — Ох-х…
— Всё, всё… — он зачем-то замахал рукой на меня, — хватит!
Разгрузив машину и расплатившись с посмеивающимся водителем, мы с отцом в несколько ходок перенесли всё наверх.
— Всё достал! — негромко сообщил отец супруге, занося последние мешки, пока я распаковываю один из свёртков.
— Стройку нашёл, — плотно прикрыв дверь, начал рассказывать он, быстро переодеваясь в принесённую спецовку, — прошёлся, поговорил с мужиками, ну и, собственно, всё…
— Дорого? — для порядка поинтересовался я, доставая рабочие ботинки своего размера и примеривая их. Самое то!
— Не дороже денег, — несколько туманно ответил отец, дёрнув плечом.
— Угу… — вспомнив о вечном дефиците всего и вся, и необходимости «доставать» и «выписывать» любую мелочь, стоя в очередях, я счёл, что даже если отец и заплатил чуть выше по рынку (что сильно вряд ли!), мы выиграли как минимум время и нервы!
— А это что? — озадачился я, достав из мешка странную хрень.
— Отпариватель для клопов, — мельком глянув, ответила мама, — Забыл уже?
— Угу… ладно, побегу на мусорку, — сообщаю, подхватывая перевязанную бечевой стопку старых досок.
Отец, вспомнив, усмехнулся, мотанув головой. Уже выскакивая за дверь, я услышал, как он говорит супруге, давясь сдерживаемым смехом:
— Такая истории забавная приключилась…
К вечеру комната была ободрана, отмыта и пропарена от клопов, которых мама травила не обычным кипятком, а какой-то хитрой дрянью, судя по своеобразному запаху, близкой к боевым отравляющим веществам! Ей вроде как пообещали, что в комнату, протравленную этой химией, тараканы и клопы (а заодно моль, муравьи, комары, и кажется — я) не будут заходить, залетать и заползать ни под каким видом!
На мусорку я отнёс, кажется, кубометры всяческой дряни, а потом, вместе с родителями, оттирал тряпками стены. С одной стороны, под наслоениями извёсти и газет, проявился кирпич, с другой — доски, местами, как оказалось, щелястые…
В очередной раз настоявшись под дверью в туалет и вылив в унитаз грязную воду, мама, не выдержав, отмыла заодно и ванную комнату, отмалчиваясь на замечания недовольных соседей.
— Это что-то с чем-то… — вяло сказала она, закончив наконец уборку общественной территории и усевшись по-турецки на чистую тряпку, расстеленную на полу в нашей комнате. Подсев рядышком, я молча взял её руку и начал разминать пальцы.
— Что… — растерянно сказала она, — А, делай… приятно…
Расслабившись, она некоторое время сидела молча, прикрыв глаза.
— Ох-х… — спасибо, Мишенька, — растроганно сказала она.
— Всё, всё, хватит! — остановила меня мама через несколько минут, — А то и работать не захочу!
— Представляете, — пожаловалась она, снова взяв тряпку, — для них важнее не чистота в уборной, а склоки по поводу очерёдности и всё такое…
— Представляем, — переглянувшись со мной, согласился отец за нас обоих.
— А-а… соседи! — слышу из приоткрытой двери сочный мужской басок, полный надежд и предвкушения жизненных благ, — Савеловы, так? Ну что, давайте знакомиться!
— Въехать не успели, а свои порядки заводят! — надтреснутым фальцетом сообщил всему дому склочный женский голос, остервенело нарывающийся на интересный скандал.
— Да нормально всё! — хриплым, узнаваемым голосом парировал сосед в наколках, — По-людски сделали! Что тебе не нравится? Что их баба в сортире приборку сделала, так, что ли?!
— А я говорю… — и скандалистка понесла какую-то околесицу, мешая воедино обиды на давно съехавших Каримовых, Таньку, которая сука и разлучница, чтоб ей на том свете черти углей в пизду запихивали, и погорячей. Ну и чуть погодя — меня, который, хам и щенок, не успел приехать, а уже воспользовался чужим мылом!
— … и эта, — голос соседки набирает обертоны, — чистотка! Ишь, себя выше других ставит! Она, значит, приехать не успела, и вся такая себе чистюля, а мы, так получается, свиньи, и в грязи живём!
— … так проставляться надо! — горячо убеждает отца один из пришедших с работы мужиков.
— Да, сосед! — поддакивает второй, — Надо! С людями по-человечески надо! Ну что?
В ванной комнате кто-то шумно плещется, отфыркиваясь, отсмаркиваясь и отхаркиваясь, а с кухни тянет помойкой у китайского ресторана и скандалом, набирающим обороты отдельно от нашего.
Я вполне допускаю, что по отдельности все эти блюда — шедевры кулинарии, но полдюжины хозяек на коммунальной кухне, где одна жарит рыбу, вторая отваривает свиную голову для холодца, а третья кипятит бельё, — это Зло!
Переглянувшись с мамой, бросил тряпку, кое-как оттёр руки условно чистым куском мешковины и вышел в общий коридор, привалившись спиной к стене у самой двери, и обозревая весь этот человеческий зоопарк. В коридоре, натурально, час пик!
— Скотина такая… — у самой двери женщина, не выпуская из рук большую клеёнчатую сумку, с надрывом накручивает ухо отпрыску, воспитывая его на весь дом. Скотина, мальчишка примерно моих лет, со свежим фингалом и подранной на пузе рубашкой, стоически терпит, воспринимая такое воспитание как данность.
Не могу понять, что больше беспокоит женщину… но вскоре прихожу к выводу, что синяк — ерунда, а вот пострадавшая рубашка, в то время, как мать горбится на работе, чтобы он, скотина такая, человеком вырос…
— Володя! Володя! — слышу из распахнутой двери соседней комнаты, — Домой!
Непроизвольно представляю мальчишку младшего школьного возраста…
— … хватит с мужиками своими стоять! Опять, скотина, нажрёшься, а мне тебя потом по подворотням вылавливать! Алкаш чёртов!
«Слишком много скотов на квадратный метр» — непроизвольно морщусь. Если человека долго называть свиньёй, через какое-то время он начнёт хрюкать… но попробуй, объясни…
— Вот! — пожилая скандалистка с пожёванным временем лицом, заметив меня, тычет пальцем, — Нахалёнок! Приехать не успел, а уже мыло чужое берёт! И рожи, рожи корчит! Ишь, не нравится ему!
— Мы вам новое дали, — ответила мать, не столько даже отстаивая позицию, сколько давая понять новым соседям, что мы не воры.
— Ну и что?! — не смущается противная баба, — Это что, значит, вещи чужие теперь брать можно?!
— Да уймись ты, карга старая! — рявкает на неё один из мужиков, отвлекаясь от соблазнения отца совместной попойкой, — Вечно ты всем недовольна! Перед тобой хоть как пляши, а всё скрипеть будешь, и уксусом на всю квартиру вонять! Рот закрой!
Он усат, небрит, дороден, одет в расходящуюся на животе клетчатую рубашку и потёртые брюки, и явно не дурак пожрать, выпить и дать в морду. Судя по стесанным костяшкам, кому-то недавно и давал…
— Я-а! — с готовностью заорала баба, с придурошным азартом включаясь в противостояние с мужиками, — На заводе…
— Да мать вашу, сколько можно! — из своей комнаты вылетел мужик лет пятидесяти, с пожеванной беломориной в углу узкогубого рта, и замолотил мосластым кулаком в дверь туалета, — Регламент, мать вашу! Здесь все после работы, всем посрать нужно! Я вам щас, мать вашу, под дверь навалю!
Продолжая колотить, он свирепо жуёт и без того обмусоленный мундштук папиросы, и лицо у него такое, что непроизвольно верится — этот навалит! Не потому даже, что приспичило до крайности, а потому, что принцип!
В этот момент, кажется, загалдели все разом, и даже из-за двери ванной комнаты кто-то отбрёхивается.
Пытаясь анализировать всё происходящее разом, я, кажется, малость перегрелся, и стена стала насущной необходимостью. Не без труда отключившись от происходящего, через некоторое время пришёл в себя, постановив, что первое впечатление о соседях, это, конечно, хорошо… но так и до приступа себя можно довести!
За следующие полчаса нас ознакомили со всеми соседями, снабдив перекрёстными, часто противоречивыми характеристиками друг друга, из которых можно понять разве что то, кто против кого дружит! Если верить всем сразу, то выходит так, что окружают нас исключительно сволочи, уголовники и алкаши, да и мы сами — на редкость подозрительные и странные типы, которых надо проверить в милиции и КГБ! А потом выселить нас к чёрту на сто первый километр, потому что здесь, в квартире, есть люди заслуженные, настоящие потомственные москвичи, которые нуждаются в квадратных метрах!
— … по утрам в сортир три минуты, не больше! — свирепо просвещает нас работяга с беломориной, для которого это, очевидно, больной вопрос. Он ещё не отошёл от жаркой баталии с соседом, нарушающим правила общежития, — Вечером тоже не задерживайтесь, всем срать надо!
— … места общего пользования за собой убирать, — втолковывает маме сборная женщин коммунальной квартиры. Горы грязной посуды в мойках и на столах их не смущают, равно как и пол, который нужно не отмывать с порошком и мылом, и даже не отскребать, а кажется, стелить заново!
Пол на кухне дощатый, местами выкрошившийся, носящий следы падений тяжёлых кастрюль, бессмысленных и беспощадных соседских баталий, пропитавшийся прогорклым маслом и едой, изрубленный топором на мясо и щепки. Местами — свежие латки из досок, какие-то половички, и даже кусок линолеума, приколоченный гвоздями с загнутыми концами.
Само помещение длинное, широкое, с ободранными крашеными стенами. Вдоль одной из них три газовых плиты, засранных до такой крайности, что проще, кажется, выкинуть, чем отмыть. На плитах кастрюли, крышки которых на замках (!), что я хотя и слышал от мамы, но видеть такой трэш вживую странно и стрёмно. Маме, несмотря на весь её опыт переездов, кажется, тоже…
В одну линию с плитами три мойки, две из которых заставлены посудой, а в одной из моек сейчас возится молчаливая бабка, не участвующая в просвещении новых соседей. Под ногами путается чья-то кошка, облезлая и требовательная, уже охрипшая от мяуканья. Понять, что ей нужно, решительно невозможно!
— … продукты лучше с собой уносить, — учит маму Ольга Жеребцова, проникшаяся к нам приязнью.
— Дима, не бегай! — отвлекается женщина на неугомонного отпрыска, — Не бегай, я кому сказала! Мы с тобой потом гулять пойдём! Вон, с кошкой пока поиграй!
— Да! — спохватывается она, — Продукты! Мы поначалу оставляли, а потом смотрим — как-то очень уж быстро они кончаются! Не только продукты, а вообще всё-всё!
Жеребцова оч-чень выразительно покосилась на мыльную скандалистку, стоящую в дверях кухни, и отвлёкшуюся в данный момент на спор с кем-то из мужиков по поводу очерёдности уборки в коридоре, и мама понимающе покивала.
Я же, косясь на грязные столы, по которым ползают не то чтобы орды…
… но всё ж таки заметное количество тараканов, перевожу взгляд на потолок и сглатываю, давя тошноту…
— Здесь, кажется, с открытой крышкой лучше ничего не готовить, — сообщаю маме.
— Да, да! — закивала Жеребцова, — Могут, знаете ли, чего угодно сыпануть!
Я вообще-то имел в виду тараканов… но будем иметь в виду и эту проблему!
Переглянувшись с мамой, увидел полное понимание в её глазах…
— Ну… зато Москва, — уже в комнате подытожил отец, отстоявший проставление новым соседям до окончания ремонта, притом (опыт!) без конфликтов или тлеющего недовольства, — Пока так, а потом мал-мала разберёмся, и будем поглядеть!
— Да! — не слишком уверенно согласилась мама, — Главное — прописка!
Проснулся я от того, что за окном какой-то подгулявший пьяница выводил про шумелку-мышь, но милицейский патруль, изобильный и бдительный в этих краях, быстро пресёк нарушение безобразий и препроводил солиста в машину.
— Да я, начальник, от всей души… — пытался объясняться тот, — на радостях вот…
— Вот в вытрезвителе и порадуешься, — добродушно сообщил невидимый, и, судя по голосу, немолодой милиционер, — Там тебе все условия для радости — и душ холодный, и койка чистая, и письмо на работу. Шагай!
— Не понимаешь ты, старшина! — с надрывом отозвался гуляка, — Я ведь…
Голоса стали удаляться, а чуть погодя послышался еле различимый хлопок закрывшейся двери, и почти тут же — звук отъезжающего автомобиля.
Некоторое время я лежал в раздумьях — повернуться на бок и попытаться заснуть, или посетить с дружественным внеплановым визитом кабинет задумчивости? Глянув на лежащие возле матраса наручные часы с фосфоресцирующими стрелками, подбирающимися к четырём, вспомнил про сортирные споры поутру, и решил, что увлекательная очередь в сортир может обойтись без меня!
Включив свет, я не то что распугал, а скорее — возмутил тараканов неурочным посещением туалета, и, сделав свои дела, вернулся в комнату. Здесь, несмотря на настежь распахнутое окно и изрядный ветерок, колышущий самодеятельную занавеску из покрывала, всё ещё остро пахнет извёсткой и ремонтом, и будет пахнуть, насколько я понимаю, ещё день-другой.
— Регламент! — послышался знакомый голос, и мосластые кулаки отстучали яростную «побудку» по туалетной двери, разбудив меня.
— Да сколько можно… — продрав глаза, я почти проснулся, с ходу включаясь в увлекательную и интересную (нет!) коммунальную жизнь.
— Ребёнку не объяснишь… — голос Жеребцовой, новой маминой почти подруги, полон праведности и достоинства, и она спокойно и бестрепетно объяснила всем, что ребёнку нужно мыть попу!
— Моей жопе тоже не объяснишь! — взвился негодующий голос вчерашнего любителя туалетной справедливости, и разгорелась новая свара, в которой мадам Жеребцовой предложили увлекательную возможность вымыть чужие, взрослые задницы, если вдруг произойдёт авария и сброс отработанного топлива.
Не скандал, а так… слишком много жоп на единственный унитаз с утра, из-за чего очень многие разговоры несут отчётливо туалетный характер. Бытие определяет…
Зевнув, потягиваюсь по-кошачьи, и только сейчас замечаю родителей. Они, уже проснувшиеся и умытые, пьют чай, сидя у окна и переглядываясь друг с дружкой с тем видом, который больше тысячи слов говорит об удачном браке.
— Я с утра готовить не стала, — чуточку виновато сообщила мать, — сам видел, что на кухне…
— Нормально, — отвечаю, зевая, — бутерброды с утра — самое то!
Не вставая, слушаю склоки, пытаясь угадать по голосам, кто с кем ругается, но получается в лучшем случае через раз. Мне в туалет пока не надо, и здесь и сейчас я могу слушать эти склоки отстранённо, но вообще-то, туалетная, мать её, проблема, это серьёзно!
Встать в сортир чуть пораньше, а потом снова лечь досыпать, это ладно… а вот скажем, как чистить зубы? Тоже загодя? Н-да… А потом ведь школа начнётся!
В голову лезут идеи разной степени бредовости, и я не отбрасываю ни единой. Чёрт его знает… потом, как разберусь малость с особенностями нашей коммунальной квартиры, дорогой к школе и прочим, будет немного понятней. Да и с родителями, пожалуй, не помешает посоветоваться, когда и они разберутся в особенностях местного бытия.
— Ничего, — отец негромко утешает супругу, застёгивая на широком запястье браслет наручных часов, — на автобазе своя столовая, и я с мужиками переговорил — вроде как неплохая!
— А если… — хмуря брови, начала было мама, но отец приложил палец к её губам.
— На случай «если», — отзеркалил он, — там хлебный неподалёку, и уж батон я всегда купить смогу!
Он устроился на автотранспортное предприятие, не слишком далеко от дома, во всяком случае — по прежним нашим, северным меркам, где несколько километров по поселковым дорогам, перепаханным гусеничной техникой хуже иного бездорожья, не считались ни расстоянием, ни проблемой. Позже, через несколько дней, я непременно зайду туда, полюбопытствовать.
— … нечего на кухню лезть, — увещевает он супругу, — Да понимаю! Всё понимаю! Но у меня на работе столовая, Мишка в школе сможет обедать, а здесь… ну зачем лишний раз в эту помойку соваться?
— Да, мам! — поддакнул я, — С утра и вечером туда лучше не лезть, да и вообще… купить, что ли, примус…
— И точно, — успокоилась мама, во вселенной которой, женщина, не занятая на полную ставку домом и бытом, не являлась полноценной, — сегодня и пройдусь по магазинам!
— Комиссионки посмотри! — предложил я, — А если получится, то вместе и сходим! В них, мне кажется, проще что-то полезное найти!
Отец с сомнением качнул головой, имея, кажется, своё мнение о комиссионках, но спорить не стал.
— Пойду, что ли… — сказал он, застёгивая манжеты на рубашке, — чего ждать-то? Погода хорошая, вот и пройдусь, пораньше на работу приду, с мужиками пообщаюсь.
— Бесстыдники! — услышал я минуту спустя возмущённый женский возглас из коридора, — Цалуются, а? При людя́х!
— Вот ты зуда, Петровна… — отозвался неравнодушный зритель, — всё тебе не так! В щёчку супругу перед работой поцеловал, а у тебя уже подгорает! Завидно? Саму давно не целовали, да? А хотелось бы… а-ха-ха-ха!
В комнату вернулась мама, несколько смущённая, а в коридоре продолжили обсуждать поцелуй в щёку, полный, по мнению парочки престарелых моралисток, небывалого эротизма, неуместного для советского человека! Вскоре, впрочем, народ из коридора начал рассасываться на работу, и споры затихли, а я получил возможность посетить туалет и почистить зубы.
Съев насколько бутербродов с сыром и варёной колбасой на «Бородинском» хлебе, запил всё это «Напитком кофейным», и, задумчиво похлопав себя по животу, решил наскоро ополоснуться, смыть ночной пот. Пробка возле ванной комнаты рассосалась, и посетить её мне удалось без труда.
Горячей воды здесь нет, и не по причине ремонта, а просто — нет! Не предусмотрено[28].
Так что, ополоснувшись под не такой уж и холодной водой, отдающей хлоркой и чуть-чуть ржавчиной, я, пока в ванную комнату снова не начали ломиться, быстро простирнул майку, трусы и носки, выжал, и развесил их в комнате.
— Миша… — всплеснула руками мама, расстраиваясь моей самодеятельностью, — мне бы оставил! Ещё не хватало, чтобы…
— Вот именно, — перебиваю её, — ещё не хватало!
Судя по поджатым губам мамы, переубедить мне её не удалось, но спорить мы не стали.
— Да! — вспомнил я, развесив бельё и обтерев руки о майку на себе, — Документы мои где?
— Зачем? — удивилась мама, с задумчивым видом изучающая свой парикмахерский диплом.
— В школу устраиваться пойду, — недоумённо пожимаю плечами.
— Взрослый… — вздохнула мама, улыбаясь, — но давай-ка вместе, ладно? Тебя одного всё равно за родителями отправят, только разговоры лишние… а оно тебе надо?
— Ну… — помедлив, киваю, нехотя соглашаясь с резонами. Это внутри я, иногда, взрослый и тёртый мужик, а так-то…
— Давай к обеду сюда подойдём, — предлагает мама, — я как раз успею несколько парикмахерских обойти, может, найду что.
— Пойдёт, — охотно соглашаюсь с ней, — в школу, а потом, может, по комиссионкам пройдёмся.
— Как представлю, — вздохнула она, — хлопот сколько… Кровать это, будь она неладна! Ты же не хотел панцирную, так?
— Да я вообще обойтись без кровати могу, — равнодушно пожимаю плечами и сдергиваю со стула рубашку, начиная одеваться, — Несколько поддонов у магазина взять, прошкурить, залачить, и готово.
— Нет, ну это… — начала было мама, а потом задумалась.
— С отцом поговорите, — предложил я, — вечером! Он же рукастый, ты знаешь! Да и у меня руки… хм, не из тазобедренных суставов растут! Можно будет вполне интересную мебель соорудить!
— Но люди…
— Эти? — перебиваю её, — Они в любом случае что-то скажут, хоть как ты извертись!
— Тоже верно, — задумчиво согласилась она.
— Ну, ладно… — клюнув её в щёку, подхватил ботинки и выскочил за дверь. Минуту спустя я уже выскочил из подъезда, и, постояв немного, отправился изучать район.
— Ах ты ж чёрт… вот они, баки! — нешуточно расстроился я, едва отойдя на десяток метров, — Ну да, дом наш как раз на зады ГУМа выходит, а какой магазин без них?! Почему вчера ничего не увидел? А… ну точно, машины стояли, перегородили всё…
— Видишь? — показываю на баки маме, как раз вышедшей из подъезда, — А я вчера по району, как дурак, бегал!
— Ничего, — поправив висящую на плече сумочку, утешила меня мама, явно подавив улыбку, — иногда и не такое бывает. Ну, всё… я побежала! К обеду домой подходи!
Несколько раздосадованный, я постоял несколько минут, глядя на работу водителей и грузчиков, вслушиваясь в фырчание моторов, лязг, грохот и филологические изыски гегемонов, оформляя в голове сырые мысли.
«Потом подойду, — не слишком уверенно решил я, понаблюдав за сценками, полными жизни и экспрессии, — а то сейчас, похоже, сперва пошлют, а потом только думать будут… если вообще будут.»
Собственно, в тот раз, с мешками, я уже подходил сперва к ним, но то ли моя физиономия им не понравилась, то ли они сочли это какой-то провокацией… В общем, если отбросить мат и междометия, пожелали мне счастливого пути, и далеко не факт, что не пошлют в и этот раз.
Хотя конечно, было бы жаль! Это не столько возможная подработка, хотя деньги мне не будут лишними, сколько связи и возможность даже не доставать дефицит, а хотя бы покупать необходимое, не отстаивая диких очередей. Да и удобно это — р-раз, и ты уже на работе!
Постояв чуть, повздыхал, я, засунув руки в карманы, пошёл обходить дома и кварталы, глазея по сторонам с естественным любопытством провинциала.
Здесь, в центре, почти нет дворов, дома стоят очень плотно, и так же плотно, концентрированно, встречаются автомобили с непростыми номерами и представители партийной номенклатуры, преисполненные чувством собственного и партийного достоинства.
Едут в механических колесницах и шествуют по тротуарам младшие божества Советского Олимпа, полубоги среднего чиновничьего уровня и титаны[29] прошедшей эпохи, ещё не низвергнутые в Тартар отставки, пенсии и забвения.
Некоторых, кажется, я узнаю… или это только кажется? Не уверен… они не то чтобы одинаковые, но чтобы разглядеть в советском чиновнике индивидуальность, всматриваться нужно очень пристально! Партийные выражения лиц, костюмы из одних спецраспределителей, автомобили, очки, часы…
Нельзя сказать, что они вовсе уж неотличимы, но мне, привычному к яркой и изменчивой моде двадцать первого века, к самовыражению за пределами разумного, они кажутся инкубаторскими. Этакие номенклатурные цыплятки, вылупившиеся сразу старыми, грузными, морщинистыми, лысеющими, обряженными в костюмы всех оттенков серого.
Рабочий день только начинается, автомобили подъезжают один за другим, высаживая государственных мужей, преисполненных высоких дум. Едва ли не каждый, высадившись из машины и отпустив водителя, достаёт папиросы, и, найдя подходящую компанию возле входа в родное учреждение, закуривает, отмечая начало рабочего дня.
Наверное, я не слишком ошибусь, если предположу, что сигарета перед началом рабочего дня, это не столько потребность в никотине, сколько ритуал.
Атмосфера в таких компаниях, дымящих возле входа в учреждения, как правило, достаточно демократичная. Многие вопросы, подчас очень важные, решаются именно здесь, как бы между делом, в перерыве между байками с последней рыбалки, анекдотами и обсуждением футбольного матча.
Элитаздесь не отделена от народа спинами охраны и бронированными стёклами, и вроде как, это должно демонстрировать единство партийной верхушки с пролетариатом. Но при наличии спецраспределителей и прочих ништяков с приставкой «спец» (включая спеццены для спецлюдей), отделяющих элиту от простых смертных, это именно «вроде как».
Представители элиты если и встречаются с народом, то как правило, с заботливо отобранным.
Разумеется, это не позорнейший театр плохих актёров в погонах, как в моём времени, но партийные Вожди живут в центре столицы, и если вдруг их посещает странное желание «пойти в народ», то дальше ГУМа, ЦУМа и полутора дюжин близ расположенных магазинов, затоваренных, по меркам Страны Советов, вполне неплохо, они не ходят.
А народ там, конечно, попадается разный, но, за редким исключением, прошедший через многочисленные (и часто негласные) проверки. Не прошедших под разными предлогами отселяют — кого на окраины столицы, а кого и на сто первый километр.
Если и критикуют что-то москвичи, встретив вышедшего «в народ» товарища, облечённого Высоким Доверием Партии, то, как правило, на уровне нехватки колбасы в отдельно взятом магазине, или плохо работающего общественного транспорта на конкретном маршруте. Сигнализируют, так сказать…
Ценят москвичи своё привилегированное положение, ох как ценят! Да и как не ценить, если «колбасные десанты» из соседних областей — притча во языцех, источник постоянных насмешек и анекдотов. А вот они, москвичи, избранные…
… и разумеется, речь не о колбасе, а вы что подумали?! Большой и Малый театр, музеи, насыщенная культурная жизнь…
А диссиденты… а что диссиденты? Есть, конечно, куда без них…
Здесь, в Москве, они на виду, и винтят их сравнительно аккуратно — потому как есть та самая «общественность» в достаточных количествах, иностранные журналисты и дипломаты, которые в некоторых, очень отдельных случаях, могут «выразить обеспокоенность». Эта самая «обеспокоенность» и «общественность» нисколько не мешают задерживать диссидентов, но задержаниям стараются придать хотя бы видимость законности, ну и, говорят, бывают случаи, когда задержанные отделываются лёгким испугом и беседой…
… ну и подпиской, куда ж без неё!
В провинции же с ними в принципе не церемонятся. Спектр инструментов в борьбе с инакомыслящими достаточно широк, но в первую очередь это «дурка[30]» и фальсификация уголовных дел[31]…
… и с тех пор если и изменилось что-то в родном Отечестве, то разве что, отчасти, инструментарий, но никак не принципы работы!
— Да что за чёртовщина… — негромко ругнулся я, ускоряя шаги и сворачивая во дворы.
Все эти рассуждения… Вот какого дьявола они так не вовремя лезут в голову?! Понятно, что нужно проводить анализ ситуации, в которой я теперь живу, но почему, когда я дома, в голове у меня мысли о девчонках, спорте, будущих одноклассниках… вскочившем на носу прыще, в конце концов.
Словом, обо всех тех вещах, что и должны волновать нормального подростка!
А на улице, стоит мне увидеть ЗИЛ или Ответственного Товарища, меня триггерит на политику! Как рубильник в мозгах переключается!
Чёрт бы с ними со всеми… в нормальной стране — плюнуть и забыть! Ну, такая вот особенность, ничего страшного… бывает.
Но боюсь, у меня в такие минуты и выражение лица делается… неправильным. Не советским.
Опять таки — не слишком большая проблема, потому что подросткам, по умолчанию, положен широкий спектр эмоций, и среди них, разумеется, скепсис, раздражительность и всё то, через что проходит обычный подросток в период взросления.
В обычной школе, в обычном московском дворе — мелочь, не стоящая внимания! Ну, лицо какое-то не такое… кто особо всматриваться будет?
Но вот здесь, в центре, где партийных товарищей, чекистов, дипломатов и прочих полубогов едва ли не больше, чем простых смертных, внимания ко мне будет несколько больше, чем мне хотелось бы. Многим, чёрт бы их побрал, наблюдательность по должности положена…
А я, чёрт подери, и без того фигура достаточно заметная! Все эти десятки, сотни, тысячи мелочей, отличающих меня от местных… Попаданец — как диагноз!
«А с учётом моего диагноза…» — мелькнуло опасливое, и мысли заскакали в черепной коробке, подстёгиваясь гормонами подросткового тела, доскакавшись до того, что я всерьёз начал прикидывать, как именно буду кончать жизнь самоубийством, если меня вдруг поместят в сумасшедший дом…
«Мама документы забрала из больницы, — горячечно думаю я, — но если заинтересуются, начнут копать, это на раз вскроется!»
Свернув во дворы, я начал потихонечку остывать, размышляя уже не о дурке и методах самоубийства, а о том, как бы мне получше мимикрировать под окружающую действительность. Идей много… но насколько они осуществимы, будем посмотреть!
— Да мать твою… — из подъезда вылетел мясистый приземистый парень из тех, о которых говорят, что их проще перепрыгнуть, чем обойти, на ходу накидывая на плечи пиджак и глядя куда-то наверх, в окна покинутого дома, — Машка, сука! Ещё раз…
Пробегая мимо меня, он споткнулся, и я придержал парня за локоть, не дав упасть.
— Какого хера… — яростно выдохнул он мне в лицо, обдав парами алкоголя и табака.
— Хули ты тут забыл, щенок!? — парень моментально нашёл крайнего в моём лице, и, развернувшись, попытался отвесить затрещину.
Прикрыв голову предплечьем и выставив локоть, блокирую, и, как это делал тысячи раз, отрабатывая связки…
… и даже через предплечье мне прилетает ох как крепенько! В руку, но так, что отдаётся в голову, и это не нокдаун, но вполне ощутимо! А я ведь не только прикрылся, но и уклон начал делать…
Пошатнувшись, возвращаюсь назад и локтем правой руки бью снизу в выставленную челюсть. Нокаут! Поверженный титан пал на заплёванный асфальт у подъезда!
… и только теперь мозг, перестав генерировать действительные или мнимые ужасы о советской карательной психиатрии, переключился на здесь и сейчас! А здесь и сейчас я…
… возле подъезда какой-то общаги, а на лавочке трое аборигенов празднуют наличие свободного времени и денег распитием спиртных напитков.
— Ах ты ж… — один из аборигенов начал вставать, и пустой гранёный стакан уже падает на землю…
… уже срывается с соседней лавочки второй, выставив вперёд коротко стриженную голову…
— Н-на! — ногой, по футбольному, пробиваю, как по мячу, в грудь первому из дружков обиженного мной бугая, и тот, хрюкнув, обвис на носке ботинка ёкнувшим животом.
Секунда, может, полторы… и я почти успеваю уйти от второго, врезавшегося в меня по всем канонам регби! Уронить, впрочем, себе я не дал, и после короткой возни, ощущая утекающие мгновения и ожидая, что вот-вот мне в голову прилетит выломанная из лавочки доска, или вонзится в почки намозоленный пролетарский кулак, улучаю момент, и бью регбиста лбом в переносицу.
— Н-на… — на выдохе! А потом серия — кулаком в печень, коленом в челюсть…
… и бежать, бежать…
А за спиной уже орут…
— Сука! Стоять! Хуже будет!
… что-то болезненно врезается в спину, но я оторвался, и, выскочив из дворов, перебежав в неположенном месте улицу, снова нырнул во дворы, и уже оттуда выскочил на автобусную остановку.
Вскочив на первый же подъехавший, не глядя на номер, оплатил за проезд.
«Чёрт… — трогаю ноющее ухо, — зацепил всё-таки! Даже кровит…»
Мозг ещё там, ещё генерирует адреналин… но потихонечку, за несколько остановок, я сдуваюсь и начинаю нормально соображать.
Выйдя из автобуса, не сразу сориентировался, а где же, собственно, я нахожусь?
— Домой на метро проще, — решаю я, направляя ход ноги к ближайшей станции. По пути, сожрав (растущий организм!) пирожок, прихожу к выводу, что мне, собственно, повезло!
Не знаю, как тот, мясистый, но двое его товарищей, судя по всему, на больничном, регбист уж точно! Ну, если судить по перевязанной руке… потому, наверное, и не смог меня удержать.
… зато все мысли о сумасшедшем доме, самоубийстве, советских партийных вождях и тусклой действительности — как веником вымело! Нет, и возвращаться не хотят!
— Это что же… — дожёвываю пирожок и выкидываю в урну серую бумажку, — мне вот этого не хватало, чтобы нормально себя чувствовать? Адреналина?!
Съеденный пирожок канул в реакторе желудка, расщепившись на молекулы, и чёрная дыра внутри меня, знакомая каждому растущему подростку, потянула за ниточки нервов, сигнализируя межушному ганглию о том, что её, дыру, пора кормить!
— А не купить ли благородному дону ещё один пирожок у уличной торговки? — задумался я, и какой-то немолодой прохожий, дико покосившись, прибавил шаг, огибая меня и на ходу поправляя старенькую кепку, прикрывающую лысеющую голову.
— А лучше — два! — свирепо облизнувшись, решаю я, перебирая в кармане мелочь, — Или всё-таки три?
Наличие собственных денег, и весьма притом немалых, заработанных вместе с родителями на шабашке в вологодском колхозе, не то чтобы жгут карман, но чёрт подери, приятно! Я, просто в силу возраста, дееспособен в весьма узких рамках, и такие вот мелочи, как возможность самому, на свои деньги, купить квасу или пирожок, помогают не скатится в вовсе уж чёрную меланхолию.
Уже направив было шаги в сторону тележки, вспомнил, что мама просила подойти к обеду, а на наручных часах сейчас… да, ближе к двенадцати.
— Да, не стоит… — облизываю глазами тележку и провожаю печальным взглядом пирожок, который упитанная молодка протянула парню студенческого вида. Тот, не отходя, впился в него зубами, я пошёл дальше, вздыхая по упущенным вкусностям. Но мама… она наверняка принесёт с собой что-то вкусное…
— А, ладно! — ещё раз глянув на часы, ускоряю шаг, и только сейчас соображаю, что «к обеду», понятие довольно-таки растяжимое. Но…
Кошусь ещё раз на тележку.
… всё-таки нет!
Прибавив шаг, на ходу фантазирую о том, что принесёт мама, перебирая мысленно котлеты из «Кулинарии», готовые обеды из столовой, или может быть, простецкие бутерброды с маслом, сыром и колбасой на ещё горячем «Бородинском», а потом, с чаем какую-нибудь плюшку… С вареньем!
Привычно задержав дыхание, ныряю в подъезд, и…
— Хули вылупился?! — не отпуская стену, повернулся ко мне нетрезвого вида молодой пролетарий, продолжая ссать на стену, — Удод!
— Да бля… — и на этом матерном выдохе носком ботинка бью его сзади по внутренней стороне бедра. Не, ну а как тут… идёшь, мечтаешь себе о вкусном, и на тебе — ссыкун! Да ещё и, мать его, наглый!
— С-су… — начал высказываться вредитель, сжав в кулаке хозяйство и пытаясь развернуться.
На тебе и по второй ноге… а потом, коротко стукнув по челюсти, чтоб не матерился, схватил его за ворот грязного, невесть где замаранного болоньевого плаща, накрутил на кулак, и выкинул на улицу как есть — с приспущенными штанами, сдавленно матерящегося, и, кажется, продолжающего ссать.
— Хам! — взвизгнула очень полная немолодая дама, врезав увесистой сумочкой вывалившемуся ей под ноги подъездному террористу.
— Сука… — отчетливо ответил ссыкун, и получил по башке ещё два раза, после чего женщина, полная негодования и нерастраченной любви, пошла дальше, давя каблучками летний асфальт и воинственно размахивая сумочкой, в которой (не удивлюсь!) лежит полный борщевой набор.
— Я тебя… — завозившись, ссыкун, прикрытый разметавшимися полами плаща, начал натягивать штаны, обещая мне что-то невнятное, но несомненно карательное.
— Как вам не стыдно, молодой человек! — вмешалась в конфликт ещё одна дама, несколько менее полная и более молодая, — В то время, когда…
— Ин на… — послал её пьяница, водружаясь наконец на неверные ноги.
— На хуй, — решил уточнить он после короткого раздумья, и начала разгораться безобразная свара, с привлечением общественности и просьб вызвать милицию. Обо мне уже забыли… да и чёрт с ними!
Оглянувшись, ныряю в подъезд и сдавленно ругаюсь, обходя лужу и забегая на второй этаж.
— Где же… — хлопаю себя по карманам и понимаю, что забыл ключ.
На всякий случай, не слишком веря в это, шарю под ковриком входной двери, и…
— Надо же, — неверяще качаю головой, — как это вообще сочетается? С одной стороны — ключ под ковриком, с другой — кастрюли на замках…
Открыв дверь, кладу ключ обратно под грязный коврик и захожу, здороваясь с выглянувшей из своей комнаты любопытной бабкой, наблюдающей за мной с приоткрытым ртом.
«А, вот оно что… — понял я кусочек советской коммунальной действительности, — какие, к чёрту, воры, когда в квартире постоянно кто-то есть! Проще положить ключ под дверь, чтобы забывчивые и рассеянные не тревожили всех соседей, лупася в дверь кулаками или трезвоня в дверной звонок.»
— Занято! — раздражённо отозвался сварливый мужской голос из-за туалетной двери.
— Да я уже минут десять жду, Пал Игнатьич, — сообщаю я, — мне б умыться!
— Дай во благе посидеть, будь человеком! — отозвался тот одновременно просительно и сварливо, — Или тебе край как приспичило?
— Да нет… — пожимаю плечами, забыв, что собеседник не видит меня, — умыться просто.
— Ну и иди на кухню! — отозвался Пал Игнатьич, сопроводив свои слова мощным звуковым эффектом.
На кухне, будто отзываясь, кто-то начал шумно отхаркиваться и отплёвываться. Поморщившись, пожимаю плечами… а что тут поделать?
— Ма-ам… ну м-ам… — услышал я детский голосок, уже когда закончил умываться, — сделай яичко!
— Да идём, идём… горе ты моё луковое! — ответил женский голос, и в кухню вошла мадам Жеребцова с наследником, дружески кивнув мне.
— Играете? — глазами показываю на большой, но несколько потрёпанный и я бы даже сказал — засаленный зонтик, который женщина принесла с собой.
— А? Да… весь день от меня прячется, — несколько невпопад ответила та, зажигая конфорку и ставя сковородку. Масло и яйца, что характерно, она принесла с собой, и помня о замках на крышках кастрюль, я этому ничуть не удивлён…
Хлопнул, раскрываясь, зонтик… и я в некотором ошалении смотрел, как Ольга, прижав ручку подбородком и предплечьем, вылила на сковородку масло и разбила туда яйцо.
На соседней плите булькнула, приподнявшись, крышка на большой кастрюле с кипятящимся бельём, выпустив большие клубы влажного пара, и почти тут же с потолка на плиту упал таракан, забарахтавшись на спине и не то провариваясь, не то пропариваясь в окружении кастрюль.
— А-а… — протянул я закрывая рот и опасливо поглядывая наверх.
… и Жеребцова со своим зонтиком на кухне уже не выглядит местной сумасшедшей!
— Ага… — зачем-то сказал я, и, понаблюдав за приготовлением яичницы-глазуньи в экстремальных условиях коммунальной квартиры, вернулся к себе в комнату, пребывая в глубокой задумчивости.
— Не то чтобы когти рвать… — прикрыв дверь, говорю сам себе, — но и врастать корнями не стоит! Прописка есть, а остальное…
Вспомнив про щелястые стены слева, хоть и заклеенные и проштукатуренные, но весьма далёкие от любых нормативов звукоизоляции, спохватываюсь и замолкаю. Не то чтобы я сказал что-то криминальное, но всё же…
По своему опыту переездов могу сказать, что первый вариант жилья в незнакомом городе никогда не бывает удачным. Спешить с разменами и переездами, конечно, не следует, а вот месяца через три, когда мы обживёмся, осмотримся, оценим все плюсы и минусы нашей квартиры, и (самое главное!) все другие варианты, по возможности не на противоположном конце Москвы, вот тогда можно будет делать выводы!
— Вот он, товарищ милиционер! Выражался нецензурно и вёл себя вызывающе! — прозвенел за окном возмущённый женский голос. Судя по всему, история с подъездным ссыкуном получила новое, интересное продолжение… Слушаю с интересом, как радиопостановку, которую сам отчасти и срежиссировал.
— Не, ну а хули?! — усугубил своё положение тот, — Я, значит, это… тоже права имею! А вы это… не имеете! Отпстите… отпстите, я кому… а ты на хуй пошла! Тьфу на тебя! Тьфу!
Короткое разбирательство, свидетели… и патруль, забрав имеющего права нарушителя общественного порядка и собрав данные граждан, удалился.
— Пятнадцать суток, — констатирую удовлетворённо, чувствуя не то чтобы злорадство, но такое что-то…
Потыкав пальцем в книги, стоящие на подоконнике в стопках, повздыхал… Вот тоже, проблема!
Учебники мне выдадут в школе, но я ещё в колхозе договорился с местными, и мне притащили полный комплект на годы вперёд за бутылку самогона и уважение. Родители восприняли это вполне позитивно, посчитав, что ребёнок хочет заранее ознакомиться с программой, а такие вещи в еврейской семье принято поощрять.
Отчасти они правы, и, скажем, химию и биологию я изучал, просто чтобы освежить свои знания, ну и чтобы не ляпнуть чего-нибудь этакого… лет на пятьдесят вперёд программы. Не уверен, что хочу примерить на себя лавры вундеркинда.
Чёрт его знает, но все вундеркинды советской эпохи, о которых я знаю, закончили плохо. Вроде бы и слава, и известность всесоюзная, но судьба у всех сложилась на редкость неудачно.
Логика подсказывает, что были, наверное, и другие вундеркинды, о которых я не знаю…
… и вот здесь у меня опаска, вполне, как мне кажется, закономерная! Если вся страна работает на ВПК, а его руководство исповедует политику «Пушки вместо масла», то не может ли быть такого, что юные гении и просто вундеркинды, каким-либо образом проявившие себя, очень быстро переезжают в закрытые города, и там, в тепличных условиях уютного концлагеря, куют разнообразные щиты Социалистической Родины?
Нет, я не против существования ВПК и не отрицаю системы сдержек и противовесов, в том числе и ядерных! Но и особого смысла участвовать в этом не вижу, по крайней мере — для себя.
Работать годами и десятилетиями над какой-нибудь военной отравой, в гадючьих условиях закрытого коллектива? Спасибо, нет!
… но с биологией и химией в общем-то всё понятно. Есть чётко очерченные границы, и достаточно лишь точно знать, что в учебниках есть, а чего не будет ещё несколько десятилетий.
А вот литература и особенно история… вот где ужас хтонический! Это только кажется, что Достоевский или там Лев Толстой — вечная классика… а интерпретация?! Сочинения, которые положено писать «как надо»?
Это в российской школе и через полвека будет, увы… Но здесь и сейчас у классиков совсем другая идеологическая подоплёка, и в посёлке ещё слышал истории, как за неправильное сочинение ругали, вызывали в школу родителей и ставили на вид…
… а здесь Москва! Возможностей больше, но и вляпаться — на раз!
Один из вариантов — переписывать гладенькие, ровные сочинения отличников и активистов. Заранее.
Сочинения в школе год от года особо не меняются, и если собрать тетрадки отличников, а потом, чисто механически, переписать два-три варианта каждого сочинения, в памяти точно останется — как надо писать…
Тупая, механическая, раздражающая работа… Да ещё и, мать его, почерк! Каллиграфический…
Но история много сложней! Наборы цифр и имён, густо приправленные пропагандой, просто-напросто более вариативны, и заучить все темы, по крайней мере хорошо, не так-то просто.
Особенно если начнут гонять… Вот как удержаться? Очень легко влепить на автомате что-то своё, оттуда…
Правильное или неправильное — не суть! Я никогда не был фанатом РенТВ и иже с ними, но как и любой человек, достаточно тесно связанный с интернетом, постоянно цеплял глазами то броские заголовки, то натыкался у приличного, казалось, бы, блоггера, на весьма стрёмный и спорный разбор каких-то моментов истории.
Пока не вижу выхода. Наверное, мне придётся тратить на бесполезный в общем-то предмет массу сил, продираясь сквозь абзацы пропаганды и заучивая даты, чтобы выезжать хотя бы на их знании.
Так-то бы чёрт с ней… но история, как часть идеологического воспитания, нынче важный предмет, и историки, как правило, являются ещё и парторгами школы! Вот так вот… «забить» не получится при всём желании, если, разумеется, я обираюсь оканчивать десять классов.
— Вот ведь чёрт… — вздохнул я, весьма живо представляя себе не только объём работы, но и степень отвращения к ней. А ведь придётся!
Ещё раз глянув на часы, и поняв, что читать я решительно не в настроении, скинул рубашку и майку, размялся наскоро и принялся отрабатывать связки, работая исключительно на технику. Оказывается, в Москве это всё очень востребовано…
— … и моется, и моется… — услышал я старческий зудёж, выходя из ванной, — я посчитала, сколько вы там…
— Потом дадите, что посчитали, — перебила её мама, и старуха недовольно поджала дряблые губы. Собравшись с мыслями, она открыла было рот, явно готовая ко второму раунду зудёжа, но я решительно закрыл дверь в комнату перед её носом.
— Опять твой спорт? — для порядка поинтересовалась мама, смотрясь в зеркальце и поправляя пуховкой какие-то неведомые мне изъяны во внешности.
— Угу…
— А я пробежалась по парикмахерским, — похвасталась она, ноги гудят…
— Так, а что у тебя с ухом? — живо переменила она тему.
— А… ерунда, — отмахиваюсь я, — дурак какой-то… и главное, на ровном месте прицепился!
Она вздохнула, но воспитывать, рассказывая благоглупости о том, что все споры нужно решать мирно, не стала. Не та у неё биография…
— Пробежалась… — возвращаю её к теме.
— А, да… — кивнула мама, — есть, кажется, пара мест интересных.
Она с увлечением начала рассказывать о «девочках» и условиях работы, забредая подчас во что-то очень и очень женское, что я не могу не то что принять, но и даже понять.
— Кстати! — перебила она саму себя, — Я тут столовую неподалеку нашла, говорят, хорошая! Сходим?
— Давай, — оживился я, и, вспомнив о мамином пристрастии к домашним делам, живо пересказал ей недавнюю сценку с зонтиком на кухне.
— Ужас какой, — мама зябко поёжилась, — Не выдумываешь?
— Да зачем?! — вскидываюсь я, — Сама потом, думаю, увидишь! Да и после кастрюль с замками…
— Ну да… — погрустнела мама, — чем в таких условиях готовить, действительно, лучше в столовую.
— Ага… — киваю согласно, — а потом придумаем что-нибудь! Главное ведь — сама прописка, а остальное… Ладно, я тебя на улице подожду!
Выскочив на улицу, машинально хлопаю себя по карманам, и только сейчас вспоминаю, что бросил курить.
— Заебали, — закуривая, в сердцах сообщил мне остановившийся рядом грузчик лет сорока, одетый в потёртый серый халат, изрядно потрёпанный и видавший виды, — все зады у магазина обоссали! Как намазано!
— Ага… соглашаюсь с ним, озираясь на подъезд, из которого вот-вот должна выйти мама, — у нас вон тоже…
— Местный? — осведомился грузчик, выпустив клуб ядовитого дыма.
— Ага… — снова киваю, — недавно переехали, в седьмую квартиру.
— Соседи, значит… — задумчиво подытожил мужик, кивая чему-то своему.
— А ты молодец! — внезапно продолжил он, — Ловко того… ссыкуна! Да и с милицией что связываться не стал, это ты правильно…
Не говоря ничего, еле заметно пожимаю плечом.
— И не болтун, — хмыкнул мужик, пристально оглядывая меня, — А так ничего, крепкий… спортсмен?
— Ну… так, для себя! — снова пожимаю плечами, чувствуя себя, как на собеседовании.
— Эт правильно… — снова пыхнул мужик, замолчав.
— Миша! — позвала меня вышедшая из подъезда мама.
— Мамаша твоя? — прищурился грузчик.
— Ага… — я уже делю шаг от него, — только не говорите ей, ладно? А то волноваться будет…
— Х-ха… — неведомо чему развеселился тот, — не буду!
— Ты это, малой… — громко окликнул он меня, когда я уже подходил к маме, — подработать захочешь, сюда, на зады подойди! Дядю Сашу спросишь!
Просыпался я медленно, вкусно, тягуче зевая и ненадолго засыпая снова, досматривая сон, который, вот хоть убей (!), напрочь забылся через несколько секунд после пробуждения, осталось только приятное послевкусие и отличное настроение.
Улыбаясь миру, сладко потянулся, выгибаясь совершенно по-кошачьи, и ничуть не смущаясь смешку, донёсшемуся от уже одевшихся родителей, сидящих у широкого подоконника, заменяющего нам стол, за чаем.
— Доброе утро, досточтимые предки! — весело говорю я, усаживаясь на матрасе.
— Доброе, — кивнул отец, салютуя чашкой. Несмотря на всю свою брутальность, как личную, так и профессии, пить чай или кофе он предпочитает, по возможности, из маленьких, изящно расписанных фарфоровых чашек.
— Доброе… — усмехнулась мама, — Предки, ну надо же!
— Досточтимые! — поиграл я бровями.
— Это радует, — почти серьёзно сказала она, и некоторое время мы, разминая мозги и настроение, пикировались, перебрасываясь шуточками, двусмысленностями, цитатами и отсылками на разного рода произведения, классические и не очень.
С недавних пор, по моей просьбе, они начали вставлять в разговор слова, а иногда и целые фразы из идиша, и… хм, родной язык очень легко укладывается в голове. Знаю уже порядка пятисот слов, и, к собственному удивлению, не просто заучил их, а могу вести пусть примитивный, но достаточно уверенный разговор на бытовые темы. В планах — алфавит… благо, он у иврита и идиша общий, и переучиваться, если вдруг что, не придётся.
Не знаю, чего в этом больше — желания изучить культуру народа, ставшего родным для меня в этом воплощении, или же это чудит мозг, привыкший перерабатывать огромные массивы информации, и ныне изнывающий от безделья.
Интернета нет, с хорошими книгами, да и книгами вообще — проблема…
… и с научными, к слову, тоже! В теории, есть библиотеки, и можно сделать заказ, который привезут тебе из другого города, если нет в твоём.
Учись! Развивайся, Гражданин Страны Советов! Всё во имя Человека, для блага Человека!
Но! Есть разного рода допуски, и если в теории «Ленинка» является публичной библиотекой, то на практике — школьнику доступен только отдел с детской и юношеской литературой. Читайте, детки, Дюма, Майн Рида, и про подвиги советских разведчиков! Для особо продвинутых — Перельман.
А если, скажем, я захочу почитать что-то о монашеских орденах Средневековья, то в библиотеке мне предложат что-то очень пережёванное и прошедшее через жернова цензуры. Если оно, пережёванное, вообще есть в наличии.
Хочешь что-то более серьёзное? Притащи справку из школы о том, что ты готовишь доклад, и тогда, может быть…
… но вернее всего — нет! Но «на карандаш» попадёшь в любом случае.
Пробиться через эти заслоны и препоны, в теории можно. Но ради этого придётся пройти через все круги бюрократического ада, пробивая головой укрепленные казёнными печатями бумажные стены и доказывая, что ты, советский гражданин, имеешь право…
А я не уверен, что хочу этого. Что эта игра вообще стоит свеч…
… и уж в чём я совсем не уверен, так это в том, хочу ли я быть советским гражданином! Чем дальше, тем больше не уверен…
В общем, всё сложно. Но здесь, в СССР, вообще всё сложно.
Отстояв очередь в туалет, умывался и чистил зубы уже на кухне, под ворчание одной из старух, толкающейся на кухне, кажется, вовсе без цели.
— Елозит и елозит… — бурчала она, лязгая кастрюльками и переставляя с места на место тарелки, — ишь, чистюля какой! Все они, как не наши…
Недовольна она, кажется не тем, что я ненадолго занял мойку, или (о ужас!) полощу потом рот, сплёвывая туда, а тем, что вообще существую. Есть такая категория людей, которые вечно, от рождения, чем-то недовольны, и щедро делятся этим недовольством со всем окружающим миром, выплёскивая его, как содержимое ночного горшка.
— У-у… геркулес! — с удовольствием констатировал я, вернувшись в комнату, — С сыром?! Шикарно!
Запах керосина, неизбежный при использовании примуса, нисколько не мешает наслаждаться мне завтраком. Сыр, покрошенный на мелкие кубики, уже расплавился в горячей каше, стал тягучим, добавив свои нотки к блюду.
Нотки керосина, увы, в блюде тоже присутствуют, но это — неизбежность! Нас при заселении ещё предупредили, что проводка здесь слабая, и что лишняя нагрузка на сеть чревата пожаром, заставив расписаться, что мы, Савеловы, поставлены о том в известность.
На мой вопрос о том, когда же в последний раз меняли проводку, дама из домоуправления ответила уклончиво, и подозреваю, что она и сама не знала, не желая в том признаваться. Либо, что ещё хуже, проводка осталась в доме от времён довоенных, и может быть даже, дореволюционных.
Жмурясь от удовольствия, одобрительно закивал на вопрос мамы о бутерброде и чае, краем уха прислушиваясь к разговорам родителей.
Отец пока ещё присматривается и потому высказывается осторожно, но кажется, коллектив не самый плохой. Есть своя московская специфика, в которой предстоит разобраться, но в целом — жить и работать можно!
Мама пока в сомнениях — есть несколько мест, куда она может устроиться, и все они имеют как преимущества, так и недостатки. Благо, ей, как замужней женщине, не грозит статья за тунеядство, и выбирать она может, сколько угодно долго.
Другое дело, что выбрать нужно с умом, чтобы не мучиться потом, и не бежать, сломя голову, через месяц-другой после устройства на работу. Бегунков не любят, по делу и без песоча в «Крокодиле» и стенгазетах, и хотя уходят, чаще всего, от плохих руководителей и бытового неустроя, здесь, в СССР, преодоление бессмысленных трудностей воспевается.
Настоящему советскому человеку положено жить, денно и нощно беспокоясь о благе родного завода, плане, пятилетке за четыре года и построении коммунизма на всей планете. Согласно не опровергнутым обещаниям Хрущова, ждать осталось недолго, и к 1980 году в СССР будет один сплошной Коммунизм!
Пока он не наступил, можно с надеждой всматриваться туда, на линию горизонта, где вечно алеет заря светлого будущего. Надо чуть-чуть потерпеть, и из бараков и коммуналок всей страной — прямо в Коммунизм! На Марс, на Венеру, и конечно же — в собственную благоустроенную квартиру.
А некоторых, особо несознательных, туда не возьмут. Как я понимаю, в бараках оставят, и в коммуналках.
— … в этот день милитаристская Япония… — внезапно сообщило радио, едва ли не полную громкость включенное у кого-то из соседей. С полминуты мы всей квартирой слушали про знаменательный день, а потом ещё столько же — щёлчки переключения каналов, хрипы настроек и обрывки фраз.
— … да вашу мать! — услышал я сквозь эту какофонию возмущённый ор, — Сколько можно?! Если не слышите, купите себе наушники!
— Впору себе наушники покупать, — буркнул отец, допивая чай.
Да… одна из проблем коммунальной жизни — обилие собственно жизни. Семь комнат, и в большинстве не по одному человеку, с не самыми простыми характерами и часто — привычками, раздражающими окружающим, но самим обладателям привычек кажущимися совершенно естественными, и часто — единственно правильными!
— … мой в сорок пятом прямо из Берлина, и на японский фронт, — услышал я обрывки кухонного разговора, обуваясь в прихожей.
— Дверь не закрывай! — крикнул мне Пал Игнатьич, — Я сейчас тоже выйду!
Угукнув, оставил дверь приоткрытой и сбежал вниз по лестнице, внимательно глядя под ноги. Здесь, бывает, не только ссут…
«А я ведь то аниме так и не досмотрел…» — вспомнилось мне, и настроение чуть-чуть, самую малость, но испортилось. Не сильно, а так…
Пробегая мимо Большого Театра, покосился на кучку поклонников, столпившихся вокруг какой-то знаменитости, и хмыкнул. Никогда не понимал…
— Бе-бе-бе! — мелкий пацан, обогнав меня и пробежав несколько метров, обернулся, и, приставив пальцы к уголкам глаз, растянул их, став неизвестно кем, но узкоглазым, и судя по возмущённым воплям сзади — очень обидным!
— Сам такой! — звонко проорали позади, и, чуть толкнув меня, мимо пронеслась тощая девчонка, грозя обидчику всеми карами, — Сам ты япошка!
Мыли снова заскакали вокруг утреннего происшествия, Японии…
«Чёрт… — я чуть не споткнулся, — Горовицам начертил аж несколько вариантов мебели, годной для их крохотного помещения, а себе-то что?!»
Мне такую мебель и монтировать в студенчестве приходилось, и… в общем, разбираюсь! Не так чтобы очень, но на безрыбье! Да и куда нам, собственно, деваться? Комната узкая, неудобная…
Поставить нормальную кровать у входа, а напротив шкаф — как у всех, так останется только узкий проход, да и тот — боком! А если поиграть с пространством…
Я аж остановился, представив несколько интересных, и очень… очень бюджетных вариантов!
Во-первых, и это самое главное — мне просто скучно. Нет интернета, проблема с книгами… и даже, мать его, ТВ нынче — позорное угрёбище… которого у нас, к слову, нет!
А во-вторых… не уверен пока, но при здешнем дефиците всего и вся, все эти мебельные изыски могут принести нам… чего-нибудь.
Не знаю пока, что именно, но твёрдо уверен, что руки, растущие откуда надо, и голова, в которой есть пусть чужие, но очень интересные идеи из будущего, это хороший такой стартовый капитал!
А деньги это, выгодные знакомства или что-то ещё — не суть важно! Лишь бы на пользу…
Несколько минут спустя, стоя неподалёку от школы, я, взрослый, состоявшийся мужчина…
… собираюсь с духом.
В животе — противное сосущее чувство, ноги, ставшие чуть-чуть ватными, и, мать её… неуверенность в себе…
Откуда?! Понятно, что я сейчас подросток, и гормонам плевать на весь мой жизненный опыт… тем более, что опыт из той, прошлой жизни! Это там у меня сформировались нужные нейронные связи, рефлексы и прочее…
А здесь… знаю, понимаю, но, сука, заново! Заново это дурацкое, нелепое ощущение, понимание, что ты новичок в школе, и от того, как тебя примет коллектив, как отнесутся учителя, зависит, чёрт подери, слишком многое…
Я не боюсь… не люблю драться, но не боюсь! Но взгляды, перешёптывания, притирки к коллективу… чёрт бы их побрал!
В новом коллективе даже взрослому не всегда бывает просто притереться, да и не всегда получается! Часто — внешне всё благополучно, улыбки… а за спиной — подставы, козни, и в результате — стресс, стресс, стресс…
А ещё нервные срывы, увольнения по собственному и прочие неприятности. Часто — не потому, что коллектив так уж плох, или новичок совершенно никчемушен, а просто — не сложилось. Бывает.
Но взрослому проще выстраивать отношения, да и взрослые, в целом, более терпимы, у них не так бушуют гормоны, не лезет в голову юношеский максимализм, не так остро желание утверждаться в стае. Взрослому, в конце концов, проще уйти, написав заявление по собственному…
Детство — счастлива пора[32]? Ну-ну… Шесть дней в неделю с восьми тридцати утра и до пол второго, в замкнутом помещении с тремя десятками детей или подростков с неустоявшейся психикой, и, мать их гормонами, которые давят на мозг!
С инстинктами, унаследованными от диких предков, заставляющих не просто бегать, прыгать и играть, но — самоутверждаться, часто — за счёт других. Здесь — развитие личности, но здесь же — психологические травмы.
А ещё — педагоги. Сертифицированные, с дипломами о высшем образовании… и у каждого — характер. Особенности. Не всегда приятные… и не всегда во благо ученика.
«Справлюсь, — уверяю себя, делая шаг ко входу в школу, — не впервой! Я…»
… справился, всё-таки я — взрослый мужчина, пусть даже отчасти.
— Пришёл? — невесть зачем спросила завуч, глянув на меня поверх очков, — Посиди чуть-чуть.
— Хорошо, Светлана Эдуардовна, — киваю я, усаживаясь на стул у стены и ставя рюкзак в ногах. Стараясь не пялится вовсе уж нагло, разглядываю кабинет и его обитателей, заняты́х и деловитых.
Сейчас у них горячая пора, можно сказать — страда́. Утверждаются планы и сметы, принимаются всевозможные комиссии, проводятся заседания, заканчивается ремонт…
В общем, вся та суета, известная любому педагогу, но почти неизвестная мне. Понятно только, что люди заняты делом, которое считают важным.
— Савелов? — завуч обратила-таки на меня своё внимание.
— Так точно, — невесть зачем отвечаю в армейской манере, встав со стула и вытягиваясь.
— Миша, значит… — она начинает перебирать бумаги, а меня будто кто-то подталкивает.
— Ну, можно и так…
Язык уже прикушен, но поздно, я — под прицелом нескольких пар глаз, разглядывающих меня с разной степенью заинтересованности.
— Пятая графа… — наклонившись, шепчет завучу пожилая сутулая девушка с некрасивым пучком жидких волос на маленьком черепе, туго обтянутом сухой желтоватой кожей.
— Миша — лучше, — веско припечатывает завуч, выслушав приспешницу и давя меня взглядом. Склоняю голову, как бы соглашаясь, что Миша — лучше…
Удовлетворённая этим, завуч кивает, и дальнейшее моё знакомство с педагогическим коллективом проходит достаточно однообразно. Светлана Эдуардовна читает моё личное дело, иногда поднимая глаза и с некоторым сомнением глядя поверх очков. Я в это время вытягиваюсь и всем своим видом показываю, что готов отвечать на любые вопросы.
— Ну… — закончив чтение, завуч с некоторым сомнением поглядела на меня, постукивая пальцами по столу.
— Б класс, — чётко артикулируя буквы, предложила властная полная дама, даже здесь, в учительской, не расстающаяся с массивной указкой, — к Елене Дмитриевне!
— Понятно, что не А, — согласилась с ней другая, — но может, В?
В ответ властная только поджала губы, показывая, что она думает об этом предложении.
— Б класс английский изучает, — протянула Светлана Эдуардовна, — потянешь?
— Ес! Оф кос! — вытянулся я.
— Ну вот видите! — удовлетворённо кивнула властная дама, и добавила зачем-то:
— Они все английский изучают!
Развивать тему Светлана Эдуардовна не стала, хотя по чуть сгустившейся атмосфере в учительской стало ясно, что этой ремаркой она не слишком довольна.
— Зиночка! — обратилась она к пожилой девушке, — Будьте добры, сходите за Еленой Дмитриевной!
— Хорошо, Светлана Эдуардовна, — кивнула та, и вышла прочь той деревянной бесполой походкой, которая лучше любого психолога скажет о больших проблемах с психикой и личностной самооценкой.
— А ты сядь пока, — приказала мне завуч, и я послушался, постаравшись слиться с местностью.
«Ну вот на хера брякнул?» — тоскливо думал я, и мысль эта, как закольцованная, вертелась в моей голове раз за разом.
За эти минуты я, кажется, неплохо прокачал невидимость, слушая малопонятные разговоры педагогов и стараясь не отсвечивать, и соответственно — не раздражать. Наконец, дверь скрипнула, и в учительскую газообразно просочилась пожилая девушка, и, подойдя к столу завуча, что-то прошелестела бумажным, каким-то пыльным голосом.
А потом…
— Вызывали, Светлана Эдуардовна?
… вошла она. Высокая, медно-рыжая, несколько сухопарая по этим временам… и именно такая, какие мне всегда нравились!
«Хедшот…» — подумал я, сглатывая, и кажется, краснея так, как могут только краснеть подростки, а рыжеволосая богиня, властительница моих ночных дум начиная с сегодняшнего дня, прошла мимо меня, мельком глянув синими глазами.
А потом богиня наклонилась к столу, выслушивая Светлану Эдуардовну, и её ягодицы под юбкой шевельнулись маняще и соблазнительно, а медный тугой локон, вырвавшись из большого пучка волос, закрученных на затылке, качнулся возле маленького розового уха.
«Комбо!» — решил я, и потом добавил, охрипший даже в мыслях:
«Бля…»
— Миша, с тобой всё в порядке? — подойдя ко мне, поинтересовалась Елена Дмитриевна, в голосе которой звучат хрустальные обертоны и нотки тревоги. От неё едва заметно пахнет духами, и совсем чуть-чуть, женщиной…
— А? — не сразу реагирую я, вслушиваясь в волшебный голос, всё ещё звучащий в моей голове, — Да-а… жарко и вот… волнуюсь…
Оттягиваю и без того расстёгнутый воротник рубахи, стараясь не смотреть…
… а смотреть хочется. И не только смотреть…
— Понятно… — соглашается классная руководительница, — новая школа, это всегда волнительно! Но ты, Миша, не переживай, у нас ребята хорошие, дружные!
Одна часть меня, взрослая и циничная, мысленно отвечает, что ребята, если верить словам учителей, всегда хорошие и дружные, даже если они чуть не поголовно стоят на учёте в детской комнате милиции.
Другой я, преисполненный гормонами и томлением духа, разрывается на части, желая слушать, смотреть…
А смотреть, честное слово, есть куда! Елена Дмитриевна, как и положено советскому педагогу, одета весьма скромно и консервативно, и полагаю, пожелав того, могла бы выглядеть много лучше…
… но мне хватает и имеющегося, а юношеская фантазия и взрослый опыт дорисовывают недостающее.
— Ну, пойдём! — тронув меня за плечо и вызвав бурный отклик в организме, она вышла, и, цокая каблучками по коридору, пошла рядом, рассказывая о школе и своём, а теперь уже и моём, классе.
— … у нас очень сильная школа… налево… особенно химия, биология и английский. Потянешь?
— Ну… да, — не сразу спохватываюсь я.
— Не сомневаюсь, — тепло улыбается Елена Дмитриевна, — оценки у тебя неплохие, справишься! Первое время, возможно, будет немного трудно, но ты не расстраивайся, подтянем!
— Я… — уже толкаются на языке хвастливые слова, но взрослое альтер-эго берёт верх, — постараюсь.
— Уверена в тебе, — снова улыбается Елена Дмитриевна — она вообще улыбчивая, и улыбка у неё, чёрт подери, красивая! — Но ты, кажется, немецкий учил?
— В школе, — киваю ей, стараясь не смотреть… не слишком пристально смотреть… — а так потихонечку учу английский. Самостоятельно.
В голове — столько всякого хлама, который хочется вывалить в разговоре! О том, что у меня, официально, третий взрослый разряд по шахматам, а неофициально я играю намного лучше…
… о том, что я могу подтянуться двадцать два раза, и о том, что деньги я зарабатываю самостоятельно, а не беру у родителей…
… и вся та хрень, что несёт подросток, желающий понравится симпатичной девушке!
Сдерживаюсь, но откровенно — с трудом! Если бы не прежний жизненный опыт, я бы уже завалил её ненужной информацией, поинтересовался бы, замужем она или нет…
— Ну вот и пришли, — снова улыбнулась мне классная, остановившись перед дверью.
«Классная у меня — такая классная» — растёкшись мёдом, скалабмурил я в голове, но хвала Будде — хватило сил смолчать.
— Ребята! — войдя в класс, громко сказала Елена Дмитриевна, придерживая меня за плечо, — Миша Савелов наш новый ученик и ваш одноклассник! Приехал с Севера, и теперь будет учиться с нами!
Чуть кивнув, и отчаянно стараясь не смотреть на неё, едва заметно улыбаюсь новым одноклассникам. Народа в классе немного — всего-то три девочки и двое ребят, глазеющих на меня с разными эмоциями.
Одна из девочек, некрасивая и улыбчивая, одетая в старенький спортивный костюм, искрится положительными эмоциями и близоруко щурится, опустив тряпку, с которой на пол капает грязная вода. Она уже, и это видно, записала меня если не в друзья, то как минимум в приятели, и я, скорее всего, не буду против.
Двое других, такие себе девочки-девочки… хохотушки и болтушки, с уже проснувшимися женскими инстинктами, которые они вот прямо сейчас и оттачивают, стреляя глазами в меня и двух других мальчиков, перешёптываясь и хихикая. Обычные в общем-то девочки, уже начавшие оформляться и со сладким ужасом осознавать, что оказывается, мужчинам от них нужно…
… Это Самое!
Пока они прокачивают социальный интеллект, учатся манипулировать окружающими и фонтанируют эмоциями, которые могут менять полюс за считанные секунды.
Один из ребят — худой, сутуловатый, держащийся с преувеличенной серьёзностью, и кажется, готовый любую усмешку истолковать не в свою пользу, насторожен и колюч. Эта колючесть и настороженность мешает оценить его нормально.
Второй — улыбчивый, чуть полноватый, со свежей ссадиной на щеке и маленькими, чуть заплывшими, но кажется, умными глазами, держится спокойней. Этакий середнячок, не лезущий в лидеры, но и не скатывающийся на социальное дно. Такие, как он, всегда себе на уме, и, к удивлению многих, часто неплохо «выстреливают» после школы, делая карьеру в самых неожиданных областях, под рефрен «Кто бы мог подумать»!
— Хорошо-хорошо, Еленочка Дмитриевна! — затараторила некрасивая, улыбаясь очень ярко и солнечно, — Можете быть спокойны! Присмотрим, приветим…
— Таня… ну вот сколько можно? — укоризненно спросила учительница, но в её голосе, если прислушаться, укоризна была, в общем, скорее дежурной.
— Ой! — улыбчивая одноклассница преувеличенно серьёзно зажала себе рот, — Виновата!
— Всё! — поставила точку Елена Дмитриевна, — Мне в РОНО надо, оставляю Мишу на тебя! Смотри, не обижай его!
— Да, мэм! — вскинула та ладонь к пустой голове, — Слушаюсь, мэм! Смотреть! Не обижать!
Засмеявшись, классная вышла, прикрыв за собой дверь, а я, подхватив эстафету дурашливости, рявкнул, приставив ладонь к виску и накрыв голову левой, как беретом.
— Мэм, капрал, мэм! Новобранец Савелов, мэм!
Девчонка засмеялась так солнечно и открыто, что я понял — у неё, если эта солнечность сохранится, проблем с мужчинами не будет никогда! Никаких! А красивая она или нет… да какая разница, если она умеет улыбаться и смеяться — вот так…
Захихикали девочки, стреляя глазами и то и дело шепча что-то на ухо подружке.
Улыбнулся полноватый крепыш со ссадиной, и даже его приятель, сутулый и неуверенный, усмехнулся, тут же, впрочем, стерев улыбку.
— Мне б переодеться где… — я скинул рюкзак, — а потом — командуйте, но не обижайте!
— Да, — спохватился я, — моё имя вы уже знаете, а вы…
— Татьяна… — улыбчивая, ухватив себя за штанины и слегка растянув их, присела в дурашливом подобии книксена. На язык попросилось «Итак, она звалась Татьяной[33]…», но без моей рыжеволосой похитительницы снов я снова могу нормально думать, и решил, что это очень уж очевидно, и наверное, банально.
Но настроение у меня всё равно дурашливое и чуть пьяное, как после пары бокалов шампанского. Поддавшись ему, делаю подобие придворного поклона, нарочито шаржировано, размахивая перед собой пустой рукой так, будто в ней шляпа… или веник.
— Ну а вы, прЭлЭстницы? — вскидываю бровь, обернувшись на девочек.
Залившись хохотом и постоянно перешёптываясь, прелестницы поведали мне, что их зовут Света и Вера, но они так хихикали, перешёптывались и постоянно сбивались, отмахиваясь от меня ладошками, что я, хоть и переспросил несколько раз, так и не понял, кто из них кто.
— Артём, — подал мне руку крепыш, и по характерным мозолям я понял, что он занимается тяжёлой атлетикой. Рукопожатие, к слову, было очень деликатным.
— Валерий, — у сутулого рука несколько влажная, а само рукопожатие излишне энергичное, как будто от его силы напрямую зависит уважение окружающих, — и никаких Валер и прочих сокращений!
— Принято, — без удивления киваю ему, — а меня можете сокращать как угодно, лишь бы без оскорблений.
— Так… — поменял я тему, подавив желание вытереть влажную ладонь об одежду, — где здесь переодеться можно?
— Ну, — несколько неуверенно пожал плечами Валерий, — можно найти пустой класс…
— Да здесь давай, — перебил его крепыш, и Валерий недовольно поджал губы, явно разгоняя в себе негатив и воображая много больше, чем Артём вложил в эти простые слова, — Девочки, отвернётесь?
— Ой, да было б на что смотреть! — ответил кто-то из хохотушек, и я с трудом подавил желание ввязаться в бессмысленную и весёлую перепалку, доказывая, что у меня — есть на что!
Быстро переодевшись и слушая за спиной взрывы хохота и перешёптывания, я присел зашнуровать рабочие ботинки.
— Ого! — удивился Артём, оценив мою рабочую одежду, — Серьёзно подготовился!
— Ну так… — встав, шевелю ступнёй, и, присев, чуть ослабляю шнуровку, — привык. Всю жизнь с родителями по окраинам мотался, так у нас и школьная практика такая иногда была… вполне взрослая.
— Ого! — ещё раз сказал Артём, и в его голосе послышались нотки зависти, показавшиеся мне несколько странными, — Нет… у нас всё просто — максимум, штукатурам помогать поставят, а это так… всей работы, что таскать да пачкаться!
— Специфика маленьких посёлков, — пожимаю плечами, не придавая этому значения, — Рабочих рук всегда не хватает, вот и…
— Здорово! — восхитился Артём, и я покосился на него — он что, серьёзно? Похоже, что да…
— Это же профессия с юных лет, самостоятельность! Сразу во взрослую жизнь вливаться! — фонтанирует он неподдельным энтузиазмом.
— Ну… да, — соглашаюсь я, — сходу. Когда всех развлечений — кино по выходным, танцы в клубе и драка после, то вливание во взрослую жизнь происходит очень естественно. Или тухнешь от скуки, или по посёлку шатаешься, в поисках приключений, весьма, я бы сказал, однообразных, или, к примеру, идёшь после школы к отцу на работу, и вливаешься…
— А кто у тебя отец? — не отстаёт он, и я, пожав плечами, сообщаю, что механик, — Ух ты… это ты с детства, значит?
Артём не отстаёт, переполненный непонятным для меня энтузиазмом. Вижу, сутулый Валерий тоже прислушивается, старательно делая вид, что ему всё равно. Слишком, я бы сказал, старательно…
— Ну… да, — пытаюсь отвечать ему, слушать задание Татьяны и пропускать мимо ушей взрывы смеха, слов и энтузиазма от Светы-Веры, — и починить, и вообще… что ж не уметь-то? Вот, подшабашили недавно с родителями в колхозе…
— Слу-ушай… — подхватив меня под локоть, Артём повёл показывать, где здесь можно взять воду, попутно выспрашивая меня об особенностях жизни в северных посёлках и выплёскивая желание поехать на одну из комсомольских строек.
Сразу! После школы! — полыхал он, — Или нет… сперва в армию, а потому — туда! Это же… это же люди Коммунизм строят!
— … представляешь?! Тундра или тайга, а потом — посёлки, города!
А я — не представляю, я, чёрт подери, — знаю…
… весь этот неустрой, специфический контингент, удалённость от всех благ цивилизации, мошку и комарьё и вечная погоня за планом, за производством, за тоннажом и кубометрами в ущерб элементарным удобствам.
А главное… как сказать ему, что это всё — зря? Да и стоит ли говорить?
— … нет, это всё-таки здорово! — полыхает энтузиазмом Артём, нагружая мои уши своими планами, весьма сомнительными с любой точки зрения, но в первую очередь — с точки зрения здравого смысла, — Это всё настоящее, не наносное…
С трудом удерживаюсь от того, чтобы сказать ему, что с удовольствием обменял бы свою «настоящую» жизнь, причём хоть эту, хоть прошлую, на возможность вырасти нормально, не преодолевая постоянные трудности и отсутствие всего и вся.
Да, я вырос, и некоторым образом сделал карьеру, но честное слово — это было вопреки всему! Быт, он такой… определяет.
Ловушка нищеты, ловушка окружения… Как ни назови, но если вырос, по факту, в гетто, в маленьком умирающем райцентре, где культура существует только в отчётах чиновников, как, впрочем, и образование, то многие пути, по факту, просто перекрыты.
По большому счёту, не слишком даже важно, в каком времени и в какой стране находится этот посёлок, если в нём есть только бараки, как бы они не назывались, и тяжёлая, грязная работа, не требующая особой квалификации…
… но нет шахматных кружков, художественной и музыкальной школы, да и собственно — нормальной школы вообще.
Да что там школа! Как быть, если вокруг — гетто?! Если каждый второй — сидел, а каждый первый — не сел только по недоразумению? Если все, кто хоть что-то из себя представляет, уезжает или, от безнадёги, спивается? На кого, чёрт подери, детям равняться?!
А с другой стороны — жители нормальных, благополучных городов, которые даже не понимают, не осознают, что им повезло просто по факту рождения! Потому, что когда-то их родители, или родители их родителей, сделали в своё время выбор, поменяв деревню на город, а может быть, поменяв и страну.
Можно, разумеется, всю жизнь прожить в Москве, и не побывать ни разу в Оружейной Палате или на спектакле в Большом Театре.
А можно быть провинциалом, который, едва переехав, с жадностью хватается за культуру и новые возможности, который расцветает, укореняясь на новой почве.
Но это не отменяет, мать их, стартовых возможностей! Можно жить с прохладцей, но уровень учителей в школе возле дома, знакомства родителей и десятки, сотни, тысячи мелочей будут помогать, развивать, направлять…
А можно и в посёлке, в деревне, в бараке — развиваться, учиться… но это, чёрт подери, вопреки!
Ломоносовых, добирающихся в столицу с рыбным обозом, и становящихся, вопреки всему, академиками, единицы. Большинство, увы, так и остаются в провинции, и если даже перебираются в столицу, то просто не раскрываются так, как могли бы…
… и такие вот разговоры меня безумно злят! Всё это прекраснодушие благополучных людей, рассуждающих о благости маленьких городков, о том, как здорово работать руками.
Да здорово, чёрт подери! Здорово! Если это твой осознанный выбор, и он, выбор, у тебя вообще был!
Открыв было рот, кошусь на Артёма… и закрываю. Пик юношеского максимализма, вот так вот.
Это вообще сложный возраст, а когда вокруг пропаганда и нет другой точки зрения, мир кажется чёрно-белым и простым, единственно верным и правильным, как фотография в газете «Правда». Он меня сейчас просто не поймёт, не захочет понимать, не сможет…
Хочется человеку гореть, кормить собой мошкару на комсомольских стройках и рвать спину, чтобы начальство, не способное обеспечить логистику и быт, но замечательно умеющее выезжать на энтузиазме масс, смогло доложить наверх о выполнении, перевыполнении и повышенных социалистических обязательствах? Пусть его.
Рассказывать, что в Европе и США темпы подобных строительств куда как выше, и это без всякого энтузиазма масс, сорванных спин и прочего, желания нет, да наверное, и не поймёт, а вернее — не примет.
А всего-то — качественная логистика и соблюдение техпроцессов. От и до, а не «Сдадим досрочно к юбилею Ильича!», и плевать, что там с качеством, ведь главное — отрапортовать вовремя. К дате.
Ну и руководство, которое училось в колледжах и университетах настоящим образом, и собственно профессии, а не Марксизму-Ленинизму и истории Партии[34]. Руководство, которое на свои должности отбирается за профессионализм, а не за членство в правящей Партии. Руководство, которое в своей работе опирается на технологии, экономику и мнение экспертов, а никак не на марксистскую диалектику и мнение товарища Суслова[35], такое же заплесневелое, как и он сам.
— … в радиокружок при Дворце Пионеров, — бубнит Артём, оттирая тряпкой школьную доску от потёков краски и штукатурки, — там знаешь, как здорово?!
— Откуда бы? — хмыкнув, ответил за меня Валерий, нюхая зачем-то тряпку, смоченную в растворителе, и корча брезгливую гримасу.
— А… точно! — смеётся крепыш, — Совсем забыл! А у тебя что в посёлке было?
— Ну… — пожимаю плечами, — что по бумагам, не знаю, а по факту — народный кружок при клубе, с танцами и песнями, да самодеятельность в школе.
— А… ну тоже интересно, — озадаченно говорит Артём, отжимая тряпку и хмуря брови.
Усмехаюсь, но отмалчиваюсь, не ввязываясь в бессмысленное словоблудие, и, тоже отжав тряпку, продолжаю отмывать свинство, оставленное малярами и штукатурами. Собственно, вся их работа — одно сплошное свинство!
Тоннаж, кубатура, квадратные метры… всё понимаю! План! Оставить после себя свинство, оставив школьникам свою, по факту, работу, за которую гегемоны получают не самые маленькие деньги — ладно…Но, сука, качество!
Лучше бы, в самом деле, школьникам ремонт доверили бы! Хуже бы точно не было, но был бы — опыт. Как раз тот самый, рабочий, чтобы понять — нравится ли тебе такое вообще, и готов ли ты вот так, и до конца жизни…
— А, Вова… пришёл таки? — повернувшись, с интересом наблюдаю, как Татьяна, уперев руки в боки устраивает разнос невесть где гулявшему однокласснику, который то вздыхает и закатывает глаза, то пытается отшучиваться и огрызаться.
— Вот как это у неё получается? — бурчит паренёк, от едва заметно которого пахнет табаком и очень сильно — полынью, — Володя…
— Миша, — пожимаю протянутую руку, — очень приятно.
— Вот же… — Володя косится на Таню и вздыхает… а потом снова косится, и вот сдаётся мне, что в этом бурчании есть немножечко чувств…
Он, быть может, сам не осознаёт этого, или, вернее всего, боится признаться в том сам себе. А Таня… вот действительно, как это у неё получается?! Вроде и разнос устроила, и пропесочила, но так всё не обидно… талант, право слово — талант!
Отскребая краску с паркетного пола, слушаю ребят, угукая в нужных местах и мотая на ус информацию. Всё это, разумеется, сумбурно и довольно-таки бессвязно, но и то…
— Ага, ага… — киваю я, — а он? Да ладно?!
— Ох-х… — ноги от постоянного ползания на корточках совсем затекли, да и поясница начала ныть. Не сильно, но и доводить не стоит…
Встав, крутанул тазом в одну сторону, разминаясь, в другую… потом уткнулся лицом в колени, и, выгнувшись назад, коснулся затылком пола.
— Ох ни ху… — услышал я, вставая, и увидел, как Володя, не самый мелкий, и кажется, не самый трусливый, зажав руками рот, опасливо косится на Таню. Девочка то ли в самом деле не услышала, то ли, что вернее, сделала вид, но Володя успокоился, выдохнув.
— Сильно! — восхитился Артём, но без особого, впрочем, восторга. Он, скорее всего, может немногим хуже, а нечто подобное в секции тяжёлой атлетики видел не раз и не два.
— Это как ты… — в глазах Володи немой вопрос, ещё не сформулированный толком, но уже высказанный, выстраданный…
— Ну… — пожимаю плечами, — заниматься просто надо.
— Именно, — поставил точку Артём, — Я же тебе, Вовчик, говорил, приходи к нам!
— Тяжёлая атлетика? — интересуюсь для порядка, уже зная ответ.
— Она, — солидно кивает Артём, и, подмигнув Свете-Вере, встал на мостик не хуже меня. Девочки, захихикав, начали перешёптываться, лукаво поглядывая в нашу сторону.
— Так-то… — выпрямившись, сказал он Володе, который, кажется, всерьёз задумался о спортивной секции.
— А ещё, — продолжил крепыш, чуть заалев ушами, но старательно не замечая внимания хохотушек, — мы с ребятами из других секций дружим! В боксёрский зал иногда заходим, к борцам…
— Ну это же по верхам всё, — засомневался Володя, — не серьёзно!
— Мне, — усмехнулся Артём, машинально потрогав ссадину на щеке, — хватает!
Отпустили нас к обеду, но мы с одноклассниками долго ещё стояли в школьном дворе, болтая обо всём на свете, смеясь и подшучивая. Меня познакомили с целой кучей ребят и девчонок, и домой я шёл, улыбаясь…
— Две-енадцать! — просипел я, из последних сил выпрямляя руки и елозя босыми пятками по стене, — Всё!
Закончив отжимания в стойке на руках, приземлился в позу гордого льва, то бишь на четвереньки, и, сев по-турецки, размял ноющие плечи. Отец, хмыкнув, задумчиво почесал подбородок, глядя на меня.
— Турник нужен, — подаю голос, — я тебе потом нарисую варианты, подходящие для нашей комнаты, а ты у себя в мастерской потом глянешь, что там удобней делать. Да! Я на первом этаже видел у соседей гири! В коридоре стоят, уже не то что пылью покрылись, а ржаветь начали.
— На пару бутылок можно будет обменять, — покивал отец, не чуждый железному спорту, и, кажется, слегка застоявшийся.
— Мужчины! — закатила глаза мама, — Всё бы вам мышцы побольше, да кулаки потвёрже!
— Угу… — пропыхтел я в ответ, становясь в планку, — а что делать? Жизнь такая!
— Я полнеть начала, — тут же, будто и не было этого замечания, пожаловалась мама, — Здесь же всё рядом! Я вот думаю, может мне не эту парикмахерскую устроиться, а в ту… Ну, Вань, я же говорила! Подальше которая!
— В бассейн начни ходить, — посоветовал я, чувствуя, как руки начинают подрагивать, — уф-ф… а работать, если по деньгами и благам разницы нет, лучше поближе к дому.
Пока я отрабатывал челнок и уклоны, отец, хмыкая, слушал маму с её очень женскими выкладками и перескоками с темы на тему, то и дело поглядывая в мою сторону.
— Тоже, что ли… — еле слышно пробормотал он и задумался.
— Ва-ань! — возмутилась мама, моментально поняв, что супруг мысленно не с ней, — Ну ты как всегда!
Пикировка, впрочем, скорее шуточная, привычная, призванная добавить соли и перцу в отношения, что я не сразу понял, переживая поначалу при каждом подобном споре. А оказалось, что у каждого из них есть свои расписанные роли, которые родители с удовольствием и отыгрывают, подыгрывая друг другу и по мере необходимости, объединяясь против кого-то третьего.
— Пробегусь, — без особой нужды сообщаю родителям, обувая кеды и подхватывая скакалку.
— Доброе утро! — это уже соседям, выстаивающим утреннюю очередь в туалет, бурчащими и переругивающимися. Картина, ставшая, увы, уже привычной…
— Да сколько можно! — страдальчески морщась, Павел Игнатьич, главный засранец нашей коммунальной квартиры, замолотил в дверь кулаками, — С вами тут обосраться можно!
Задержавшись на миг, на корню давлю желание дать непрошенный совет…
Я не гастроэнтеролог, а ветеринар, но одна из основных проблем всех домашних питомцев заключается в «Доктор! Он снова что-то сожрал!» Попутно нервничающий хозяин норовит поделиться аналогичными проблемами у себя, родственников или знакомых, воспринимая поход к ветеринару, как внеплановое посещение врача, делясь методами лечения и требуя (!) советов. В общем, соображаю…и уж всяко не хуже местных терапевтов!
… но принять совет от сопляка?! Мальчишки!? Никогда! Что взрослые, заслуженные люди…
Здесь вообще многое иначе, и возраст, как аргумент, один из главных козырей в любом споре.
— Да блять… — сдавленно ругаюсь, непроизвольно сжимая кулаки, — опять лампочку разбили!
В подъезде, несмотря на утро, лёгкий полумрак, и можно наступить в оставленную гостями столицы лужу, а то и того похлеще. Собственно, и лампочки нам, если верить коммунальным старожилам, бьют серийные ссыкуны… чтобы ссать, как я понимаю, удобнее было.
Почему они не пользуются общественным туалетом, расположенным прямо через дорогу, я уже и не спрашиваю. Для одних это что-то вроде спорта с нотками азарта, отзывающегося, в случае неудачи, синяками по всему телу, а другие, полагаю, просто-напросто принципиальные ослы, которые таким образом мстят кому-то и за что-то. Сами уже толком не помнят, кому и за что, но вот мстят!
Благополучно выйдя из подъезда, достал было прыгалку, и, покрутив запястьями, начал прыгать, не стараясь частить.
— Да блять… — почти тут же раздалось сзади, и я остановился.
— Простите! — извиняюсь, только сейчас соображая, что здесь, действительно, не самое лучшее место для скакалки.
— Да не тебе… — в сердцах отмахнулся мужик, поворачиваясь.
— Здрасьте, дядь Саш! — тут же отреагировал я.
— Здорово! — пожав руку, бригадир ГУМовских грузчиков, не спешит её отпускать, — Спортсмен, да? Подмогнёшь по-соседски?
— Да… — спохватившись, обрезаю «конечно», — что случилось-то?
— Да вот… — снова заматерившись и оглядываясь на взъерошенного мрачного мужика, стоящего рядом и затягивающегося вонючей папиросой так истово, будто от этих затяжек зависит если не вся Пятилетка, то как минимум — выполнение плана в этом году, дядя Саша поделился проблемой.
Если отпустить многочисленные «Да ёб…» и «А эти опездолы…», то проблема заключается в том, что в ГУМе что-то там прорвало. Не канализацию, и то счастье, и даже не сам водопровод, а что-то более локальное, но вполне неприятное.
Сейчас, кровь из носу (!), нужно срочно таскать, перетасовывать товары и спасать жопы, а рабочих рук, как назло — нету!
— … да это я тут по соседству, — спешно делится дядя Саша, — вот и сбегал человек. А остальные? Пока придут… До смены далеко, а так…
Он махнул рукой так безнадёжно, что я спрятал скакалку в карман.
— Ну пошли, что ли…
— Вот спасибо! — просиял дядя Саша, тряся руку и тут же подхватывая меня под локоть, увлекая к заднему входу в ГУМ, — Рук не хватает — во! Позарез! Ты не думай, тяжестей особых нет, просто руки нужны!
— Вот, привёл пополнение! — хлопнув меня по спине и толкнув вперёд, сообщил дядя Саша женщинам, трудящимся во влажном и несколько душноватом хаосе склада, — Принимайте!
— Сопляк какой-то… — проворчала замотанная грузная тётка лет под пятьдесят, вытирая со лба пот рукавом. Смерив меня взглядом, она, впрочем, чуть подобрела.
— Спортсмен? — и, не дожидаясь ответа, определила фронт работ. Следующие полтора часа я, взмыленный, весь в поту, таскал рулоны ткани, коробки «Осторожно! Оно хрупкое!», держал под задницу молоденькую продавщицу, переставлявшую что-то на верхних стеллажах, и несколькими минутами позже, тоже под задницу, немолодого мужика, крутящего вентиля и попёрдывающего от натуги.
«Тетрис какой-то…» — мелькнула мысль, и пропала, погребённая под лавиной ежесекундных дел. Но да, мы и правда занимаемся чем-то похожим…
Как это бывает в любом магазине, по крайней мере — российском и советском, со складами там вечная проблема. Заставленные всяким хламом проходы, товары, лежащие не там и не так, и, конкретно здесь, разного рода неучтёнка, которую нужно перетасовать вот прямо здесь и сейчас так, чтобы неизбежная комиссия не нашла, не поняла и не придралась.
Собственно, если бы я по студенчеству не подрабатывал, в том числе, и в магазинах, то наверное, и не понял бы ни черта…
А так… да, интересно! За эти полтора часа я понял о магазине больше, чем мог бы понять за месяц обычной работы, и главное, я стал в коллективе не то чтобы своим, но…
— Шустрый мальчонка, — пробурчала давешняя грузная тётка, устало усаживаясь на рулон ткани, — с Севера, говоришь? Рядом живёшь теперь?
Скромно кивая, немногословно отвечаю, остывая от напряжённой работы. В голове — туман… и я не то чтобы так уж сильно устал от такой работы, но постоянные окрики, натянутые нервы и стресс работников магазина, каким-то образом передавшийся мне, умотали меня психологически.
— Посиди… — приказала тётя Тоня, тяжёло встав и зашаркав на варикозных ногах куда-то в коридор. Минут десять я сидел, отвечая на вопросы девчонок-продавщиц, которые, хихикая и перешёптываясь, смущали меня своими разговорами, и откровения порой были — ого…
… так что есть в СССР секс! Есть!
— На вот, — вернувшаяся тётя Тоня сунула мне, без лишних разговоров, бумажный рубль и авоську, в которой виднеются два свёртка из промасленной бумаги, и две бутылки лимонада, — заработал!
— Спасибо, — не стал отнекиваться я, чем, кажется, заслужил пару очков, — И это… если что, я буквально через дорогу живу!
— Да уж поняли, — пробурчала она, — ступай!
А потом, уже в спину…
— Завтра к Саше подойди, он тебя на четверть ставки оформит! Ну всё… ступай!
Дома, развернув пакеты, я обнаружил в них полпалки полукопчёной колбасы и грамм четыреста сыра, а ещё — чек, согласно которому, я всё это оплатил. Ну… кажется, неплохо вышло!
Глянув на часы, сдавленно выругался, и чуть поколебавшись, сделал выбор в пользу ванной, а не остывающей на подоконнике овсянки, заботливо прикрытой крышкой. Жрать охота, как не в себя… Тренировка, потом работа… а я организм молодой, растущий!
В посёлке, наверное, я бы сделал выбор в пользу пожрать, а здесь, в Москве, в новой и не самой простой школе, ко мне присматриваются и… да, принюхиваются. Девочки уж точно!
Стоит один раз показать себя как-то не так, и всё. Подростки безапелляционны, а уж как легко в этом возрасте навешиваются ярлыки, я знаю не понаслышке.
— Да сколько можно! — визгливо обрушилась на меня престарелая мегера, караулящая у двери в ванную комнату, — С вами, Савеловыми, никакого счётчика…
Дверь в комнату захлопнулась перед её носом, и, опешив, через пару секунд бабка разразилась проклятьями, мешая в одну кучу мою и нашу невоспитанность, еврейство, счётчик и почему-то — неустройства в экономике. Здесь, как я понимаю, классическое «Если в кране нет воды — воду выпили жиды…», помноженное на склочный характер и неустроенную личную жизнь.
Сразу, по примеру одноклассников, одевшись в рабочее, выскочил из комнаты и запер её на ключ, с трудом игнорируя вопли соседки. Из двери квартиры я выскакивал под классическое…
— Я на вас жаловаться буду! Участковому! И в школу твою напишу, что ты старших не уважаешь! Я вас выведу на чистую воду! Всё про вас…
Чёртыхнувшись про себя, и понимая прекрасно, что эта, вероятнее всего, напишет, а в школе, если я правильно понимаю советские реалии, просто обязаны будут отреагировать. Ну там… педсовет, на вид поставить…
— Карга старая… — негромко облегчил душу, выскочив на улицу, и, снова поглядев на часы, припустил было бегом, но через несколько десятков метров остановился, чертыхаясь. Рабочие ботинки, чтоб их… это может и безопасно, но, сука, в них не побегаешь! Чёрт его знает, по каким меркам их кроили…
В животе настойчиво буркнуло, и я решил пойти через Третьяковский проезд, где в это время как раз выкатывается тележка с пирожками, а тамошняя подательница благ, ко всему, тётка очень чистоплотная. Последнее, несмотря на декларируемые лозунги и часто встречающиеся плакаты, призывающие мыть руки и соблюдать гигиену, встречается не везде.
Несмотря на утро, у вкусно пахнущей тележки уже небольшая очередь из пенсионера, неторопливо и вкусно выбирающего себе перекус, советуясь с продавщицей и сомневаясь, и компании молодых, чуть за двадцать, лохматых парней, модно одетых и негромко переговаривающихся между собой на сленге.
— … на хату никак — шнурки в стакане, — делился наболевшим паренёк с жидкими усиками, чьё лицо показалось мне смутно знакомым, — ну и два часа хиляли по Бродвею, а побараться так и не вышло[36]!
— Факмен! — засмеялся второй, — А я просто надринчился до крейзы[37]!
— Ну и кто факмен? — огрызнулись усики, — Я не в этот раз, так в следующий, а ты…
— Два с повидлом, — сообщаю продавщице, раз уж подошла моя очередь, и, взяв пирожки, пошёл дальше, силясь понять — показалось мне, или эти неопрятные парняги, действительно, в будущем кто-то там… с именами?
Впрочем, сдался я быстро! А какая, собственно, разница?
— Хотя… — оглянувшись ещё раз, я хмыкнул, и, укусив наконец пирожок, пошёл дальше, развлекая себя мыслями о том, что, зная, пусть даже нетвёрдо, имена будущих знаменитостей русского рока и эстрады вообще, можно очень легко влиться в эту тусу.
Не так, чтобы очень надо… а просто, чтобы потом, лет через двадцать-тридцать, можно было небрежно пожимать плечами при разговорах о них. Дескать, ну да, знаю… с этим пил на квартирнике, и этим, и с этим… да, приятельствовали…
… а эту вообще — того… в разных позах!
— Не то, чтобы мне это очень надо… — проговариваю я, задумываясь — а почему бы, собственно, и нет? Бегать за ними специально я, пожалуй, не стану, а так… Сведёт судьба, так и хорошо, а нет, тоже не расстроюсь!
Это всё пока андеграунд, и пусть не все они, но добрая половина — вот… Не каждый день и даже не каждый месяц здесь бывают, но Третьяковский проезд собирает лабухов всей Москвы. В основном джазовые, но вообще, как меня просветили одноклассники, всякие бывают.
А совсем уж всякие — на Арбате, что как бы тоже не слишком далеко!
Настроение стало чуть получше, и дальше я пошёл, так и этак прикидывая свои возможности по вливанию в тусовку, ну и, самое главное — по возможности стать в ней достаточно заметной фигурой. Ну… иначе-то и не интересно!
Просто так? Так я от них не фанатею ни разу… но вот возможность вписать своё имя в историю музыки греет душу. Да, греет! Себе-то чего врать?
Культовой фигурой и историческим персонажем я хочу стать совсем не в музыке, но если можно вот так, едва ли не походя, то почему бы и не да? Да и потом, кто знает, может быть, эти знакомства пригодятся мне в будущем!?
Чёрт его знает… с одной стороны, я ни разу не музыкант, а электронная музыка, альтернатива или рэп, которые я слушал там, вряд ли зайдут в шестьдесят седьмом! Это, чёрт бы его… даже не андеграунд, а что-то, что по нынешним меркам — вообще за гранью!
С другой стороны — то, что я принципе слушал музыку и имею хотя бы самое общее представление о её развитии, уже в плюс. Да и пусть обрывочно, кусками, но знаю биографии некоторых музыкантов, и наверное, смог бы, при некоторых усилиях, так же из кусков, собрать то, что будет… или станет?
А, не суть… В общем, потенциальные хиты. Правда…
Я аж замедлил шаг.
… всё больше англоязычные! А это как минус, в реалиях Советского Союза, за полной бессмысленностью и невозможностью нормально монетизировать воровство интеллектуальной собственности, так и в плюс — за пределами страны.
Вряд ли на этом получится заработать очень уж серьёзные деньги, ибо к хитам, как я понимаю, должна прилагаться немалая толика удачи, и конечно же — исполнители. Но в принципе…
А ведь я, пусть так же, кусками, знаю немало важной информации, на которой можно сделать деньги! В теории в основном… не понимаю, как, например, можно сделать деньги на Уотергейте[38], не будучи банкиром и политиком, и не засветившись до состояния рентгеновского снимка перед всеми спецслужбами разом.
Засветиться же я не хочу ни в коем случае, по крайней мере — не в Союзе! Оно и в США сейчас можно хорошо влететь, если ты слишком выделяешься из толпы, и выделяешься не в ту сторону, а Союзе, где нет ни оппозиции, ни такого понятия, как «независимая пресса», всё намного жёстче.
А вот потом… если я, пусть даже очень примерно, смогу вспомнить и зарегистрировать на своё имя с полдюжины таких (потенциально!) хитов, как InThe ArmyNow, то какую-то копеечку, и надеюсь, немалую, это принесёт. Да и вообще…
Я далёк от мыслей, что стоит только переписать сюжет «Гарри Поттера», и успех, вкупе с миллионными тиражами, гарантирован, но что-то же из моих знаний о будущем должно выстрелить?! Не песни, так, к примеру, знание о грядущем политическом кризисе в какой-то стране, и, если будет такая возможность, сыграть в это время на бирже. Да мало ли?!
— Ага… — мысли о будущем величии, миллионах и нобелевке вылетели из головы.
— Здрасть… а это деревце вам нужно? — интересуюсь у работяги, только-только допилившего засохшее деревце.
— Да с хуя ли? — поразился пролетарий, — А тебе чего, малой, дрова, что ли, нужны? А-ха-ха!
Хохотнув вместе с ним, сообщил, что вот это вот, кривое и разлапистое деревце, пригодится мне для поделок. А пару минут спустя, обпилив ненужные мне ветки, водрузил кривой ствол с несколькими оставшимися ветками, на плечо, попрощался с дружелюбным гегемоном, угостившего папиросой будущего нобелевского лауреата, и отправился в теперь уже свою школу.
Мысли, послушно перескочив, приняли совсем другой оборот, и в голове — не миллионы и речь на вручении, а обустройства быта и мебельный дизайн в отдельно взятой комнате.
— Зараза… — дерево не тяжёлое, но, сука, кривое! Неудобное! Смотреться оно будет, мне кажется, неплохо, но нести чертовски неудобно! А ещё я с ним выгляжу, как, мать его, ПТУшник на практике!
Перекинув деревце на другое плечо, поймал взглядом бытовую сценку со шпаной и ботаником. Нагловатого вида троица, чуть старше меня по виду, обступив парнишку лет двенадцати и придерживая его за отворот рубахи, что-то втолковывала.
А тот, нет бы вырваться и уйти — стоит, как зачарованный… а потом и вовсе — пошёл за ними в подворотню, и вид такой…
— А ну бля, — вырвалось у меня, — стоять, суки!
Суки, что, что характерно, остановились…
… а потом, увидев бегущего на них меня, с деревом наперевес, побежали, и что характерно — быстро! И, суки, убежали…
— На, подержи! — вернувшись после безрезультатной (а жаль!) погони, вручил деревце мальчишке, за каким-то чёртом всё ещё стоящему возле злополучной для него подворотни с видом потерявшегося щенка.
— Да поставь ты его! — продолжая отряхиваться, закатываю глаза, — На плечо зачем? Просто на асфальт класть не хочу, очень уж он тут…
Не продолжаю, выразительным взглядом обводя асфальт, который здесь, и вправду, какой-то особо загаженный, со следами свежих и засохших харчков, окурков и бутылочных осколков, не выметенных дворником из трещин в асфальте. По-видимому, для местных гопников, это, если можно так выразиться, место силы.
— П-прости… — пискнул мальчишка, спешно скидывая деревце с плеча, роняя и подбирая, — Я… я отряхну!
— Да брось! — отбираю у него ствол, пока он, и в самом деле, — Сам вон, гляди, запачкался! Отряхнись.
— Д-да… — старательно не глядя на меня, он начал отряхивать плечи и руки, подрагивая от запоздало нахлынувшего адреналина.
— Местный? — спрашиваю для порядка, — Чего эти-то привязались? В одной школе учитесь?
— А? — не сразу понял он, — Я в сто семидесятой учусь, а эти так, ПТУшники! П-простите…
— За что? — не сразу въехал я, — А… да не боись, малой! Я не ПТУшник, в школе практика! Кстати, в сто семидесятой, так что пересечёмся ещё.
— А вы… ты сейчас туда? — робко поинтересовался он, краснея, и, по-видимому, сам на себя злясь за эту красноту, робость и всё на свете разом.
— Угу, — киваю я, взваливая на плечо стволик, — но если ты рядом живёшь, могу проводить, чтобы эти не докопались.
— Нет-нет, спасибо! — вспыхивает тот, — Просто мимо шёл! Теперь вот другим путём буду…
— А, ну давай, — киваю ему.
— Я Лев! — отчаянно крикнул он мне в спину, и кто бы знал, чего мне стоило в тот момент — смолчать… а ведь напрашивались шуточки! Соответствующие…
— Михаил, — повернувшись, жму руку, — очень приятно. Ну всё… ты извини, но я и так опаздываю.
— Да я тоже в школу зайду! — решает он внезапно, — В библиотеку нужно, и вообще…
— Ну если нужно, — киваю я, старательно держа лицо кирпичом, — тогда давай вместе пойдём.
Он закивал отчаянно, и некоторое время мы шли молча.
— А вы давно переехали? — поинтересовался он, и я открыл было рот, чтобы поправить, не сразу поняв, что он имеет в виду не моё конкретное величество, а нашу семью вообще.
— Несколько дней буквально. Знаешь дом за ГУМом?
— Ну да, — несколько неуверенно ответил Лев.
— Дали комнату в коммуналке, — сообщаю ему, — а так всю жизнь по задворкам.
— Здорово… — не слишком уверенно говорит мальчишка, — Москва всё-таки!
— Так себе, на самом деле, — дёргаю плечом, не без труда удерживаясь от болезненного желания поделиться деталями коммунального быта. Жители нашей квартиры люди яркие, выпуклые, характерные… прямо таки персонажи Зощенко.
Не уверен, правда — действительно ли они так уж выделяются на фоне прочих коммунальных приматов, или это моё обострённое отношение выделяет их особенности, подмечая всякую мелочь из тех, что человек привычный пропустит, не обратив никакого внимания. Вероятнее всего, второе… и наверное, я смог бы со временем привыкнуть, притерпеться, сжиться…
… вот только не хочу.
Обронив несколько фраз, и каждый раз краснея и стесняясь неведомо чего, Лев быстро разговорился, вываливая на меня информацию. Не то чтобы мне это очень интересно, да и, мать его, время!
Вот только чувствую — надо. Своих детей у меня не было, но есть, или вернее, были, племянники и знание основ психологии. А сейчас, я хорошо это вижу, пацану надо выговориться, поделиться наболевшим.
Ну, опоздаю… но если его сейчас заткнуть, оборвать, напомнить о времени, то он может замкнуться, и не здесь и сейчас, со мной, а вообще и надолго. Может быть, я и не прав, но что такое несколько минут опоздания и толика не слишком фальшивого раскаяния перед Таней, по сравнению с тем, что вот этот мальчишка, излишне чуткий и эмпатичный, погрузится в себя?
Замедлив шаг, слушаю Льва, а тот рассказывает с жаром, перескакивая с тему на тему, и раз за разом возвращаясь к несовершенству окружающего мира.
— Прости, перебью! — останавливаю его монолог, — Я полностью с тобой согласен! Но! Вспомни, как ты сказал «Эти так, ПТУшники!» Понимаешь?
Остановившись, заглядываю ему в глаза, и Лев, будто споткнувшись, часто моргает.
— Не буду читать тебе лекции о гегемонии пролетариата, — чуть усмехаюсь я, — но неужели ты не можешь быть умнее этих самых гегемонов?
— Я… — задохнулся Лев, — в шахматы… и учусь нормально, а не как эти…
Он не находит должных слов, чтобы описать «Этих», но видно, и видно хорошо, что относится он к ним хоть и опасливо, но всё ж таки доминирует презрение и пожалуй, брезгливость.
— Я тоже, — чуть передразниваю его, — в шахматы, и учусь. Но есть ещё и социальный интеллект[39], понимаешь? Нет? Подумай!
— Если ты вот так вот, — продолжил я после короткой, но проникновенной пазы, — в случайном разговоре со случайным… не перебивай! Со случайным человеком говоришь «Эти», то подозреваю, при общении с «Этими», подобных раздражающих моментов — воз и маленькая тележка!
— Да я не хочу подстраиваться под них! — взорвался Лев, — Половина — животные, которые могут только срать, жрать и размножаться, выполняя самые примитивные работы!
— Не подстраивайся, — согласился я, продолжив идти в сторону школы, — но и поводов не давай!
— Легко говорить… — пробурчал он.
— Да? — отзываюсь, вложив в слова толику иронии.
— Я еврей, понимаешь? — он забежал вперёд, останавливаясь и заглядывая мне в лицо. Вид у Льва при этом такой, будто он совершил каминг-аут о своей гомосексуальности в прямом эфире.
— Ну, — кивая я, — вижу, и что?
— Это ты нормальный! — закатил тот глаза, — Ну и в школе ребята в основном тоже… А эти, примитивные, они же всех, кто не похож…
— А ты повода не давай, — перебиваю его, — и, думаю, дело не только в твоём еврействе, и даже, наверное, в первую очередь не в нём!
— Легко тебе… — горько усмехнулся он, растравляя душевные язвы, и, замолчав, начал замыкаться, а чуть погодя и вовсе замедлил шаги.
Остановился и я… вздохнул, и протянул ему руку, представляясь ещё раз.
— Моше, как Даян[40], — представляюсь ещё раз, — Но в паспорте Михаил.
— А… — открыл он рот.
— А как угодно, — пожимаю плечами, — не стесняюсь.
Я и в самом деле не стесняюсь. Отчасти — потому, что… а что, собственно, в этом такого? Отчасти это проверка на вшивость, и если человек триггерится на национальность, то лучше выяснить это сразу.
А отчасти — потому, что Те, Кто Надо, и без того знают о моём еврействе, и, полагаю, поступление в университет мне будет осложнено вне зависимости от того, как я буду представляться. Засветились уже… поздно.
— А-а… — начинает тянуть Лев, — Ладно в школе! А на улице? Это ты сейчас, ну, с палкой…
— Да, — вздыхаю я, — надо было бросить, тогда бы, наверное, убегать не стали…
Лев открыл было рот, но покосился на мои кулаки с намозоленными костяшками, и заткнулся.
— Ну всё, давай! — невесть почему я подставил кулак, как после тренировок, и Лев не сразу, но сообразил, осторожно коснувшись его своим, — Пересечёмся ещё!
Кивнув ему ещё раз, взбежал по лестнице, придерживая на плече ценный груз.
— Та-ань… — осторожно сказал я, просовывая голову в приоткрытую дверь и обозревая повернувшихся на скрип одноклассников, — ты не поверишь!
Сделав нарочито завиральную рожу, я начал врать по то, что заблудился на дороге жизни, переведённых через дорогу старушек и снятых с дерева котят, которых скоро, как лётчики-истребители, буду отмечать, выцарапывая на руке их силуэты чернильной ручкой.
Через минуту я, отшучиваясь и выдавая на-гора бородатые шутки из интернета и древнего (для меня!) КВН, вдохновенно отскребал оставленную строителями грязь, чувствуя себя так, что лучше — не бывает! Здесь и сейчас мне плевать на время, страну и эпоху, есть только смеющиеся лица моих одноклассников и беззаботное веселье, пузырящееся в крови пузырьками шампанского.
Вполне удобно устроившись на широком подоконнике, поглядываю на улицу, где начал накрапывать мелкий, но частый и какой-то противный, секущий дождик. Грузчики внизу, привычно и скучно перегавкиваясь со всеми разом, разгружают машины, успевая перекурить во время коротких перерывов.
Поздоровавшись, интересуюсь, нужна ли им помощь, но от меня отмахиваются.
— Иди нах… малой! — задрав голову наверх и выплюнув потухшую папиросу, отзывается один из мужиков, с кхеканьем принимая груз, — Нужно будет, свистнем!
Нисколько не обижаясь, угукаю и устраиваюсь поудобнее в ожидании завтрака. Коллектив в ГУМе своеобразный, и я, намётанным, циничным, взрослым взглядом, вижу взяточничество, распитие спиртных напитков и адюльтеры на скорую руку в подсобках и на складах, но в целом — ничего из ряда вон. Ожидаемо.
Ко мне относятся неплохо, с поправкой на специфический лексикон и суровое понимание жизни вообще. Не то сын полка, не то юнга, которого можно и должно гонять и учить жизненным премудростям, но никак не шпынять.
Премудрости эти, прямо скажем, не так чтобы и пригодятся мне в дальнейшей жизни, и зачастую они устарели лет этак с полста назад, но для понимания общества, в котором я живу, представляют определённую ценность.
Ну и так… не обижают. Официальные мои четверть ставки не вполне нормированы по времени, и обычно, по уговору с тетей Тоней и дядей Сашей, взявшими надо мной своеобразное шефство, вызывают либо рано поутру, либо напротив, вечером, разгребать мелкие косяки, до которых не доходят руки.
Но в целом, если не обращать внимания на время работы, не перерабатываю. А некоторые несостыковки со временем, не вполне приличные несовершеннолетнему, с лихвой компенсируются продуктовым пайком, ложащимся поверх достаточно скромной официальной зарплаты.
Как по мне, это скорее унизительно, но реалии страны Советов учитываю и не пищу. Всё это, в принципе, можно купить в Москве, но «можно» не значит «просто». А бегать, доставать… в общем, мама довольна, так что своё мнение я держу при себе.
Хм… и деньги. Попытался было договориться, что дескать, часть зарплаты оставляю себе… но нет! Вообще не хотят брать, и притом — категорически! Равно как до это не взяли заработанные в колхозе рубли, аж неудобно…
В итоге — оставлю всю сумму себе, а домой приношу пока только эти самые пайки, что, в общем, выходит как бы не побольше официальной зарплаты, и все довольны. Ну и я спокоен, всё ж таки вношу свой вклад в семейный бюджет, а это — важная составляющая моей независимости.
Дождь ливанул сильней, а потом, чуть стихнув, начал перемежаться с градом, мелким и злым. Вроде и ветра особого нет, а по высунутой руке этим мелким градом секануло очень даже чувствительно.
— Тебя не достанет? — забеспокоилась мама, поглядывая на разыгравшуюся непогоду, — А то может, прикроем окно?
— Не… нормально! — отозвался я, — Отдельные капли долетают, а так нет!
Поглядев в мою сторону ещё раз, и удостоверившись, что дитятко в безопасности, мама продолжила заниматься завтраком.
Приоткрыв крышку сковородки, она помешала крупно нарубленную колбасу и помидоры, плавающие в собственном соку и аппетитно скворчащие, сыпанула туда лука, снова прикрыв крышкой. По комнате поплыли запахи, навевая кулинарные грёзы и возбуждая давно проснувшийся аппетит.
Выждав минуту, мама вылила туда загодя приготовленные яйца, высыпала немного сыра, щедро добавила специй, и, помешав, снова прикрыла крышкой и сделала огонь совсем маленьким. Пару минут спустя она составила с примуса тяжёлую, чугунную сковороду, оставив яичницу доходить до нужной кондиции, и поставила вторую, с гренками.
Немного погодя я получил свою тарелку, и, вкусив от щедрот, преисполнился благостью, так что настроение, несколько было упавшее из-за разыгравшейся за окном непогоды, вернулось на положенное ему место.
— … я с девочками, — мама тем временем, не забывая аккуратно есть, рассказывает о своей новой работе. Большинству «девочек» прилично за сорок, и судя по некоторым оговоркам, это те ещё гадюки со стажем, но мама, кажется, прижилась.
Впрочем, недаром она, прежде чем отдать трудовую, одних только парикмахерских оббежала чуть не дюжину! А если с учётом всевозможных организаций, куда она, с её курсами и дипломами, могла пристроиться в бухгалтерию, да и не только, думаю, возможных мест работы она обошла где-то с полсотни.
А с её-то жизненным опытом, понять, примут тебя или нет, и возможны ли в новом коллективе проблемы, не так уж и сложно. Ну и здоровый цинизм в наличии, ибо нахрен здравомыслящему человеку сложности ради сложностей? Она в этом плане — человек совершенно не советский, и мучиться годами и десятилетиями, страдая от самодурства начальства и подковёрных интриг коллег, не станет.
В итоге, новое место работы было выбрано по целому ряду критериев, начиная от собственно коллектива и близости к дому, заканчивая начальством «с особенностями», возможными плюшками и проблемами со стороны смежников и прочими вещами, постичь которые, несмотря на весь свой опыт, я в полной мере не могу. Всё ж таки действительность СССР заметно отличается от российской, и многих вещей, не пожив здесь и не поварившись в котле рабочих коллективов социалистической страны, я просто не пойму.
Отец, угукая и задавая иногда уточняющие вопросы, ест, а я, быстро расправившись со своей порцией, захрустел карамелизированными тостами, вымоченными предварительно в подслащённой воде и обжаренными не абы как, с кучей мелких хитростей, делающих обыденное вроде бы блюдо чем-то необыкновенным. Доев, поймал глазами вопросительный взгляд мамы, постоянно переживающей о том, наестся ли дитятко, и, прислушавшись к переполненному желудку, отрицательно мотнул головой. Нет, так-то влезет… просто объедаться не хочу.
— Налить? — поинтересовалась мама, снимая закипевший чайник.
— Угу… и лимона совсем чуть-чуть, — прошу у неё, не вставая с подоконника.
Чуть погодя, держа в руке чашку и поглядывая в окно, планирую сегодняшний день, насколько это вообще возможно. Практика в школе у меня закончилась, и сейчас, во второй половине августа, я могу заняться тем, ради чего и хотел переехать в Москву.
Всевозможные кружки, секции… их все надо обойти, посмотреть, поговорить с тренерами и ребятами, с уборщицами (а эта каста в СССР знает удивительно много!), присмотреться к раздевалкам и инвентарю!
Идти просто «на бокс» или ещё куда бы то ни было, желания никакого. Знаю прекрасно, как много зависит от места и тренерского коллектива, да и притом, у меня нет особых предпочтений к каким-либо определённым видам спорта.
Самооборону на базовом уровне я и дома отрабатывать могу, а большего мне, в общем-то, и не надо.
Но самое главное — художественная и музыкальная школы! Всегда хотел, но что-то вечно не складывалось, и может, хоть теперь получится.
Признаюсь честно, стремления (да и надежды) стать великим художником или музыкантом, у меня нет. Но иногда, бывает, накатывает желание хотя бы приблизительно визуализировать всплывший в голове образ, чтобы показать и объяснить кому-то… ан нет!
А комиксы и карикатуры? Музыка? В голове столько всякого… и честно подсмотренного, и просто — идеи человека из другого времени. Ну… интересно же попробовать!
— К обеду ко мне на работу подойди, — сбил с мыслей отец, — Сможешь? Есть пара идей, но это не на пальцах объяснять надо.
— Постараюсь, — киваю не слишком уверенно, и, видя его вскинутую бровь, объясняюсь:
— В Мерзляковку[41] и ЦМШ зайти хочу, а как там пойдёт, не знаю.
Отец кивнул, принимая объяснения, и, чуть помедлив, поинтересовался нейтрально:
— Не слишком большой размах? Может, что попроще найти?
— А… да нет! — засмеялся я, поняв опасения родителя, — Я к своим талантам не столь трепетно отношусь, так что не обижусь, если откажут, да и откажут наверняка! Но постучаться-то стоит? Всё может быть… но в любом случае, хотя бы на дельные советы надеяться можно.
Покивав задумчиво, отец молча допил чай, и быстро собравшись, поцеловал супругу. Поцелуй несколько затянулся, и я отвернулся, предательски заалев ушами. Грёбаные подростковые гормоны!
Всё знаю, всё понимаю и очень сочувствую ещё совсем не старым родителям, которым, в условиях советской коммунальной действительности, приходиться выкручиваться и урывать кусочки вполне естественного счастья. Но собственный, мать его, возраст, заставляет обращать внимание на малейшие проявления чувств, обостряя всё до предела и распаляя фантазию…
… и иногда я чувствую себя последним извращенцем!
— … вести с полей! — прохрипело радио за стенкой, — Хлеборобы Ростовской области рапортуют о досрочном…
— … на Камчатке плюс десять, дожди, — доложил женский голос на всю квартиру, и кажется, немного даже на улицу. Голос красивый, мелодичный, с интересными обертонами и такой интонацией, что и плюс десять с дождями не кажется чем-то таким ужасным.
Допиваю чай, слушая переключаемое за стеной радио и уже зная алгоритмы набирающего силу скандала. А он будет, непременно будет… три, два, один!
— Да сколько можно! — разнёсся по квартире возмущённый вопль, — Я по сменам работаю, выспаться не могу, а тут…
— … я сейчас обосрусь! — вторым голосом вступил Павел Игнатьич…
… и я решил, что чёрт с ней, непогодой! Пойду лучше, по улицам покружу, в ожидании времени, когда можно будет подойти к Мерзляковке, а то ведь не удержусь…
— Зонт возьми! — крикнула вслед всё понимающая мама, и я, чертыхнувшись про себя, вернулся, взял протянутый зонт, поцеловал маму в щёку в порыве нахлынувшей нежности, и выскочил на улицу. Ещё чуть, и все поедут на работу, а кое-кто уже выходит, спешит к станциям метро и остановкам общественного транспорта.
Пройдясь под дождём, я чуть остыл, и свернул было к ближайшей станции метро, намереваясь, без особой цели, прокатиться в конец города. Но как только я подошёл ко входу, дождь стих, и я, передумав, пошёл шататься по городу.
Здесь и сейчас центр исторической Москвы, не изуродованный рекламными растяжками и уродливыми вставками времён постсоветской эпохи, выглядит более аутентично, и на мой взгляд, интересно. А трескучие лозунги и призывы хотя и раздражают, но всё ж таки не идут ни в какое сравнение с вездесущностью и назойливостью рекламы в моём времени.
Мелькнула мысль, что, наверное, старожилам тоже есть что сказать по этому поводу, и сталинские высотки, вкупе с другими памятниками эпохе, построенные на месте разрушенных зданий, смотрятся для них неестественно и чужеродно.
Но как бы то ни было, гулять по Москве я люблю, и не только по историческому центру. Это отчасти компенсирует нехватку сенсорной нагрузки, информации вообще.
Мне очень не хватает интернета, ТВ, возможности купить книгу и посмотреть новости с телефона, и даже, чёрт побери, привычных возможностей учиться! А учиться я привык, и делал это постоянно — профессии, языкам, на курсах бухгалтеров, основам психологии бизнеса…
ЮТуб, всевозможные онлайн курсы, аудио книги, которые можно слушать в дороге, и ещё целая куча всего, только успевай выбирать! Онлайн, офлайн… только плати! Нечем? Есть множество бесплатных вариантов, разной степени полезности и загруженности рекламой, выбирай!
А здесь… В свободной продаже нет не только копчёной колбасы и каких-то деликатесов, но и просто книг! Сочинения Ленина можно свободно купить, хоть бы и все тома разом, а художественную литературу, если она не о металлургах и хлеборобах, с назидательными вставками о роли Партии и наступающем Коммунизме, приходится доставать.
Дюма! Не американские фантасты, не современные европейские прозаики, а, мать его, самый прозаичный Дюма! Дефицит! Нету!
Нужно доставать, сдавать макулатуру, ждать своей очереди в библиотеке, искать, выменивать и всячески тратить силы, время и нервы, на самое, казалось, элементарное и безобидное. Очень странное для меня положение вещей, когда откровенный идиотизм с пятилетними планами и утверждёнными свыше инструкциями, заведомо нежизнеспособными, бьют экономику и здравый смысл.
Ну Дюма же! А ещё Сименон, Саймак… их же будут покупать, будут! Как будут покупать Ефремова, Стругацких и многих других.
А это — деньги, которые можно пустить на те самые бумажные комбинаты! Но нет…
Чего ни коснись, всего нет… и даже учебники, по которым обучают студентов, часто устарели, и притом давным-давно! Я не буду касаться математики или физики, слабо в этом понимая, но, мать её, медицина!?
А даже если что-то есть, и вот оно, стоит на витрине, не факт, что оно в свободной продаже.
Предъявите студенческий билет, товарищ!
Отпускаем только организациям!
Помотав головой, вытряхнул ненужные мысли, и, глянув на часы, пошёл мерить шагами Москву.
«Зато, — мелькнула ёрническая мысль, — просвещаюсь культурно! Музеи, театры… опера, в конце-то концов!»
… но я бы всему этому предпочёл гаджеты, интернет, а главное — свободу выбора! А пока — так…
Отец уже ждёт меня на проходной, привалившись к забору спиной, с ленцой покуривая папиросу и вполуха слушая объяснения суетящегося мужичка средних лет, явно проштрафившегося.
— Голодный? — поинтересовался он вместо приветствия, небрежным жестом руки отстраняя подчинённого. Тот, покосившись на меня, вздохнул, и, ссутулившись, пошёл прочь, пиная носком ботинка мелкие камушки и окурки, попадающиеся по дороге.
— Как волк! — искренно отозвался я, на что отец еле заметно усмехнулся.
— Со мной, — коротко сказал он зевающему в будке охраннику, беззубому дедку. Без всякого интереса покосившись на меня, дедок ещё раз зевнул, потёр слезящиеся глаза, и сделал погромче радио, передающее трескучую статистику с тоннами, кубометрами, руководящей и направляющей Волей Партии, и сравнения всей этой благости с загнивающей экономикой капиталистических стран.
Войдя внутрь и мельком поглядев на стоящие поодаль автобусы и грузовики, оценив старый, трещиноватый асфальт, пропитавшийся солярой и маслами, как губка, я более не интересовался автобазой, найдя её совершенно типичной для этого времени. Они все здесь абсолютно одинаковые — техника, ангары, несколько двухэтажных зданий, в которых разместились раздевалки, столовая и начальственные задницы, ну и разумеется — растяжки, плакаты и лозунги, занявшие, как мне кажется, место икон в массовом бессознательном.
Много интересней мне показались местные типажи, и то, как встречные реагируют на отца. Ерунда вроде… но удостоверившись, что отец поставил себя за эти недели, я испытал чувство совершенно мальчишеского удовлетворения, от которого надулся воздушным шариком.
Казалось бы, давно перерос всю эту ерунду с «А мой папка самый сильный», а вот пожалуйста! Впрочем, после попаданства эмоции у меня, как и положено подростку, свеженькие и необмятые, да и ощущаю я себя, несмотря на все знания и опыт прошлой жизни, именно что на четырнадцать лет, хотя разумеется — есть нюансы!
В столовой, встав в общую очередь перед отцом, завертел головой и растопырил уши, стараясь ухватить всё разом. Столовая на предприятии, как мне кажется, за одно посещение может больше сказать о предприятии, его руководстве и сотрудниках, чем несколько социологических опросов.
Народ как народ, сплошь почти — мужики в спецовках разной степени промасленности, прокуренности и проспиртованности. Над ними, как волейбольный мяч над сеткой, летает пресловутый «артикль Бля», но комбинации с ним разыгрываются удручающе однообразные и неинтересные.
Разговоры о футболе, работе, спорте вообще, рыбалке и жёнах с детьми, которых называют «моя», «мои» и «спиногрызы» с прочими ласковыми эпитетами. Всё это, разумеется, любя… хотя любовь эта, как по мне, несколько токсична. Хотя чего это я… несколько поколений людей с ПТСР[42] могут любить только так — агрессивно, надрывно, с ремнём и психологическим давлением где только можно, и особенно — где нельзя.
Вести с полей и тонно-кубометры в масштабах страны, и уже тем более, в сравнении с отсталыми капиталистическими странами, которые вот-вот догонит СССР, вовсе не слышны. Пару раз мельком прозвучало о выполнении плана собственно автобазой, но это было очень конкретно, с именами и фамилиями вполне конкретных козлов, с которыми нужно поговорить по-свойски, ибо чего они, суки, весь коллектив подводят?!
Этот тестостероновый букет разбавлен редкими, очень бойкими на язык женщинами, без всякого стеснения отвечающих на пошловатые остроты. Впрочем, хватает и обрывков фраз более прозаических — о доме, работе, самочувствии, рецептах и прочем.
Нормальные работяги, мало чем отличающиеся от современных мне. С поправкой на внешний вид и наличие или отсутствие гаджетов в руках, разумеется.
Пахнет вкусно, поверхности не блестят от жира, а тараканы если и есть, то стеснительные, не любящие публики и дневного света. Взяв гороховый суп, гречку с котлетой, винегрет, пирожок с капустой и пирожок с повидлом, кефир и сметану, я счёл, что мне этого хватит, чтобы дожить до ужина. Наверное…
— Аркадьич! — издали окликнули отца, — Давай к нам! А это сын?
— Сын, — отозвался отец, подходя и ставя поднос на стол, — Здоров…
Началось ручканье, и моя рука сразу попала в тиски.
— Михаил? — хитро щурится Иван Ильич, крепкий такой, основательный мужчина лет пятидесяти, с плечами и шеей борца, и широкими запястьями человека, который, пожалуй, смог бы согнуть если не рельсу, то как минимум лом, — Это по паспорту, да? А так?
Видно, что в его словах нет желания обидеть, и то, как он весело поглядывает на отца, мне становится понятно, что они как минимум приятельствуют, Иван Ильич прекрасно осведомлён о нашем еврействе, и ему на это плевать. Но при этом он совершенно нормальный мужик, выбившийся в начальство с самого низа, чрезмерной интеллигентностью и деликатностью не страдает, способен пошутить весьма солоно и едко, и не всегда к месту.
Собственно, не имею ничего против. Вполне нормальный, привычный типаж, знакомый хоть в том, хоть в этом детстве. А шуточки на грани (а порой и за гранью!) харрасмента и толерантности… Ну да, хотелось бы без них, но я способен понять, когда человек хочет обидеть, а когда — просто недостаток воспитания и непонимание, что его искромётный юмор может быть для кого-то обиден.
— А это смотря зачем! — с серьёзным лицом отшучиваюсь я, — Если денег дать хотите, то на любое отзовусь!
— Ах-ха-ха! — басом хохотнул он, усаживаясь назад, — Уел!
Выдержав короткий блиц-допрос и признавшись таки, что если по паспорту я Михаил, то вообще — Моше, и нет, мне всё равно и не обижаюсь, я спокойно поел, и ничего так… вкусно! Не ресторанные изыски, но нажористо, овощи в винегрете свежие, столовые приборы не нужно предварительно протирать, а с кухни не тянет запахами сгоревшей еды или прогорклого масла.
А собственно, что ещё нужно для рабочей столовой? Ну… разве что большего разнообразия, но вообще — не критично.
Быстро смолотив всё и заскучав слушать производственные разговоры взрослых мужиков, неторопливо подметающих еду с подносов, отстояв короткую очередь, взял ещё компот из сухофруктов и песочный коржик, и вот теперь, кажется, наелся!
— Отфутболили, — вразвалочку (потому как слегка объелся) иду рядом с отцом по двору автобазы, рассказывая ему о квесте, — но вообще — ожидаемо.
— Хм…
— С толком, — отвечаю на не прозвучавшее после «Хм», — прослушали, признали за мной недурной голос и абсолютный музыкальный слух.
— Но отфутболили… — сдержанно дополнил отец.
— Угу… но не сразу, — отвечаю я, — сперва вопросы — дескать, как я вижу своё будущее, и готов ли я посвятить свою жизнь…
— Хм…
— Не готов, разумеется, — хмыкаю уже я, — в чём и признался. Это так… хобби! Вот тогда уже да, отфутболили.
— Это, мне кажется, в чём-то даже лестно, — отозвался отец, доставая папиросу.
— Я так и решил! — улыбаюсь довольно, — Значит, голос и слух куда как выше среднего даже по их меркам, и будь я помоложе, ну или, действительно, был бы готов посвятить свою жизнь музыке…
— Но ты не готов, — констатировал отец, как мне показалось, с облегчением.
— Не-а…
— Ну и хорошо! — он притянул меня к себе и взъерошил волосы на макушке, а только сейчас понял, что они с матерью, похоже, приняли бы любое моё решение… просто потому, что оно моё. Никаких «мы знаем, что для тебя лучше», и это, чёрт подери, здорово!
— К Локтеву[43] посоветовали сходить, — поделился я, — и даже, вроде, звонили куда-то и кому-то…
— Здорово! — не слишком уверенно отозвался отец, постоянно отвлекающийся на коллег и немного, кажется, утерявший нить повествования.
— Переодевайся, — велел он мне в прокуренной раздевалке после того, как представил мужикам, — и пошли. Глянешь сам.
— Угу… — я уже завязываю шнурки на ботинках.
— К труду сына своего приучаешь? — поинтересовался пожилой работяга, спрятавший что-то звякнувшее в шкафчике, и занюхивающий это «что-то» надгрызенной чесночиной, — Эт правильно…
— Стаж… — прогудел массивный, пузатый мужик с красным одутловатым лицом, накидывая на себя куртку от спецовки, — я своему говорю — хочешь учиться после восьмого класса — учись! Давай, в школу рабочей молодёжи, и к нам, на автобазу! Это сейчас дело такое… многое решает! Рабочий стаж при поступлении, он того… решает!
— Уже! — не без гордости ответил отец, — В ГУМ пристроился, по соседству, сам притом. Пока на четверть ставки.
— Иди ты? — не поверили ему, и началось обсуждение рабочего стажа, его полезности при поступлении куда бы то ни было — от института до партии, его влиянии на пенсию и прочие интересности, которые мне, в силу целого ряда причин, неинтересны совсем.
Пару раз привлекли меня, но очень быстро я стал из субъекта объектом, а прения приняли не слишком конструктивный характер в стиле «А я своему говорю…» и «Если б я тогда…»
Впрочем, пару минут спустя прения продолжились без нас, ну а я, с помощью отца, занялся изучением материальной и производственной базы.
— … универсальный фрезерный, — показывает отец, тут же знакомя с его пользователем, давая краткую, но вполне лестную характеристику.
— Да всё, считай! — фрезеровщик, немолодой мужик с тремя пальцами на левой руке, выглядит лихо и несколько придурковато, но не верить отцу я не могу, а значит, это действительно профессионал!
Профессионал тем временем, несколько пространно и постоянно отвлекаясь, рассказал мне, что он могёт, с примерами и ненужными деталями. Потом были другие профессионалы, которым представлял меня отец, время от времени отходя по делам.
— Ну как? — коротко осведомился он пару часов спустя, закуривая (как бы отучить!?) папиросу.
— Впечатляет, — отвечаю коротко, хотя, откровенно говоря, очень хочется матерится…
В способностях работяг у меня нет никаких сомнений, равно как и в их талантах сделать нечто работающее из говна и палок. Собственно, значительная часть их работы в этом и заключается…
… и в этом-то и кроется проблема! Нет, сука, почти ничего!
Ну то есть станочная база, в общем-то, сносная, хотя некоторые из станков, без всяких шуток, дореволюционного производства[44], и не представляю даже, как приходится изгаляться, чтобы поддерживать эти химеры с работоспособном состоянии.
Но метизы[45]?! Номенклатура их крайне убога, и соответственно, придётся либо пересматривать конструкцию мебели под имеющиеся метизы, либо использовать очень много переделок, самоделок, и пресловутое «говно и палки», чтобы на выходе получить что-то нормальное…
… и это не то чтобы большая проблема для меня, но — бесит!
— Поедешь или дожидаться будешь? — поинтересовался отец.
— Ну… поеду, пожалуй, — решил я, поглядев на часы, — Всё, что мне было нужно, я увидел, а слоняться здесь, наблюдая за чужой работой и отвечая в десятый раз на одни и те же вопросы, особо не хочется. Да! По дороге купить что-то надо?
— Да вроде нет, — с сомнением отозвался отец, — но так-то это у матери спрашивать надо.
— Ладно… тогда, если получится, по дороге к ней на работу забегу, спрошу, — решаю я, — а потом уже в ГУМ, если надо будет.
— Аркадьич, там это… — подойдя вразвалочку, начал один из работяг, щедро используя в своей речи междометия, экая и перекидывая папироску из одного угла рта в другой.
— Всё, до вечера, — киваю отцу и ухожу в раздевалку, где, несмотря на разгар рабочего дня, кто-то шкерится за шкафчиками, похрапывая и посвистывая. А небольшая, но спаянная и споенная компания слесарюг, при моём появлении заулыбалась, спрятав было стаканы, но почти тут же их достав.
— Ты это, малой… — начал было один из них, причудливо смешав в нескольких словах просительные и угрожающие интонации одновременно.
— Не скажу, — отмахиваюсь от него, уже зная алгоритмы, и, быстро умывшись, так же быстро переоделся под рефрен о том, что Аркадьич мужик правильный, и я, такой весь молодец, весь в него…
… ну и под стеклянно-булькающие звуки, куда ж без них!
— Подбросить? — переспросил немолодой мужик в некрасивых роговых очках, выдающий шоферюгам напутствия пополам с пиздюлями, — Ты Аркадьича сын? Да, сейчас…
Он очень быстро перебрал вслух, кто из шофёров куда едет, кому из них придётся задерживаться или заворачивать, и где в это время движение так себе, и через минуту я уже выезжал из ворот, сидя в кабине грузовика по правую руку от молодого шоферюги, очень вальяжного и гордящегося своей профессией. А ещё минут через двадцать, выслушав истории о родном колхозе, армии и его планах вступить в Партию, чтобы очередь на квартиру стала чуть ближе, а путёвки в Сочи давали не только на октябрь, я, попрощавшись с Сергеем, соскочил на асфальт и захлопнул дверцу.
— Бывай! — Серёга растопырил пятерню, скалясь несколько щербато, но вполне дружелюбно, — И подумай! Сам понимать должен — деньги сразу, и никаких тебе логарифмов в институте! Ха-ха! А свобода?! Не в конторе сидеть, но и не стройке под дождём! Кум королю!
— Высоко сижу свысока на всех гляжу… — выдал он явно не своё, многажды отрепетированное, радостно захохотав.
Обдав меня выхлопом соляры, он уехал, такой довольный своей судьбой и выбранной профессией, что я немножечко позавидовал. Всё-то у него просто, незамутнённо, расписано на годы вперёд…
Быстро выбросив из головы шоферюгу, поспешил домой, перебирая в кармане метизы, и вмыслях уже собирая книжные полки в «древесном» стиле.
— А-а… черт! — замечтавшись, проскочил мамину работу, и, чуть поколебавшись, пошёл назад, срезая через дворы. Пробегая через один, заметил троицу гопников вида «ПТУшник обыкновенный», зажимающих к глухой стене подворотни парня с гитарой.
Уже началось хватание за грудки, выдыхание дыма в лицо и прочее шакальство.
Особо не раздумывая, чуть ускоряю шаг и меняю траекторию движения.
— Хули… — начал было поворачиваться ко мне один из представителей гопоты, сощурив прыщеватую подростковую физиономию, и сам себе, очевидно, представляясь серьёзным хищником.
Сходу влепив кулаком в удачно подставленную челюсть, я выбил из неё папиросу, полетевшую на асфальт по интересной дуге вместе с зубами и собранной для плевка слюной. Не дожидаясь, пока тот осядет мешком, не останавливаясь, пробиваю второму сзади, меж широко расставленных ног.
Музыкант, не думая долго, схватил третьего за грудки и весьма уверенно, я бы даже сказал — профессионально, врезал ему лбом в переносье. На этом, собственно, драка и закончилась…
— Красиво, — одобряю я, пока тот поправляет чехол с гитарой, переводя дыхание, сбившееся не от резких движений, а от переизбытка адреналина, всё ещё гуляющего в крови и требующего бежать, драться и орать, — Ну, удачи! И это… лучше не задерживайся, а то в милиции, если что, долго разбираться не будут!
— Постой! — окликнул он меня, догоняя, — Стас!
— Михаил, — жму протянутую руку, — Извини, спешу!
— Я на Третьяковском проезде часто тусуюсь! — уже вслед кричит Стас, — Будешь там, спросишь меня! Стас! Стас Намин! Меня все там знают!
Елена Дмитриевна, чуть покачивая бёдрами, ходит по классу, вслушиваясь и поправляя, по необходимости, наше произношение.
— Язычок к зубам, — говорит она, остановившись рядом со мной, — вот так…
Язычок её, розовый и совершенно бесстыжий, прижат к жемчужно-белым зубам.
— Э-э… — выдавливаю я из себя.
— Нет, Савелов, нет! — расстроившись, она качает головой, из которой выбивается медный локон. Одним движением поправив его, она расстёгивает верхнюю пуговицу на блузке, и, приставив свой палец к моим губам, помогает правильно поставить язык.
— Ну же… — склонившись над партой, произносит она, и я, чувствуя губами её палец, проговариваю вслух раз за разом, стараясь не коситься на вырез в блузке.
— Молодец, — улыбается Елена Дмитриевна, — но надо ещё немножко поработать над произношением. Словарный запас у тебя хороший, но произношение — это ж просто ужас какой-то! Жуткий американский акцент!
— Я… — доверительно наклонившись, она расстёгивает ещё одну пуговицу на блузке и кладёт руку мне на колено, медленно сдвигая её ближе к паху, — на олимпиаду хочу тебя выдвинуть, Савелов. Поработаем вместе?
Тонкие её пальцы ловко расстёгивают пуговицы на ширинке, и я, объятый сладким ужасом, кошусь по сторонам, но одноклассники заняты, проговаривая слова и уткнувшись в учебники. Киваю…
… и её рука начинает двигаться…
А я только теперь понимаю, что это сон… но чёрт подери, очень реалистичный, и я хочу досмотреть его до конца!
… досмотрел.
— Подбелить чуть надо, — сказал отец, кинув взгляд на потолок.
— Угу, — киваю я, — сегодня и займусь. Сейчас на работу, а приду, и сделаю, там-то делов на двадцать минут — больше наводить, да убирать потом.
— Спроси у Тони мохера, если есть, — попросила мама, — девочки на работе схему интересную принесли, хочу вам шарфы к зиме связать.
— Да оно и старые ещё ничего, — засомневался отец, намазывая масло на тёплый тост.
— Вот именно, что ничего! — парировала мама, поджав губы. Кусаю бутерброд, тая улыбку, и, слушая их пикировку вполуха, то и дело поглядываю по сторонам.
В груди тёплое чувство, и её аж распирает от сложной смеси гордости, и, совсем чуть-чуть, ощущения дома. Всё сами, своими руками… и получилось, чёрт возьми, очень даже здорово! Даже по моим понятиям — здорово, а сейчас… не знаю даже, наверное, только на Западе что-то такое есть, да и то и не уверен.
Я не о качестве, понятное дело. Но сам стиль и дизайн… Впрочем, плевать! Главное, получилось очень красиво, удобно, и что совсем немаловажно — бюджетно.
Вся эта красота, скопом, обошлась нам рублей в сто, да и то лишь потому, что те же метизы отец не выносил, а выписывал на работе, совершенно официально. Я, кстати, полностью это одобряю.
Рефрен «Тащи с работы каждый гвоздь, ты здесь хозяин, а не гость» ни мне, ни моим родителям, ни разу не близок и не понятен.
Одно дело — в ситуации, когда ты поставлен в такое положение, когда и выхода другого у тебя, собственно, и нет. В колхозе, к примеру, где вместо денег одни трудодни[46], без разного рода махинаций человек будет поставлен на грань физического выживания.
Это, если вдуматься, очень выгодно начальству, у которого на любого диссидента всегда найдётся компромат, и загнобить, а то и посадить, можно любого колхозника, и притом — строго по закону! Ну что сама система выстроена так, что без нарушения закона, и притом систематического, не проживёшь… вы не понимаете, это другое!
На производстве, где люди получают какую ни есть, но зарплату, тащить продолжают как из-за въевшейся привычки, так и из-за дефицита всего и вся. На это, если в меру, закрываются начальственные глаза, но…
… компромат в папочке накапливается! И когда нужно надавить на человека, чтобы он вышел в выходной, взял отпуск в октябре или поработал «за себя и за того парня», достаётся.
В общем, как по моему мнению, так и по мнению родителей, эта игра не стоит свеч. По крайней мере — для нас, с учётом биографии и национальности.
После завтрака помог родителям разобрать стол, и одна из досок столешницы легла на кронштейны, став полкой для посуды, вторая снова стала частью гладильной доски, ну а сам стол, сложившись книжкой, встал у подоконника. Собственно, он нам и не особо нужен — такой большой, тем более за завтраком, для семьи из трёх человек. Но мама никак наиграться не может, и я её прекрасно понимаю!
Продолжая пикироваться с отцом, она уселась на диванчик, который ещё полчаса назад был кроватью, и, тая невольную улыбку, погладила подлокотники. Отец, глядя на неё, засмеялся и шагнул вперёд, опускаясь на одно колено…
— Я на работу! — опережаю события и выскакиваю за дверь. Время ещё раннее, перед туалетом только начала образовываться очередь, так что у родителей, если вдруг им захочется понежничать, время есть!
Я, к слову, приспособился ходить в общественный — благо, расположен он напротив дома, и иногда, в часы пик, удобнее сбегать туда. Он, к слову, будет как бы не почище нашего, потому как гадят всей квартирой, а убирает, до сих пор, одна только мама, ну и я иногда. Уж и не знаю, это у них коммунальные контры продолжаются, с вялотекущей шизофренической войной всех против всех, или дорогих соседей эта ситуация более чем устраивает.
— Не рано? — вяло поинтересовалась знакомая продавщица, курящая позади магазина. Вид у неё заспанный, помятый, а немолодое лицо с тонкой сеточкой шрамов слева у шеи, совсем не украшает наличие косметики. Её, косметику, надо бы освежить… хотя не факт, что поможет — советское, в данном случае, совсем не значит отличное!
— А чего высиживать? — отвечаю вопросом на вопрос.
— И то верно, — одобрила женщина, потушив папиросу и зевая в ладонь, — Ну, пошли! Сейчас покажу тебе фронт работ. Ничего, в общем, сложного, но внимательным надо быть. Здесь…
Кивая, слушаю её вполуха, начав работу, а женщина, всё ночь занимавшаяся инвентаризацией, зевая, проговорила всё нужное и лениво, только чтобы не заснуть, начала помогать мне. Я на эту ленцу не в обиде — это, собственно, моя и только моя работа, и если человек хоть как-то помогает, то спасибо ему большое!
Попутно она рассказывает разное, и ничего так… интересно бывает. Я с ней не в первый раз попадаю, так что наслушался. Рассказчица, правда, так себе, излишне всё сухо, и с темы на тему перескакивает, бывает и невпопад. Но тем не менее…
Биография та ещё! И санитаркой в войну успела, и отсидеть — после. Но сейчас таких, ушибленных Судьбой, пол страны.
Странно бывает — так вот. Общаешься, и знаешь, что фронтовик, под пулями человек бывал, и тут же — мелкое воровство, доносы на соседа, бытовое насилие в семье, алкоголизм.
В общем, понятно, что люди в массе своей не святые, а фронтовики с ПТСР, тем более. Психика у этого поколения напрочь изломанная, и многим, по-хорошему, не к психологу даже, а к психиатру не помешало бы наведаться.
Но это в голове понятно, а сердцем никак не могу принять, что эти люди, выстоявшие в войну и восстанавливавшие потом страну, могут — вот так…
Хотя они — просто живые, а не памятники сами себе. Плоть от плоти, как говорится… эпоха такая вот, сложная.
Вернувшись домой, быстро поел, притащил из коридора общую лестницу и подмазал побелку, чуть осыпавшуюся там, где гимнастические кольца прикреплены к высокому потолку. Наскоро, но очень тщательно, убрав за собой, и ощущая грызущий желудок голод, всё ж таки не удержался и опробовал кольца, придя в полный восторг.
Потом, перекусив ещё раз, убежал играть в футбол с ребятами из школы, и назад пришёл чуть ли затемно, голодный, как волк, и грязный, как свинья после дождя!
— Ма-ам! — начал я с порога, стягивая с себя футболку, и тут только заметив гостью, натянул её назад.
— Это тётя Марина, — представила меня мама, — моя коллега с работы.
Тётя Марина, по виду мамина ровесница, в молодости, очевидно, была очень миловидной, если не сказать — красивой. Рыжеватые кудрявые волосы, лицо сердечком, кожа, и поныне свежая и тугая.
Но с возрастом дама располнела, и если несколько рыхловатая корма и расплывшаяся талия, явления, в общем-то, неудивительные, то вот личико, оставшееся по-прежнему миловидным, обзавелось изрядными щёчками. Опять же, бывает… вот только щёки эти отросли так интересно, что воспринимаются как-то отдельно от всё ещё миловидного треугольного личика, и кажется, будто она вылезает из жопы!
Я не знаю, откуда у меня появились такие ассоциации, но они, чёрт подери, появились! Да и лицо… в самом деле, никогда такого не встречал, даже близко.
Выдержав представление, выслушал, что я очень умный мальчик, и вся наша семья, это замечательные люди, и что ей всё равно, что мы евреи, потому мы, то бишь евреи, бываем разные, а она, вот такая замечательная, интернационалистка…
… и пошёл наконец мыться. А потом был чай — с тортиком и потоком сознания, заглядывающие в гости ахающие соседи и мучительное, болезненно понимание, что это — надолго!
— Да-да, конечно, Мариночка! — обещала мама, счастливая и раскрасневшаяся, — Непременно!
«Чёрт… — запиваю досаду чаем, кивая не всегда впопад на расспросы, и, м-мать, рефлексируя… — это ж теперь — на ближайшие недели, как в зоопарке! А в качестве отдыха — помощь с ремонтом, дизайном, и просто — помощь! Я уже не уверен, что это того стоило…»
— Леночка зайдёт, — щебечет мама, протирая сервиз, — и девочки с работы! А потом Евгения Петровна… ну та, из «Стройдетали»! Ваня, я ж сто раз говорила, ты меня никогда не слушаешь! Я к ней заходила, когда работу искала. Такая милая дама! Чаем угостила…
Отец кивает, стараясь не кривиться. После жизни в крохотных рабочих посёлках, где круг общения не то чтобы велик, и, скажем так, местами специфичен, мама сейчас наслаждается открывшимися возможностями.
Для неё, как мне кажется, главное не колбаса и мохер, а именно общение. Даже не десятки, а сотни контактов, возможность причаститься каких-то тайн, сплетничать, быть допущенной к десяткам и сотням интриг и интрижек, а главное — самой выбирать круг общения!
Она необыкновенно социальна, и сейчас расцвела, и кажется даже, помолодела. Поэтому…
— … да, мама, — киваю я, — к двенадцати как штык!
… и ссыпаюсь по лестнице, переводя дух. Всё должно пройти и-де-аль-но! Ну, по мнению мамы! Первое впечатление и прочее…
В общем, заинструктировала она нас — по самое не могу! Рефреном — мы семья русских интеллигентов хорошего еврейского происхождения, и это нельзя ни выпячивать, ни скрывать. Что, как… я лично, без шуток, зубрил и репетировал!
Сунув руки в карманы брюк, побрёл куда глаза глядят.
— Выньте руки из карманов, молодой человек! — возмущённо потребовала у меня немолодая встреченная дама, по виду жена большого начальника, — И застегните верхнюю пуговицу! А то выглядите, простите, как босяк!
Не удовольствовавшись этим, дама, не обращая внимания непроизвольный горловой рык, застегнула мне пуговицу.
— Вот лучше будет!
Улыбнувшись улыбкой надзирательницы концлагеря, она поправила мне ворот и пошла своей дорогой.
Я же, проводив её взглядом, хотело было сплюнуть, но знаете, передумал. Советские реалии, они такие… можно и по губам получить от проходящего взрослого! От греха и от подобных дам, передислоцировался во дворы.
— О! Здоров! — начались ручканья с подошедшими приятелями и знакомыми, добрую половину которых я смогу опознать только в декорациях этого двора, — Мы в футбол…
— Пас! — резко отказался я, сожалеюще глядя на изрядно отбуцканный мяч, покрытый сеточками морщин и шрамов, и имеющий вид заслуженного футбольного ветерана, — К двенадцати дома как штык, и…
С отвращением оттягиваю ворот рубахи, расстёгивая-таки верхнюю пуговицу.
— … заинструктирован — вот!
Пришлёпываю себя по макушке, показывая степень, и лица приятелей становятся понимающе-сочувственными.
— Гости? — безнадёжным тоном осведомляется один из ребят.
— Они самые… — моему вздоху позавидует любой театральный актёр старой школы, — целая череда! И матушка…
Вздыхаю прерывисто, и опять хочу — закурить… Давлю в себе это желание, потому как одно дело за компанию под настроение, и другое — вот так вот, при каждом стрессе курить или выпивать. Неправильный рефлекс выработается, я так думаю.
— О-о… ну так хоть посиди, — с сочувствием предлагают мне парни, — А может, хоть судить будешь?
— Да ну! — отмахиваюсь безнадёжно, — Я ж быстро в азарт войду, бегать стану по полю, орать… Нет!
Усевшись рядом с девчонками, которые, в виду возраста и неинтересности, не особо отвлекают, получил порцию семечек, и стал, щёлкая их пальцами, закидывать по одной в рот, расплачиваясь за них киванием и редкими «ага», «да ну?» и «а она?», глядя на игру. Девочкам этого хватает, так что слыву я чутким и учтивым кавалером, понимающим женщин, как никто другой.
— … вне игры! — разворачивается тем временем на поле, — Да я говорю — вне игры было!
— Руки! Руки убрал! Взял моду — чуть что не так, за грудки! — летит над двором ломающийся басок, срывающийся чуть ли не фальцет. И (куда ж без этого!) пиханье, толканье, хватанье за грудки, шум, крики… Здесь, без шуток (!), иногда проще забить гол, чем доказать, что он — был!
Вздыхаю… никогда не был фанатом футбола, предпочитая играть, а не смотреть. А здесь, за неимением особых развлечений, погрузился в этот мир заметно больше, чем раньше. Ну и эмоции, да… когда сам играешь, или хотя бы за игрой знакомых наблюдаешь, это азарт!
— А может… — остановившись рядом, начал было встрепанный парнишка с наливающимся под глазом свежим фингалом.
— Нет! И не проси! — отказываюсь резко, — С мамой ссориться не хочу и не буду!
— Чёрт! У нас сейчас не вратарь, а дырка! — с досадой сказал он, глядя на меня щенячьими глазами. Видя, что это не подействовало, он в сердцах пнул подвернувшийся камушек и убежал.
Я тоже вздохнул… мне тоже хочется — туда. Как футболист я вполне универсален, и к слову, неплох! Но ценят меня не за мастерство нападающего или полузащитника, а прежде всего за то, что я соглашаюсь встать на ворота.
Побуцкать по мячу, побегать, это все хотят! А стоять на воротах, и не потому, что самый толстый или вовсе не годен на другие позиции, но и качественно, могут, а тем более хотят, немногие!
Я, собственно, тоже предпочёл бы побегать… и бегаю иногда, и вполне результативно! Другое дело, что ценят меня именно как вратаря, и именно это помогает вливаться в дворовые компании «На раз», без лишних конфликтов, сразу обзаводясь десятками приятелей, готовых, если вдруг что, вступиться и помочь.
— Ладно, пойду, — сообщаю девочкам, чувствуя, как футбольный азарт начинает овладевать мной, — пройдусь!
Лучше я, в самом деле, просто по городу пошатаюсь, или вон… в метро прокачусь! Там прохладно, не вспотею…
— … как интересно! — качает пергидролевой головой одна из «девочек», заняв массивной жопой всё пространство кресла, — И что, вот так… сами?
Полные её руки в складочках лежат на подлокотниках, оставляя жирные пятна. Лицо полное, тоже складчатое. Но самоуверенности и неотразимости в собственной красоте — не занимать!
Вон как отцу улыбается… то причёску без нужды поправит, то отворот блузки. А сама-то… не то престарелый шарпей, не то, из-за переизбытка макияжа, клоун в деменции!
— Да, да… — мама, старательно не замечая заигрывания «подруги» с супругом, кивает, как заведённая, — сын предложил! А потом они вдвоём с Ваней долго что-то с чертежами мудрили, спорили. А сколько вариантов придумали!
Отец, сидя рядом с ней, еле заметно улыбается и чуть пожимает плечами — он тоже заинструктирован.
— Да вы кушайте, кушайте! — спохватывается мама, подвигая гостьям тарелочку с закусками, — Я сейчас ещё чаю поставлю!
— Как интересно… — подаёт голос вторая, не столь монументальная, но заметно более пергидролевая Евдокия Николаевна, говоря уже о закусках.
— Понравилось? — радуется мама признанию кулинарных талантов, — Я вам запишу рецепт!
— Да, и мне! — решительно говорит третья, «просто Таня», пытающаяся этим «просто» подчеркнуть, что она самая молодая в этой компании, — Знаешь, Людочка, ты лучше нам листочки и карандаши дай, и продиктуй!
— … двести граммов сыра потереть, — записывается рецепт, и никто не спрашивает даже, какой, и так всем ясно — какой в магазине есть!
— А это, значит, вот так? — стол разбирается и снова собирается, и так несколько раз.
— … как интересно!
— Ой, — вздыхает монументальная Евгения Петровна, поджимая губы, — а мой-то — ни ума, ни фантазии… только выпить всегда рад! Нет бы придумать чего дельного!
— Нация такая, — роняет Евдокия Николаевна с таким видом, что я и не понимаю — обижаться или гордиться? Что это вообще такое? Пример положительной дискриминации?!
— … а это, значит, шкаф? — озвучивает «просто Таня», ну или в моём случае «тётя Таня», очевидное, заходя под мою кровать и без нужды пригибая голову. Не спрашивая, весьма бесцеремонно, она пробует отрывать дверцы шкафа и полки, а затем, сев за письменный стол, делает то же самое.
— … нет, ну это голову надо иметь! — слышу монументальную Евгению Петровну, — Ну и руки, понятно!
Кошусь туда, замечая, как дама, взяв отца за руку, гладит его ладонь. Ну это уже вообще, ни в какие ворота…
— … да, конечно! Мишенька придёт, всё замеряет, посмотрит своими глазами…
Мама очень ловко оттеснила даму от супруга, переведя разговор на меня, и, не то чтобы внезапно…
… но оказалось, что я — рад (очень рад!) буду придти к ним, и замерить, прикинуть… чтобы потом, сперва вместе с отцом, а потом и все вместе, придумать, а может быть, и сделать мебель для такой замечательной Евгении Петровны!
Ушли они только затемно, и, закрыв за ними наконец дверь, я выдохнул облегчённо.
— Это было… — я замолк, подбирая слова, но так и не смог — без мата…
Начали наводить порядок после гостей, приводя жильё из состояния парадного в жилое. Достав спецовку и вешая её на крючок, чтобы не забыть завтра, наткнулся в кармане на пачку, как мне показалось сперва — папирос.
Даже испугаться успел, по старой памяти! А достав, понял, что лучше бы, действительно, это папиросы были…
— Это что, Миша… — схватилась за сердце мама, — доллары?!
Она медленно опустилась в кресло, и в глазах у неё заплескалась паника, отсветы фар «Воронка» и тяжёлая, расстрельная статья за спекуляцию валютой.
— Они… — сдавленно сказал отец, быстро развернув тугой свёрток, стянутый обычной резинкой из-под бигуди, и пересчитывая, — двести пятьдесят пять долларов.
Сдавленно, но очень эмоционально выругавшись на идише, он замер, сжимая в побелевшем кулаке доллары, которые в реалиях СССР не деньги, а статья! Мне, несовершеннолетнему, не привлекавшемуся подростку, вряд ли дадут реальный срок[47], но…
… неприятностей будет много.
Поступление в университет, и без того очень проблемное для меня, с учётом национальности и государственного жидоедства, с таким бэкграундом не светит в принципе. Наверное, не только в ВУЗ, но и в более-менее приличный техникум не возьмут.
Понятно, что ВУЗы Москвы, Ленинграда или скажем, Киева, мне и раньше, в общем-то, не светили. Нет, шансы-то были, совсем уж преувеличивать степень жидоедства не стоит!
Напротив, многие, вполне себе русские или не русские люди, государственный антисемитизм восприняли с возмущением, и чем выше у людей уровень образования, тем выше, как правило, уровень терпимости. Но так… шатко всё, а учётом пристрастности экзаменаторов, еврейской квоте на ВУЗы, моей инаковости и всеобщей воинской повинности, шансы на поступление в ТОПовый университет у меня не слишком велики, а вот шансы вылететь если не с первого, так со второго или третьего курса, заоблачно высоки. Не потому даже, что я еврей, а, скажем так, при прочих равных.
Очень уж я выделяюсь своей реакцией на некоторые вещи, совершенно обыденные для граждан СССР. Пока это отчасти нивелируется былой жизнью в маленьких посёлках, так что некий запас снисхождения я имею. Но надолго ли? И сумею ли адаптироваться, вопрос остаётся открытым…
Да и захочу ли? На некоторые вещи у меня такое отторжение, что чуть ли не отёк Квинке начинается, острая, едва ли аллергическая реакция. Ощущение, что если поддамся, мимикрирую слишком уж сильно, то заработаю стойкую шизофрению, да не «диссидентскую» вялотекущую, а вполне себе настоящую.
А в ВУЗах СССР важнее не будущую специальность знать, а Марксизм-Ленинизм, Историю Партии и прочие вещи, столь необходимые в будущей профессиональной деятельности. Судя по отзывам студентов и негласной, но всё-таки ведущейся статистике, вылететь, и притом с неприятностями, проще всего при конфликте с преподавателями коммунистических дисциплин.
Эти самые преподаватели, в большинстве своём, понимая собственную никчемность и полную бесполезность преподаваемого предмета, очень болезненно реагируют на малейшее ущемление их достоинства. А тут я, выделяющийся… и соответственно — вылетающий.
Причём, если верить статистике, вылетающий не просто в армию, что уже неприятно, а в максимально отдалённые части. С учётом моего диагноза — стройбат на Чукотке, или что-то подобное, не менее интересное…
… а с учётом моего характера и личности, формировавшейся в другое время и в других условиях, стройбат может перерасти в дисбат, и, в общем, в армию я очень не хочу.
Поэтому, хоть я и нацелен на получение московского образования, присматриваюсь к провинциальным ВУЗам, прежде всего республиканским. Аттестат московской школы, притом очень хорошей, в провинции закрывает многие проблемы «пятой графы».
Если, конечно, не выйдет теми или иными путями покинуть самую свободную страну мира до того, как я окончу школу!
— Доллары, — глухо повторил отец, и бросил — негромко, но с мощным посылом:
— Вспоминай!
— Та-ак… — медленно тяну я, пытаясь собрать разбегающиеся мысли, а думается, чёрт подери, неважно… В голове всё больше картинки моего ареста, грядущей службы в стройбате или, как вариант — постановка на учёт в психоневрологический диспансер.
— Гости одни оставались? — бросаю наугад, и выясняется, что таки да!
— Оставались, — нервно кивает мама, переглянувшись с супругом.
— Не совсем, — поправил отец, сев рядом с ней и взял за руку, в другой сжимая эти чёртовы деньги… или вернее — статью, — Гостьи оставались одни, но не по одной.
— Уже легче, — бормочу я, — хотя… нет, ни черта!
— Не чертыхайся! — сдвинула брови мама, и, честное слово, я даже обрадовался её нотации! А то очень уж она… обмякла.
— Не буду, — легко соглашаюсь, — точнее — постараюсь!
— Миша! — ещё чуть больше отживела мама.
— Ну ма-ам… я ж не железный! Специально не буду, но если вырвется… — развожу руками, и мама разрешает мне ругаться — если вырвется! Всё, она снова с нами…
— Я почему чертыхнулся, — поясняю родителям, — что в общем, нет никакой разницы, оставались они одни, или нет! Они ж тут всё перетрогали и перещупали!
— Логично, — кивнул мрачный отец, успокаивающе поглаживая руку супруги, — Но вообще я эту версию считаю сомнительной, хотя нам нужно перебрать все, в том числе и не очень вероятные. Зачем им подбрасывать нам доллары, а вернее даже — тебе?
— Хм… — стало неловко, — Евгения Петровна, как мне кажется, очень уж на тебя запала.
Он поморщился и ответил не сразу.
— Да ну… — а потом задумался, морща лоб.
— Ещё как, — безжалостно добиваю я.
— Да это… — отмахнулся отец, — ты меня совсем уж за деревянного не считай! Понял… и не сказать, что мне это понравилось.
— Да уж! — вырвалось у меня.
— Просто не думаю, что это заигрывание дурацкое так далеко зайти могло, — уточнил отец.
— Я тоже не думаю, — соглашаюсь с ним, — но крышу, как мне кажется, ей сорвало напрочь, поэтому и считаю, что эта версия имеет право на существование. Дама она со связями, кручёная столичная барыга, живущая явно не на зарплату, так что, чисто технически, доллары у неё могут быть.
Мама фыркнула, но отмолчалась, только глаза сузились нехорошо, и я понял, что у Евгении Петровны неприятности будут в любом случае! А она хоть и столичная штучка со связями, но и мама непроста!
Если твой отец раввин, знакомый не только с Талмудом, но и с трудами по психологии, у тебя самой в анамнезе подневольная работа в Германии, а после — ссылка, когда вокруг и политические, и уголовники, и пособники нацистов, где само выживание становится задачей нетривиальной, волей-неволей научишься читать людей и…
… да, манипулировать ими.
Думаю, она прекрасно видела реакцию Евгении Петровны на супруга, но скажем так, заигралась…
— Не, ну это чересчур! — замотал головой отец, — Доллары, ну надо же!
— А вдруг? — пожимаю плечами, — Перемкнуло, допустим… только допустим! Я и сам считаю, что вряд ли. Но… меня ведь, если что, не посадят, так? Возраст и всё такое…
— Ну… вряд ли, — не слишком уверенно согласился отец, а мать вцепилась в подлокотники так, что будь на их месте горло Евгении Петровны, вырвала бы, наверное, к чёрту!
— Во-от… — тяну я, — а потом меня, скажем, задерживают, а к вам подходят и просят, к примеру, разойтись в обмен на…
Продолжать я не стал, очень уж неловко обсуждать с родителями ТАКОЕ, но меня поняли.
— Но это просто как вариант! — быстро дополняю я, стараясь не глядеть на них.
— Да поняли уже, — глухо сказал отец, на лице у которого всё ещё застыло такое выражение, будто он только что вынужден был поцеловать монументальную прелестницу из «Стройдетали».
— Но вернее всего — магазин, — продолжил отец после короткой паузы, — и вот здесь…
— Шантаж, — заканчиваю за него, — Схем, где может потребоваться несовершеннолетний для всяких афер, я навскидку с полдюжины могу придумать.
— Я побольше, — задумчиво добавила мама и усмехнулась как-то очень жёстко и незнакомо…
… и я подумал внезапно, что как же много я не знаю о родителях!
А они тем временем, переглядываясь и дополняя друг друга, без лишних слов начали классический допрос, мягко, но настойчиво выспрашивая меня о ГУМе, как два следователя. Я и раньше вроде бы не скрывал ничего, не считая, быть может, каких-то отчасти интимных, а отчасти неловких вещей, вроде шуточек «с подтекстом» от молоденьких продавщиц, или наблюдений, кто, с кем и когда уединяется в подсобке.
Несколько минут спустя я понял, что в памяти моей всплывают подробности, давно и напрочь, казалось бы, забытые, и которые я считал совершенно несущественными.
— Что значит, опыт, — пробормотал я после очередного выворачивания наизнанку моего сознания, — пусть даже и с другой стороны!
Снова переглянувшись, они как-то одинаково усмехнулись, и расспрос, он же допрос, продолжился. На свет божий всё лезла и лезла новая информация, и я сам диву давался — как же много я, оказывается, знаю…
… кто с кем спит… и к кому приходит за своим «пайком» участковый.
Кто из продавцов «в деле» как полноценный соучастник, а кто, вернее всего, просто закрывает глаза в обмен на жирный приварок к зарплате.
… крутящиеся вокруг КГБшники со своими играми, менты помимо участкового и прочая, ещё не опознанная братия, ведущая свои игры в этом гадючнике.
«А ведь недавно, — мелькнула мысль, — работой мечты казалось! С-сука…»
Запах горелой бумаги почти не заметен, доллары жгли по одной бумажке, пуская дым в окно и растирая вонючий пепел, развеивая потом на ветру. Несколько минут всего, а натерпелись такого! Всё казалось, что вот-вот, прямо сейчас, вломятся в комнату… но обошлось. Пока.
Голова идёт кругом, а ноги ватные, слабые… и кто бы знал, как мне хочется напиться до потери сознания, или уехать, куда глаза глядят, сунув рубль проводнице в плацкартном вагоне. Будто нашёптывает кто-то — давай! Спустись этажом ниже, зайди в квартиру, где всех уже знаешь, и, наговорив какой-нибудь ерунды, просто выйди в окно, а там — куда глаза глядят!
В голове, в такт биению сердца, колокольным пасхальным перезвоном пульсируют сосуды, и кажется, что или они вот-вот разорвутся, или я прямо сейчас потеряю сознание. Страшно… а подростковая эмоциональность и без того непростую ситуацию разгоняет кратно, если не на порядок. Думается с трудом, через силу… и исключительно в одну сторону.
Игры с валютой в СССР, это почти всегда спецслужбы. Даже если даже взять за аксиому, что это самодеятельность кого-то в руководстве ГУМа, не санкционированная кураторами из КГБ даже негласно, то позже всё равно всплывёт кто-то, с красными корочками и немигающими, змеиными глазами рептилоида.
А если санкционировано? Вдруг?! Официально советские органы не работают с несовершеннолетними…
… и я в этом почти уверен. Во всяком случае, о защите детства в СССР кричат на всех углах и из каждого утюга! Но декларируемое и действительное в СССР далеко не всегда тождественно…
… и всегда есть внутренние распоряжения, служебная необходимость и самое банальное, что только может быть — в разработке, официально, мои родители. Собственно, эта версия более чем вероятна, ведь бабушкин архив, существует он или нет, интересен очень серьёзным людям, кто бы они ни были.
Полагаю, не так уж важно, существует ли этот архив и существовал ли когда-то. Он МОЖЕТ существовать, и тогда… ах, какой там может быть компромат!
Опять же, неважно на кого и какой, важно то, что он, компромат, может быть, и он МОЖЕТ изменить существующий баланс.
Если предположить, что всё происходящее только часть какой-то Игры, в которой наша семья всего лишь пешки, легче от этого почему-то не становится. Пешками, при необходимости, легко жертвуют.
Вряд ли за нами следит сейчас наружка, вооружённая лучшей на это время шпионской техникой, и даже если всё очень серьёзно, птицы мы не того полёта, чтобы тратить на нас такие ресурсы. Не вижу в этом ни малейшей необходимости, по крайней мере — сейчас. Вернее всего, кому-то из грузчиков просто велено подойти к кому-то из непосредственных руководителей и сказать, что Савелов вышел…
… но всё может быть, и может, черт подери, действительно — всё!
Мама бледно улыбается, стараясь не показывать волнения, но мелкий тремор руки, вцепившейся в подлокотник дивана, выдаёт её с головой. Отец внешне невозмутим, как индейский воин, или вернее даже, как кирпич, но — перебарщивает, забывая не только мигать, но и иногда — дышать.
Если бы у нас было время, и мы были бы уверены, что оно, это самое время, есть, наверное, мы придумали бы что-нибудь получше. А пока, в условиях надвигающегося апокалипсиса — вот так!
Зашнуровав кеды, улыбаюсь родителям, и, чувствуя, что получился какой-то жалкий оскал, выскакиваю в коридор, и через несколько секунд, хлопнув дверью, ссыпаюсь по лестнице, перепрыгивая через потёк свежей мочи. В голове — Пасхальная Неделя, и мозг, кажется, перегрет до предела.
Перебегаю дорогу, мельком глядя по сторонам, и всё увиденное отпечатывается в памяти с фотографической точностью, и быть может — навсегда. Номер проезжающего автомобиля, взлетевший голубь, подозрительный стеклянный блеск в полусотне метров, сстулившийся прохожий с костылём, перекосившийся на правый бок…
… и мои, мать их коллеги, среди которых наверняка есть та самая сука!
«Хорошо, что не нужно изображать спокойствие», — мелькает мысль, пока я здороваюсь с мужиками, спешной скороговоркой вываливая на них всё, что я думаю о гостях, рубашечках, и необходимости изображать пай-мальчика, развлекая скучающих тёток, до которых лично мне нет никакого дела!
— … за целый день — вот так вот! — бью себя ребром ладони по горлу, и тут же, без перехода:
— Дай папироску, дядь Паш!
— Да мне-то не жалко, племянничек! — весело хмыкает толстопузый водила, доставая из кармана чуть смятую пачку, — но родители не заругают?
— А-а, чёрт… — суетливо оглядываюсь на окно комнаты, выходящей как раз на задворки магазина, но тут же нахожу выход, — за машину спрячусь!
Получив папиросу и коробок спичек, трясущимися руками ломаю несколько штук, прежде чем удалось прикурить. Затянувшись неглубоко, пережидаю лёгкое головокружение, знакомое каждому, кто давно не курил, и, уже не столь нервно, рассказываю о, мать их, гостях!
— Конвейер… — сплёвываю на асфальт тягучую слюну, — одних выпроводили, другие уже в дверях.
— Эт у тебя праздник колхозной лошади был сегодня! — хохотнул добродушный пожилой грузчик Василич, поглаживая лысину, — Голова в цветах, а жопа в мыле!
— Ну да… похоже, — соглашаюсь с ним и делаю затяжку, привалившись спиной к фургону.
— А с чего эт? — интересуется водила, — День рождения у родительницы?
— Да нет… — отмахиваюсь с досадой, — другое! Комнатушка у нас маленькая, а мебели хорошей днём с огнём не найдёшь, да и куда её ставить?!
Разговор на некоторое время сместился в сторону мебельной промышленности, уничтоженных Хрущёвым артелей и почему-то — денежной реформе, чтоб её авторам, сукам, до самой смерти икалось!
— Так что с мебелью-то? — вернулись к теме мужики, наругавшись всласть.
— А… да придумали с отцом, как из говна и палок эрзац нормальной мебели сделать, вот и понабежали курицы! Повод!
— Бабы, — понимающе поддакнул один из товароведов, принимающий товар, — известное дело!
— А что там… — начал было угостивший меня папироской водитель, и сердце у меня забухало…
Это одно из уязвимых мест нашего плана, и не дай бог, они сейчас напросятся в квартиру! В теории, нашествие стада грузчиков, водителей и продавцов — в плюс, поскольку может надёжно похерить вопросы с долларами…
… но это в теории!
Но если пустить всё это стадо… то как потом не пустить продавщиц из ГУМа? А им же интересно… и главное, рядом ведь! В обеденный перерыв сбегать можно, и не откажешь! Не принято здесь такое.
А запусти их… и всё по новой! Даже если не будут больше ничего подбрасывать (что не факт!), это ж несколько недель паломничества, и не знаю, как столь длительный стресс способны перенести родители, но лично у меня, кажется, будет новый припадок!
— Сейчас бы коньячку грамм пятьдесят, — произношу мечтательно, будто не услышав вопроса, — нервы подлечить…
Послышались хохотки и рассуждения о том, чем лучше лечить нервы.
— … в морду кому-нибудь сунуть на танцах, вот и все нервы проходят! — хохочет один из мужиков, — Сперва ты, потом тебе…
— А потом просыпаешься в милиции, — язвительно добавил другой, — и пятнадцать суток метёшь улицы!
— А давай сразу, малой! — захохотал Василич, — В морду сувать, эт не дело, а за работой у нас дело не станет! Хорошо нервы лечит! Так, мужики?
— А-га-га! — неожиданно басовито захохотал тщедушный, можно даже сказать, плюгавый мужичок из слесарей, обслуживающих ГУМ, — Метлу не обещаю, а работы у нас валом, и могу даже… га-га-га… не наливать! По малолетству!
— А и в самом деле, Мишаня! — подмигнул мне продавец, — Давай, а? Там на складу прибрать надо, а? И нам хорошо, и тебе, а то в самом деле, пойдёшь сперва морды искать, а потом — родители тебя в милиции!
Сделав вид, что думаю, кусаю губы, и наконец, решительно киваю, тут же срываясь с места.
— Сейчас! — кричу уже от подъезда, — Переоденусь и прибегу!
Заскочив домой, закрываю за собой дверь и медленно сползаю.
— Ну? — не выдерживает мама.
— Угу… — нахожу в себе силы ответить, и, быстро переодевшись, на подгибающихся ногах беру спецовку, перехлёстывая её через плечо так, чтобы выглядело как можно естественнее.
— Давай… — едва заметно шепчет мама, подталкивая меня к двери, и я иду, и кажется почему-то, что на плече у меня не куртка, а тикающая бомба, отсчитывающая немногие оставшиеся минуты.
Вот сейчас, сейчас… но никто не спешит меня арестовывать и останавливать. Не подъезжают к переулку милицейские машины, включив сирены и проблесковые маячки. Шаг, ещё шаг… и пройдя на дебаркадер, сбрасываю куртку в коридоре, едва пройдя несколько метров.
Сердце ломает рёбра в груди, но никто не спешит подходить ко мне или окликать, требуя убрать куртку со стоящих штабелем винных ящиков. Она свисает низко, криво, касаясь рукавом грязного пола, и мимо, как ты ни крути, не пройдёшь!
Один из грузчиков, скользнув мимо, зашарил в ящиках.
— Наш про́цент, — подмигнув мне, сообщил мужичок, достав бутылку с треснувшим горлышком, — видал? Законно всё!
Хмыканьем подтверждаю законность притязаний, не задавая глупых вопросов про распитие спиртных напитков на рабочем месте. Ну в самом деле, как это, быть при вине, и не пить?! Смешно же, правда?!
— Да, — вспомнил мужик, оторвавшись от горла, — там тебя Василич спрашивал.
— Ага! — сорвавшись с места, бегу в указанном направлении, оставив куртку, краем глаза замечая, как к вину подтянулся очередной страждущий.
В работу я впрягся, как никогда, пытаясь взятым темпом заглушить страх.
— Эка шустрый парень! — хвалил меня толстая тётка, работающая по соседству, перебирающая что-то на полках. Она, в отличие от меня, не торопится, больше чеша язык с товарками и всеми, кто только проходит мимо.
— Хорошего помощника ты взял, Саня! — сообщает она спустившемуся в подвал дяде Саше, — Работяга!
— Мишка! Какого хера! — не слушая её, возмущается старшо́й, заводясь так, что багровеет лицо, — С утра был уже, так какого хера на ночь глядя припёрся? А завтра как? Варёный ходить будешь? Ты это мне прекращай!
— Да гости, дядь Саш! — останавливаюсь я, и снова, уже отработано по горлу, — Вот так вот! Зае…
Кошусь на тёток и не договариваю, хотя они, в общем-то, не будут шокированы русским обсценным от подростка.
— Забодали, — уже спокойней говорю я, — С полудня одна за другой… и всё-то им интересно, всё-то им пощупать надо, с места на место переложить!
— Переложить, блять?! — вспыхнул он, сжав кулаки и делая шаг вперёд с таким напором, что попятился невольно. С яростью посмотрев на меня, он замолчал, тяжело дыша.
— Гости у них, блять… — клокочущее сказал и тут же заорал:
— Почему без спецодежды!? Я сколько раз говорил: пришёл на работу, одень спецовку! Здесь, блять, ГУМ, и если комиссия…
— Саня, да ты…. — начала было тётка, ошарашенная таким напором не меньше моего.
— Где, блять, спецовка?! — не слушает её бригадир.
— Я… это, на дебаркадере, кажется… — пячусь от него, — сейчас принесу!
Опалив меня взглядом, в котором читались вечные муки, он пошёл, почти побежал, к выходу, а я поспешил за ним.
— Ну, где?! — дойдя до дебаркадера, спросил он, резко повернувшись ко мне.
— Здесь… должна быть, — мямлю я, отступая на несколько шагов, — оставлял…
Я уже всё понял, но никак не могу поверить, что этот весёлый и жёсткий мужик, такой классный и справедливый, и есть та самая сука…
— Где!?
— А… вон, — нахожу наконец спецовку, — мужики, наверное, переложили!
Схватив её, он смотрит на меня бешеным взглядом, замерев, а потом начинает орать что-то про малолетних пиздюков, которые не ценят…
— … и по карманам ещё надо проверить! — с этими словами он и в самом деле начинает шарить по моим карманам, и, не найдя искомого, приходит в бешенство, швыряя куртку мне в лицо.
— Вон!
Водитель ловко подкатил к самому подъезду и остановился, не глуша тихо работающий двигатель. Сразу, не дожидаясь команды, откидываю борт, придержав его, чтоб не лязгал, и начинаю подавать вещи отцу, уже стоящему на асфальте. Две минуты, и все наши пожитки неопрятной кучей громоздятся у подъезда, а отец, поблагодарив водителя, отпустил его.
— Ой, вы же Савеловы, да? — близоруко щурясь, поинтересовалась у нас полная немолодая женщина с болезненно толстыми, распухшими ногами, вышедшая из подъезда, и на ходу запахивающая на необъятной груди несколько выцветший халат китайского шёлка.
— Да, Антонина Львовна, — закивала мама, улыбаясь очень сладко, — переехали наконец!
— Ой, как хорошо-то! — заулыбалась в ответ женщина, — Ну давайте, что ли, я вещи посторожу! Помочь, уж извините, ничем пока больше не могу, не с моими ногами.
— Спасибо! — отозвалась мама, прижав руки к груди и немножко, на мой взгляд, переигрывая в сценке «Первое впечатление, произведённое на соседей», — Это очень кстати!
— Миша, познакомься! — представила она меня, — Это Антонина Львовна, наша соседка!
Раскланиваясь, сообщаю, что мне очень, ну просто невообразимо приятно…
— Антонина Львовна сейчас на пенсии, а раньше в музыкальном училище преподавала, — закончила представление мама, поглядев на меня не без толики гордости.
— Ого… — и это ого разом относится и к Антонине Львовне, и к маме, которая в этих безумных схемах размена смогла учесть не только квадратные метры и расстояние до школы, но и профессию, и кажется — национальность наших новых соседей.
Последнее — не то чтобы сплошной цимес, но именно сейчас, когда политика страны носит несколько антисемитский характер, в том числе и внутри самого государства, евреи, ощутив дух гонений, отреагировали привычным, выстраданным способом, сплотившись.
Это, в общем-то, достаточно интересный момент, поскольку, как по моим наблюдениям, так и по рассказам хоть родителей, хоть Горовицев, большая часть моих соплеменников, к этому моменту евреями оставалась скорее по паспорту, растворяясь в коллективной общности советского народа. Не без национальных особенностей, разумеется, но и не цепляясь за давно, казалось бы, устаревшие национальные традиции, становясь просто гражданами СССР.
Но волна антисемитизма, запущенная властями страны второй раз за два десятилетия, вынудила евреев вспомнить, что они, собственно, евреи…
… хотят они этого, или нет!
— Савеловы? — сухонькая старушка, с прищуром поглядев на нас в пенсне, и получив подтверждение, посторонилась, пропуская нас в квартиру. Высохшая, маленькая, она держится так уверенно, властно и с таким достоинством, что можно нисколько не сомневаться, что дама успела до Революции закончить как минимум гимназию, а вернее всего, и Бестужевские курсы. Да и биография у неё, полагаю, такая, по которой можно написать пару-тройку романов из тех, что увлекательно читать, но примерять на себя судьбы героев можно только с внутренней дрожью и мыслями «не дай Бог!»
В квартире всего три комнаты, в одной из которых в одиночестве проживает дама из «бывших», а в другой — Антонина Львовна с супругом, мизантропического вида толстым стариком, преисполненным отвращением ко всему миру разом, но впрочем, вполне вежливым, хотя и сквозь зубы. Ну а третью, соответственно, заняли мы!
Комната больше нашей прежней на одиннадцать метров, потолки заметно ниже, и, хотя ремонт безусловно требуется, запущенности, в том числе санитарной, не ощущается. На старых, выцветших обоях, не видно следов от клопов, а таракана я видел пока одного-единственного, и такого, знаете ли… робкого.
Обмен наш, по большому счёту, «шило на мыло», а быть может, и не в нашу пользу — так, по крайней мере, считает мама.
С одной стороны — метраж и приличные, интеллигентные соседи, притом всего трое. Это ценится, и при разменах, насколько я успел понять, учитываются не только метры, но и соседи, притом проживающие не только в соседних комнатах, но и даже в квартирах.
А с другой — коммунальный АдЪ из семи комнат, двадцати с гаком проживающих людей и принципиальное отсутствие горячей воды…
… но ведь и ГУМ, вот он! Вот!
В эпоху дефицита и необходимости доставать всё и вся, это — козырь, притом из старших. Жить рядом с ГУМом, и не обзавестись знакомствами, это ж кем надо быть?!
Если бы не эта чёртова ситуация, то через годик, а скорее и меньше, мы смогли бы, не торопясь, разменять нашу комнату с большей выгодой, сохранив, в той или иной степени, наработанные за это время связи с торговой мафией.
А ведь есть ещё и сакральный, решительно мне непонятный, но учитываемый в раскладах момент, согласно которому дом в Ветошном переулке — самый близкий к Кремлю жилой дом! Что это даёт, и даёт ли вообще, я не понял, но очевидно, что-то в этом есть… по крайней мере, для части граждан.
Жилой фонд в СССР в страшном дефиците, если это мало-мальски приличный город, а не занюханный добывающий северный посёлок, состоящий исключительно из бараков, построенных ещё до войны. А уж в Москве, в самом центре Столицы, без внимания не останётся даже чердак, если есть возможность прописаться в нём.
Но это, как правило, длинные и сложные схемы с перекрёстными обменами, доплатами и осторожными проверками всего и вся. Народ интригует, пишёт письма Куда Следует, выбивает положенное, фиктивно вступает в браки и всячески дискредитирует светлый образ Советского Человека несоветским поведением.
Нам же пришлось выбирать из того, что есть здесь и сейчас, и я считаю, что это вполне достойный вариант, а с учётом срочности и подавно. Благо, мама начала подыскивать варианты для обмена едва ли не в первый день, как мы въехали в эту «Воронью слободку».
Мне, по крайней мере пока, здесь нравится намного больше, чем в прежней квартире, ну а сакральные возможности близости ГУМа и добычи всяких дефицитов, вроде мохера и колбасы я не могу понять и принять в должной мере в силу то ли возраста и пола, то ли (что вернее), в силу иного взгляда на жизнь.
— Всё, дальше без меня! — отец торопливо клюнул в щёку супругу, подмигнул мне, и, чуть помедлив, добавил:
— Приду, наверное, поздно. Ну всё!
Он ссыпался по лестнице, спеша вернуться на работу. По тому, как напряглась мама, как чуть заторможено кивнула ему, отпуская, я понял, что дело, наверное, не в работе и не в посиделках в пивной — после.
Собственно, не ново. Отец сейчас пытается выяснить — что же, собственно, это было такое?! С учётом его биографии, шансы у него есть, а если не получиться ничего узнать, это ведь тоже — информация…
Понятно, что очень вряд ли получится узнать какие-то подробности, но даже по косвенным данным, задавая вполне простые вопросы мужикам в пивной, можно понять как минимум, кто именно курирует дядю Сашу. А они, в ГУМе, все под кем-то! Без исключений.
Нельзя даже уверенно сказать, что главенствует именно КГБ, потому что оставить ГУМ без внимания милиция просто не может! По определению.
А партийные и околопартийные товарищи из всевозможных Комиссий и Комитетов, названия которых ничего не скажут рядовому гражданину, но обладающие притом вполне серьёзными полномочиями и возможностями? Имя им — Легион!
Но даже внутри одного, казалось бы, ведомства, имеются свои отделы, разногласия и противоборствующие команды, которые ведут игры, малопонятные посторонним. Вербовки, шантаж, подставы… и по итогам кто-то из людей в погонах получает повышение или выговор, а кто-то, из числа гражданских, сломанную жизнь.
Всё это — в государственных интересах, разумеется! А точнее — в интересах лиц, считающих, что они представляют интересы государства, что они и есть — Государство.
… но я старательно делаю вид, что ничего не понимаю. Родители у меня и без того на нервах, и если они считают нужным «не впутывать» меня в эти игры (что, по моему мнению, поздно), если им так проще — пусть. По крайней мере — пока.
— Приличные люди жили, — переводя тему, несколько нервно констатировала мама, обозревая доставшуюся нам комнату, и я не смог не согласиться с ней. Переезжая, оставить после себя не натоптанные полы и залежи тараканов, годами мумифицировавшихся за комодом, а чистую комнату, это дорогого стоит!
— Всё-таки надо полы вымыть, — пробормотала мама, и я, хмыкнув, не стал спорить. Я бы, собственно, поступил точно так же…
Это и первое впечатление на соседей произвести, и, наверное, некий сакральный момент. Замыть следы соседей, обозначить себя хозяином жилища, и ну и так… Когда ползаешь с тряпкой, сразу видно, где нужно подкрасить, где подбить, а где — заменить половицу…
… ну и с учётом ситуации — просто успокоиться.
Сделав уборку и расставив все вещи, мама принялась наводить уют и хлопотать по хозяйству. Все эти женские мелочи, которые большинству мужчин не просто не понятны, но и, пожалуй, просто не придут в голову, но именно эти мелочи и делают жизнь уютней.
Мама этим женским искусством владеет в совершенстве. В посёлке я не вполне это осознавал, и лишь заходя к соседям и друзьям удивлялся — как же так, обстановка, в общем, мало чем отличается от нашей, но как-то всё неинтересно, серо, и иногда — помойно.
В условиях вечного дефицита, серой поселковой действительности, бараков и понимания, что ты здесь ненадолго, что ты временщик, перекати поле, приехавший на год-два, чтобы потом уехать куда-нибудь ещё, сознание деформируется.
У всех немного по-разному, но есть и общее, прежде всего — острый синдром отложенной жизни[48], что можно диагностировать у абсолютного большинства[49]. Это там, на «материке», он будет жить нормально и интересно, а здесь — ватник, кирзовые сапоги и залежи грязи под кроватью, потому как даже она, кровать, всё равно не твоя, а потому не всё ли равно?!
Пошатавшись по квартире вслед за мамой и заскучав, я засобирался на улицу.
— Купить чего надо? — интересуюсь, положив в карман авоську.
— Сама! — отмахнулась мама, — Мне по магазинам самой пробежаться надо, с продавцами поговорить, посмотреть.
— Ла-адно… — протянул я, уже собираясь выходить, но тут из комнаты Брониславы Георгиевны вышла, мявкнув, шикарная трёхцветная кошка, и я, растаяв, тут же присел на корточки, начав подманивать её.
— Киса-а… кс-кс-кс… иди сюда… а кто это у нас такая хорошая? — наглаживаю её, — Красавица, да? Красавица…
— Панна, — любезно сообщила мне Бронислава Георгиевна, вышедшая из комнаты и наблюдающая за мной, держа чуть на отлёте тлеющую папиросу, вставленную в длинный мундштук, — её Панна зовут.
— Панна, да? — осторожно наглаживаю кошку, бодающую меня головой, — Прекрасная панёнка, да? Красавица…
Кошка, боднув меня напоследок головой, величаво удалилась в сторону кухни, ну а я, улыбнувшись её владелице, вышел-таки на улицу, не зная, чем себя занять. Гулять одному как-то не особо… да и вообще, настроения нет.
Да и откуда бы ему, настроению, взяться? Так, выдохнули… ничего ещё не закончилось, и ничего, собственно, непонятно. Можно сделать какие-то предварительные выводы, но всё это пока зыбко и неверно.
— Миша?! — издали обрадовалась мне Таня, возвращающаяся, наверное, из школы, — Вы сюда переехали? Здорово! Соседями будем! В этом доме, да? А мы в соседнем! Во-он в том подъезде!
От неё полыхает такой искренней радостью и приязнью, что я невольно заулыбался, и хмурое настроение моё начало расползаться, как паутина под веником.
— Да вот… — пожимаю плечами, невольно смущаясь чему-то и не в силах подобрать слова, — на втором этаже, справа. Соседи, кажется, хорошие — Антонина Львовна с мужем и Бронислава Георгиевна с кошкой.
Таня, услышав такое, засмеялась, весело и искренне — так, что я не могу не засмеяться в ответ.
— А давай я тебе всё покажу? — предложила она, — Портфель дома оставлю, и погуляем! Давай?
— Давай! — с радостью согласился я, тут же, впрочем, спохватившись, — Только может, пообедаешь сперва? Я подожду!
— Ну… — она окинула меня оценивающим весёлым взглядом, — жди!
… и как-то так получилось, что в это слово мы, кажется, вложили чуть больше, чем подразумевалось.
— П-фу… — отец, разуваясь в прихожей, отдувается пивными парами, — и не хотел, да вот…
Пошатнувшись, он ухватился за дверной косяк так, что ещё чуть, и вырвал бы его с мясом.
— Новый коллектив, — пояснил он любопытствующей Антонине Львовне, вышедшей из своей комнаты, — проверка… п-фу…
— Постоянно в новом коллективе так, — вздохнув, пояснила мама зрителям, — Непременно им нужно знать, сколько новичок может выпить, да как он при этом держится. А если начальство, так и вообще!
— Угум… — отец, расшнуровав ботинки, снял их и выпрямился, став очень-очень прямым и слегка деревянным, — Потом — да… потом хочешь — пей, не хочешь — не пей… А я не хочу! Не совсем трезвенник, но и не этот…
— Я мыться, — сообщил он всем присутствующим после короткой, но очень внушительной паузы, заполненной покачиванием, — и зубы чистить! А то воняет от меня, наверное…
Взяв чистую одежду, он ушёл в ванную, где долго и шумно плескался, отфыркивался и отхаркивался, а потом, судя по звукам возни, протирал пролившуюся на пол воду.
— Сделай, пожалуйста, чаю, — негромко попросил отец супругу, выйдя из ванной очень чистым, очень свежим, и кажется даже, несколько протрезвевшим, — крепкого! Надо, хм… по свежим впечатлениям пройтись, пока помню.
Мама умчалась на кухню, а отец, повернувшись ко мне, виновато развёл руками.
— Вот как-то так!
Он не то чтобы ярый трезвенник, но именно напиваться, терять контроль над собой или быть в шаге от этого состояния, терпеть не может! Подробностей не знаю, но в прошлом именно на этом он пару раз крепко влетал, и в общем, я его вполне понимаю — сам такой же…
Вернувшаяся с кухни мама поставила большой, дореволюционный ещё медный чайник на подстеленную на подоконник газету, и принялась колдовать с заваркой и травами. Хоть сколько-нибудь приличного чая в Союзе раздобыть непросто, поэтому почти все добавляют туда травы, и мы не исключение, так что вскоре по комнате поползли восхитительные ароматы, и я, поколебавшись и глянув на часы, стрелки которых подбираются к одиннадцати вечера, решил, что от одной чашки большого вреда не будет!
Отец, собравшись, то и дело кусает губу или потирает костяшки кулака. Рассказывает он очень ёмко, лаконично, самую суть. Несколько раз мама, перебивая его, уточняет что-то конкретное, и снова продолжается рассказ.
Если вкратце, то отец провёл расследование по горячим следам. Он, разумеется, не ползал с лупой и не ходил в плаще с таинственным видом, задавая вопросы и играя в частного детектива.
Но если взрослый мужик с очень непростой биографией, умеющий работать в коллективе и с коллективом, приходит в этот самый коллектив и задаёт вопросы «… а какого, собственно, хера», при этом ни сном, ни духом не показывая, что он хоть что-нибудь знает о долларах, и интересующийся лишь тем, почему его сына погнали с работы, с ним будут разговаривать.
Отпуская междометия и предположения, что «Сашка сорвался на ма́лом и тот обиделся», чего-то конкретного сказано было мало. Но! Направления, в которых можно и нужно копать, мужики озвучили очень чётко, не всегда даже понимая, что делятся ценной информацией. А потом информацию добавили тётки, злоязыкие и видящие мир несколько иначе, с другой плоскости.
— … его милиция курирует, — морщась от подступившего к горлу спазма, сообщает отец, — Собственно, они там все под кем-то… и чаще всего, не под одним.
Бурная (и не вполне здоровая) подростковая фантазия подкинула мне сценку, в которой покряхтывающего дядю Сашу имеют с двух сторон люди в погонах. Благо, сценку эту я увидел как карандашный набросок, злую карикатуру.
— … пришлось в пивную, с людьми разговаривать, — продолжает отец, и я машинально киваю, прекрасно понимая суть. Завсегдатаи пивных, это, можно сказать, законная добыча участковых, и вербуются они, что называется, «на раз», потому как грешков за каждым много, а психика и характер у алкоголиков не то чтобы железные.
Но информация, пусть даже значительно более тонким ручейком, течёт и от участковых к осведомителям. Картину в целом алкоголики редко видят, да и вряд ли бы они поняли, если бы даже видели. Но если умеешь слушать и задавать вопросы, и понимаешь при этом, в какую стороны эти самые вопросы задавать, можно выяснить много интересного.
— … вряд ли сам, — делает выводы отец, — хотя мог! Этот, Сашка… живчик такой, и не всегда, когда надо. Но всё-таки… п-фу… вряд ли!
Снова машинально киваю, это я уже спел уяснить. Бывший мой бригадир из тех мужиков, что, будучи вполне неглупыми, думать притом не умеют. Не «Семь раз отмерь, один раз отрежь», а ровно наоборот.
Приняв какое-то решение даже в условиях недостатка информации и времени, они потом не пытаются заново проанализировать ситуацию, а слепо следуют ему, раз за разом танцуя на граблях. Вот посмотришь на такого, поговоришь — так неглупый вроде бы мужик! Нередко — начитанный, эрудированный, рассуждает интересно.
А потом оп-па… и понимаешь, что «Умный, но дурак», родилось не на пустом месте. Собственно, вот он… дурак, хотя и, казалось бы, умный!
А за дядей «Сукой» Сашей мелькало несколько раз такое — самоуверенность где не надо, не по чину, отсылка на заведомо сомнительные данные, как на нечто безусловное, и прочее в том же духе.
— Но скорее всего, — продолжает отец, подлив себе ещё чаю, — его куратор проводил операцию против нас, а Сашка, от большого ума и самоуверенности, «подправить» решил. Вербовка там, или что иное…
Он снова закусил губу, задумавшись. И я тоже… мы, как ни крути, достаточно уязвимы для разного рода махинаций, будь-то махинации людей в погонах или совсем даже наоборот. Биографии, национальность… очень удобно, как ни крути. Болевых точек много, включая мой диагноз, который при мало-мальски приличной проверке вскроется, а это ведь, при нынешних советских реалиях, прямая дорога к постановке на учёт…
— Если бы не доллары, — сказал отец и замолк надолго.
— Ну точно! — воскликнул он после длительного молчания, — Запах! Не тот запах, совсем не тот…
— Фальшивые? — спросила мама, уже зная ответ.
— Ну… — отец склонил голову набок, обдумывая, — один-два наверняка настоящих, чтоб если что — статья с гарантией легла. А так… да, тогда всё прорисовывается!
— Частная инициатива? — спрашиваю, уже зная ответ и ставя в уме галочку о необычных знания отца. Доллары в условиях СССР, это тяжёлая статья, а он на запах? Оч-чень интересно… и не факт, что я это когда-нибудь узнаю.
— Похоже на то, — кивнул отец, — Опера часто такие схемы крутят, а если мент центровой, то у него и доллары фальшивые могут найтись, и что угодно ещё. Москва!
— Да уж… — поёжилась мама, — страшненькая ситуация!
— А когда иначе-то было? — спросил отец, — Хоть Филиппа Петровича[50] взять, хоть…
Он замолк, не договаривая, да и что тут говорить? Всё и так ясно… Для вербовки наша семья — идеальный вариант! А зачем-то конкретным или «про запас», не суть важно.
— Да, похоже, частная! — решил отец, — Сашка, говорят, ходит злой и такой весь… прижуханный, аж серый. Если бы операция велась официально, то… хм, доллары, пусть даже и фальшивые? Да ещё и вмешательство в операцию? Сидел бы уже, без вариантов!
Положим, я варианты вижу… но не суть, да и отец, вернее всего, прав. Он, в конце концов, эту ситуацию понимает много лучше меня.
Немного поговорив о том, что же, нам собственно, делать, к какому-то определённому выводу так и не пришли. А что тут, собственно, сделаешь?
Ворочаясь без сна, хотя время уже сильно заполночь, всё думаю, думаю… Но в голове слишком много мыслей, и при этом слишком мало данных.
… а ещё, черт подери, досадно! Я тут накрутил себя об играх спецслужб и прочем, а тут — сука подментованная свои дела крутит!
Грузчик, м-мать… грузчик и курирующий его мент, который, вернее всего, использовал бы меня и нас для своих мелких маклей, обтяпывая делишки в ГУМе и обслуживая свою машину вне очереди на отцовской автобазе! Это как… унизительно, что ли… и мелко.
Хотя говоря по правде, оно ведь и к лучшему, потому что если бы за нас взялись всерьёз, соскочить мы бы не смогли. Но… логика, это одно, а самолюбие — совсем другое. Понимать, что нам, по факту, просто повезло, что дядя «Сука» Саша оказался из тех, что один раз меряют, и семь раз режут, это одно… но вот принять, как данность, тот факт, что нам просто повезло, и что в другой раз может не повезти… неприятно.
Вставая ночью в туалет, я, по образовавшейся уже привычке начал было нащупывать ногами лесенку вниз. Не обнаружив её, аж вспотел от волнения и окончательно проснулся. Поняв наконец, что мы переехали, и я снова ночую просто на расстеленном на полу матрасе, а наша мебель осталась там, став доплатой за квадратные метры и срочность, успокоился, и, сделав все дела, снова лёг.
Снилась мне наша квартира и батоно Тамази, студент из Тбилиси, выглядящий, как это часто бывает у южан, значительно старше своих лет. Сон, на удивление яркий, многосерийный и детективный, оборвался в самый неподходящий момент, и я так и не узнал, где же в моём сне батоно Тамази сделал тайник для денег, и нашёл ли представитель одного из грузинских криминальных кланов контакты с представителями ГУМа.
Проснувшись, долгое время лежал, не в силах разобрать, где сон, а где явь, продолжая выстраивать логические цепочки из сна, где фигурировали грузины, Товарищ Майор тётя Тоня и комиссар Катани по линии Интерпола. Но всё это, хотя и безусловно ярко, но ещё и нервно, напряжённо и очень тревожно.
Настроение с самого утра — сильно так себе… не задалось. Всё разом как-то — и сон этот дурацкий, и мебель, в которую я вложил без малого душу, и неприятный, фальшиво-дружелюбный батоно Тамази, который спит сейчас или на моей кровати, или на родительском раскладном диване.
Глянув на часы и поняв, что всё равно скоро вставать, и досыпать эти сорок минут, когда сна уже ни в одном глаза, смысла нет.
— Рано ещё, — шепчу заворочавшейся матери, — спи!
Пробурчав что-то, она затихла, и через несколько секунд я услышал мерное посапывание.
Рассудив, что нет никакого смысла валяться, раз уж не спится, я посетил ванную комнату, и не только почистил зубы, но и ополоснулся с утра. Возможность помыться без проблем, горячая вода и качественный ремонт несколько исправили моё настроение.
А уже на кухне — просторной, отменно чистой, без каких-либо тараканов и замков где бы то ни было, зато с обилием посуды, которой можно пользоваться вот так запросто, по-соседски, я окончательно пришёл в себя, успокоился и занялся готовкой.
Прежняя квартира, ГУМ и батоно Тамази остались там, и мне нет никакого дела до возраста студента из Тбилиси, и действительно ли он приехал учиться, или это обычное прикрытие для того, чтобы не упекли за тунеядство, мне нет никакого дела! Пусть уважаемый кем-то Тамази учится хоть до сорока лет, переходя из одного института в другой и ничего не оканчивая, если ему так удобней! Кто я такой, чтобы критиковать человека, решившего взломать серую советскую действительность?!
— Доброе утро, Бронислава Георгиевна, — негромко приветствую соседку, вышедшую на кухню при полном параде, — Доброе утро, Панна!
— Мрав! — ответила красотка, боднув меня головой, и, вспрыгнув на табуретку, уставилась разноглазо, наблюдая, как я готовлю.
— Омлет будете, Бронисла Георгиевна? — предложил я по-соседски, — С овощами!
— А что же мать? — чуть помедлив, спросила она.
— Да не спалось! — объясняю я, — Так-то она готовит, но раз уж встал, то почему бы и не да?
Чиниться соседка не стала, и, понаблюдав, как я вполне уверенно крошу овощи и колдую с приправами и температурным режимом, вышла к себе. Панна, как привязанная, последовала за ней, перед выходом из кухни повернувшись ко мне и мяукнув что-то дружелюбное.
Завтракали впятером — я с родителями, и Бронислава Георгиевна с Панной, неспешно беседуя о разном. Дама с прошлым и мама с прошлым прощупывают друг друга, оценивая уровень образования и воспитания, впрочем, вполне приязненно.
— Я в школу пораньше, — сообщаю родителям, переодеваясь в ненавистную школьную форму и с отвращением глядя в зеркало.
Серая гимнастёрка с воротником-стойкой, пятью пуговицами и двумя прорезными карманами с клапанами на груди, удивительным образом мне не идёт. Как уж так получается, я не вполне понимаю, но физиономия моя, вполне благообразная и даже симпатичная, оттеняясь этим серым цветом, становится какой-то нездоровой.
А головной убор, будь-то хоть недавно принятый берет, хоть фуражка, которую некоторые ещё донашивают по старой памяти, делает из меня что-то милитаристское, и я бы даже сказал — карикатурно милитаристское, с какими-то крысиными ассоциациями, всплывающими в моей голове.
— Красавец, — одобрила мать, и я покосился на ней, не издевается ли она случаем? А то она может… чувство юмора у неё вполне, местами с перебором. Но нет… ей, привычной к форме всякого рода, нормально! СССР и сейчас предельно милитаризованная страна, а ещё лет десять назад форма была, кажется, даже у почтальонов.
— Зачем так рано-то? — поинтересовался отец, хрустящий сушками без отрыва от газеты. Ему сегодня, напротив, позже на работу, или вернее, сперва даже не работу, а в контору, открывающуюся часом позже — что-то там подписывать, инструктироваться и просвещаться.
— В школьный комитет комсомола зайти просили, — морщусь я.
Отец, кивнув, комментировать ничего не стал. Он считает, что это — мой и только мой выбор! Какой ни есть.
Остановившись на берете, вышел во двор, и глянув на часы, неторопливо двинулся к школе, поглядывая иногда на хмурящееся небо. В этом году, по словам москвичей, засентябрило достаточно рано, и хотя синоптики позже обещают бабье лето, пока погода стоит самая что ни есть грибная.
Несмотря на раннее время, к школе уже тянутся ниточки мышиного цвета. Кто-то нехотя, в виде необходимости сдуть домашнее задание, не сделанное вчера по безусловно важным причинам, кто-то по пионерским или комсомольским делам, ну а большинство — просто из желания погонять перед уроками в футбол или в казаки-разбойники.
Ещё раз глянув на часы, решаю сделать вокруг школы круг почёта. Ещё очень рано, а подпирать стенку возле кабинета желания особого нет.
— Да тьфу ты… не пугай так больше! — попросил меня знакомый парень из параллельного класса, поднимая с земли брошенную было папироску, — Здорово, Мишаня!
— Здоров, Серый! — крепко жму протянутую руку, а потом и руки всех остальных балбесов из этой компании.
— Покуришь? — предлагает мне школьный хулиган, гроза района и окрестностей, а заодно и внук кандидата в Члены Политбюро, циник и антисоветчик, бравирующий этим, но не стесняющийся пользоваться всеми благами, которые он получает от Системы в силу происхождения.
— Нет, благодарю, — отказываюсь я, приваливаясь спиной к стене и прикрывая глаза, — я так… в хорошей компании подкоптиться.
Компания, на самом деле, так себе — не лучше, но и не хуже других, но, чего не отнять, социально активны. Ну и так… меру знают. Повышенная задиристость и шило в жопе есть у каждого из них, но заведомо слабых они не гнобят, мелочь не отжимают и откровенными гнусностями не занимаются. А все эти разборки с мальчишками из других школ и районов… ну, хочется им, так и пусть! Повзрослеют.
— … а я ему — н-на! — лихо сплёвывает Саня, — Шикарный бланш был! А то ишь… девочек наших обижать!
«Идейные, — мысленно ставлю галочку, — за справедливость! Как бы…»
Постояв с ними и отметившись, что я свой парень, социально активный и адаптабельный, нарезал ещё один круг вокруг школы в ожидании комсорга. Словечко там, рукопожатие здесь…
Я, по памяти прежней жизни, держусь настороженно, но то ли школа сейчас другая, то ли время. «На зуб» меня в первые несколько дней попробовали, но можно сказать — деликатно.
Убедившись, что я адекватный, умею ладить с коллективом, не растворяясь в его коллективных интересах, хорошо учусь и могу постоять за себя, выдерживая прессинг, не начиная сразу же размахивать кулаками, меня приняли. Не сразу и не безоговорочно, процесс принятия и инициации ещё идёт и ко мне ещё приглядываются, но в целом — ок, и это странно…
Вот умом понимаю, что как раз это — нормально, но прошлый опыт, очень и очень жёсткий и токсичный, мешает.
— Та-ак… — глянув ещё раз на часы, иду на второй этаж, здороваясь с техничкой тетёй Машей, склочницей и хамкой, защищённой своим пролетарским статусом так, что лучше не придумаешь.
— Ишь… — вместо приветствия пробурчала она, смерив меня нехорошим взглядом, и, подхватив швабру наперевес, двинулась в другую сторону, на ходу разогревая себя боевым кличем о том, как она сейчас кого-то тряпкой…
Кабинет уже открыт, и полная девушка, лицом и фигурой похожая на английского бульдога, высмотрев меня ещё в коридоре, приветливо замахала рукой.
— А-а, Савелов! — комсорг, молодой плотный парень с фигурой тяжелоатлета, привстал за столом, протягивая мне руку и энергично пожимая её, — Садись!
— Так-так-так… — он начал перебирать бумаги, всячески демонстрируя свою занятость, — где же ты у меня?
С трудом сдерживаю улыбку от столь примитивного приёма. Понятно, что для школьников сойдёт, да и сам комсорг — тоже школьник, хотя и нацеленный на карьеру в партийных органах.
— А, вот! — нашёл он искомое, — Савелов Михаил Иванович, год рождения…
Кивая в такт, хотя ах как хочется сказать, что и не Михаил, и не Иванович, и даже, по сути, не Савелов…
— … третий взрослый разряд по шахматам, — зачитывает комсорг, время от времени поднимая голову и как бы сверяясь.
— Второй, — поправляю его, — на днях нормативы на разряд сдал.
— Даже так? — приятно удивляется Павел, — А документы…
— Завтра занесу, — понятливо киваю я.
— Замечательно! — расцветает комсорг, хлопая меня по плечу, — Чертяка! Ах как замечательно! Нам бы побольше таких, побольше!
Понимаю, что он кого-то отыгрывает, и вернее всего, своего покровителя, очень уж это звучит и выглядит нафталинно. Вернее всего, Павел и сам понимает, что эти его замашки несколько старомодны и неуместны, но ему важнее повилять хвостиком, показать наблюдателям, что он понимает и принимает правила игры, считает себя членом какой-то конкретной команды.
— Побольше таких комсомольцев в школу, и мы по району на первое место выйдем! — радуется комсорг.
— Ну!? — он подсовывает мне заявление на приём, с уже оформленной красивой шапкой, и ручку с чернильницей.
— Не считаю себя достойным, — решительно отодвигаю бумагу.
— Что?! — комсорг аж из-за стола привстаёт, нависая надо мной, — Тебя комитет комсомола достойным считает!
Но я, пусть и не играл в комсомольские игры, про психологическое давление знаю побольше школьника…
… а ещё прекрасно понимаю, какие могут быть последствия как в одном, так и в другом случае.
Вступить я могу хоть в комсомол, хоть в говно, но, с моей национальностью и биографией моей семьи, в комсомоле мне придётся быть святее Папы Римского, послушно поддерживая и осуждая.
Иначе… нет, отбиться-то я могу! Технически. Дескать, как смеете вы вспоминать прошлое моей семьи, когда отца реабилитировали по решению суда… с еврейством аналогично.
Но это — именно что технически, а так — сорваться боюсь. Начнут меня прорабатывать, так ведь не факт, что сдержусь! Я ж местные правила игры хотя и понимаю (не все и не всегда!), но придерживаться их постоянно просто не могу!
А уж вешать на себя дополнительные обязательства, в смутной надежде, что моё участие в комсомоле при поступлении в ВУЗ перебьёт мою национальность, смешно и глупо. Для это надо не просто… вступить, но и, скажем так, показать активную гражданскую позицию! А на это, боюсь, меня не хватит…
— Савелов, — вступает бульдожка вторым голосом, — мы чего-то не понимаем?!
— Да… — моему выдоху может позавидовать телящаяся корова, и следующие несколько минут я делюсь со старшими товарищами своими сомнениями о еврействе, происхождении семьи…
— … а особенно сейчас, понимаешь? — расстроено шмыгая носом, рассказываю Павлу, — Ну, с этими событиями…
— Я, конечно, в первую очередь советский человек! — перебиваю сам себя, — Но ведь и национальность, она ж никуда…
— А если кто-то начнёт говорить… — начала было бульдожка, не уловившая, в отличие от молчащего шефа, моего настроения.
— Так будут! — вопию я, — Будут же! А я же это…
Потирая кулаки с набитыми костяшками.
— … с рабочего посёлка, — добавляю чуть смущённо, — могу и того… резко отреагировать! Мне здесь так пока…
Смущаюсь немного напоказ, и, потирая кулак, добавляю, потупившись и бубня в пол:
— Слишком интеллигентно! Такие все… вежливые! А я хоть и этот… но попроще привык, и если что не так — в морду! Привычка!
— В морду, пожалуй, не надо! — засмеялся Павел.
— Вот и я так думаю, — хмыкаю смущённо, — а так-то конечно… но давайте позже поговорим, ладно?
— Ну, давай, — согласился комсомольский вожак, снова привставая из-за стола и пожимая руку, — позже поговорим.
— Но шахматы… — не верящее произносит бульдожка, — ансамбль Локтева…
Прикрыв за собой дверь, приваливаюсь спиной к стене, переводя дух.
— Привет!
Вяло вскидываю руку, приветствуя Льва, с которым мы после того случая не то чтобы сдружились, но всё ж таки общаемся, раз уж не только в одну школу, но и в один шахматный кружок ходим.
— Здравствуй, Моше, — со значением говорит он, подойдя поближе и пожимая руку. Несколько озадаченный, жму руку и не опровергаю того факта, что да, я не только Миша, но и Моше…
— Мы вот с ребятами, — он многозначительно кивает в сторону парочки сверстников, один из которых угрюмо светит свежим фонарём, а второй держит смоченный чем-то платок на ухе, — поговорить с тобой хотим!
Не отпуская мою руку, он вываливает проблемы с гопниками, мнимые и действительные обиды на ребят из школы и весь тот хлам, что хранится в голове у всякого подростка, вступающего в эпоху полового созревания. Гормоны давят на мозги, критичность мышления обнуляется, а сверстники, и так-то не слишком умные просто в силу возраста, начинают, пусть даже отчасти, показывать реакции, более характерные для стаи бабуинов.
Этот период, по себе помню, вообще сложно пережить, а уж когда ты действительно отличаешься от сверстников, обладая притом отнюдь не сахарным характером впридачу к раздутому самомнению, то и подавно! У Льва всё это, по сравнению с обычным мальчишкой его возраста — в кубе…
— … и я считаю, — выпаливает он, непроизвольно повышая голос, — что нам, евреям, нужно объединяться!
— Предлагаешь организовать филиал Бейтар[51] в школе? — иронии в моём голосе — хоть отбавляй! — Или Хагана[52]?
— Скорее — Гехалуц[53]! — быстро ответил Лев, то ли не понимая, то ли не желая понимать иронии.
— Савелов… — услышал я, и повернулся, глядя на приоткрытую дверь в кабинете и комсомольскую бульдожку, выглядывающую из неё.
— Да?
«Интересно… много ли она слышала?»
Бульдожка, не ответив, поджала губы и хлопнула дверью так, что я понял — достаточно!
— А ты видел, как я его?! А?! — захлёбывается эмоциями Санька Востриков, размахивая руками не хуже коренного одессита. Под глазом у него знатный бланш, а в глазах — восторг человека, который впервые (и сам!) дал отпор шакалью, почувствовав себя наконец не овцой, но — человеком!
— По балде! — смеётся Женя Волынцев, в глазах которого ещё плещется адреналин, смятение и неверие в произошедшее, — Н-на! И с копыт!
— А как я его… нет, ты видел? Видел?! — Санька толкает меня в бок, — Ой, прости… больно?
— Терпимо, — кривовато усмехаюсь я, пытаясь понять — ушиб у меня, или рёбра таки сломали? Вроде бы ушиб, но рёбра, это такая штука…
— Ой! У тебя кровь на голове и ухе! — пугается он, — Сейчас, сейчас… на вот платок! Чистый, ты не думай!
Я не думаю, и, кивнув с благодарностью, промокаю платком ссадину на голове и смотрю на выступившую кровь.
— Помыть надо, — озабоченно предлагает Женя, — в аптеку зайти!
— Да ладно… — отмахиваюсь я, — вон, автомат с газировкой!
Двух стаканов хватило, чтобы промыть ссадину и смыть с волос кровь, уже начавшую запекаться.
— Голова не кружится? — беспокоится за меня Санька, пока Женька, отдуваясь и пуча глаза, пьёт рядом второй стакан газировки с сиропом, время от времени косясь то на меня, то по сторонам.
— Нет, нет… всё хорошо, — уверяю я, промокая платком ссадину. Крови немного, да и голова, кажется, не задета, а вот ухо, зараза, болит…
— Точно? — не отстаёт приятель, — А то плохо на улице станет…
— Да точно, точно! — трачу несколько минут на уверения в том, что провожать меня не надо.
В метро ребята понижают голос, но эмоций по-прежнему — через край! Они отбились от гопников, и каждый видел себя героем, и ох, какая славная была битва…
Я же, получив футляром от флейты по уху при широком Санькином замахе, а пару мгновений спустя, попав уже не под «дружеский огонь», а под неумелые колотушки агрессоров, считаю совершенно иначе! И это, хм… мнение профессионала, а никак не дилетанта.
В глазах ребят это был эпический махач с опасными хищниками городских подворотен, и они, локтевцы, героически отбились от превосходящих сил противника, обратив того в позорное бегство!
На деле же, эти шакалы наскочили на нас с тявканьем, готовые при малейшем отпоре дать заднюю, обещая непременно «встретить» и «поговорить» как-нибудь потом. Обычная мелкая сволота, вступившая в пору полового созревания, и пытающаяся самоутвердиться, «блякая» через слово, сплёвывая через губу (и через раз попадая себе же ботинок) и угрожающе, как им казалось, вытягивая тонкие, давно немытые шеи. Мне они напомнили не то облезлых шакалов, не то мелких, ощипанных грифов-падальщиков.
С такими, как правило, достаточно уверенного тона, прищура, демонстрации набитых кулаков, и собственно готовности пустить эти кулаки в ход. Дальше обычно или пустые обещания «найти», или обмен паролями в стиле «А Сопливого знаешь?»
Но Санька, как оказалось, уже встречался с ними, и, перевозбудившись, без лишних слов начал размахивать футляром от флейты. Справедливости ради, гопнику, которому и предназначался этот молодецкий удар, досталось значительно больше, а меня так… зацепило.
Потом было яростное, но бестолковое размахивание руками, толканье, сопенье, пыхтенье…
… а потом я пришёл в себя, и действовал дальше, как тот лесник, только разгонял не всех, а четверых конкретных персонажей, прыщеватых, дрыщеватых и совсем не грозных.
Поскольку один уже к тому времени сидел на жопе, силясь подняться с грязноватого асфальта подворотни, не вполне осознавая реальность, а трое других уже плотно завязли в драке (то бишь сопении, пыхтении и размахивании руками), сделать это было несложно. Удар ногой по голени одному, кулаком по почкам второму и толчок третьему, споткнувшемуся о своего сидящего на асфальте кореша, и ситуация поменялась кардинальным образом.
Ну а поскольку я при этом не орал и не изображал из себя берсерка под мухоморами, парни, кажется, искренне считают свой вклад в драку вполне равноценным. Мне, впрочем, не жалко…
… только ухо, зараза, болит! Ничего, кажется, серьёзного, но судя о ощущениям, по хрящу попали, и очень на то похоже, что футляром от флейты мне не только кожу рассекли, но и сам хрящ сломали.
— Надо ребятам рассказать обязательно, — влезаю в тихий, но эмоциональный диалог Женьки. Тот было начал отвечать, но диктор, объявляющий станции, прервал его.
— Зачем? — чуть смущенно переспросил приятель, — Нет, так-то да… если спросят!
— Не, Миша прав, — закивал Саня, — Не хвастать, а вообще… а то обнаглели! Мы локтевцы, в конце-то концов!
Прозвучало это как «Мы гвардия», и я улыбнулся было… а потом проникся. Несколько сот человек со всех концов Москвы, это, как ни крути, сила! А тут — гопники какие-то… ату их!
… и кажется, действительно — ату! Во всяком случае, когда я, попрощавшись с ребятами, выскочил из вагона на нужной станции, они всерьёз обсуждали рейд по московским подворотням и курощение гопоты. Не знаю, насколько это серьёзно, но идея хорошая!
Поправив на плече футляр с гитарой, прохожу мимо знакомого дома и…
— Чёрт! — сплёвываю ничуть не фигурально. Не на той остановке вышел, и за каким-то чёртом пошёл по старому адресу.
Очень сомневаюсь, что вот прямо сейчас, на улице, меня отловит дядя «Сука» Саша, или его куратор от МВД, и начнёт впихивать в карманы пачки настоящих или фальшивых долларов…
Отец, подключив свои сложные, запутанные, ещё фронтовые знакомства, кажется, решил эту проблему. Некоторые его фронтовые товарищи за эти десятилетия доросли до достаточно значимых постов, и отец, не рассказывая им собственно о долларах, поделился, тем не менее, странноватой ситуацией с попыткой подставить единственного сына.
Расследования, разумеется, не будет, но «сигнал» о том, что некие неопознанные личности крутятся вокруг несовершеннолетнего меня, ушёл в нужном направлении. Теперь, если вдруг что произойдёт, серьёзные и уважаемые люди скажут «Ага…», поднимут трубки телефонов и начнут делать звонки другим серьёзным и уважаемым людям.
Это не значит, что я внезапно стал над законом, но некоторая фора у меня всё ж таки появилась. Да и, полагаю, встречи отца и собственно информация о «шевелении» просочилась Куда Надо. А там уже, случись что, защищать будут не только и даже не столько интересы несовершеннолетнего меня, сколько играть в аппаратные игры, подсиживая смежников.
… но всё-таки, в ГУМе и Ветошном переулке, появляться лишний раз не стоит! Во избежание. Дядя «Сука» Саша, как оказалось, не просто дурак, но и дурак инициативный. А когда и где у него может рвануть в башке, предсказать может только хороший психолог, а я — не он!
Настроение чуть испортилось, но так… совсем чуть! Новые мои приятели, кажется, ребята с характером, и это радует! Помаленьку обрастаю связями и знакомствами, как и полагается любому «понаехавшему», и именно сейчас, в подростковом возрасте, завязывается обычно та дружба, которая — на всю жизнь!
— Миша! — слышу знакомый голос, — Михаил! Да постой ты! Уф-ф… еле догнал! Здорово!
Запыхавшийся Стас, о которого попахивает табаком и кажется — вином, сунул мне крепкую ладонь.
— Здорово! — я искренне ему рад, а Стас уже представляет своих приятелей-музыкантов, подтянувшихся за ним.
— Вячеслав… — жму руку парню на несколько старше меня, по виду студенту.
— Игорь Гончарук…
— Сергей Тимашев…
— Очень приятно, очень приятно… — снова и снова повторяю я, и вдруг…
— Юра Айзеншпис!
— Очень… — произношу машинально, и всё пытаюсь вспомнить, где же я его видел?
— Мы с тобой не встречались нигде? — спрашиваю его, не отпуская руки, но нет… Так откуда я его знаю? Хотя, наверное, показалось.
— Сколько их в этот раз было? — весело спрашивает Стас.
— А? Четверо, — отвечаю, всё поглядывая на Юру. Может, родня дальняя? Не он сам, так его отец или дедушка на какой-нибудь совместной фотографии отметился, вот и кажется знакомым…
— Крепко досталось? — интересуется кто-то из ребят.
— Да нет… так, по уху зацепили, да по рёбрам разок, — отвечаю ему, пытаясь одновременно слушать Стаса. Тот говорит что-то о сейшене[54], знакомом музыканте, который дал ему пластинки, и, вовсе уж неожиданно — о суворовском училище, в котором он учится.
— Легко отделался, — со знанием дела говорит Сергей, — могло быть и хуже. Прохожие спугнули?
— Да нет, удрали… отвечаю я, пытаясь понять, стоит ли мне иди на этот самый сейшн, или ну его? Одна часть сознания говорит, что это может быть интересно, а другая — о возможных проблемах.
— Удрал? — переспрашивает кто-то.
— А? Нет, они… — отмахиваюсь я.
— А ведь он не шутит! — ржёт Стас, и я порываюсь объяснить, что нас, вообще-то, было трое… но не удаётся, да и чёрт с ним! В принципе, был бы я один, ситуация от этого не слишком бы изменилась.
— Ты не говорил, что играешь, — Стас показывает на гитару.
— А… недавно начал, — поясняю, хлопая по футляру, — у Локтева!
— Ну… — тянет кто-то из музыкантов, — тоже школа! Не самая плохая!
Киваю, ничуть не смущённый несколько уничижительным (и ничуть не заслуженным!) отзывом. К ансамблю Локтева я отношусь, как к интересному хобби. Хороший коллектив и хорошие преподаватели, где могут поставить и руки на гитару, и голос, и танцевать научить.
— Двинули в Октобер[55]? — предложил Айзеншпис, пошуршав вытащенными из кармана смятыми купюрами.
— Давай с нами! — настаивает Стас, и я, чуть поколебавшись, соглашаюсь. Почему бы, собственно, и не да?
Обо мне почти тут же не то чтобы совсем забыли, но принимать в компанию на равных не стали, хотя Стас время от времени делает попытки втянуть меня в общие разговоры. Но какое там… в разговоре мелькают сейшены, гёрлы и прочие жаргонизмы, незнакомые имена и места, и какие-то вещи, понятные только своим, из той же культурной среды. Я понимаю в лучшем случае через раз, по контексту, и полагаю, что не всегда правильно.
В среде неформалов принято сейчас шифроваться, даже если в этом нет ни малейшей необходимости. И хотя я вижу в этом скорее оттенок ребячества, но понимаю и принимаю.
Если органы кем-то заинтересуются всерьёз, не помогут никакие жаргонизмы и иносказания, но неформалы в СССР почти все как минимум на грани диссидентства, и разговоры у них бывают очень острые. Вот и шифруются, дабы не наматывать себе срока́ и неприятности на ровном месте. А то ведь бдительных товарищей вокруг — каждый из многих…
— Брось, — успокоил я мечущегося Стаса, поймав на ходу за предплечье, — тебя я рад видеть, а это так… твои друзья и знакомые, а не мои, не обижаюсь.
Его я действительно рад видеть. Хотя наше знакомство и не назовёшь хоть сколько-нибудь длительным, парень он очень яркий, харизматичный, и, по крайней мере сейчас, по молодости — искренний в дружбе. Он из тех, с кем дружить легко.
Стас засмеялся, ткнул меня кулаком в плечо, и некоторые время мы шли по улице, пихаясь, толкаясь и обозначая удары, нырки и защиту.
— Не пойму… уличный бокс? — озадачился он, довольно-таки коряво выбросив двоечку и отступая назад и в сторону.
— Угу… — вдаваться в подробности не вижу особого смысла, да и, по факту, смесь бокса с элементами муай-тай и филиппинки, с некоторой натяжкой можно назвать уличным боксом, — ну и отец немного джиу-джитсу знает, показывал.
Пару минут спустя, запыхавшись, Стас присоединился к другим музыкантам, но меня не бросил, то и дело объясняя что-то вполголоса, подходя поближе, спрашивая моё мнение по тому или иному вопросу, и в общем, всячески втягивая в беседу, не навязчиво и аккуратно. Минут через десять тонкий ледок хрустнул, я меня не то чтобы приняли в компанию, а скорее — признали право вращаться в их орбите.
С неба начал сыпаться мелкий и редкий ледяной дождь, обычный для конца октября, а чуть погодя зачастило, и уже не дождём, а мелким градом пополам с липким снегом, тающим ещё в воздухе. Ругнувшись, я поднял ворот пальто, и, достав из кармана вязаную шапку, одел на ходу, а после прибавил шаг, догоняя ускорившуюся компанию.
— Давайте на метро, что ли, — предложил Айзеншпис, озабоченно поглядев на стремительно темнеющее небо, и через пару минут мы ввалились на станцию, а за дверьми, будто отрезая пути отступления, хлынул злой и яростный осенний ливень.
— Тьфу ты… — сплюнул при виде нашей компании немолодой мужик, прямой как палка, с орденскими планками и чекистским значком, провожая нас злыми глазами, — мерзота! По лагерям бы вас…
… он ещё что-то говорил, но мы уже прошли мимо, не задерживаясь, чтобы ответить.
За нас ответила какая-то тётка, по виду учительница старой закалки, согласившись, что таких, как мы, нужно перевоспитывать, иначе…
… и беглый, но внимательный, какой-то фотографический взгляд от выходящего из вагона лейтенанта с петлицами внутренних войск, на нашу компанию.
В затылок кольнуло недобро — так, будто ветеран ГУЛАГа, сощурившись, привычно нажал на спусковой крючок «Нагана».
«Это ведь всё недавно совсем было, — забилась в разом заболевшей голове заполошная мысль, — это было вчера… Ходят рядом те, кто расстреливал и пытал, и они, в большинстве своём вот такие — крепкие ещё, злые, готовые, если надо, снова стрелять и бить! А те, кто подписывал расстрельные списки, сейчас у власти! Боже…»
Мы заскочили в вагон, механический голос сделал объявление, и я, физически чувствуя тиски, сжимающие голос, начал шептать всплывающие в памяти строки.
— Да? — повернулся ко мне Айзеншпис, — Ты что-то сказал?
— Да так… — улыбаюсь неловко, — мысли вслух.
«Он не слышал ведь… не мог слышать! Или…»
… но в вагоне шумно, лязгающее и многоголосо, так что разговаривать приходиться, надрывая голосовые связки, и я выбросил это из головы — благо, тиски перестали её сжимать.
Вышли на Арбатской, куда ливень только подбирался, и бегом, оскальзываясь на мокром асфальте и перепрыгивая лужи, добежали сперва до Новоарбатского гастронома, а потом и через дорогу, в кинотеатр «Октябрьский». В просторном холле повсюду молодёжь, разной степени неформальности и развязности, и добрая половина из них, как я успел убедиться в ближайшие несколько минут, знакома между собой хотя бы вприглядку.
— … ментов на квартирник вызвала, собака старая! — горячится сутуловатый парень, то и дело хлопая ладонью по футляру с саксофоном, стоящему у ног.
— Миша, очень приятно… — жму очередную ладонь.
— Миша…
Стаса и его приятелей знают, кажется, решительно все! Но в реалиях СССР это не говорит ни о чём, и парни в равной степени могут быть как достаточно известными музыкантами, так и просто тусовщиками, успевающими на все мало-мальские интересные мероприятия.
В холле мы не задержались, перебравшись в бар, где, совершенно бесцеремонно, принялись сдвигать столы вместе. Персонал, что меня очень удивило, воспринял это как само собой разумеющееся, и вместо того, чтобы закатить скандал, принялся помогать, общаясь с ребятами, как с добрыми знакомыми.
«Ого! — поразился я такому вниманию, — А ребята, кажется, известные!»
— С нами, — кивнул на меня Юра, чуточку демонстративно, на публику, достав пачку «Мальборо» и закуривая.
— … как обычно!
— Чешское? Тащи!
… а мне — лимонад, угостили от щедрот. Возмущаться или доставать из кармана рубли и трёшки, которые у меня ещё остались от колхоза, я не стал, с благодарностью приняв запотевший бокал с торчащей соломинкой — дефицитом, ставшим, почему-то, одним из признаков «роскошной» западной жизни, и я совершенно уверен, что соломинки здесь — не одноразовые! Впрочем…
Я потянул через соломинку лимонад, очень даже вкусный.
… плевать! После общественных стаканов и целой кучи мелочей такого рода, общественные соломинки меня уже не пугают.
— … с Тулой прощаться придётся, — ловлю обрывок разговора, — на филармонию давить начали сверху, репертуар у нас не тот.
— Ага, ага… почему мало таких хороших советских песен, как в кинофильме «Весёлые ребята», а сплошь почти одно западное непотребство! — невесело засмеялся Игорь, прикуривая, — Объясняй им, что это другое направление, не объясняй…
Он зло и коротко ругнулся, с силой потушив только что прикуренную папиросу, и замолк, ухватившись за бокал с пивом и невидяще глядя куда-то в сторону.
— До конца года доработаем, а там посмотрим, — постановил Айзеншпис, — может, придётся перейти из профессионалов обратно в любители.
— Не жили хорошо, не хер и начинать, — со злой усмешкой отозвался один из музыкантов.
Потягивая лимонад, слушаю вполуха, поглядывая по сторонам. Ничего так… атмосферно! Хотя ощущение, что я на съёмках какого-то фильма, не пропадает.
«А… — понял я, понаблюдав за молодёжью чуть побольше, — они же сюда, каждый второй, не отдыхать приходят, а отыгрывать! Видят себя актёрами в фильме о крутой западной жизни… наверное. Ну или ещё каких фильмов, каждому в голову не залезешь!»
— … всё, всё… брэк! — вскочив, Стас встал между Игорем и Вячеславом, заспорившими слишком уж агрессивно, — Не ругайтесь, парни!
— Сели, — коротко приказал Айзеншпис, и парни, поворчав, подчинились.
— Гастроли тяжёлые, — наклонившись ко мне, негромко сказал Стас, — проверками замучили. На каждом концерте почти что — то милиция, то бюрократы, то ещё что… Нервы!
Угукаю понимающе, а Стас продолжает рассказывать о своих… уж не знаю, приятелях или друзьях. Они заметно старше, но, по некоторым моментам видно, что и парень не из простой семьи, а это даёт не только уверенность, но и возможности, в том числе — возможность держаться на равных.
— … «Сокол», — тем временем объясняет он, прикладываясь к бокалу с пивом, — по названию района группу назвали. Но в тульской филармонии их приняли на работу под названием «Серебряные струны».
— Филармония, — протянул я, хмыкая.
— Зря смеёшься! — отозвался Намин, откидываясь назад, — Закон о тунеядстве никто не отменял, а филармония — вот она! Законно всё! Заезжают время от времени с концертами в Тулу, а так — по всей стране чёс, вчера только в Москву вернулись. Устали все… да ещё и проверки эти, вот все и на нервах.
Разговор потихонечку принял более спокойный характер, и парни переключились на музыку, споря о чём-то и иногда напевая отрывки на сносном английском. В основном Пресли, «Битз» и Билла Хэйли, и так… вполне симпатично, а по здешним временам, так и очень даже!
— «Rock Around the Clock» — объявил Сергей Тимашев чуточку громче, чем следовало, ну да он и выпил чуточку больше, чем следовало…
— … а давай! — услышал я, и какие-то ребята, которым меня представляли, стали наигрывать знакомую мелодию, и в баре начался импровизированный концерт. С минуту я слушал молча, постукивая носком ботинка в такт, а потом, не удержавшись, начал подпевать, не пытаясь перепеть Сергея.
… несколько песен спустя, администратор, очень смущаясь, подошёл и попросил прекратить, потому что…
— Сами понимаете! — развёл он руками, и мы действительно понимаем…
— А неплохо! — оценил меня Стас, — Есть голос!
Айзеншпис, коротко кивнув, оглядел меня с этаким прищуром, как бы проводя переоценку.
— Из-за голоса и взяли, — пожимаю плечами, и, желая не одновременно похвастаться и закрепить эффект, уже соло, вполголоса, спел пару куплетов о Жёлтой Субмарине, но здесь, в этом баре, никого не удивишь ни хорошим голосом, ни знанием английского.
— … нет, нет! — уже не слушая меня, спорят парни, переводя одну из песен на русский. А песня знакомая, и переводят они её…
— … неверно, — не выдерживаю я, — это не буквально нужно переводить! Жаргонизмы, понимаете?
Айзеншпис отмахивается, но я что-то закусился и настаиваю на своей точке зрения, перескочив на английский.
— Жил? — внезапно спрашивает меня Стас, внимательно слушавший меня.
— А? — не сразу понимаю я, — Нет, откуда… с Северов!
— Просто… — хмыкаю, вспоминая, — как сказала одна учительница, принимая меня в школу и проверяя знания языка «— Эти всегда язык учат».
Захмыкал уже Юра, переводить язык Эзопа на язык родных осин не требуется никому.
Споря до хрипоты о точности перевода, о поэтике текста и его дословности, символизме отдельных фраз и песни целиком, я отлично провёл время. А потом, глянув на часы, засобирался домой…
— Мы до следующей недели в Москве, — негромко сказал Айзеншпис, задержав мою руку при прощании, — У тебя телефон есть? Нет? Ладно, мой запиши… и адрес давай, зайду как-нибудь!
— Савелов! — голос учительницы звенит от возмущения, — Ну когда ты за ум возьмёшься? Нельзя так относиться к урокам, нельзя! Понимаешь? Ты ведь можешь быть круглым отличником, но постоянно… постоянно у тебя то домашнее задание не сделано, то сделано сикось-накось, и я, Савелов, когда-нибудь порву тетрадь с твоим домашним заданием!
Вздыхаю выразительно, переминаясь с ноги на ногу и с опущенной головой колупая парту, всем своим видом демонстрируя раскаяние и вину. Положено демонстрировать, вот и…
— Савелов! Ну ты же умный парень! — учительница трясёт тетрадкой, — Районные олимпиады по химии и биологии выигрываешь, а по русскому языку и литературе еле-еле на тройку вытягиваешь! Ну как так можно? С такими оценками тебя нельзя допускать до олимпиады! Дождёшься! Поговорю с Нинель Викторовной, и она не даст добро на городскую!
Снова вздыхаю…
«Не пустят, ага… верю, как же!» — с трудом удерживаю виноватую физиономию. Пусть голова и опущена вниз, но одноклассники у меня наблюдательные, и не всегда — к месту.
Раздавшийся звонок перебил учительницу, и ребята начали было собираться.
— Звонок для учителя! — возмущённо взвизгнула женщина, хлопая по парте пухлой рукой, и все разом примёрзли к стульям, — Савелов! Ты меня понял?
Киваю с покаянным видом, и уже знаю, что через несколько дней эта сцена, с теми или иными вариациями, повторится. Не на уроке литературы, так на уроке истории, к примеру.
— Свободны! — бросила училка, и мы с облегчением вылетели из класса.
— Ф-фу… аж вспотел, пока тебя Вика распекала! — негромко сказал идущий рядом Артём.
— Могё́т! — согласился я. Русичка и правда умеет создавать психологическое давление, как никто. Послушать её, так без знания русского языка ни я, ни кто другой, не может считаться хоть сколько-нибудь образованным человеком!
… и так, к слову, все учителя говорят. Без исключения! Даже трудовик Пётр Николаевич по прозвищу Гегемон.
Другое дело, что некоторые меру знают, а Викушка воспринимает себя не иначе как носительницей некоего сверхценного знания, и пафоса у неё — через края! А оценки она мне, коза старая, занижает иногда, как она говорит — воспитывает.
— Лёнька! Скотина! — мимо, занеся портфель над головой, пронеслась мелкая, зато отменно «широкая в кости» Кругликова, норовя стукнуть убегающего от неё одноклассника, — Стой! Хуже будет!
— Потому и не стою, что будет хуже! — резонно парировал длинный, хулиганистого вида (но только вида!) Лёнька, кружа по коридору и расталкивая ребят и девчонок. По коридору вообще, куда ни взглянешь, сплошь одна толкучка, визги, писки, возмущённые чем-то голоса, смех и вопли. Школа!
— Поженятся, как только восемнадцать исполнится, — постановил Артём, глядя на Лёнку с бегающей за ним Кругликовой взглядом премудрого старца.
— Думаешь? — засомневался я.
— По всему видно… — начал было объяснять мне приятель.
— Да нет! Понятно… всем уже понятно, кроме них самих! — перебиваю его, — просто Лёнька после восьмого в шарагу на бульдозериста собирается, а Кругликова на швею. Вот что-то мне подсказывает, что в ЗАГС они пойдут ещё до того, как им восемнадцать исполнится!
— А-а… понял! — засмеялся Артём, — Вполне может быть! Та-акие искры летят…
Остановившись чуть поодаль, не спешим в раздевалку, где сейчас — час пик, как в метро. Сейчас ещё две-три минуты, и она опустеет, а мы пока…
… сплетничаем!
— Домой? — поинтересовалась Таня, ожидающая меня у ворот школы. У нас с ней как-то сложно всё. Нравится, но…
… и вот всё так — через «Но!» Не объяснить толком, но мы и не встречаемся, и назвать нас просто друзьями нельзя. Сложно всё, и разобраться пока — ну никак! Ни я, ни она.
— Не замёрзнешь без варежек? — поинтересовался я вместо ответа, натягивая свои. На улице не то чтобы колотун, но февраль, он и есть февраль — стыло, ветрено, сыро и морозно, и по ощущениям, а не по термометру — лютень как есть!
— А… — отмахнулась девочка, — замёрзну когда, тогда и одену! Так что?
— По букинистам хочу пройтись, а потом уже домой, — отвечаю ей, — к Локтеву не пойду, устал что-то. Не физически, а так…
— Ну да, — кивнула Таня, — ты же почти каждый день туда ходишь, и до самого вечера там.
— Угу…
— Сложно? — поинтересовалась она, склоняя голову набок.
— Ну… — не могу подобрать ответ, — нормально. Нет, правда — нормально! Гитара, вокал, танцы… недавно вот начал ещё на баяне, не знаю пока, нравится или нет. Так-то интересно, каждый день почти что-то новое. Просто… знаешь, одни и те же лица вокруг, одни и те же люди. От людей, бывает, устаёшь, даже от самых хороших.
— Понимаю, — серьёзно сказала она, — Ну, давай тогда!
— Давай, — неловко ответил я, не в силах подобрать слова, чтобы нормально, без косноязычия и неловкости, сказать, что от неё я не устаю. Развернувшись, потопал в сторону метро, всё время борясь с желанием оглянуться. Всё сложно…
Роюсь в развале старых книг, перебираю их, проверяя целостность страниц и переплёта. Мусор, мусор… но иногда попадаются настоящие жемчужины!
Я не библиофил, и о ценности какого-нибудь замшелого издания могу судить очень поверхностно. Ну в самом деле… дата сама по себе мало что говорит, и тот факт, что книга выпущена в конце девятнадцатого века, говорит только о том, что книга выпущена в конце девятнадцатого века!
Библиографическая редкость не всегда связана с датами, а больше — с тиражом, с количеством сохранившихся экземпляров, с какой-нибудь интересной историей, сопровождающей именно этот тираж. Много всего, на самом деле, но…
— … девятнадцатый век, — важно показывает букинист тётке, по виду небедной провинциалке, подвизающейся в торговле. Дама, судя по всему, алкает не только шмоток и колбасы, но и духовного.
Книги эти потом займут почётное место на полках, и гости, приходящие к даме из торгового сословия, будут видеть, что она не просто так, а — интеллигенция!
Сейчас какая-то повальная мода собирать книги, и отчасти я это понимаю — дефицит! В том числе и дефицит развлечений, с которыми в Союзе — хуже некуда, а тут — книги, и какое-никакое, но времяпрепровождение, и если в шкафу стоит Сабатини и Дюма, всегда можно занять себя.
А есть — просто книги, для красоты. По переплётам подбирают, переплачиваю втридорога за сборники. Чтоб много роскошных томов в едином дизайне, и имена, имена… из тех, что на слуху у любого читателя, и к слову — читать их совершенно не обязательно! Главное, чтобы они, книги, были!
— … смотрите, какая сохранность! Видите? А ведь девятнадцатый век…
— Да, да… — кивает заворожённая дама, — почём?
Сумма трёхзначная, но дама расстаётся с деньгами легко. Книги, они сейчас вообще в цене. За редкий, но отнюдь не библиографический том Дюма, могут заплатить четвертной, а уж десятку — будьте любезны! А тут — девятнадцатый век всё-таки, понимать надо…
— Мусор, мусор… — останавливаюсь на потрёпанном томике Честертона, — сколько?
— Э-э… — мычит букинист, прикидывая мою платёжеспособность, и главное — готовность платить.
— Пять рублей! — говорит он наконец. Пожимаю плечами и кладу книгу назад. Я не книжный червь, и мне не нужен именно Честертон, сойдёт любая на английском, не слишком скучная. Но нет, так нет…
Перехожу к следующему букинисту. Мусор, мусор…
— Почём? — в руках учебник по органической химии для поступающих в ВУЗы. Не помешает…
— Полтина, — равнодушно роняет пожилой мужчина, снова застывая памятником эпохе развитого социализма.
Книга отправилась за пазуху, а я — бродить дальше. Собираю потихонечку всякое, а то, боюсь, все знания из памяти выветрятся!
В Союзе многие книги, да те же учебники взять, не всегда в открытом доступе, и их можно взять либо вот так, на развалах, потрёпанными и без части страниц, либо в библиотеке при ближайшем ВУЗе, по предъявлению студенческого и читательского билета! Я эту политику властей не понимаю, и разумеется — не принимаю, но — учитывать приходится.
Кое-что в этих учебниках давно уже устарело или является ошибочным, но — что есть! Копаюсь в информации, учу, вспоминаю, делаю правки на полях, и это для меня — много важнее четвёрки по русскому!
Придя домой, поел и достаточно небрежно сделал уроки. Непримиримой осталась только Викуша, остальные давно пожали плечами и постановили, что если школа у них с химико-биологическим и английским уклоном, а я демонстрирую хорошие знания именно по этим направлениям, то так тому и быть!
Оценки мне не натягивают, но и особо не придираются, хотя некоторые, время от времени, пытаются склонить меня на накатанный путь круглого отличника, и в будущем, может быть (!), ленинского стипендиата[57]. А я, блин, не Гермиона Грейнджер с синдромом отличницы!
Да и к тому же я прикинул, что по той же литре с русским, мне, чтоб выйти на оценки между четвёркой и пятёркой, нужно будет тратить не меньше часа в день только на эти предметы, и это — помимо того, что я трачу в школе.
А оно мне — не надо! Время, да и силы, не бесконечные, и потратить их я могу с большей пользой, а если и без, то хотя бы — с удовольствием!
А универ… я либо поступлю как олимпиадник по целевым предметам, либо не поступлю потому, что еврей.
— Чёрт… — отложив учебник по органической химии, потёр виски, пытаясь унять раздражение, — как же не хватает интернета!
Не хватает, собственно, не только интернета, но и вообще — всего! Куда ни ткнись, везде один сплошной дефицит!
Отсутствие нормальной еды в свободном доступе, не считая синюшных марафонских кур, ливерной колбасы и плавленых сырков «Дружба», я, в общем-то, переношу относительно легко. Отчасти потому, что не слишком привередлив в еде, но по большей части, разумеется, из-за маминых усилий по части кулинарии.
Но информация!? С какого, простите, дьявола, в СССР нельзя нормально купить обычные ВУЗовские учебники и справочники?!
Гигантские, раздутые тиражи «одобренной» литературы пылятся на полках магазинов, и бывает, не только книжных! Не только бородатые классики Коммунизма и решившие шагнуть в литературное бессмертие члены Политбюро, но и классики советской и русской литературы из тех, что втиснуты в школьную программу, но помимо неё не читаются практически никем.
Это добра — валом! Качественные переплёты, и всегда — отменная, часто импортная, финская бумага. А это, к слову, тоже проблема, потому как жопу такой вытирать неудобно, жёсткая слишком!
В нагрузку идут — то к Дюма, а бывает, что и к колбасе. Не в Москве, понятное дело, но в провинции таких историй — тьма! Никого не удивишь.
Понятно — идеология, воспитание советского человека… Но, мать вашу, учебники! Бесит!
По части ветеринарии и фармакологии знаний у меня — на Нобелевку хватит, и пожалуй, не на одну. Не потому, разумеется, что я гений, а потому, что наука за полвека сделала гигантский скачок, а я всё-таки без малого кандидат наук, защититься только не успел.
Знаю и умею много больше, чем местные светила. Там, где у них только первые робкие шаги и озарения, у меня — наработанные методики и чёткое, абсолютное понимание не просто последовательности действий, но и знание всех возможных проблем и побочек.
Но блин… память у меня всё-таки не абсолютная, и дыр, пусть не критичных, хватает. Почти всё могу, потрудившись, если не вспомнить, так хотя бы вывести, опираясь на расчеты или знания из «соседних» областей, но как же я задолбался! Мелочь иногда какая-нибудь, а сижу, по несколько дней вспоминаю, формулы вывожу, записываю, и думаю каждый раз — сжигать это, на случай отнюдь не гипотетического обыска, или оставить, чтобы в другой раз не выводить заново?
В нормальном для меня времени я бы просто открыл интернет, в нормальной стране — книгу…
… но здесь ни интернета, ни книг! Не могу вот так просто купить нужный учебники или справочник, а если и могу, то часто они — устаревшие или с ошибками, а в медицине и фармакологии это критично.
А для меня занятие наукой, пусть даже совсем по верхам, в попытках вспомнить что-то интересное и мысленно скрестить это «что-то» с технологическими возможностями этого времени, едва ли не единственная отдушина.
Музыка и прочее — в значительно меньшей степени, потому что ансамбль, он всё-таки детский, и поём мы всё больше «Орлёнок», да «У дороги чибис», ну и танцы — соответствующие. Одобренные.
— Чёрт… — мозг подбросил виденье домашней химической лаборатории, самой примитивной. Здесь есть такие в продаже, а к уже имеющимся колбам, спиртовкам и реактивам можно будет потихонечку докупать и выменивать что-то более интересное…
… но это в планах!
Купить, разумеется, я могу хоть сейчас, но есть проблема соседей. Потихонечку обрабатываю их, подводя к этой мысли — так, чтобы потом все эти колбы, мензурки и странные запахи воспринимались ими без раздражения. Ну и кухня… я на неё тоже посматриваю, и если удастся захватить без боя часть территории, то в моей голове будет праздничный салют!
Но всё это — чуть позже, тихой сапой, а пока — книги, расчеты… Я погрузился в мир формул, вспоминая и сверяясь с учебником, но долго не выдержал.
— Надо будет студентов поспрашивать, что ли… — подытожил я, захлопывая книгу.
Посидев некоторое время без дела, покосился было на окно, но там, как на грех, начался слякотный мокрый снег, швыряемый ветром во все стороны с остервенелостью палестинского подростка.
Странноватые ассоциации, возникшие в моей голове, привели мысли сперва к Ближнему Востоку с дружественными лобызаемыми арабами, а потом — к недружественному для СССР Израилю, еврейской культуре вообще, и наконец — роликам из ЮТуба, в которых подростки, и кажется, не только еврейские, танцевали под еврейские мелодии.
— Хм… — представив, как я покажу на ближайшем занятии что-то подобное, попросив ребят наиграть «Хава Нагила», закхекал, подавившись смехом. Хотя…
Встав, я размялся как следует, и, раз уж погода не гулятельная, принялся отрабатывать отдельные движения, а потом, разогревшись, попробовал танцевать, и кажется, вышло неплохо!
… а отдельные движения, кажется, можно будет показать нашему хореографу. Без привязки к мелодии, разумеется…
— Вот как это у тебя получается?! — перекрикивая шум в душевой, не унимается Володька Евстратов, вертящийся под тугими струями воды в соседней кабинке, — Я, блин ночами не сплю, а у тебя на-гора чуть не каждую неделю что-то новое!
— Палыч Мишку в хореографическое уговаривает! — не переставая намыливать голову, вклинился в беседу Пашка из соседней кабинки, — говорит — талант!
— Вот же чёрт! Везучий! — завидует, и отнюдь не по белому, Володька. Длинный, прыщеватый по молодости, он не блещет способностями, и только в танцах у него что-то получается, но не за счёт талантов, а только и исключительно усердия.
Будущее у него уже предопределено, и в нём фигурирует Училище Культуры, ансамбль песни и пляски Советской Армии в качестве места срочной службы, а после — работа хореографом в одном из провинциальных ДК. Ну а потом, лет через десять-пятнадцать, и пост директора этого самого ДК, как морковка.
Уже сейчас Володька прикидывает иногда вслух, в каком из ДК лучше коэффициенты зарплаты, да где лучше делать карьеру, и где его родственники и знакомые родителей могут помочь, а куда они не дотянутся при всём желании.
В провинции, по его словам (не то чтобы я хотел это слушать!), сделать карьеру много проще — просто за неимением желающих в принципе ехать в провинцию. Стать директором ДК годам к двадцати семи, задача вполне реальная, но так уж ли нужен этот пост, если это колхозное ДК, и перспективы хотя бы на район — крайне туманны!?
Пока он склоняется к тому, чтобы поехать на Севера́ — там и деньги другие, и карьеру, какую ни есть, можно сделать быстро. Другое дело, условия…
— Да не пойду я! — вертясь под душем, смываю мыло, но лейки как таковой нет, и струя воды бьёт куда-то в бок, и притом, стоит только тронуть вентиль, всегда по разным траекториям, иногда чуть не полметра в сторону, в соседнюю кабинку.
«Хоть такой» — мысленно утешаю себя, вспоминая, как в предыдущем помещении душа просто не было. Я уже думал, что на черта мне вообще такое удовольствие, подумывая бросить к чертям Локтевский ансамбль и перейти на тот же баскетбол в ближайший Дворец Спорта — просто потому, что там есть нормальные душевые.
— Не пойду! — повторяю ещё раз, — Химия, биохимия, может мед! А танцы — вон, Володька пусть на себя берёт! За всю Локтевку!
Мыло наконец смылось, и я, не слушая дальнейших, нисколько мне неинтересных рассуждений и шуточек, вышел из душевой, шлёпая по разбитому кафелю резиновыми банными тапочками. Почему-то, где бы я ни мылся в общественном месте, кафель всегда разбитый, такие вот особенности советской действительности.
В раздевалке тесно, шумно, и пахнет отнюдь не розами. Подростки в пубертате и так-то не благоухают, а мальчишки, ко всему, часто ещё и неряшливы.
Как ни старался, но вовсе уж избежать прикосновений голых спин, рук и жоп не удалось, так что одевался я быстро, бдительно поглядывая по сторонам. Возраст такой… и толкнуть могут товарища шутки ради, и в «сифу» поиграть грязными скомканными носками, или что не легче — трусами.
Благо, штучки в стиле обезьяньих стай жёстко пресекаются как педагогами, так и старшими ребятами. Всякое бывает, но страшнее «сифы» или коротких разборок на эмоциях, на моей памяти пока не было.
— … как там это у тебя? — вышедший из душа Володька, будто продолжая разговор, схватив себя за ногу, пытается повторить движение, и, понятное дело, оскальзывается, хватаясь за всех подряд. Зрелище… не самое эстетичное, честно говоря.
— Так… — отвечаю неопределённо, шнуруя ботинки. Тема эта, честно говоря, мне не очень интересна. Рассказывать о ЮТубе и о том, что я любил смотреть «под кофе» ролики с танцами, как-то не тянет.
Высиживать яйца в душной и влажной раздевалке не стал, выйдя в холл, где уже стоят ребята постарше, беседуя о разном. Мелюзга в ожидании родителей бегает, толкается, хихикает и создаёт звуковой фон, немногим, пожалуй, тише, чем возле взлетающего самолёта!
— Опять мелких обижают, — делится Борис, крепыш со сломанным носом, ухитряющийся совмещать танцы и бокс, и всё — на очень приличном уровне, — Надо снова собраться и объяснить шпане…
Разговор как-то очень быстро перетёк с «надо бы», на обсуждение конкретных планов. Стратегия, тактика, возможные союзники и пути отступления…
… но это я, а ребята, в силу возраста, всё больше вываливают предложения из разряда «Приехать всей толпой и отметелить кого попало!» Пубертат, мать его… гормоны на голову давят, а тут ещё и сакральное по подсознанию — «Наших бьют!»
— Да нет же, нет… — стоя у большой, довольно схематичной карты Москвы, сложенной из мозаики, я доказываю свою точку зрения, — Какое там толпой? Вы чего? Милиция если не остановит, так шпана просто рассосётся!
— По времени! — похлопываю себя по наручным часам, — Одни на автобусах подъедут, другие на метро, третьи ещё как-то! Разом, и со всех сторон! Маршруты только определить, проехаться и пройтись по ним, чтобы не было заминок…
— Ну что же… — потёр нос крепыш, — я за! Давай, Миша, командуй!
— Вы как, парни? — обвёл он взглядом остальных, давя силой возраста и авторитета, — В деле?
— В деле, в деле… — проворчал один из парней, — Командуй, Миша!
Проснувшись и резко сев в кровати, я несколько секунд приходил в себя, пытаясь осознать, где я, и собственно — кто…
Спустившись по лесенке, нашарил ногами тапочки и вышел за дверь, осторожно прикрыв её. В ванной, вдумчиво пообщавшись с унитазом, долго умывался, вспоминая перед зеркалом сон, истаивающий, как дымка под солнцем.
Снилась сперва классная, а потом — Таня, а чуть погодя и Верочка, худенькая вертлявая девчонка из посёлка, с чу́дными зелёными глазами, обещающая вырасти в необыкновенную красавицу, и всё было — очень странно! Подробности сна растворяются в прозаической реальности, помню только, что мозг сгенерировал какое-то подобие РеалРПГ[58], и было это очень интересно, странно и реалистично. Но всё, что я запомнил отчётливо, так это мягкий, мелодичный женский голос, произнёсший «Загрузка завершена».
— Нет, ну бред… — негромко бурчу себе под нос, пытаясь поймать тающие воспоминания, — бред же!
… но, будто надеясь на что-то, несколько минут я потратил, пытаясь вызвать перед глазами интерфейс, и понятное дело — безрезультатно. А жаль…
Но как бы то ни было, ощущаю я себя необыкновенно цельным, и некоторая двойственная моего сознания ушла, как и не было. Навсегда это, или нет, не знаю, но здесь и сейчас я ощущаю себя именно мальчишкой, который помнит прежнюю жизнь. Жизненный опыт и память остались при мне, но сейчас я именно подросток!
Я и раньше воспринимал себя так, но где-то в голове всегда маячило взрослое, умное и немного нудное Альтер Эго. Слабенько, где-то в самой глубине… но оно всегда было, а теперь — нет…
… и это, пожалуй, к лучшему.
Нет больше двойственности сознания и выглядывающего иногда в бойницы зрачков взрослого мужика, запертого в подсознании, пугающего сверстников и настораживающего родителей. А сейчас — это только Я, и никакой двойственности!
Я — Миша-Моше Савелов… и не только Савелов, но об этом — как-нибудь потом. Может быть.
Родня моя по отцу, будь то с немецкой или еврейской стороны, в истории отметилась, и местами — ярко. За бабушку и дедушку мне краснеть не придётся, а вот дяди и тёти…
С одной стороны — «Комиссары в пыльных шлемах», троцкисты и заговорщики, горящие идеалами Революции и не боящиеся лить кровь — ни свою, ни тем более — чужую! Пожар Мировой Революции и попытки её экспорта, продотряды и расстрельные списки, подписываемые недрогнувшей рукой.
Все они, кто не сгорел в разжигаемом ими же пламени, не умер от последствий ран и болезней, были убиты в тридцатых годах, и никто, что характерно, не реабилитирован посмертно.
Не потому, что злодеи — вся советская верхушка была ничуть не лучше, да и сейчас у власти отнюдь не травоядные! А потому, что они представляли реальную оппозицию нынешней Власти, а вот это — не прощается никогда.
С другой же стороны…
… с другой стороны всё, в общем-то, то же самое… но совсем с другой стороны!
Молнии в петлицах, генеральские чины и причастность, пусть даже косвенная, к названиям местности, которые на слуху у каждого советского человека и тем более — у каждого еврея…
… но в основном, конечно, «просто» офицеры, выполнявшие приказы и не дававшие себе труда задуматься, что приказы могут быть преступными, и что может быть, не все приказы стоит выполнять.
С маминой же стороны понятно только, что иногда раввин — это очень непросто, и какая там запутанная цепочка родственных связей, учеников и влияния, в СССР лучше не вспоминать, и даже — не думать. Потому что сионизм там самый настоящий, а имена и истории, стоит только копнуть, могут оказаться такими, что плохо будет многим!
Ну а я… я Михаил-Моше Савелов. Пока. Всё остальное — потом, может быть.
— Ф-фу ты… — выдохнул я, пытаясь понять, как от РеалРПГ в ускользающем сне пришёл к такому. Но не придумав ничего, просто умылся ледяной водой, и кажется, проснулся окончательно.
Вернувшись в комнату, глянул на часы, стрелки которых только подбираются к четырём, но спать… Сна, что называется, ни в одном глазу, и, взяв свои записи, потихонечку прошёл на кухню, пытаясь, раз уж не спится, провести время с пользой.
Разложив на столе дешёвую, туристическую карту Москвы, испещрённую пометками, некоторое время посидел над ней, сверяясь с записями и загружая в память подробности предстоящей операции.
— Кофе… мне нужно кофе! — встав, зашарил по полкам, и о чудо, оно нашлось! Именно «Оно», а никак не «Он!» Кто бы что ни говорил, но иногда кофе, это именно «Оно», и другого в Союзе почти не бывает.
Сам по себе он, в общем-то, не особый дефицит, хотя «доставать» его приходится даже в Москве. Выверты советской торговли выше моего понимания, но кажется, дефицит некоторой продукции раскачивают искусственно.
С тем же кофе… он как бы есть всегда, но — не везде! Всегда нужно куда-то ездить, часто — отпрашиваться с работы, чтобы успеть отовариться, стоять в нервных очередях и льстиво улыбаться знакомой продавщице, у которой таких как ты — сотни! Но — есть… как бы.
Прикрыв дверь, распахнул форточку. Котельная жарит совершенно нестерпимо, хотя на улице слякоть и ссыкоть, а крещенские морозы остались далеко позади.
Кофе я себе сделал чёрный, крепкий и совершенно несладкий, под настроение. Делая крохотные глотки, медитирую над картой, пытаясь раскочегарить мозги на полную мощность.
Кто, где, откуда… и время, время! Нас, локтевцев, так-то не одна сотня, но в основном мелюзга и девчонки, а ребят, хотя бы в силу возраста способных дать отпор шпане, едва ли полсотни. Минус те, кто вовсе не проходит по здоровью или просто испугался.
Намечались ещё ребята из технаря, враждующего с нашими обидчиками, но там свои сложности, и потому — увы!
Зато прорезались неожиданные союзники из парочки музыкальных школ и Культпросветучилища, которых понаехавшая лимита, делающая набеги из своего Выхино задрала ничуть не меньше нас, а пожалуй, что и больше!
— … но надеяться на них не стоит, — постановил я после размышления, — Очень уж они на своей волне!
Снова пометочка, и снова — то кофе, то карандаш грызу, на закуску. Нас, локтевцев и примкнувших ребят из музыкальных школ, достаточно мало, а гопоты в Выхино — много! Поэтому нужно создавать локальное численное преимущество в каждом конкретном месте.
«Суворов, блин, — мне стало смешно, — не числом а умением… Стратег доморощенный!»
Но стратег я там или кто… но раз уж ввязался в эту историю и стал, неожиданно для себя, «Предводителем команчей», то сливаться… нет, не вариант!
— Надо будет пообщаться с авторитетными ребятами, — бормочу себя под нос, — на будущее.
Сейчас, если мы не облажаемся, меня будут слушать, но я хочу (и надеюсь, буду!) говорить не только и даже не столько с позиции силы. Попытаюсь мягенько этак попенять — что же вы, такие уважаемые, не пресекли?
Художников, музыкантов и актёров не принято цеплять, по крайней мере — всерьёз.
А я хочу не то чтобы профсоюз… не выйдет этого в советских реалиях. Но вот навести какие-то мосты между музыкантами и представителями, скажем так, другого полюса, так почему бы и не да?
Это только отчасти — корпоративная солидарность, а отчасти — личная выгода, маячащая на горизонте! Когда личное с общественным перемешивается, это, я считаю, самое то!
Ребят из разного рода ВИА, хоть официальных, хоть самодеятельных и насквозь неформальных, я знаю лично, и пользуюсь в этой среде не то чтобы большим, но всё-таки — авторитетом. Не столько за музыкальные способности или, скажем, способность «забодать» взрослого парня без серьёзных последствий для себя, сколько за знание английского.
В этой среде английский востребован, и знают язык, хотя бы по верхам, очень и очень многие. Но далеко не все… и почти все — по верхам! А тут я, способный сделать перевод песни «с листа», учитывая притом подтексты, контексты и жаргонизмы.
Английский здесь у большинства, даже у рокеров, если и есть, то это — классический «Лондон из зэ грейт кэпитал», который понимают только учителя английского в СССР! В лучшем случае — очень академический, по словарям, Диккенсу и Шекспиру. А вот живой, разговорный английский, знают немногие избранные, и в их числе — я[59].
Ну а Русский Рок сейчас — это английские каверы и плохие (очень плохие!) переводы и аранжировки, своего мало. Поэтому в меня не то чтобы вцепились…
… но заметили, а свои таланты, с недавних пор, я начал монетизировать!
Ничего (пока!) серьёзного, но бесплатные билеты на официальные концерты я могу получить «на раз», а это уже — немало. Про то, что в баре или в кафе за меня всегда платят и не попрекают этим, или про импортные жвачки и сигареты, которые, по факту, почти валюта, и говорить не приходится!
А жвачка, отданная старосте, или пачка «Мальбора», сунутая «на общак» ребятам из школы, это мелочь для меня, а для подростков, да и не только, вполне весомо.
Никакой спекуляции, боже упаси! Бесплатно, совершенно бесплатно…
… просто не всем.
В планах — становление не то чтобы продюсером, но скажем так — человеком, который может решать какие-то вопросы. Не (упаси боже!) спекуляция на этом, а так — подработка не без пользы для своего кармана.
Никаких денег, или (тем более!) валюты, но пачка американских сигарет, билеты на концерт или джинсы в подарок, могут серьёзно облегчить нашу жизнь в условиях СССР, с его вечным дефицитом и погоней за красивой западной жизнью.
Вот, к примеру — оставшиеся полпалки сырокопчёной колбасы в нашем холодильнике, как результат хороших отношений мамы с одной из постоянных клиенток в парикмахерской. С одной стороны — билет на концерт для дочери-студентки — в подарок, от всей души! Ну и с другой, соответственно… в подарок, разумеется, к какой-то дате приурочили.
А мог бы и продать, к слову. Десятка за билет, не меньше! Колбаса дешевле стоит, да и, при желании, её можно купить, хотя и дефицит. Побегать, постоять в очередях… но можно, это всё-таки Москва.
Но это уже — спекуляция! А так — подарок, и связи с полезным человеком, искренне благодарным, и воспринимающим тебя не продавцом, а как минимум — приятелем.
Не то чтобы мне очень всё это нравится, но это, чёрт бы его побрал, СССР! Здесь иногда важнее не деньги, а связи! А колбаса… да чёрт бы с ней…
Это, на самом деле, мелочь. Важнее то, что они, эти самые связи, есть! А когда и зачем они могут пригодиться, не знаю… но точно знаю, что в СССР без них — никуда!
Поэтому…
… я опустил голову и принялся снова и снова проверять информацию, ломая голову, а всё ли я учёл? Этот набег на выхинцев, если он выйдет хоть сколько-нибудь удачным, в копилку моей репутации ляжет очень весомо!
Да и в конце концов, за ребят постоять надо! А то в самом деле, обнаглели!
— Ну всё, хватит! — я решительно отложил бумаги в сторону, понимая, что ещё чуть, и сам себя перегружу так, что мозги откажут. Собственно, они уже начали сбоить…
Сейчас я даже не представляю, что в операции можно поправить, улучшить или изменить, ну а потом, разумеется, всплывёт всякое, как это обычно и бывает. Дьявол, как известно, кроется в деталях, а я, хотя и участвовал в драках а-ля «район на район» и в этой, и в прошлой жизни, наверняка не учитываю какие-то особенности времени и места.
Транспорт, например… есть ли задержки, насколько автобусы загружены поздним утром выходного дня? А в полдень? Сможем ли мы втиснуться? По предварительным подсчётам — да… но на то они и предварительные!
А скорость реакции правоохранительных органов? А реакция окружающих взрослых? Вопрос…
Нет, так-то у мужиков не принято вмешиваться в подростковые разборки, если они не переходят некую черту. Но она, эта самая черта, штука плавающая…
Где-то на пацанские разборки не брезгуют приходить парни, отслужившие в армии, щедро отваливая люлей пацанве, и ощущая себя не иначе как полубогами. А где-то — есть градация по возрастам, и подросткам, заканчивающим школу или шарагу, участвовать в разборках ребят на пару лет помладше, дикое западло.
А отмороженная выхинская лимита, начинённая бывшими уголовниками, как пасхальный кулич изюмом, это, скажем так, очень своеобразная субкультура, реакцию которой, не поварившись в этой среде, предсказать достаточно сложно. Всякое может быть, и это «всякое», по возможности, нужно предусмотреть!
Поглядев на часы, насыпал в кастрюлю геркулеса, и, присолив, поставил на газовую плиту. Потом пришёл черёд изюма и ма-аленького кусочка сливочного масла.
Поел через силу, заставляя себя жевать нормально, то и дело поглядывая на часы, стрелки которых ползут издевательски медленно. Потом, всё так же поглядывая на часы, хрустел гренками, щедро приправленными перцем и солью, запивая говяжьим бульоном.
Время тянется медленно… и не субъективно, а объективно! Вот, к примеру, знаю уже достоверно, что если включить газ на определённую мощность и поставить толстую чугунную сковороду на огонь, плеснуть масла и кинуть гренки, то готовы они будут минуты через три-четыре. А сейчас — делаю всё то же самое, а готовность — через минуту… вот как так?!
Не зная, чем себя ещё занять, начистил маме под будущий борщ овощей и всячески подготовил кулинарный плацдарм, ещё раз почистил зубы, и, не силах больше сидеть, оделся и вышел в промозглую, тёмную ещё Москву, на ходу поднимая ворот старой куртки.
Ещё совсем рано, прохожих на улицах почти нет, да и откуда бы им взяться? Воскресенье, да и если кому надо на смену, то они только-только просыпаются, ну или может быть, сидят сейчас на кухне, ковыряя вилками яичницу и отхлёбывая чай.
Попадаются лишь редкие рыбаки со своими ящиками из фанеры, с бурами и пешнями на плечах, хлюпающие по раскисшему снегу валенками, вбитыми в безразмерные калоши. Никогда не понимал этого удовольствия…
Пока я шатался бесцельно по улицам, меся ногами снег пополам с грязью, стрелки часов подошли к заветной отметке, и на «Маяковской» уже начали собираться ребята. Здесь командиры групп и проводники, в силу разных причин знающие местность в Выхино — более или менее.
— Здоров… — обмениваемся рукопожатиями, выпячивая челюсти и всячески демонстрируя крутость и маскулинность.
— И тебе не хворать…
Общаемся преувеличенно бодро, всех чуть потряхивает от предстоящего. Нервы, м-мать их…
— А что это у вас? — бдительная бабка заглядывает через плечо, подслеповато щурясь на кроки и пометки.
— Городское ориентирование! — отбрехался я, — К соревнованиям готовимся!
— Да? Молодцы какие… — закивала та, — вот я в своё время…
… к счастью, толпа вскоре унесла её прочь, и нам не пришлось выслушивать длинную, нудную и тупую (поучительную, по мнению бабки!) историю её жизни, приправленную ароматами старческого немытого тела и запаха изо рта.
— Да, да… — кивает один из ребят, делая пометки, — а это?
Поясняю… хотя ну всё же ясно! Всё ведь постарался предусмотреть!
Но… нет, и дело здесь не в тупости приятелей, или в моём неумении объяснять, а кажется, снова всплыла разница менталитетов, воспитания, образования и жизненного опыта. Сталкивался уже, и думаю, столкнусь ещё не раз!
— Все всё поняли? — переспрашиваю ещё раз, — Вопросы?
— Да вроде ясно всё, — с сомнением тянет Серый, почёсывая прыщи на подбородке.
— Тогда расходимся… — командую я, подавая пример, и не представляя, где и как я проведу эти часы!
Полупустое метро, пересадка, автобусная остановка. На ней стайка озябших пацанов, старательно делающих вид, будто незнакомы друг с другом. Особого смысла в такой конспирации нет, но лучше уж так, чем сбиться в стайку, начав возбуждённо обсуждать предстоящие действия.
Подъехавший автобус, полупустой по этому времени, выпустил на остановку клуб вонючих выхлопных газов и собрал всех нас внутри себя. Запахи плохой соляры, жар от печки и одновременно — сквозняк изо всех щелей. Всё как всегда…
На сиденьях дремлют бабки, закутанные в старые долгополые пальто, возвращающиеся с покупками с рынков. Едва ли не каждая вторая одета так, что если их фотографии прикреплять под статьями и заметками о Дореволюционной России, подвох заметят немногие. Какие-то плюшевые, выцветшие и вытертые юбки, телогрейки поверх пальто, по несколько платков на головах, и выражения лиц — те самые, аутентичные.
— Держись рядом, — негромко наставляю «волонтёра» из музыкальной школы, то и дело нервно поправляющего запотевшие очки, — и вперёд не лезь. Да! Ты совсем не видишь?
— Да вижу, — мямлит тот, снимая, наконец, очки, и пряча их в массивный футляр, исчезнувший где-то в недрах старой куртки. Мы все здесь — в старом, в том, что не слишком жалко…
Волонтёры наши настроены боевито, но нервничают заметно больше прочих. Мы, как-никак, привыкшие друг к другу, и ощущение плеча, ну или… хм, локтя товарища, немного успокаивает.
— За спиной у меня держись, — тихонечко предлагает Длинный своему приятелю из музыкальной школы, — я если кого с одного удара не свалю, то вцеплюсь, и тогда уже ты…
Волонтёры наши — все чьи-то приятели и друзья, без исключения. «Локтевка» достаточно разветвлённый коллектив, и всякого рода творческий народ со всей Москвы перемешивается здесь, приходя и уходя, обзаводясь знакомствами. Если бы не необходимость хранить тайну и опасение, что информация о предстоящем набеге просочиться куда-то не туда, мы бы смогли набрать куда больше бойцов.
Но смысла в этом нет, потому как в этом случае выхинцы просто встречали бы нас на остановке толпой, выхватывая все подъезжающие автобусы и отлавливая чужаков. Ну или, в лучшем случае, это была бы драка толпа на толпу, с членовредительством и последствиями.
Водитель что-то прохрипел, но мы и без него знаем — пора! Высыпавшись из автобуса, подтягиваемся, и чуть помедлив, идём в нужную сторону — благо, с картами Выхино, на тот самый «всякий» случай, ознакомились все.
Народу не слишком много — воскресенье, и на улицах преимущественно галдящая детвора и редкие мамаши с малышами. На нас они особого внимания не обращают, но это — пока!
Местная шпана — та, что уже проснулась, кучкуется в новостройках и на задах бараков, и нас пока не видит.
— Время! — шепчу одними губами, поймав глазами командира одной из групп, идущей в полусотне метров от нас, и подношу запястье с часами к глазам.
Кивок…
… и события начинают ускоряться. Без лишних слов сворачиваем за угол, и вот они — стоят, курят…
— Н-на! — выдыхает Длинный, без лишних слов заряжая в голову ближайшему. Нокаут! Ну а хер ли… свинчатка, она решает!
Не мы такую игру начали, ребята! Но играем теперь по вашим же правилам! Война пришла на вашу территорию!
Я пробиваю с ноги в живот и добиваю влетевшего в сарай парня, никак не меньше шестнадцати лет, ударами по голове, от которых тот закрывается руками. Поплыл…
Ну, до тяжких доводить не буду, поэтому носками ботинок тщательно обрабатываю голени и бёдра уже упавшего противника. Тяжких нет, а хромать до-олго будет…
— С-сука! — сдавленно шипит тот, и… н-на! Впечатываю ему подошву в морду, кровяня её и расплёскивая губы с зубами. Не мы первые, ребята, не мы первые…
Вот что вам в вашем Выхино не хватало? С какого рожна к нам припёрлись порядки наводить? Причём, скажем так, не конвенционными методами… ну и получите ответочку!
— Всё? — удивлённо спрашивает кто-то из ребят. Драка, а точнее — избиение, закончилось менее чем за минуту, что при численном преимуществе и эффекте неожиданности — совсем неудивительно!
— Угум… — киваю я, мельком оценивая поверженных противников, — двигаем дальше! Время, ребята, время!
Не бежим, бережём дыхание, но идём быстро. Крики… переглядываемся и срываемся с места.
— Наших… — начавшийся даже не крик, а всхлип, оборвали ударом в душу, а потом в толпу выхинцев, начавших было давать отпор, с тыла врезались мы. В плотной толпе мои навыки работы коленями и локтями — самое то!
— С-су… — начал было проговаривать один, подавившись на выдохе ударом колена под рёбра. Успеваю сделать ещё несколько ударов и останавливаюсь, отходя в сторону и поглядывая по сторонам.
— Уби-или… — завыла сиреной одна из мамаш, прогуливавшаяся с мелким, хватая того в охапку и куда-то убегая. Это она врёт… надеюсь!
А мы уже бегом — дальше, и несколько местных ребят, выскочивших из подъезда, торопливо заскакивают назад. За ними!
Коротка ожесточённая схватка в тесноте подъезда, и мы выскакиваем наружу, переполошив весь подъезд, под рёв разбуженных мужиков, обещающих нам анальные и прочие кары. В подъезде — избитые, охающие, окровавленные подростки, и взрослые мужики — матерящиеся, злые!
— Сука… — а это уже наш волонтёр, получивший каменюкой по башке — благо, вскользь…
— Бегом! — реву я, и мы набегаем на выхинцев, сминая их боевые порядки и вынося на пинках. В ход уже идут камни и дреколье, но мы и к этому готовы!
Соединяемся с другими отрядами, и ещё минут пять бесчинствуем, по итогу отоварив пиздюлями около сотни подростков и с десяток мужиков, решивших за каким-то чёртом влезть в чужую заварушку.
— К остановке двигаем! — ору я, и мы, уже не опасаясь запалить дыхалку, лосями несёмся в нужную сторону, а там, не разбирая, штурмуем автобусы — любые, лишь бы отсюда! Я с Длинным заскакиваю в последний, когда где-то там, вдали, слышится рёв разъярённой толпы. Успели!
Переглядываемся торжествующе, не слушая бабок, несущих извечное своё про милицию, в которую бы нас, фулюганов, нужно бы сдать! Где вы, такие правильные, когда ваши внуки устраивают беспредел, или это другое?!
Сбор — у ближайшей остановки метро. Пересчитываемся… все на месте! Вот целы — не все, это да… Физиономию у некоторых ребят такие, что ой…
Да и у меня ноют отбитые предплечья, саднит лоб, разбитый неудачно о чью-то морду лица, и набухает кроваво поцарапанное веко.
— Фигня! — озвучивает общее мнение один из волонтёров, прижимая к синяку старый, дореформенный медный пятак, но сияя отчаянной и лихой улыбкой, — Как мы их, а? Пусть знают!
По хорошему, нам бы сейчас разбежаться, не отсвечивая на всю округу физиономиями. Да хотя бы не галдеть возбуждённо, размахивая руками и повествуя громкими, срывающимся на фальцет голосами, о подвигах богатырских, но нет…
— … а я ему с носка — по бейцам — н-на! — светится от радости долговязый и тщедушный на вид Моня, — А потом — по роже, и коленом…
Моня, несмотря на прозвище и внешность, ни разу не еврей, но — бывает! Стереотипы, они такие стереотипы… и если человек черняв, горбонос, интеллигентен и играет на скрипке, то он, кончено же, еврей.
— Моня, не шепети! — весело перебивает его Лёшка, не отрывая от виска комок тающего снега, собранного с чугунных перил, — Ша! Всё было совсем не так!
Курносый, веснушчатый, скуластый, белобрысый… таких, на самом-то деле, немало среди ашкеназов. А он, вообще-то, Иосиф, а Лёха — не имя, а прозвище, образовавшееся от паразитного «Лехаим», которое тот пихает куда ни попадя, заменяя им русские матерные междометия.
— Моня! Я скажу да за твоё геройство… — за каким-то чёртом Лёха взял на вооружение одесский говор — такой, каким он его видит и понимает, но как по мне, получается скорее нелепо. Однако если хочется, то почему и не да?
— Хулиганы… — шипит, проходя мимо, полная дама с авоськой, набитой так, что ещё чуть, и треснет, — вот сейчас милицию вызову!
В ответ — хохот! Хулиганы? Мы? Впрочем, если подходить формально…
— А кульки, кажется, застряли, — озабоченно говорит кто-то из ребят, пытаясь накапавшую из носа кровь со старой куртки, не замечая, что на физиономии её много больше, и она, засохшая, придаёт ему вид вурдалака.
— Парни… парни! — повышаю голос, — Хорош! Устроили тут не то базар, не то митинг! Сейчас дождёмся, выхинские подъедут! В метро!
Мы уже начали было спускаться, когда подъехали, один за другим, несколько автобусов, из которых высыпались «кульки», общаясь между собой довольно-таки бессвязно, но очень эмоционально.
— … а хули вы…
— … а я ему н-на! Ногой в рожу! Тот поручень отпустил, а Витька водителю орёт:
«Трогай, мля! Не видишь, сейчас мясо будет?!»
В метро, по итогу, спускались все вместе, перемешавшись и очень эмоционально обсуждая произошедшее.
— Претензии?! — отгавкиваюсь от одетого в старый ватник Дьячка, одного из предводителей «Кулька», — С хера ли? Вы ж сами с усами, так какого хера мы под ваши хотелки подстраиваться должны? Огребли? Так я предупреждал! Время, время! На план наш хер положили, на разбивку по времени тоже, так какого хера недовольны теперь? Сами ведь всё, как и хотели!
В ответ всякая хрень, из которой можно вычленить разве что эмоции и отдельное, в стиле «русские своих не бросают».
— Так то русские… — негромко, но с вызовом произносит кто-то из «кульков», но тему не развивает. Среди нас, и в самом деле, довольно много евреев, не столько среди локтевцев, сколько среди примкнувших волонтёров.
Этим вдвойне достаётся — и за скрипочки с флейтами, и за профиль. А тем более сейчас, когда пусть неофициально, но — можно!
— Мля, Дьячок… — тру переносицу, — заглохни!
— Да я… — вскидывается тот.
— Пожалуйста, — поднимаю на него глаза, и тот сдувается, — Потом, если захочешь, поговорим, ладно? Вы все сейчас на эмоциях…
Нехотя кивнув, тот согласился и замолк, отвалив к своим. Заскакиваем наконец в вагоны, и я облегчённо (и незаметно) выдыхаю — пронесло!
Выхинцы, конечно, устроят погоню, но здесь и сейчас мы оторвались, а информация о массовой драке от водителей автобусов если уже не ушла в ментовку, то вот прямо сейчас они её получают. Сейчас ещё минут десять, а наверное, и поменьше, и около станций метро будут дежурить усиленные патрули, а это уже совсем другое дело! Пободаться с милицией, они, конечно, могут… но тогда будут сами себе злобные буратины!
— … нет, я всё понимаю, но… — не унимается один из «кульков» со своими претензиями. Опять — про то, что своих нельзя бросать…
… хотя какого чёрта?! Когда было согласование плана — вы сами с усами, а потом (внезапно!) мы, оказывается, костьми должны были ложиться, чтобы выгребать за вас ваше дерьмо?
— Парни, ещё раз… — обвожу их взглядом, — расходимся! Всё на сегодня, это ясно? Никаких прогулок с гордым видом по дворам, никаких посиделок где бы то ни было! Сейчас милиция жестить начнёт, это всем ясно? А тут мы, такие красивые, с фонарями и порванными куртками, да ещё всей толпой! Первые кандидаты!
— Да они и так всё выяснят, — бросает один из парней.
— Так, да не так… — парирую я, — зачем делать за них работу, да ещё и не в свою пользу? Кто там что видел и что наврёт, менты на десять поделят, особенно если мы отсвечивать не будем.
— Потом всплывёт всё равно, — задумчиво произносит Моня, с видом светского денди привалившийся к стене.
— Потом — это потом! — парирую я, — Серьёзных делов мы не натворили и на горячем не попались! Всякое, конечно, может быть, но если мы сейчас не будем на глаза попадаться, то менты нас особо искать и не будут, они такие вещи на тормозах стараются спускать.
— А… ну да, — согласился Моня, доставая папиросы, пачка которых тут же пошла по кругу, — показатели и всё такое…
— Они самые, — киваю одобрительно, не обращая внимания на загомонивших и закашлявших пацанов. Закурили, кажется, даже те, кто вообще не курит, воспринимая это, наверное, как обязательный элемент посвящения в мужчины, — Зачем им себе жизнь усложнять? Это ж дела заводить, бумаги писать, отсчитываться потом, что-то там раскрывать…
— А что раскрывать, если мы все несовершеннолетние? — удивился Длинный, — С одной стороны раскроют, а с другой — показатели из-за этого рухнут, — Ну и эта… воспитательная работа провалена!
— Вот именно! — соглашаюсь с ним, — А самое лучшее в такое ситуации для ментов — не делать ничего!
— А-а… — протянул тот, — логично! В залупу не лезть, из дома только в магазин, ментов пусть на себя выхинцы собирают! Ну и кульки, если им хочется!
— В точку! — засмеялся я, стукаясь с ним кулаком, а потом и с остальными парнями, — Ну всё, разбегаемся!
Разбежался я до ближайшей аптеки, запамятовав, есть ли дома нужное.
— Давай садись, — бесцеремонно сказала мне аптекарша, — гляну твой глаз!
Она очень ловко промокнула перекисью веко, болезненно ощупала его, вывернув в разные стороны, и постановила:
— Заживёт! Ничего страшного!
— Подрался, — констатировал бойкий дедок, коротавший в аптеке время, стоя даже не в очереди, а просто с такими же скучающими пенсионерами, обсуждающими здесь свои болячки и досаждающих персоналу аптеки. Ну и заодно — сноха-коза, сын неблагодарный…
— Не без этого, — соглашаюсь с ним, ожидая, пока провизор сделает мне какую-то чудодейственную мазь.
— Хоть за дело? — поинтересовался дед.
— Хулиганьё проучили, — не вижу смысла скрывать.
— Это дело, — закивал тот, и я уже ожидал, что он пустится в воспоминания, но нет, сдержался.
Из аптеки я вышел с повязкой на глазу и обещанием занести деньги как-нибудь потом, намереваясь (естественно!) это обещание сдержать. Адреналин уже не бушует в моей крови, и всё синяки, ссадины и ушибы чувствуются очень даже хорошо…
А ещё хлюпает в промокших ботинках, мокрая от пота спина начала подмерзать, и…
— А-апчхи!
… кажется, я слегка простыл!
От капитана пахнет табаком, «Тройным» одеколоном, по́том и валерианой, призванной, очевидно, замаскировать пошлый запах алкоголя — уловка нехитрая и старая, как мир. Полное, одутловатое лицо милиционера, со слегка обвисшими щеками и лопнувшими склерами в глазах, наглядно демонстрирует, почему у сотрудников Внутренних Органов ранняя пенсия.
В кабинет заходят и выходят коллеги, какие-то срочные посетители, и, несмотря на сырой сквозняк, тянущий из открытой форточки, табачный дым не успевает выветриваться. Пахнет табаком, пылью, мышами и почему-то — кислой, а вернее, прокисшей капустой.
— … а Зоя говорила… — продолжают беседу вошедшие в кабинет упитанные женщины, — Василичь! Принимай документацию!
— … да ты шо? — восклицает одна из них с таким яростным интересом, что я, пусть ненадолго, жалею, что не знаю, что же там говорила Зоя?!
— Посиди пока, — ещё раз велит мне капитан, погружаясь в документы.
Агакаю без нужды, потому что… а что, собственно, мне остаётся делать? Я знаю, что отчасти эта текучка — нормальное состояние дел, а отчасти — на меня пытаются давить милицейской атмосферой, но последнее получается плохо.
— Ну и что же мне с тобой делать? — будто продолжая беседу, спрашивает капитан, сцепляя руки в замок и опуская на них подбородок, расплывшийся по пальцам. Пожимаю плечами, старательно не глядя ему в глаза, и следующие несколько минут слушаю, как он нудно и устало перечисляет, какие статьи Уголовного кодекса мы нарушили, и что нам за это может быть.
Врёт… и я знаю, что он врёт, и он, кажется, тоже знает, что я знаю… но врёт!
Не знаю, почему… но вернее всего, это низкоуровневый юнит, неспособный на сложные действия, или быть может — способный, но не желающий напрягаться. Таких большинство — хоть в милиции, хоть где.
Сама система такова, что напрягаться не имеет смысла, вот большинство и не напрягается. Все эти «пятилетки в три года» в большинстве своём просто лозунги, игра со статистикой, изначально заниженные показатели и штурмовщина к датам.
— Да что ты с ним цацкаешься, Василич? — хлопнув папкой по столу, перебивает его худой, долговязый старлей лет тридцати, необыкновенно похожий на бассет хаунда, — Хулиганьё!
Он продолжает что-то говорить, горячо и очень напористо, хлопая папкой по столу, вколачивая кулак в свою же ладонь, и всячески отыгрывая роль «плохого копа». Получается… да так себе получается, но для обычного подростка, наверное, сойдёт.
Напугается далеко не каждый, но по ответной реакции можно многое понять. А в моём случае…
С одной стороны — я несовершеннолетний, и то, что меня сейчас допрашивает (то есть беседует) милиционер, и происходит это не в присутствии родителей или скажем, педагога, уже нарушение. Кажется…
Сделать мне по закону можно немногое, да и то — себе во вред. Показатели и всё такое. Поэтому и заметается под ковёр всякое, что хоть как-то связано с подростками — драки район на район, к примеру, даже и с отягчающими.
С другой стороны, мент может взять меня «на карандаш», и, обидевшись, устраивать мне профилактические беседы при всяком удобном случае. А чуть погодя — постановка на учёт с репутацией «плохого парня», и в восемнадцать лет — пристяжка к какому-нибудь мелкому делу и увлекательное (нет!) путешествие в казённый дом.
Балуются здесь таким… меньше, чем в моём времени, но — всё есть! Подбрасывают, фабрикую, бьют…
— … а мы теперь посты вынуждены ставить в Выхино, чтобы тамошняя молодёжь в город не рвалась, громить всех подряд. Выпускаем только малыми группами и следим…
Кривая усмешка, непрошенная и нежданная, прорезалась прямо по незажившим ещё губам, по отливающим желтизной скулам. Секунда… и её нет, вот только капитану хватило!
— Ах ты чёрт! — совсем другим голосом произносит он, откидываясь назад. Не отрывая от меня взгляда, капитан зашарил в столе, ища что-то, — Ты ведь этого и добивался, так?
Я молчу, но капитан, судя по всему, и не нуждается в ответе, читая по моему лицу вполне достаточно. Он, какой ни есть, всё ж таки профессионал.
— Вот же чёрт… — растерянно сказал он, и, мотанув головой, хохотнул, — стратег!
Отвлёкшись ненадолго, он вытащил смятую пачку из ящика стола и недоумённо уставился на неё.
— Всё скурил, что ли? Или помогли? — спросил он сам себя, — А ты сиди!
Выйдя в коридор, он вернулся через минуту с папиросой и коллегой.
— Вот! — тыкнул в мою сторону капитан тлеющей папиросой, — Полюбуйся! Сидит, стратег одноглазый! Блицкриг, как по учебнику и ухмыляется, а нам теперь отдуваться!
В его голосе звучит возмущение человека, вынужденного (внезапно!) делать работу, за которую ему платят, и очень этим недовольного.
— Кутузов, — усмехнулся коллега, с вялым любопытством глядя на меня, — ну-ну… Ты его личное дело открывал? Я бы сказал — Моше Даян[60]!
— К доске… — взгляд учительницы математики завис над классным журналом, — к доске у нас пойдёт…
— Моше Даяна давно не спрашивали! — невинно сказала Таня, хлопая ресницам и лукаво посматривая на меня. Девочки тут же, видя невидимое и понимая непонятное, зашушукались и захихикали, но очень, очень тихо…
— Да? — весело удивилась учительница, тая́ чёртики в глазах, — Действительно! Генерал, к доске! Посмотрим, как вы решаете уравнения!
Поднимаюсь и иду под общий хохот, поправляя повязку на глазу — царапина давно зажила, но вскочил и никак не проходит ячмень. Так что повязку ношу уже третью неделю, на радость одноклассникам, развлекающимся за мой счёт, и разумеется — мелкоте.
Для мелких я, наравне с одноруким завхозом, стал местной достопримечательностью, но у них там своя атмосфера. Новое моё прозвище мало что им говорит, не вызывая никаких интересных и понятных ассоциаций, а вот повязка на глазу — это да! Мы с одноруким завхозом (капитан Крюк!), внезапно — команда пиратского корабля, и здесь, в школе (первачки в этом свято уверены!) есть клад.
В школе сейчас эпидемия кладоискательства, слежки в самом дурацком стиле и прочей ерунды, от который хочется то материться, то хохотать в голос. Мне — чаще матерится…
…а вот завхоз, бывший танкист, и казалось бы, суровый неулыбчивый дядька, проникся ситуацией, и, развлекаясь, отыгрывает на все сто!
Набег на Выхино обошёлся для нас без значимых последствий. Не считая моего нового прозвища и поднявшегося авторитета всех «локтевцев», как пацанов чётких и правильных — с поправкой на местные понятия и жаргон.
Собственно, нас и раньше не слишком задевали. Мальчики со скрипочками, берегущие руки и не ввязывающиеся в драки отчасти поэтому, а отчасти — в силу интеллигентности, считались, да и считаются, существами травоядными и безвредными, обижают которых только недоумки и отморозки.
Недоумков, разумеется, хватает… Но одно дело — задевать интеллигентных ребят из музыкальных школ, шлифуя им карманы и физиономии, и совсем другое — коллектив, где есть совсем не интеллигентные танцоры, которым не нужно беречь руки, и которые лягаются — как кони!
Но «понаехавшие», не разбираясь в ситуации, решили всех «центровых» нагнуть через колено, показав тем самым удаль и молодчество, и начав, разумеется, с самых (как им казалось) безобидных. С какого чёрта им вообще понадобилось травить учащихся музыкальных школ, и откуда такая зоологическая ненависть к интеллигенции, вопрос отдельный…
В полной мере оправдав мои ожидания, выхинцы с сильным опозданием провели ответный рейд, отметившись в лучшем стиле арабских подростков в бунтующих кварталах Парижа. До сжигания автомобилей и коктейлей Молотова дело за малым не дошло, но один из милицейских «бобиков» был перевёрнут, а количество побитых стёкол и разным образом обиженных граждан, по слухам, не поддаётся исчислению.
Самыми обиженными среди граждан оказались менты, перевёрнутые, потрёпанные и злые за попранную честь мундира. На мундирах, то бишь на шинелях, после выхинцев остались чёткие отпечатки подошв и плевков. Но если оттереть и отстирать шинели не составило особого труда, то вот с репутацией и самолюбием оказалось всё намного сложнее.
Обиженные менты, у которых теперь к выхинской лимите личная неприязнь, просто выставили там стационарные посты, отсекая группы подростков, едущие в город в неурочное время. Один — возле автобусных остановок, и второй — возле ближайшей (но отнюдь не близкой!) станции метро, и проблема решилась.
Это ещё не комендантский час и не гетто в настоящем смысле этого слова, но «лайт-версию» этих понятий выхинцы прочувствовали хорошо, и судя по всему, эта история у них надолго.
Почему этого нельзя было сделать раньше — загадка для меня. Здесь, в СССР, много говорят о профилактике правонарушений, но пока менты не получили по жопам, причём отнюдь не в метафорических смыслах, ничего страшного в происходящем они не видели.
— В столовку идёшь, генерал? — толкнул меня в бок Артём, собирая вещи с парты.
— Угум… — киваю согласно, пытаясь расстегнуть заевший замок портфеля. Наконец тот поддался, и я со вздохом облегчения сунул туда тетрадь и учебник, подхватываясь вслед за приятелем, уже вышедшим из класса.
— Сочник и… — я нерешительно остановился, прислушиваясь к пожеланиям желудка, — гулять, так гулять! Язычок!
— Гуляка, — добродушно пробурчала буфетчица, выдавая запрошенное, — Пить что будешь?
— Канпот, — она выразительно поиграла щипаными бровями, — он ведь с узюмом! Почти вино! А, гуляка?
— А давайте! — залихватски машу рукой, принимая игру и стакан. С изюмом и с яблоками — ничего так, почти вкусно, а иногда и без почти. А выпечка — просто вкусная, без всяких оговорок.
Артём, устроившись напротив и понижая голос, рассказывает о своей пассии (которая об этом ещё не знает) и о соревнованиях по тяжёлой атлетике, каким-то причудливым образом связывая их воедино. Он ещё и сам толком не понимает — как… Но судя по всему, победа на соревнованиях даст ему плюс стопятьсот к харизме, и тогда его дама сердца неким чудесным образом заметит и оценит страдающего парня.
— Угу… — киваю, откусывая сочник, — а она?
Не скажу, что очень уж интересно, но телефона с интернетом и соцсетями, в который можно было бы воткнуться, пока не изобрели, а это — какая ни есть, а замена соцсетей.
Приподняв повязку, почесал глаз, вызвав тем самым бурление говн среди малышни.
— … на меня посмотрел! На меня! — пищит, обмирая от сладкого ужаса, мелкий чернявый шкет с выпавшим спереди молочным зубом.
— Ты дурак? — парирует его такой же мелкий и беззубый приятель, — Он на меня посмотрел! Это чёрная метка!
Морщусь… поднадоело, честно говоря! Я же не взрослый, авторитета для малышни сильно поменьше, чем у завхоза, ну и соответственно — тормозов у первоклашек поменьше. Бывает, что вовсе через край…
А они, решительно не понимая, что я не только вижу их прекрасно, но и слышу весь этот «театральный» шёпот, продолжают бестолковиться, обсуждая в тесной компании свои планы, и слышно их — на весь буфет!
— Погодь! — торможу вовсе уж завравшегося приятеля и ставлю стакан с компотом на стол, — Павел! Привет!
Подскочив к комсоргу, трясу ему руку.
— Ну что насчёт концерта? — не отпуская, склоняю голову набок, — Я с ребятами из ансамбля договорился, нам площадка для выступлений — сам понимаешь, во как нужна! Не первый состав, конечно, но и не вовсе уж сырые… а? Ну как?
— Хм… — он выразительно косится на руку, и я, посмеявшись смущённо, отпускаю её.
— Предварительно, понятное дело! — не отступаю я, — Сам всё решишь, с комитетом Комсомола и учителями! Я на лавры не претендую!
— Понимаю, — как-то суховато ответил тот, — но не могу пока дать ответ, подумать нужно.
— Ага… — озадаченный, возвращаюсь к Артёму, доедать выпечку и допивать компот, вполуха слушая его и думая — а что же, чёрт подери, это такое было?
Вчера… или нет? Да позавчера Павел сам подходил, напоминал, а тут — нате! Куб в квадрате!
После той драчки, он со своими комсомольскими амбициями отступил от меня, перестав агитировать за комсомол. Дескать, сейчас да, не время… но к майским история уляжется, и он костьми ляжет, а затащит меня комсомол!
Им такие как я, инициативные и талантливые, ой как нужны! Грозился в следующем году в комитет комсомола выдвинуть. А тут — такое…
Сидит сейчас с бульдожкой, старательно не глядя в мою сторону, а если вдруг и да, то обтекая глазами, и это странно! Будто бы мы поссорились… или он, флюгер Партии, узнал что-то нехорошее обо мне? Но что?
Шуточки про «Товарища Моше Даяна из 8-Б» ходят давно, и Павел сам скалил над ними зубы — первым. О моей национальности он, как комсорг, тоже знает прекрасно…
… хотя одноклассники, кажется, понятия об этом не имеют, а если кто и знает, то ему или ей — плевать! Хорошие у меня одноклассники.
— Слышали?! — перебил Артёма парнишка из параллельного класса, вертлявый, как обезьянка, — Знаете, как эту историю в народе прозвали?
— Ну, твою… — уточнил он, — когда ты с локтевцами против выхинцев задрался! Еврейский блицкриг!
Он захохотал, хлопая себя ладонями по бёдрам, и, полный восторга сплетника, отправился разносить новость дальше, а я, вставая из-за стола, поймал короткий, торжествующий взгляд бульдожки в мою сторону.
«Вот оно что…» — понял я, ощущая, как стремительно потеют ладони. Так-то — мелочь, но если даже Павел…
… то всё достаточно серьёзно.
Задумавшись, сажаю очередную кляксу и морщусь с досадой, негромко чертыхаясь и промокая листок. Шариковых ручек в продаже — днём с огнём не найти, а те что есть… лучше бы их и не было! Мажут, пачкают или встают в такую цену, что не каждый и купит.
Но купить-то в принципе можно… вот только в школе, по какой-то замшелой педагогической традиции, писать ими всё равно запрещено. Благо — нам, как старшеклассникам, можно писать хотя бы нормальными чернильными ручками, а малышня выводит буковки, окуная «вечное» перо в чернильницу, без шуток!
Это называется — «ставить почерк» и считается в советских школах важнейшим делом, важнее таблицы умножения и всего прочего. Важнее, наверное, только умение читать, да и то, полагаю, не везде.
На кой чёрт это надо, да ещё чтобы без помарок и чернильных пятен — убейте, не скажу! Но уроки, по крайней мере у малышей, это не тренировка интеллекта и памяти, а одни сплошные издевательства и рыдания.
На уроках ещё туда-сюда, а к оформлению домашних заданий требования такие, что, к примеру, у некоторых моих одноклассников младшие братья и сёстры по три-четыре часа раз за разом переписывают уже сделанные (!) домашние задания, добиваясь каллиграфического почерка и отсутствия помарок. На кой чёрт?!
По мне, так это отрыжка тех старцев из ЦК, дорвавшихся до власти и окопавшихся так, что не сдвинешь, гордящихся, по старой памяти, красивым почерком, и считающих этот скилл чем-то необыкновенно важным. Деревенские, блин, писари…
Считать за образование институты Красной Профессуры и им подобные сложно, и не только мне. В народе, если кто хоть чуть в теме, об этих заведениях отзываются с нескрываемым скепсисом, называя их не ВПШ, а ЦПШ[61], а раньше, говорят, ещё хуже было. Уровень образования давали — на уровне заученного цитатника Мао у хунвейбинов, зато крысиные волки[62] получались — лучше не придумаешь.
Аукается это всему Союзу и доаукается до развала… но зато — почерк. Зато — лучшее в мире (нет!) советское образование. И так во всём — упор на какую-то ерунду, зато действительно важные вещи игнорируются руководством даже не упорно, а упорото! Но если у людей — кругозор деревенского писаря, выбившегося в люди, может ли быть иначе?
Почерк же, равно как и отсутствие помарок в письме, якобы о чём-то там говорит. Хотя как по мне, так только о дрессуре!
Но, блин, учитывать приходиться. Вот и сейчас — пишу черновик письма, а потом — набело. А иначе — неуважение. А мне и так немного стыдно, что это всего лишь второе письмо моим поселковым друзьям, с самого нашего отъезда.
С другой стороны, писать приходиться с большой оглядкой, думая каждый раз, а стоит ли?
А потом, написав, откладывать на несколько дней и читать его снова, представляя себя то на месте «товарища Майора», то на месте излишне бдительного комсомольского активиста, относящегося, вдобавок, с большим предубеждением лично ко мне.
Быть может, я дую на воду, но… зная заранее, что письмо моё будут читать и перечитывать, по итогу, всем классом (за неимением, собственно, особых развлечений), с доброй половиной которого у меня сложные отношения, перестраховываюсь я не на пустом месте. Нисколько не сомневаюсь, что сразу или чуть погодя, информация из письма достигнет Кольки Второва, а этот ублюдок ненавидит меня буквально всеми фибрами души! Не знаю, что он может сделать, но нисколько не сомневаюсь, что захочет.
Да хотя бы диагноз взять! Мама его хранит на всякий случай, но в поликлинику по месту жительства не сдаёт.
Диагноз нехороший. С таким неминуема постановка на учёт в психоневрологический диспансер. А там — «белый» билет и клеймо, выжигающее все шансы на нормальную жизнь. Или — всё-таки армия, но какой-нибудь совсем «нехороший» стройбат, а после — всё равно дамоклов меч диагноза, зависший над головой.
Ну а учитывая, что психиатрия в СССР карательная, и что сволочи в белых халатах щедро отваливают диагнозы заведомо здоровым людям, мне рано или поздно (и скорее рано) поставят какой-нибудь диагноз, а вместе с ним — и серию уколов, превращающих человека в овощ…
… обратный адрес у меня — «до востребования!», и это — даже не Москва!
Но всё-таки — друзья, и поделиться — хочется. Умом понимаю, что лучше бы мне вырвать эту страницу из моей жизни, но… понимаю, что это — умом, и если я её вырву, то чувствовать себя буду последней сволочью, и может быть — до конца жизни.
Покусав ручку, начинаю выводить буковки…
«… — уезжая, я нацарапал на стенках сарая и везде, где только можно, всякую геометрическую ерунду, отомстив паскудной старухе таким вот мелочным способом…»
Пишу… уже понимая, что не следует, и что скорее всего, я, описав это даже в урезанном виде, цензуря сам себя, в чистовик эту историю писать не буду…
… или буду, но совсем не так! Вернее всего, будет что-то очень сильно «по мотивам», в духе кинофильма «Весёлые ребята» или чего-то подобного.
Потому, что есть СССР, где космос и Гагарин, Целина, БАМ, Пятилетки и дружба Народов. Но есть и тот, где Первый отдел[63], бараки и колхозные пенсии, и страх — застарелый, давнишний, въевшийся, как родовая травма для целого поколения… поколения победителей.
Правильный, настоящий СССР с плаката — это плакат и есть, ну или если хотите — витрина, на которую большинству можно только смотреть! Со стороны.
Уже без особой самоцензуры описал колхоз, наши с родителями заработки (совсем не выдающиеся по меркам посёлка) и главное — развесёлое времяпрепровождение! Все эти поездки в соседнее село в кузове грузовика с дрекольем, самогон перед танцами в клубе и прочее удалое деревенское веселье…
Писал так, как и должен писать подросток для подростков, и вышло, быть может, несколько натужно.
Зато коммуналку (без привязки к городу, но со смутным послевкусием, что это где-то на Вологодчине) описал в лучшем виде! Замки на кастрюлях, падающие с потолка тараканы и своеобразные соседи.
А потом уже, на закуску, особо подчеркнул (чтоб не завидовали!), что с продуктами здесь, с одной стороны попроще, а с другой — ни рыбы нормальной в реке, ни ягод в лесу!
— Миша! — раздался за дверью голос Антонины Львовны, предварительно поскрёбшейся, — Миша, ты не опоздаешь? Или тебе сегодня никуда не нужно идти?
Быстрый взгляд на часы…
— Ах ты… — глотаю окончание, зная уже, что соседка — дама несколько мнительная, и может принять это на свой счёт. Отходит она достаточно быстро, да и объясниться с ней, в общем-то, не составит труда, но всё это требует времени и некоторого напряжения психики, так что привык сдерживаться — благо, я и раньше не был слишком уж языкатым.
— Спасибо, Антонина Львовна! — кричу ей, откладывая в сторону тетрадь, и (несколько драгоценных секунд!) закладывая всё ж таки страницу промокашкой и запирая письмо в ящике письменного стола. Не то чтобы у соседей есть такие привычки, но…
— Я побежал! — сообщаю даме, — Маме скажете, когда придёт, что сегодня задержусь, скорее всего! Всё! Спасибо!
Её «Да не за что» в спину скорее угадывается, поскольку я уже сбегаю по лестнице вниз и вылетаю на улицу. Погода — супер! Ещё не совсем весна в настоящем понимании этого слова, но уже по-особому пахнет воздух, девушки чаще улыбаются, да и одежда ещё, пусть не у всех, но — весенняя!
— Привет, красавицы! — бросаю на бегу соседке Маше, гуляющей за ручку с маленькой дочкой Леночкой, — И пока!
— Пока-пока! — машет мне рукой вслед малявка, недавно выучившая это слово и использующая его с большим удовольствием. Чуть обернувшись, машу ей рукой, и, ускоряя шаги, скрываюсь за углом.
— Два… нет, три с повидлом, пожалуйста! — прошу дебелую весёлую тётку, высыпая из кармана медь. На ходу вгрызаясь в пирожок, почти бегу к метро, подъедая последний аккурат перед турникетом.
Бросив монетку, просачиваюсь, и, обтирая чуть запачкавшиеся руки носовым платком, в последний момент заскакиваю в закрывающийся вагон метро. Время рабочее, поэтому вагон полупустой и при желании можно сесть — что я, к слову, никогда не делаю!
Чёрт его знает, откуда это у меня, но сидеть в метро, если в вагоне стоит не то что старушка или беременная женщина, а хотя бы дама за сорок, мне крайне неуютно! Проще, собственно, вообще не садится…
В раздевалке я один из первых — предпочитаю, по возможности, приходить пораньше. Отчасти потому, что не люблю опаздывать, а отчасти — потому, что разминка, которую дают перед танцами, мне совершенно недостаточна, или вернее будет сказать — она не вполне под меня «заточена».
Предпочитаю разминаться самостоятельно — что называется, «на своей волне», а потом уже можно и вместе со всеми. А с недавних пор, по договорённости с хореографом, убедившимся, что разминка у меня вполне серьёзная, и я не отлыниваю, пока все разминаются, отрабатываю какие-то движения, в основном базовые.
— Здорово, Даян! — гыкнув, негромко поприветствовал меня один из танцоров, сунув потную ладонь.
— Здоров, Дим… — руку не отпускаю, — заканчивай уже, ладно? Уже не смешно.
— Понял, понял… — закивал тот, засмущавшись внезапно, — и парням скажу!
Киваю молча — дескать, оценил, и выхожу в зал. Шуточка по части Моше Даяна…
… в общем, я изначально не совсем верно её оценил. И саму шутку, и главное — последствия. Полагаю, что я и сейчас не в полной мере понимаю, чем и как это может аукнуться.
В нашей школе, весьма и весьма либеральной по заскорузлым меркам СССР, учится достаточно много евреев, и подозреваю, в педагогическом коллективе их тоже хватает. Отсюда — лёгкая фронда, сугубо для внутреннего использования.
Фронда, разумеется, не только и даже не столько еврейская, но — в том числе.
Учительница, вызвавшая к доске «Даяна» в обычной школе рисковала как минимум выговором. А здесь, в нашей школе, подобные обмолвки нечасто, но случаются. Очень нечасто, и полагаю, не в каждом классе, но — бывает!
Учителя тоже люди, и им хочется иногда выразить своё отношение к происходящему. Хоть как-то! Особенно если ты сама — по маме…
Советская пресса изрядно демонизирует Израиль, рисуя всё происходящее там самыми чёрными красками. Это ещё не гитлеровская Германия, но почти что её сателлит — если верить советской прессе, разумеется.
А не верить нельзя, по крайней мере — слишком громко и часто. Потому что неверие могут назвать «недостаточной адаптацией к социальной среде», и это — вполне официальный повод для постановки «диссидентского» диагноза «вялотекущая шизофрения».
Ясир Арафат же, согласно советской прессе, с его террористами из ООП[64] — лучший друг СССР, борец за свободу и счастье не только всех трудящихся арабов, но и кажется, что ещё чуть — и всего человечества, и сомневаться в этом может только сумасшедший!
Ну а арабы — это такие чуть отсталые, но несомненно прогрессивные «младшие братья», которые хотя ни много, ни мало, а построения СССР, но чуть-чуть другого… более национально ориентированного, что ли… С Кораном, Шариатом и казнями неверных, я так понимаю.
В общем, сложно всё с моим прозвищем, и особенно — с тем, что я изначально неправильно на него отреагировал. Скажем, тот милицейский лейтенант, называя меня так, явно желал оскорбить, и пожалуйся я (хоть сам, хоть через родителей или Комитет Комсомола), ему бы влепили как минимум выговор. Быть может, не с записью в личном деле, но начальственного мата было бы много.
А вот в школе или отчасти в «Локтевке» среди старшаков, чуть иначе… Но это как обычно, от контекста зависит, и от того, кто его произносит, и как.
Если у человека и раньше в частных разговорах проскакивал скепсис по отношению к официальной позиции СССР, и особенно, если этот человек знает о моей национальности, то это — позиция, способ высказать свою поддержку при помощи шутки. Израилю, евреям в целом или мне в частности — неважно.
От официального представителя власти — недопустимо совершенно.
Ну и соответственно — масса промежуточных вариантов, от скорее негативных, до скорее позитивных.
Но вот то, что я упустил время, и моё сомнительное прозвище обросло мясом, а чуть погодя наш рейд на Выхино получил в народе наименование «Еврейский блицкриг», это — проблема! Не знаю пока, чем это аукнется и когда, но когда-нибудь — непременно!
Надеюсь только, что это станет просто ещё одной страницей к личному делу, чтобы потом, через много лет, стать преградой для распределения в интересный Почтовый Ящик[65], к примеру…
… и вот это я точно переживу!
А остальное… ну в самом деле, сейчас же не тридцать седьмой год! Ведь правда?!
— Сару сегодня видела, — скидывая на руки супруга пальто, сообщила между делом мама, — Лебензон.
— Неужели? — вяло отозвался отец, за годы совместной жизни выучивший все алгоритмы и знающий досконально, когда можно обойтись хмыканьем и многозначительным вздёргиванием брови, а когда — вести, пусть и вторым номером, полноценный разговор.
Знаю наверняка, что всех этих Сарочек, Ривочек и прочих новоявленных подруг супруги, он не то чтобы терпеть не может, но скажем так — относится с недоверием, в чём я его поддерживаю. Но — супружеская жизнь, она такая… сплошные компромиссы не в свою пользу.
Я эту отцову позицию, по части недоверия к новоявленным маминым подругам, поддерживаю полностью, и тоже — помалкиваю.
Ну а мама… после переезда в Москву она будто расправила крылья. Новые возможности и знакомства оказывают на неё едва ли не наркотический эффект, напрочь вышибая иногда пробки здравого смысла.
Касается это, в основном, отношением к новым подругам — какая-то детская доверчивость к едва знакомым людям, если ей кажется (и обычно только кажется!), что паттерны их мышления и поведения схожи с её собственным. Всё, как правило, очень поверхностно — начитанность, эрудиция, отношение к творчеству, и она уверена, что человек полностью, ну или почти полностью, разделяет её мнения и вкусы.
На самом же деле эти паттерны более или менее общие для советской интеллигенции, но мама, не избалованная общением с её представителями в своей бесконечной ссылке, сразу и безоговорочно воспринимает их как «своих». Отчасти эта позиция понятна — в ссылке, в глуши, люди интеллигентные, как правило, стараются держаться вместе. Не всегда это дружба, но, как правило, есть некая взаимовыручка, основанная отчасти на том, что круг людей, с которыми можно поговорить о Мандельштаме и Цветаевой, очень узок. Да собственно, и просто — поговорить…
Характер, часто совсем не сахарный, представители интеллигенции где-нибудь в глуши стараются не проявлять вовсе уж ярко. Потому что с одной стороны — где ты ещё найдёшь нормальный круг общения…
… с другой стороны — можно легко получить в морду!
В Москве, да и в других крупных городах, всё сильно иначе, и здесь куда как более выпукло видно и понятно, почему Ильич якобы говорил о русской интеллигенции, что она не мозг нации, а говно!
Концентрация образованных людей здесь много выше чем в провинции, конкуренция тоже, ну и круг общения много шире…
… и соответственно — можно проявлять характер — тот самый, не сахарный. Ну и в морду получить — не на раз-два!
А интеллигенция здесь — очень разная. Есть диссиденты и правозащитники, люди с собственным мнением, отличающимся от государственного и не очень — то стесняющиеся его выпячивать.
Это, как правило, состоявшиеся профессионалы, на «фанаберии» которых, до поры, вынужденно закрывают глаза — особенно если они не лезут «наверх». Заместители, помощники, а чаще — просто рядовые специалисты, вытягивающие самую важную работу.
Значительную (а скорее большую) часть интеллигенции Москвы, да и любого другого крупного города СССР, составляют конформисты, соглашатели, готовые держать язык за зубами, обменивая мнение на мелкие жизненные блага. На колбасу, на продвижение в очередь на квартиру, на путёвку в санаторий летом, а не в ноябре.
Есть, разумеется, и немалое число тех, кого нельзя назвать иначе, нежели «прислужники режима». Всё прекрасно понимающие, но — принимающие, и готовые, согласно правилам игры, менять свое мнение на материальные блага, часто — идя по головам и судьбам других.
Несколько раз крупно ожегшись, мама поникла было, но быстро нашла себе новую придурь, и теперь собирает не всех подряд, а Сарочек и Ривочек. Эти и правда поприличней, но я (в отличие от мамы) считаю это не заслугой национальности или даже воспитания, а теми самыми паттернами.
Мама, воспитанная в той же среде, понимает их гораздо лучше, ну и конечно же, сказывается тот факт, что она, уже обжегшаяся, строже относится к выбору новых знакомых. Возможно, национальный вопрос отчасти имеет место быть — здесь и сейчас, в условиях давления государства на национальность, евреи не то чтобы сплотились, но делать друг другу гадости без весомых причин считается всё-таки неприличным.
По итогу, круг общения мамы становится всё более кошерным, от чего её слегка завернуло на иудаизме и сионизме. Не вовсе уж в дугу, но еврейских разговоров стало у нас гораздо больше, и это не только воспоминания о семье или традициях, но и беседы о Герцле, Жаботинском[66], современной политике Израиля, кибуцах и антисемитизме.
Евреев в Москве достаточно много[67], и разного рода разговоров — тоже, и всё это — предельно странно. В основном мои соплеменники лояльны власти и строю, и если бы им не напоминали постоянно, что они — евреи (хотя сами об этом начинали забывать), через пару поколений они ассимилировались бы, став совершенно русскими.
А сейчас… не то у кого-то из идеологов на старости лет вызрел фурункулом долго ноющий еврейский вопрос, не то дружба с перспективными арабами показалась кому-то важнее равенства национальностей в СССР, сказать сложно. Я не могу понять даже, что же было первично — государственный антисемитизм, и потом уже дружба с арабами, или дружба с арабами, и потом уже — антисемитизм?
— Вот прямо как его дедушка! — умилённо сказала мама, сбивая с мыслей, — Один в один! Постоянно вот так же задумывался, и даже выражение лица…
— Кстати! — перебила она себя же, — Ривочка пирожные испекла!
Быстро скинув полусапожки и обув тапочки, мама зарылась в стоящих на полу сумках, в каждую из которых, наверное, я смог бы, при некотором старании, поместиться.
— Где же… а, вот!
Вручив мне чуточку помятую коробку из-под торта, а отцу — сумки, мама королевой прошествовала на кухню.
— Поставь чайник, — скомандовала она, усаживая на табурет и с наслаждением вытягивая ноги, — Вы поужинали уже?
— Поужинали, — отозвался отец, ставя сумки на пол и даже не пытаясь их разгружать, ибо это — священное право супруги, потому что он вечно всё делает неправильно! В любом случае.
— А я у Ривы чаю попила, особо есть и не хочу, — сообщила мама, начиная разбирать принесённое, — чаю вот с вами попью ещё раз, с пирожными.
Чай, в итоге, пили не только с пирожными, но и с пирожками, а ещё — с бутербродами с колбасой и сыром, и всё это — от Ривы, и всё — очень вкусно, и всё — по дружбе…
… а то, что на днях Рива (очень душная тётка!) собирается зайти в гости с великовозрастной дочкой, интересующейся нашей мебелью, это просто совпадение. Впрочем, ладно… все эти взаимозачёты, по большому счёту, они нам скорее в плюс.
Дело, разумеется, не в пирожных и колбасе, а в том, что в еврейской среде Москвы наша семья начинает приобретать какой ни есть, а вес! Пока атомарный…
— … а Додик… ты знаешь Додика? — тормошит меня мама, — Ну как же!? Фейгин, я же говорила! Ну вот вечно вы с отцом…
Слушаю о Додике и его злоключениях в институте без особого интереса, ибо знать не знаю ни его самого, ни его, без сомнения, уважаемых родителей. Отмечаю только (в очередной раз), что проблемы, связанные с пятой графой, выскакивают с самых неожиданных сторон, откуда и ждать, казалось бы, нелепо.
Евреи, евреи, кругом одни евреи…
… и отчасти так оно и есть — ведь даже среди одноклассников несколько человек — евреи, один из которых даже приходится мне дальним (очень дальним!) родственником.
Есть «мы» и среди «локтевцев», и среди жителей нашего дома, и среди слесарюг на работе у отца, и всё это, внезапно — проблема!
Ну да, евреев много среди музыкантов и учёных, и не очень — среди работяг, и что?
А среди торговцев на рынке — в основном выходцы с Кавказа и (внезапно!) вполне себе русские тётки, и всё это — деньги, связи, возможности… и никаких евреев!
Если же взять Политбюро, то евреев там исчезающее мало — не считая слухов, что кто-то там, якобы, скрывает в штанах обрезанный член. Но слухи, это слухи и есть, а рулят в Политбюро всё больше выходцы из Украины и Кавказа, а никак не Дети Израилевы!
Но если верить газетам и особенно — слухам, нечистотами вытекающими из недр спецслужб, то евреи, это практически пятая колонна в СССР, нация предателей. Поэтому за нами нужен глаз да глаз…
… и следят бдительные граждане, подмечая всякое… и разумеется, находят!
Да и как не найти, если ты уже настроен найти?! Если ты заранее ЗНАЕШЬ! Любая ерунда может стать поводом для того, чтобы бить в колокола.
Говорит об Израиле, вставляет еврейские словечки? Сионист, однозначно!
Избегает подобных разговоров, перерывает их, старательно подчёркивает свою «советскость» и «русскость» — таится, гад!
Это, разумеется, крайности, которые поддерживает не самый большой процент населения. Какой именно, сказать сложно, социология в СССР де-факто отсутствует, а то, что есть… то лучше бы её и не было!
В СССР обычные туристические карты печатают с заведомыми искажениями — чтобы коварное НАТО заблудилось, не иначе. Какая уж там социология…
Да и может ли быть иначе, если во власти — люди с образованием и кругозором деревенских писарей? Я, чем дольше живу в СССР, тем больше понимаю, что не следует множить сущее без необходимости[68].
Все эти нелепости социалистического строя, антисемитизм и выселение целых народов, заигрывание с режимами людоедов, вожди которых научились выговаривать слова «коммунизм» и «социализм», экономические неурядицы в стране и прочее — не сложная многовекторная работа и многоходовки кремлёвских Вождей, ведущих страну к Коммунизму через тернии мировой политики…
… а обычные стариковские глупости дорвавшихся до власти деревенских писарей, постаревших, но ничуть не поумневших! С детскими комплексами, расшатанной в Гражданскую и годы репрессий психикой, привычкой к простым и однозначным решениям, и нежеланием чего-либо менять, а тем более — меняться самим.
И какая разница, есть ли у них в подчинении первоклассные специалисты, или нет?! Стратегию развития огромной страны определяют не специалисты, а маразматичные кремлёвские старцы, для которых марксистская схоластика и затверженные с детства понятия важнее правды, ставящие под идеологический контроль не только историю, социологию и философию, но и химию, физику…
… и если научные данные вступают в противоречие с пониманием науки старцами, то тем хуже для научных данных.
Во главе угла — идеология! Схоластическая, давно протухшая, не соотносящаяся с реальностью, но сомневаться в которой — запрещено.
Думать нельзя. Сомневаться нельзя. Можно — идти дружными рядами к виднеющемуся на горизонте Коммунизму, и вся страна — идёт. Не сомневаясь! Как стадо овец за вожаками-козлами…
… из Политбюро.
Вызов в школу, да ещё и по столь нетривиальному поводу, родители восприняли с философским смирением. Лишь отец, нервно хохотнув сквозь зубы, сказал что-то не слишком внятное о преемственности поколений. Мама на это усмехнулась одними губами, явно понимая куда больше меня, а впрочем… догадаться несложно.
В тот вечер мы не говорили больше на эту тему, ведя беседы самые пасторальные, обтекая в разговорах все острые вопросы и углы. Спокойствие наше было изрядно вымученным, и я бы даже сказал — натужным, да и спали, как мне кажется, мы все отменно отвратительно.
Завтракали через силу, а меня от волнения аж затошнило, и есть я не стал, ограничившись пустым сладким чаем. Мать, вздохнув еле слышно, настаивать не стала, хотя так-то она сторонница «Завтрак съешь сам…»
— Доброе утро, — сонно сообщила нам Антонина Львовна, вползая на кухню в халате и отчаянно зевая, прикрываясь, не всегда удачно, пухлой ладонью. Она вообще-то поздняя пташка, не часто радующая нас своим присутствием по утрам. Встают они с супругом поздно, и поздно ложатся, по вечерам посещая все возможные премьеры и навещая многочисленных знакомых.
— Доброе утро, — продублировал её супруг, отчаянно взъерошенный и напоминающий разбуженного филина, ничего не соображающего спросонья.
Мы нестройно отозвались, и Антонина Львовна, покопошившись в своих запасах, села пить с нами чай, выложив на стол шоколадные конфеты, да не абы что, а «Мишек» и дефицитный грильяж двух видов из стран Соцблока.
Почти тут же на кухню вошла Бронислава Георгиевна в сопровождении Панны, как всегда — при полном параде.
— Доброе утро, соседи, — поприветствовала она нас хорошо поставленным голосом, в котором, несмотря на возраст, нет ни намёка на старческие изменения.
— Мрав… — сообщила мне кошка, боднув головой голень и запрыгивая на колени, где и свернулась клубочком, уютно замурчав.
— Доброе, Бронислав Георгиевна…
Пили чай, ведя беседы вроде бы ни о чём, но отсладкого ли, от этих неспешных разговоров или от продемонстрированной поддержки соседей, всем нам стало значительно легче.
На подходе к школе я невольно замедлил шаги, а под ложечкой засосало вовсе уж противно, до тошноты. Оно и так-то… сложно, а теперь, когда я вижу, сколько возле школы припарковано солидных автомобилей, пришло понимание, что это — много серьёзней, чем мне казалось!
— Платок дать? — мягко спросила мама, стоя чуть в сторонке.
— Нет… — мотаю головой и пытаюсь отдышаться, чувствуя в глотке противное жжение после рвоты, — свой есть.
Зажав платок в кулаке, снова складываюсь пополам, стараясь не забрызгать ботинки и брюки. Отец, ни говоря ничего, протянул мне несколько карамелек, на которых налипла табачная крошка и тот мелкий сор, который чудесным образом появляется в кармане каждого мужчины сразу же после стирки.
— Всё вроде… — прислушавшись к своему организму, чуть хрипловато сообщаю родителям, и начинаю разворачивать конфету, чтобы хоть как-то перебить жжение в глотке, — пошли.
Ближе к школе — не только солидные машины, но и солидные люди, на сытых лицах которых — клеймо Райкома, и я начинаю понимать, что на открытом комсомольском собрании, кажется, функционеров от Комсомола будет больше, чем собственно комсомольцев.
Собственно, для этого и стоят солидные люди возле входа в школу, одним своим присутствием отсекая учеников, которые, возможно, захотели бы присутствовать на собрании…
… ведь ответственным товарищам не нужны сюрпризы, верно?
А то подростки, они такие подростки… гормоны, чувство товарищества без должного понимания Линии Партии, и прочие опасности пубертата в социалистическом государстве — скажут что-нибудь… даже не лишнее, а просто — не нужное! Всем тогда прилетит, и прежде всего — ответственным товарищам, как не обеспечившим.
Подростки, они не всегда понимают своё счастье — родиться и жить в самой лучшей стране на свете. Вечно хотят чего-то ненужного, лишнего — джинсов, демократии, свободы слова…
— Ничего… — негромко говорит отец, сжимая моё плечо, — Всё проходит, и это пройдёт!
Киваю… и ловлю ободряющий взгляд мамы, странным образом успокаиваясь.
В воротах отец задевает, почти сшибает литым плечом одного из райкомовских, щекастого рыхлого молодца, похожего на ожившего пряничного человечка. Подхватив с асфальта шляпу, тот ругается сдавленно, и… я не вижу, но знаю, что отец усмехается — еле-еле, одни уголком рта.
Он, пусть и с другой стороны, знает эти игры ничуть не хуже ответственных товарищей, и знает, когда можно и должно дать слабину, а когда — просто незачем. Уже сейчас пронзительно ясно, что я, да и все мы, уже «посчитаны» и решение принято.
«Вилка» если и есть, то очень небольшая, и уж точно — принимать решения будет не плешивый пряничный человечек, решивший за наш счёт получить немного очков в постоянно ведущейся игре таких же незначительных партийных функционеров. Не вышло…
Да и глупо всё это, мелко — встать в воротах так, чтобы мы вынуждены были проходить бочком. Так себе решение… сразу понятно, что пряничный функционер — сошка мелкая, и понятно — почему.
Завидев нас, Елена Дмитриевна заспешила навстречу, сбежав вниз по ступенькам школьного крыльца.
— Д-до… — начала была она, но тут же, судорожно улыбнувшись, поправилась, — Здравствуйте!
Вид у неё болезненный, без лишних слов показывающий, сколько нервов ей потрепали ответственные товарищи из ГОРОНО[69], и сколько крови выпили товарищи из Райкома. Не зная, что сказать, она просто пошла рядом, то и дело приоткрывая рот, желая что-то сказать, и тут же прикусывая губу.
— Савеловы? — гружёной баржей выплыла из кабинета Светлана Эдуардовна. Классная руководительница, завидев её, пошла в кильватере, чуть отстав с выражением нескрываемого облегчения на лице.
Ни здравствуйте, ни… а впрочем, чего я хотел? Я — проблемный ученик, а она — завуч! Плевать на олимпиады, на шахматы, на…
… да собственно, на всё!
Быть может, учись я здесь с первого класса, отношение было бы иным, а так… имеем то, что имеем!
— По вашему делу, — веско роняет она, идя чуть впереди по коридору, — решено было провести открытое комсомольское собрание.
Киваю машинально, забывая, что завуч этого не видит, да и видела бы…
Открытое комсомольское собрание, это палка о двух концах, и как это водится в СССР, хорошее, в общем-то, начинание, стало оружием в руках чиновников.
В теории — на открытое комсомольское собрание могут придти не только комсомольцы, что как бы даёт молодёжи, не вовлечённой в эту организацию, шанс высказать своё мнение по какому-либо поводу. Ну и вообще, влиять на политику, проводимую Комсомолом — на школьном уровне, разумеется, не выше. Бывает, что и влияют…
Но верно и то, что на открытое комсомольское собрание могут придти не только комсомольцы школы, ВУЗа или завода, но и комсомольцы вообще, или, что чаще, комсомольские работники. Собственно, как в моём случае…
Школьников в коридоре почти не видно, лишь раз или два мелькнули вдали какие-то фигуры, и снова — педагоги, товарищи из Райкома и ГОРОНО, какие-то непонятные, выцветшие старики и тётки — невнятные представители невнятной общественности, как я понимаю. Общественность уже накачана нужной повесткой, залита по самые брови гневом и презрением, и готовится подавать реплики с места, негодовать и бичевать.
— Явились… — сдавленно шипит старик в коричневом костюме с дурно повязанным, безвкусным красным галстуком, со скудными орденскими планками на груди, и с тем блеском в глазах, с которым, во время очередной даты, восходят на школьную трибуну люди, самолично таскавшие брёвнышко с Владимиром Ильичом. Некстати вспоминается, что это самоё бревно, судя по оставленным воспоминаниям, таскало человек восемьдесят.
— Проходите, — сухо предлагает завуч, подбородком указывая на сцену актового зала.
В центре — стулья, а по бокам, теснясь, чуть наискосок — столы, составленные из парт и накрытые кумачом из Ленинской Комнаты. Слева — товарищи из Райкома, справа — представители ГОРОНО и школы, мрачные и торжественные, как на похоронах.
ЧП! Ах, как всё это не ко времени… Советский народ, как один человек, клеймит и осуждает…
… а тут я, или вернее — мы.
Родителей рассадили по бокам актового зала, на колченогих венских стульях, вытащенных чёрт те откуда, и не иначе, как специально такую мебель отбирали — чтобы люди, и без того нервничающие и переживающие о судьбе чад, думали ещё и о том, что стул может сломаться прямо под ними.
В зале, на откидных креслах, уже сидят зрители, и да, это именно зрители, а это — срежессированный спектакль, что в общем-то, и не скрывается. В СССР такие вещи не пускают на самотёк.
Среди зрителей — общественность, педагоги, ответственные товарищи мелкого уровня, и школьный актив. Павел, комсомольская бульдожка, сидящая с торжествующим видом, несколько знакомых физиономий и ещё какие-то парни и девушки, по виду, да и по одежде, вида вполне школьного, но решительно мне незнакомые!
«Ах да… — вяло толкается мысль в стенки черепа, — открытое комсомольское собрание, точно!»
Кивнув родителям, прохожу на сцену, усаживаясь на скрипнувший стул, глядя в зал и не видя в нём людей.
«Скотный двор», — шепчу одними губами и криво усмехаюсь, странным образом успокаиваясь. Это не здоровое и безмятежное спокойствие, а спокойствие, натянутое, как струна, способное лопнуть в один момент, разбившись с хрустальным звоном о бетон советской действительности.
Справ от меня кто-то из ребят дёргается и ёрзает на стуле. Не сразу понимаю, что мальчишка беззвучно рыдает.
— Проходите, проходите, товарищи…
— … рассаживайтесь!
Деятели из Райкома и ГОРОНО (один чёрт разберёт, кто из них кто!), не скрываясь, дирижируют процессом. Педагоги даже не на подхвате, а так… хвостиками бегают, заглядывают в глаза с потерянным видом.
Но не все, не все… историчка, откровенно мной нелюбимая, сидит с поджатыми губами, и, видно, шипит на коллег и Ответственных Товарищей, не разбирая их по номенклатуре. Фронда!
— … судилище! — слышу, а может быть, угадываю со сцены, — Устроили тридцать седьмой! Мы ещё посмотрим…
… а милейшая Елена Дмитриевна только улыбается жалко, хотя казалось бы!
Нет, я никого не осуждаю, обстоятельства у всех разные, и характер — тоже. Просто…
Наконец, все расселись. Председательствующий, упитанный лысеющий мужчина лет пятидесяти, в роговых очках, одетый в хороший, явно не советского покроя костюм, как бы не из 200-й секции[70] ГУМа, прокашлявшись, обвёл всех строгим взглядом.
— Товарищи! — начал он строгим голосом, и сказав несколько положенных слов, передал эстафету другому, менее ответственному товарищу. Сам же остался сидеть, даже не забронзовев, а зачугунев скверным памятником эпохи Развитого Социализма.
Слушаю внимательно, как никогда, а мозг пытается анализировать, думать, ловить малейшие интонации, но тщетно. Нечего ловить и анализировать.
Дежурный, абсолютно шаблонный набор трескучих фраз-конструкторов, безыскусно переставляемых опытными демагогами, но и публика — нетребовательная. Подготовленная.
— … ситуация в школе сложилась нездоровая, — зачитывает по бумажке очередной выступающий, — я бы даже сказал — либеральная!
— Вот суки! — громко высказался тот самый, красно-коричневый дедок, — Мы таких в ЧК живо в чувство приводили!
— Африкан Ильич… — мягко перебил его председатель, и далее всё пошло, как по накатанной. Мне показалось даже, что и реплика эта ничуть не самодеятельная. Вернее всего, престарелый чекист, таскающийся на заседания такого рода, как на работу, отыгрывает давно вызубренную роль, выдавая на-гора одну из заученных (и одобренных!) фраз.
— К нам поступали сигналы… — докладчик сделал многозначительную паузу — наверное, чтобы присутствующие прониклись этим многозначительным «Нам» без уточнения, — и мы не раз и не два просили руководство школы разобраться…
— … школа пропитана сионистским духом! — клеймит с места какая-то тётка, — Я бы даже сказала — душком! Вместо того, чтобы пресечь…
… и это уже обо мне, или вернее — о нас, и мы (внезапно!), это молодёжная сионистская организация…
«Отягчающее… — холодит мысли понимание ситуации, — организация, это всегда — отягчающее!»
Звучат слова «Гехалуц», «Бейтар» и «Хагана», и я перевожу взгляд на безумно скалящуюся комсомольскую бульдожку, показывающую в оскале кривые зубы и бледные дёсны, и — торжество, ничуть не скрываемое.
В виске забилась венка, а в голове зашумело. Вспомнилось разом та нелепая история, когда Лев подошёл ко мне в школе, предлагая организовать некое подобие еврейской самообороны…
… необходимость в которой быстро сошла «на нет», и вся эта дурацкая история затихла, заглохла… казалось бы! А оказывается, нет!
«Вот откуда сигналы…» — неверяще подумал я, не в силах уложить в голове даже не само стукачество, а его торжествующую открытость, попытку сделать комсомольскую карьеру, идя по головам одноклассников и учителей. Не понимаю…
Наверное, я действительно чего-то не понимаю! Но… но как можно — вот так? Даже не подло, а… глупо!
Она, быть может, и воткнётся в эту среду, но все, решительно все будут знать, как Бульдожка начала карьеру! А сейчас не времена Павлика Морозова, и ценится не фанатизм, а конформизм. Умение договориться, гибкость позвоночника, и разумеется, принципиальная беспринципность!
Сдавать, тем более учителей… нет, не понимаю. Хотя я вообще многого в СССР — не понимаю, и не принимаю.
— … я не снимаю с себя ответственность, — это уже Павел, бледный и вялый, говорящий о самоотводе с поста комсомольского вожака.
Удовлетворили… оговорившись, чуть погодя и скороговоркой, что это, разумеется, дело школьной комсомольской ячейки! Но никто и не сомневается — удовлетворят.
Павел сел, понурый и такой нехороший, что ещё чуть, и в петлю! Ну да… он нацелился на комсомольскую и партийную карьеру, а тут — такое!
Какая, к чёрту, карьера… Теперь всё только через срочную службу в армии, через работу на заводе и учёбу на вечернем, и, почти наверняка — никаких партийных органов! В лучшем случае, лет через десять деятельного раскаяния и толики удачи, и уж точно — никакого старта со школьной скамьи!
Дальше — докладчик обтекаемо, но многословно рассказал о «Еврейском блицкриге», который (внезапно!) так сильно отдаёт фашистко-сионистским душком, что смердит на всю Москву! Да что там на Москву, на весь СССР!
— Кхм… — кашлянул чугунный председатель. Докладчик, только что неистовавший, разом осёкся, судорожно повернувшись всем телом к Ответственному Товарищу, и — тишина…
— Илья Яковлевич, это вы, пожалуй, увлеклись, — мягко попенял памятник, — Союз Советских Социалистических республик обладает могучим иммунитетом, и я не думаю, что делишки такого рода могут пошатнуть социалистический строй.
Илья Яковлевич, рассыпавшись в самопокаянии и рассыпав листы доклада, не сразу собрался, и пару минут посвятил уточнениям и дополнениям своих слов, а потом, уже без прежнего пыла, клеймил и бичевал ситуацию в целом, педагогический коллектив, родителей и почему-то — израильскую военщину. Я в его словах не нашёл хоть сколько-нибудь логики, но общественность, улавливая, по-видимому, привычные слова, кивает в такт и аплодирует, вполне довольная.
— … прямо скажем, товарищи, нездоровая ситуация, — аккуратно высказывается товарищ из ГОРОНО, — и мы, разумеется, не снимаем с себя ответственность! Недоглядели! Прямо скажем — общественная работа у нас поставлена недостаточно хорошо!
Затем он аккуратно размазал это «Мы» на школьную комсомольскую организацию, делая многочисленные реверансы в сторону райкомовцев; на педагогический коллектив школы; и на милицию, которая недостаточно хорошо ведёт профилактическую деятельность.
Немолодой майор, представляющий милицию, посмурнел и явственно скрипнул зубами, одарив представителя ГОРОНО ненавидящим взглядом, но смолчал.
— … многочисленные факты, кричащие о том, что часть советских граждан, очевидно, не желает быть таковыми, — зачитывает по бумажке тётка канцелярского вида, и по запинкам, да и по некоторым другим деталям, видно, что доклад этот она видит в первый раз.
Осёкшись на полуслове, она перевернула страницу и продолжила рассказывать, что посещения синагоги в Песах, это, оказывается, совершенно вопиюще!
— … так, Лебензоны организовали на дому курсы обучения ивриту, — шпарит тётка, не поднимая головы, — а Хаимович хотел поставить в школе миниатюры на идише, что, товарищи, совершенно недопустимо!
Не сразу понимаю, что это не наши, не школьные Лебензоны и Хаимововичи, и что в докладе всё собрано в кучу, со всей Москвы, а быть может, и не только.
— В колхоз! — пронзительно выкрикнула с места желчного вида тётка в новеньком по виду, но отчаянно старомодном плюшевом жакете, с орденом Трудового Красного Знамени на груди, — Пусть поломаются, как мы! А то им страна — все возможности, а они — носы воротят?! Пусть поломаются в колхозах за трудодни!
Её слова нашли полное одобрение среди собравшихся, и общественность, оживившись, сделала ряд интересных предложений — начиная от высылки всех евреев в Биробиджан[71], заканчивая запретом на обучение в университетах — не вообще, а без наличия рабочего стажа в несколько лет.
— А пусть за три копейки поработают! — восклицал дедок, вертясь во все стороны и яростно щеря то, что осталось от зубов, — В говне! А то ишь! Сплошь с образованием все, чистенькие!
Любителя говна остановили, но не сразу и довольно мягко, что как бы… сигнализирует.
— … я войну в составе фронтовой бригады прошёл, товарищи! — потел на сцене отец Льва, обвинённого, наряду со мной, в попытке создать молодёжную сионистскую организацию в школе, — Под обстрелами выступали! Ранение, две контузии…
— Я… — стоя на сцене, отец улыбнулся уголком рта, — чтобы на войну попасть, возраст себе прибавил, а после войны — в лагерь.
— Потом, — он усмехнулся уже открыто, — оказалось, что сидел — ни за что. Реабилитировали за отсутствием состава преступления. А теперь вот… сын.
— Всё проходит, — повторил отец, когда мы возвращались домой, — и это пройдёт!
— Плохо только, что в самом конце учебного года, — озабоченно сказала мама, — теперь школу новую искать.
— Вечерние школы есть, — отозвался отец, — возьмут, не могут не взять.
— Возьмут, — эхом отзываюсь я, вялый и уставший, как будто несколько дней не спал. Судилище это…
Собственно, ничего по-настоящему страшного не произошло. Антураж, это да… не совсем даже понятно — зачем? Вернее, понятно, что идут какие-то аппаратные игры.
Сионизм, открытое комсомольское собрание в стиле конца тридцатых… это, наверное, кому-нибудь нужно, а мы — просто щепки.
Но в целом — ничего особенного, а просто — исключили из школы. Не я первый, не я последний.
Даже сионизм в личное дело не стали заносить, очевидно, посчитав это излишним. Хулиганство, противоправные действия… но не сионизм!
Потому что в самом деле — не тридцать седьмой, и даже — не сорок восьмой[72] годы, а сионизм, да в советской московской школе, это чересчур одиозно. Подарок для «Радио Свободы»… а этого ответственные товарищи никак не могут допустить!
А так… да ничего, в общем-то страшного…
… просто в ВУЗ мне теперь не поступить. Никак. Ни под каким предлогом.
Ну а отцу, вернее всего, придётся уходить с работы… и может быть «по статье».
А в остальном… ничего, в общем-то, по-настоящему страшного, обыденная советская действительность, изнанка Социализма. Но ничего страшного…
Не в лагеря же всей семьёй… сейчас всё-таки не тридцать седьмой! Оттепель!
Я работал в ТРЁХ строительных организациях, в том числе и с представителями старшего поколения (в конце 90-х), так что зарисовки из серии «Их нравы» делаю с натуры, и это не трэш, не пиковые моменты, а будни.
Трэш — это когда затаскивают в вагончик безногую женщину и заливают её водкой до полного изумления, чтобы потом тр@хать всем коллективом, и так — до конца командировки. Это, к слову, делали именно представители старшего поколения, которым сейчас по 70–80 лет.
И да — на тракторе, грузовике или автокране в село за самогоном, в разгар рабочего дня — это нормально. Будни.
Терри Пратчетт.
Ловушка бедности (ловушка нищеты) — самоподдерживающиеся социально-экономические механизмы, которые затрудняют выход из нищеты и оставляют людей на прежнем уровне из поколения в поколение.
Теория «Ведра с крабами» говорит, что крабы настолько глупые, что поодиночке каждый из них легко бы выбрался из ведра, но когда один из них пытается выбраться, его же сородичи, цепляясь, затаскивают его назад.
Термин «менталитет краба» используется для описания эгоистичного, близорукого мышления, которое настроено на установку «Если я не смогу, то и вы не сможете». Когда человек пытается бросить курить, а дружки говорят «всё равно не получится» и протягивают сигарету — «ведро с крабами». Когда ты получаешь второе высшее образование, а коллеги громко удивляются, зачем тебе это надо, ведь на работе и так устаёшь — «ведро с крабами». Когда твои собственные родители говорят тебе, что ты глуп (неудачник, бездарь, ничего путного не выйдет) — да-да, всё то же ведро.
Напоминаю (а я просто вынужден делать это время от времени!), что позиции автора не обязаны совпадать с позицией ГГ.
2 июня 1962 года милиция, армия и КГБ СССР расстреляли демонстрантов Новочеркасского электровозостроительного завода, которые выступили против повышения цен (это специально для адептов «В СССР цены ТОЛЬКО снижали») на продукты. Информация о количестве погибших и раненых долгое время была засекречена. Сегодня официально известно о 26 погибших и порядка 90 раненых.
Бэкграунд у всех разный, и есть люди, которые вообще не дрались, и не потому, что трусы, а просто не было необходимости. Но я лично знаю людей, которых вот так, сходу, не пытаясь разобраться в ситуации, забивали ногами и дрекольем, и некоторых — насмерть. Мало того, что невиновного, так в большей половине случаев повод для столь масштабных разборок был совершенно ничтожнейший. Русская провинция, по крайней мере в Липецкой области, она вот такая…
Чехов «Три сестры», чуточку переделанное под ситуацию.
«Безродные космополиты» очень расхожая фраза в те времена, и применялась, за редким исключением, именно по отношению к евреям.
Есенин.
Навскидку — генетика, кибернетика и социология.
Совмин утвердил новое «Положение о паспортах в СССР» 28 августа 1974 г. К слову, несмотря на получение паспортов и относительную свободу передвижения, первые годы колхозники не могли устроиться в городе без справки от колхозного начальства.
Внешняя разведка могла похвастаться наличием в ней кадровых, профессиональных разведчиков, доставшихся ей «по наследству» от Царской России, горящих Идеей интеллигентов и людей, более-менее подходящих. В массе же, увы…
Я, в своё время, относился к органам тех лет скорее лоялистски, но когда (сугубо для работы над книгами) начал изучать материалы, и прежде всего статистику, пришёл в ужас. Органы очень быстро набухли приспособленцами, карьеристами и психопатами, превратившись в какую-то чудовищную раковую опухоль.
Шелепин выходец из ВЛКСМ, и считается, что он «сделал карьеру» на Зое Космодемьянской, занимался идеологической работой. В 1958 г. Шелепин возглавил КГБ, нуждающееся (по мнению ЦК) в усилении идеологического контроля. Он реорганизовал КГБ, сделав из целевых оперативных подразделений единый структурный механизм. При нём же КГБ стало ориентироваться скорее на внешние дела, а не на внутренние, а злоупотребления чекистов начали пресекаться.
С собой Шелепин привёл в КГБ выходцев из комсомола, которые, не будучи связаны кастовостью, присущей кадровым чекистам, проводили реформы без оглядки на «Старую Гвардию».
Эти «комсомольцы», с одной стороны, структурировали КГБ в нечто единообразное и поддающееся контролю. С другой стороны — многие старые сотрудники были уволены из рядов, а КГБ в целом (по мнению некоторых историков), стало заметно менее гибким и оперативным, став обычной бюрократической структурой, а не «Государством в государстве», как раньше.
В 1967 г. начался закат карьеры Шелепина, равно как и его «комсомольцев», которых вычищали отовсюду едва ли не «с мясом». КГБ в том году, можно сказать, лихорадило, и, по воспоминаниям сотрудников, некоторые отделы были едва ли не парализованы.
«В августе сорок четвёртого» — прекрасная книга Владимира Богомолова о работе «СМЕРШа», где служил сам автор. Хотя вернее будет сказать — не «СМЕРШа» в целом, а «волкодавов», то есть оперативников.
Ихес — родословная, генеалогия, тухес — задница. Идиш.
ВОХР — Военизированная охрана, прообраз Внутренних войск и Росгвардии. Занимались охраной государственных и промышленных объектов, путей сообщения, охраной тыла действующей армии и (а до ВОВ в основном) мест лишения свободы.
Напоминаю, что Автор и ГГ не тождественны! А ещё напоминаю (приходится!), что ГГ (о чём я писал в аннотации!!) пристрастен, и что он не мыслит в стиле «А в американской глубинке ещё хуже!», а сравнивает то, что его окружает, с привычным ЕМУ образом жизни. Ещё напоминаю (приходится, чёрт подери!), что некоторые «острые» для читателя мысли или слова ГГ нужно соотносить с контекстом.
Случай из жизни.
Не нашёл адрес редакции в Москве на 1967. Есть несколько адресов в интернете, но там непонятно ни по годам, но по тому, где была Главная Редакция, а где всё остальное. Написал через ВК в Комсомолку, но пока без ответа. Кто знает, подскажите, пожалуйста.
Желающие могут поискать сами, но образование у верхушки СССР, в большинстве своём, было весьма формальным. За редким исключением, дипломы они получали, занимаясь в рабфаках и ВУЗах не учёбой, а «работой по линии партии».
Были ещё и отдельные ВУЗы и Академии, созданные специально для обучения партийных работников, например, знаменитая ВПШ, или Высшая Партийная Школа. Обучение там (особенно на период 20-х — 30-х, то есть на время, когда там учились будущие вожди ПостСталинского СССР) было для партийных работников откровенной профанацией.
Но даже такое, зачастую формальное высшее образование, имело всего 63 %, входящих в руководящие органы ЦК Партии, а 17 % имело начальное или неполное среднее образование.
Маяковский.
Проезд Сапунова с 1992 года снова носит название Ветошный переулок.
Автор не нагнетает, это взято из воспоминаний жительницы конкретно этого дома, которые я нашёл в интернете. Вообще, в Москве с общественными туалетами дела обстояли неважно, и подъезды в «стратегических» местах столицы выглядели как-то так. А после парадов и разного рода демонстраций, зассан был весь центр Москвы, и эту информацию легко найти в интернете.
https://von-hoffmann.livejournal.com/949615.html Здесь кусочки воспоминаний о коммуналках. Не всегда, к слову, именно об ужасных соседях, но в целом, деталей предостаточно, рекомендую.
Битлз. «Жёлтая подводная лодка».
Автор не нагнетает, это особенности именно этого, вполне конкретного и реального дома.
Кто не в курсе (ну, вдруг!)), олимпийцы и титаны, согласно мифам, воевали, и победили, как несложно догадаться, олимпийцы, а титанов отправили в Тартар. Здесь — отсылка на борьбу партийных группировок.
Вялотекущая шизофрения (диагноз, который придумали в СССР, и который признавали только в странах Восточной Европы) систематически диагностировалась идейным противникам существовавшего в СССР политического режима с целью их принудительной изоляции от общества. При постановке диагноза диссидентам использовались, в частности, такие критерии, как оригинальность, страх и подозрительность, религиозность, депрессия, амбивалентность, чувство вины, внутренние конфликты, дезорганизованное поведение, недостаточная адаптация к социальной среде, смена интересов, реформаторство.
К несогласным применяли не только карательную психиатрию и фальсификацию уголовных дел. Например, известный писатель и диссидент Домбровский, книгу которого «Факультет ненужных вещей» (где чекисты были выведены антигероями) издали на Западе в обход властей СССР, был жестоко избит в фойе ресторана ЦДЛ (Центрального Дома Литераторов) «неизвестными», и несколько месяцев спустя скончался в больнице от внутренних кровотечений, вызванных избиениями.
Если что — ребёнок переживает стрессы намного острее взрослых, а советская и российская школа — один сплошной стресс. Это, к слову, не просто мнение автора (детского психолога по образованию), а мнение всех психологов и педагогов. Реформа образования, о которой криком кричат не первое десятилетие — не только про образование, но и про необходимость переформатирования всей школьной системы так, чтобы она не ломала ребёнку психику.
«Итак, она звалась Татьяной…» — отрывок из «Евгения Онегина».
Если отбросить рефрен о «Лучшем в мире Советском образовании», а подсчитать, сколько времени тратил советский студент на дисциплины вроде того же «Марксизма-Ленинизма», поездки на картошку и те предметы, которые призваны были сделать из студента всесторонне образованного (зачем?!) человека, но которые заведомо не пригодятся ему ни в профессиональной деятельности, ни (скорее всего) в жизни, картина получается грустная.
Суслов «Серый Кардинал Политбюро», отвечал за цензуру, идеологию и культуру, имел репутацию догматика и консерватора, считается инициатором (одним из) гонений на диссидентов и интеллигенцию. В 1948 был одним из вдохновителей «борьбы с космополитизмом». В 1956 именно Суслов настоял на вводе советских войск в Венгрию (Венгерское восстание), а в 1979 году стал одним из тех, кто инициировал ввод советских войск в Афганистан.
По своей сути он был живым олицетворением партийного консерватизма, начиная от своей старомодной одежды и всем известных калош и до принципов, которые он исповедовал: не думай, не изобретай, делай только так, как было.
Домой никак, родители дома, ну и два часа погуляли по главной улице, а заняться сексом не вышло.
Неудачник! А я просто напился до беспамятства!
Уотергейтский скандал (англ.
Генерал-лейтенант (рав-алуф). Министр обороны Израиля (1967–1974) во время Шестидневной войны, Войны на истощение и Войны Судного дня.
Мерзляковка в просторечии, она же — Академическое Музыкальное Училище. Ну и ЦМШ, соответственно — Центральная Музыкальная Школа.
Посттравматическое стрессовое расстройство (ПТСР) — тяжёлое психическое состояние, возникающее в результате единичного или повторяющихся событий, оказывающих сверхмощное негативное воздействие на психику индивида. Травматичность события тесно связана с ощущением собственной беспомощности из-за невозможности эффективно действовать в опасной ситуации.
Детский ансамбль, возглавляемый Локтевым (с 1969, после смерти основателя — Имени Локтева) был сильнейшим и крупнейшим (до 3000 участников) в СССР.
Кто сталкивался с производством в России, те в курсе проблемы. Я сам видел такие (работающие!) станки, и это не что-то из ряда вон. Станков, полученных по репарациям из Германии, ещё больше, и они не просто широко используются, но и на некоторых крупных (!) производствах являются основными. Пример — одна из государственных судоверфей, и это рассказывал не абы кто, а глава ВТБ Костин.
Метизами являются крепежные изделия из металла, которые используются в бытовой области, в производственной и в промышленной сфере. К металлическим изделиям относятся гайки, саморезы, болты, стальные канаты, гвозди и подобные крепежные предметы.
Деньги за трудодни в колхозах начали выдавать с 1959 года, а сами трудодни отменили только в 1966 г. Но поначалу это всё было скорее на бумаге, и деньги даже если выдавали на руки, то очень небольшие, можно сказать — символические. В основном давали «натурой», то есть комбикормом для поросят и так далее.
ГГ ошибается — статья о валютных спекуляциях была одной из тех, за которую в СССР давали реальные сроки несовершеннолетним. Да и сумма, по тем временам, считалась достаточно крупной, чтобы спускать дело на тормозах.
ПЫ. СЫ. Если я ошибаюсь, поправьте меня.
Синдром отложенной жизни (СОЖ) — группа жизненных сценариев, заключающихся в том, что живущий в таком сценарии человек искренне и часто неосознанно считает, что пока он не живет настоящей жизнью, а лишь готовится к ней. Сегодняшняя жизнь воспринимается как не вполне значимая, как черновик перед чем-то большим.
СОЖ (ИМХО) неотъемлемая часть советской идеологии, согласно которой (наступление коммунизма) всё лучшее впереди, и нужно ещё немного потерпеть, не обращая внимания на мелкие жизненные трудности.
Филипп Петрович — участковый из посёлка, где «появился» ГГ.
«Бейтар» или «Бетар» (ивр. בית'ר — аббревиатура от בְּרִית יוֹסֵף תרוּמְפֶּלְדוֹר,
Хагана́ (ивр. הֲגָנָה — оборона, защита) — еврейская сионистская военная подпольная организация в Палестине, существовала с 1920 по 1948 год во время британского мандата в Палестине. Британские власти наложили на деятельность Хаганы запрет, однако это не помешало ей организовать эффективную защиту еврейских поселений. С образованием еврейского государства стала основой Армии обороны Израиля.
Гехалу́ц (ивр. הֶחָלוּץ, Хехалуц, Гехолуц, Хехолуц —
«Session» с английского переводится как «сессия, заседание, совещание». Этим модным словом в
«Октобер», он же бар кинотеатра «Октябрьский», одно из культовых мест тех лет для московских музыкантов и неформалов всех мастей.
Роберт Рождественский.
Ленинская стипендия (стипендия имени В. И. Ленина) — самая престижная и высокая стипендия в Советском Союзе для учащихся средних специальных учебных заведений, студентов вузов, аспирантов высших учебных заведений и научно-исследовательских учреждений.
Первоначально учреждено для наиболее выдающихся студентов высших учебных заведений — 2200 стипендий по 800 рублей в месяц каждая, для наиболее выдающихся аспирантов — 100 стипендий по 1100 рублей в месяц каждая (до денежной реформы 1961 года, после реформы, соответственно — 80 и 110 рублей).
Назначалась студентам со 2-го курса за отличную учёбу и активную общественную деятельность. Выплачивалась ежемесячно. Устанавливалась сроком на 1 год, но могла продляться по результатам экзаменационной сессии.
РеалРПГ рассматривает идею о Системе, которая пришла в реальную жизнь.
Автор понимает, что английский язык того времени, и английский, современный ГГ, отличаются. Но на безрыбье… К тому же, отличаются по больше части жаргонизмы, какие-то сокращения, само употребление (или не употребление) каких-то слов, но не структура языка, и полагаю, у ГГ вполне «живая» речь на то время.
Моше́ Дая́н Министр обороны Израиля (1967–1974) во время Шестидневной войны, Войны на истощение и Войны Судного дня. Во время Шестидневной войны как военачальник приобрел всемирную известность.
ВПШ — Высшая Партийная Школа.
ЦПШ — Церковно Приходская Школа.
Крысобой (
Такой отдел был в каждой организации, имевшей какое-то отношение к секретной информации или располагавшей возможностью печатать тексты. Отдел контролировал доступ к секретной информации, поездки за границу и публикации. Также первый отдел контролировал использование пишущих машинок, копировальных аппаратов и других печатающих устройств. В первых отделах хранилась информация о сотрудниках предприятия, в специальных анкетах отмечалась информация о политических взглядах, поездках за границу, допуске к документам, имеющим гриф «для служебного пользования», «секретно» и выше.
Под разными наименованиями, аппарат прикомандированных сотрудников (АПС), как говорилось выше, существовал ещё с советских времён, причём сотрудники «первого отдела», как их иногда называли, были везде, даже в театральных институтах и художественных училищах.
ООП — Организация Освобождения Палестины, из которой вырос ФАТХ, ХАМАЗ и прочее.
Желающим оспорить тот факт, что они террористы, а не борцы за свободу, предлагаю ознакомиться с ними получше.
Но (ИМХО), люди, которые насильственно (!) вербуют детей в свою «армию» или, получая убежище в одной из арабских стран, НЕИЗМЕННО пытались захватить там власть (это, к слову — почему арабские государства ПЕРЕСТАЛИ принимать палестинских беженцев — обожглись), и иногда им это удавалось.
Ну и разумеется — захват заложников, пытки, миллиарды на счетах главарей, прикрытие мирными жителями во всех конфликтах, и полное, абсолютное нежелание делать хоть что-то для жителей Сектора Газа, который они контролируют. Палестинцы жили (и живут) исключительно за счёт благотворительности, в том числе (в настоящее время) и Израиля.
«Почтовый ящик» (Предприятие п/я № такой-то) — открытое служебное наименование заводов, предприятий и организаций оборонного характера, формирований, принятое в СССР для открытой почтовой переписки с указанием города.
Теодор Герцль (нем.
Влади́мир Евге́ньевич Жаботи́нский (при рождении —
В Москве в 1959 г было 4.7 % евреев, а к 1979 г уже 2.8 %, и это было сокращение не только процентов, но и численности еврейского населения (население Москвы за это время сильно выросло). Большая часть московских евреев к 1979 г уехала не в Израиль, а была выдавлена на периферию, в провинцию.
ПЫ. СЫ. Опережая вопросы «а чего они, собственно, понаехали в Москву, и почему их так много» — евреев в Российской Империи было больше 4 %, и по большей части, они «по наследству» достались СССР. В Москву евреи ехали (как и все прочие) за более сытной и интересной жизнью. Нужно ещё учитывать тот факт, что именно евреи были самой образованной национальностью Российской Империи, то есть — более чем конкурентоспособными.
Бри́тва О́ккама (иногда ле́звие О́ккама) — методологический принцип, в кратком виде гласящий:
ГОРОНО — Городской Отдел Народного Образования.
«Секция № 200», она же «Стол заказов» — закрытый магазин для партийной элиты, высокопоставленных гостей из-за границы и выдающихся деятелей культуры. Для лучшего понимания — Гагарину дали пропуск в эту секцию ЕДИНСТВЕННЫЙ раз, после его знаменитого полёта.
Биробиджа́н (идиш ביראָבידזשאַן), ранее Биро-Биджан — административный центр Еврейской автономной области (с 1934 года), город на Дальнем Востоке России.
С 1947 по 1953 гг (до самой смерти Сталина) велась компания по борьбе с Космополитизмом, по факту — просто антисемитская. В 1948 г, в рамках этой компании, началось «Дело врачей», где медиков (не только евреев, но преимущественно) обвиняли в том, что они «залечивали» видных деятелей Советского Государства. В октябре 1952 г Сталин дал указание применять «меры физического воздействия».
Существует версия, согласно которой громкий процесс врачей должен был стать сигналом для массовых антисемитских кампаний и депортации всех евреев в Сибирь и на Дальний Восток. На фоне провоцируемых советской пропагандой внезапно вспыхнувших антисемитских настроений среди населения, депортация должна была выглядеть как «акт гуманизма» — спасение евреев от «народного гнева», погромов и самосуда.