Василий Панфилов Чужой среди своих

Пролог

Привалившись обтянутой ватником спиной к стенке сарая, сколоченного из потемневших от времени горбылей, я запустил руку в щель, вытащил начатую пачку «Севера», чуть помявшуюся и влажную, и пустил папиросы по кругу. Смяв мундштук озябшими пальцами, дунул, выдувая табачную крошку, и зажав в зубах, потянулся было за спичками, но Лёха, хлопнув себя по карману, вытащил массивную зажигалку, и, откинув крышку, дал прикурить.

Затянувшись, я снова откинулся к стене, пережидая сладкое головокружение, так похожее на воздушную яму во время полёта, и сдвинул кепку на затылок, открывая лицо бледному, немощному северному солнцу.

— Богатая зажигалка, — ломким, нарочитым баском сказал кто-то из ребят, — откуда такая?

— Батина, — небрежно бросил владелец, вздёрнув подбородок и поправив сползшую было куртку на ватине, наброшенную на узкие плечи, — Мать вчера отдала. Сказала, что раз уж я, скотина такая, всё равно курю, то пусть уж она у меня и будет, чем в комоде пылится.

Он криво усмехнулся, и, снова откинув крышку, крутанул колёсико, полюбовался на огонёк, и бережно спрятал в карман. Какая ни есть, а память об отце.

Хоть и болел Фома Ильич, хоть и попивал, да и, говорят, поколачивал жену и сына, но какой ни есть, а отец. Да и так-то он не злой мужик был, сложилось так просто, незадачливо. Да и кто без греха?!

Старые раны, ноющие на любой пустяк не хуже зубной боли, они благостности не прибавляют!

А теперь вот нет его, помер от наспех, плохо залеченных в санбатах ран, и всей памяти — пиджак на вырост, трофейная зажигалка, две медали, да несколько фотографий. Ну и сын — тощий узкоплечий мальчишка с некрасивым лицом и глазам необыкновенной синевы, спешащий повзрослеть, приобщиться ко взрослому, мужицкому миру.

Нет, наверное, в посёлке ни одного мальчишки старше девяти, который не курил бы время от времени, не пробовал портвейн где-нибудь за сараями. Некоторые в охотку, жадно, получая от отравы удовольствие, а многие — через «не могу» и «не хочу», не признаваясь в том даже первейшим дружкам, приучая организм к никотину и алкоголю.

Дома за это лупят — если, разумеется, попадёшься. В школе прорабатывают, но так, не слишком всерьёз, по крайней мере — не в нашей, поселковой школе. Вроде как правила игры такие, мужская инициация.

В семьях попроще, а у нас в посёлке почти все такие, без особых амбиций и интеллигентских фанаберий, годам к четырнадцати многие спокойно курят при родителях, а на семейных застольях пьют вино, а то и что покрепче. Не наравне со взрослыми, но и не так, чтобы вовсе уж символически, губы смочить.

А уж если работаешь и приносишь в дом какую-никакую, а деньгу́, то и вовсе — мужик! Добытчик! Слово никто худого не скажет, хоть упейся. Ну и упиваются многие, чего уж там…

— А ничего так денёк, — затянувшись, и стараясь не закашляться, сказал тощий, белесый Ванька Литвиненко, часто моргая покрасневшими глазами, — сейчас бы ещё портвешку по стакашку, и совсем хорошо было бы! Ох и захорошело бы!

— Это да, — вздохнул долговязый Севка, сощурясь от попадающего в глаза едкого дымка, — не помешало бы.

Похмыкали солидно — дескать, да, никто не отказался бы. Даже если на самом деле пьёшь вино через силу и потом выблёвываешь желудок, разве не стоят того те минуты головокружения и пьяного веселья?

Даже если кто и считает иначе, то в жизни в том не признается! Засмеять, может, и не засмеют, но куда ж ты без коллектива? Известное дело, за бутылочкой все серьёзные дела решаются!

— Портвейн… — высокомерно хмыкнул Леван, в первые же дни переиначенный поселковыми в Лёвку, — вы настоящего вина в своей жизни не пробовали ни разу! Вот у нас в Армении…

— Слышь… — повернувшись к нему, резко ощерился Колька Второв, по прозвищу Николай Второй, — хач! Задолбал ты своей Арменией! Сколько можно нервы полоскать своими байками! У нас да у нас… хера же ты с отцом здесь, а не в Армении?! У вас же всё хорошо, а у нас так херово, так что вы здесь забыли?!

Леван взвился, и, хотя он сам не раз и не два рассказывал, что «Хач» по-армянски, это «Крест», и в самом слове нет ничего дурного, но Колька хотел обидеть, а Леван — обидеться.

В пацанов вцепились, повисли на плечах, загомонили разом, шумом забивая обидные слова, но тщетно.

— Бля, забодали… — выплюнув окурок, ругнулся Вовка, он же Короед, отпуская Левана и отходя в сторону. Харкнув зло и обильно на вытоптанную траву, он отошёл в сторонку и уселся на бревно, демонстративно отстранившись от происходящего.

— Парни! — повысив голос, тщетно пытаюсь воззвать к голосу разума, — Какого хера?! Лёва, в самом деле, ты свою Армению к месту и не к месту вставляешь, ну сколько можно!?

— Коля, — поворачиваюсь ко второму, — а ты чего? Забыл, как мы втроём с Лёвкой от пацанов из Лесхоза отбивались?!

— Да пошёл ты! — отмахнулся тот, ненароком зацепив мне локтем по виску, и сбив с головы кепку, улетевшую аккурат в Вовкину харкотину.

— С… — сцепив зубы, я удержал рвущиеся слова, и, подобрав кепку, оттёр её, как мог, от харкотины, смял, и сунул в карман. Дома отстираю, а пока так…

Кончики ушей сразу начали мёрзнуть, потому как май, он у нас пока только в календаре. Север!

Усевшись на бревно рядом с Вовкой, подрагивающими пальцами вытащил папиросу, стараясь не обращать внимания на крепко занывшую голову. Приятель, ни говоря ни слова, затянулся покрепче и протянул мне тлеющую папиросу, от которой я и прикурил.

— Каждый раз одно и тоже… — не поворачивая головы, сказал Вовка, глядя куда-то в сторону.

— Угу… — в тон отозвался я, — надоело, сил нет!

Помолчали, не глядя в ту сторону… да и чего глядеть-то? В посёлке я уже два года, и всех немногих годков[4] знаю, как облупленных!

Со всеми, считай, подрался, а с некоторыми и не по разу. Ну и всякие разные… приключения. А куда без них?

— Да чёрт с вами! — дискантом выпалил Ванька, и его слова поставили точку в попытке примирения.

Скривившись, я не сказал ни слова, глядя, как парни собираются драться тут же, прямо на заплёванном пятачке, с валяющимися окурками и битым бутылочным стеклом. Да ну их к лешему!

Леван, ощерившись и демонстративно хрустя костяшками пальцев, сказал что-то на армянском, и, судя по паскудному прищуру, это были ругательства из самых чёрных.

— Слышь, хач сраный, — оскалился Второв, сжимая кулаки и с ненавистью глядя на армянина, — Самому-то не противно от себя? Я ж тебя, черножопого, на эвенкийском могу послать или корейском, но говорю с тобой на языке, который ты понимаешь. А я ведь твои слова запомнил, и потом к твоему отцу подойду и спрошу, что они означают.

Взревев что-то нечленораздельное, Лёвка яростно бросился на Кольку, и завязалась та жестокая и бескомпромиссная драка, в которой побеждает не умение, а готовность идти до конца.

Колька бьёт наотмашь, редко, но со всей своей немалой дури, и если уж попадает, то аж звон идёт!

Леван бьёт часто и, что вызвало у нас неприятие, много ударов открытой ладонью.

— Да что ж он… — возмущается Ванька, стискивая кулаки, — говорили же!

Киваю согласно, не глядя на дружка — Леван сейчас нарушает все неписанные правила честной пацанской драки, переводя её из в общем-то банальной разборки между своими, во что-то много большее.

Ему, когда они десять месяцев назад приехали в посёлок с отцом, дядей Вазгеном, и матерью, тётей Ануш, после первой же драки объяснили, что все эти удары открытой ладонью, они может и эффективны, но если он не хочет сделать всех поселковых пацанов своими врагами, то пусть лучше не пользуется!

Какие там на Кавказе традиции, мы не знаем, и будем выяснять, когда и если поедем туда. А здесь, на Северах, удар открытой ладонью по лицу — это оскорбление! И если он, Леван, не хочет заводить себе врагов на ровном месте, то пусть лучше не применяет!

Шатаясь от собственных размашистых ударов и попаданий в морду, цепляясь за одежду противника и пинаясь по голеням, они тяжело дышали, рычали, но находили в себе силы говорить, обещая друг дружке всякое нехорошее. Из окровавленных ртов летит слюна вперемешку с кровью, и вытоптанный, заплёванный пятачок, чем дальше, чем больше покрывается пятнами крови.

— Урою… — выдыхает Колька, принимая разбитым лицом очередной удар, — я тебя, суку…

Второв пытается изображать какое-то подобие бокса, по крайней мере, стойка похожа, да и попытки принимать удары на предплечья имеются. Не то чтобы это особо помогает…

Леван лупит открытыми ладонями по морде, хватает за одежду, чаще лупит по ногам подсечками, но тоже неудачно. Хотя ноги у Кольки потом синие будут… это пока он, в запале драки, не чувствует боли.

Бойцы они скорее злые, чем умелые, но духовитые, этого не отнять! У Левана явно сломан нос, да и ударов в голову он пропустил достаточно. У Кольки вся морда опухшая, в сечках, губы как оладьи… А кровищи у обоих!

Наконец, Леван исхитрился и подбил подсечкой ноги Кольки, опрокидывая парня на землю и падая следом. Но тот, извернувшись по-кошачьи, вцепился в застиранную фланелевую рубаху противника, в последний момент оказался наверху!

— Н-на… — начал вбивать Колька тяжёлые кулаки в лицо противника, — получи, сука!

Упавшего у нас добивать не принято, но в этот раз мы слегка помедлили, да и разнимать начали без особой охоты. Нет, а чего Леван хотел после пощёчин-то?! Как говорится — какой мерой мерите[5]…

Растащили… а сердобольный Ванька сбегал в бараки сперва за вёдрами, а потом к колонке, набрав два ведра студёной воды. Умывались и оттирались парни поодаль, старательно не глядя друг на друга, но ясно — ничего ещё не закончилось!

Они и так-то неровно друг к другу дышали, а уже теперь и подавно. Колька, он такой… сложно у него с дружбой народов складывается. Да и Леван не без греха — на всё через губу смотрит, да «У нас в Армении» норовит вставить, куда льзя и нельзя. С разных полей ягодки, но одинаково подпорченные…

Дальнейшие посиделки как-то не заладились, и мы, посидев и перекурив, обсудив драку и поведение каждого из её участников, разошлись с подпорченным настроением. Колька, кажется, что-то там изображал… но вот честно — надоел!

Вечно у него так — сперва руками размахивает и гадости говорит, а потом, нет бы подойти и извиниться, а он просто сопит издали, да посматривает, и вроде как само собой склеивается. А сейчас что-то и не клеится. Подойдёт, так и хорошо, а нет… да и чёрт с ним!

— Пришёл наконец, гулёна? — констатировал мать, высунувшись из общей барачной кухни в чаду прогорклого пара, — Когда ещё школа закончилась, а ты всё с дружками своими…

— А… — не договорив, она безнадёжно махнула рукой и вытерла её о передник, — да что с тобой говорить-то, неслухом?! Ладно, давай бросай портфель и дуй в магазин, я тебе список набросала. Да смотри, не задерживайся!

— Мишенька? — высунулась из своей комнаты подслеповатая баба Дуня, густо пахнущая нечистым старушечьим телом и лекарствами, — Ты в магазин, соколик? Купи мне, пожалуйста, хлебушка…

— Хлеб завтра завезут, баба Дуня, — рассеянно отозвалась мать, — вот завтра он его вам и купит! А сегодня я пироги затеяла, поделюсь с вами по-соседски!

— Пироги… — задумалась соседка, комкая морщинистые губы и обнажая дёсны с несколькими пеньками оставшихся зубов.

— С рыбой, — уточнила мать, краем передника утирая потный лоб.

Закивав мелко, баба Дуня втянулась в свою комнату, как черепаха в панцирь. Собственно, этого результата она и добивалась, ничего нового.

Обтерев ещё раз ноги о половик перед дверью, я зашёл в нашу комнату, кинул кепку в кучу грязного белья, и, зайдя в свой закуток, отгороженный самодельным шкафом и ширмой, взял шапку-петушок. А чуть погодя, подумав, и пару таблеток анальгина, вдруг да и поможет от разболевшейся головы…

— Авоську! Авоську небось опять забыл! — крикнула вслед мать, не выглядывая из открытой двери кухни.

— В кармане! — кричу в ответ, выскакивая из барака, на всякий случай хлопая себя по карману ватника. Авоська на месте, да и пачка сигарет там же… надо, кстати, вытащить. Не то чтобы мать не в курсе, что я курю, но и дразнить лишний раз не стоит.

Но сперва в сортир… Он у нас сбоку, с подветренной стороны стоит, аккурат за дровяником, так что и не пахнет почти.

Путь к нему лежит через небольшую утоптанную площадку, с песочницей и качелями для малышни, и лавочками со столом под навесом для всех остальных. Там почти всегда хоть кто-то, да есть. А вечером, когда собирается с работы народ, так непременно хоть один, да прокомментирует!

Сейчас на лавочке сидит укутанная в сто одёжек баба Валя, якобы присматривающая за соседской девчонкой, грызущей угол песочницы. На деле баба Валя просто дремлет на солнце, положив натруженные руки на костыль, но вроде как она при деле.

— А, малой, — показав железные зубы, приветливо улыбнулся дядя Витя, выходя из деревянной будочки и направляясь к стоящему чуть поодаль рукомойнику, — ты вечером зайди, если время будем — в шахматы поиграем!

— Обязательно! — серьёзно киваю я. Прошлое у дяди Вити непростое, как у многих на Северах. Но шахматист он сильный, и говорят, был как бы ни чемпионом Москвы в своё время!

А потом… все по-разному говорят, но сложно у него всё было, это точно! Ну да и время такое было, непростое…

Задержав дыхание, прикрываю за собой дверь и отливаю, тугой струёй сбивая наглую зелёную муху. Закончив дела, выскакиваю прочь. Кивнув мнущейся неподалёку соседской девчонке, наскоро споласкиваю руки под рукомойником, и, проверив украдкой ширинку, выскакиваю со двора.

Проскочив кусок дороги, постоянно разбитый гусеничной техникой, и едва не потеряв в грязи сапог, выбрался на нормальную грунтовку, почистил сапоги подобранной щепкой, после чего пошёл побыстрее, на ходу здороваясь со всеми встречными, всем своим видом показывая, что вот прям спешу со всех ног и уже опаздываю! Магазин у нас один из центров цивилизации, и здесь, да около Клуба, все развлечения и светская жизнь.

— Здрасьте, тёть Наташ! — скороговоркой выпаливаю, проскакивая мимо женщин, визгливо смеющихся чему-то, — Мать вот в магазин послала, велела быстро быть!

Делаю вид, что не слышу уточняющих вопросов в спину, и проскакиваю, переводя дух уже в магазине. Этим только волю дай…

Посёлок маленький, все друг с другом знакомы, а любимое, да наверное, и единственное развлечение здешних женщин — сплетни! Да ещё, если поддаёшься и слабину даёшь, так языками обдерут, обсмеют, что надолго запомнишь!

В магазине неизменный полумрак, у прилавка две женщины зацепились языками с рыхлой и дебелой продавщицей Дуськой, раскабаневшей не по возрасту. Пара старушек изучает скудный ассортимент, будто желая обнаружить что-то новое.

Ха! Да здесь, кажется, не меняется почти ничего и никогда, только продавщица постепенно стареет, да штукатурка осыпается. А так… да что там, обычный набор поселкового магазина, только что на Северах ассортимент всё ж таки побогаче, чем где-нибудь на Тамбовщине.

Пробежав глазами по крепостным стенам за спиной продавщицы, сложенным из бычков и кильки в томате, частика и свиной тушёнки, тарабаню Дуське список. Недовольно взглянув на меня, та быстро собрала искомое, с поджатыми губами взяла деньги и кинула их в кассу, выдав сдачу и наколов чек на железный штырь.

На выходе из магазина меня повело, и, оскользнувшись на грязных каменных ступеньках, я крепко шарахнулся головой…

… и дальнейшее слышал как будто со стороны.

— … зубы, зубы ему разожмите, а то язык откусит! Вот чёрт… эпилепсия! Такой молодой…

Глава 1 Депрессивное начало новой жизни

В сознание я приходил урывками, выплывая из чёрного небытия в тошнотную реальность, и снова проваливаясь, будто что-то утягивало меня на дно, в тихий, илистый, безмятежный гнилостный омут. Мысли путаные, а вернее, и нет никаких мыслей, есть только клиповое осознание реальности, как будто всё вокруг, вращаясь, периодически выпадает из реальности.

— … голову ему, голову набок! — и меня тут же стошнило какой-то едкой, разъедающей глотку желчью. Снова и снова желудок выталкивал из себя содержимое, и, быстро опустев, начал болезненно выворачиваться наизнанку.

— Водички… вот, попей… — металлическая кружка болезненно ткнулась мне в губы, и вода потекла тоненькой струйкой в рот, на лицо, на постель…

— Да что ж вы… — и я снова уплыл в беспамятство. Очнулся, когда меня ворочали, переодевая, а одутловатая женская физиономия, наблюдающая за этой сценой с жадным, бесстыдным любопытством, комментировала громким шёпотом:

— Обсикался… как есть обсикался!

Голова снова предательски закружилась, и появилось ощущение, что ещё чуть-чуть, и я снова выгнусь дугой, забьюсь в припадке. Прикрыв глаза, я постарался удержаться на грани, опасаясь опять уйти в черноту.

Кто-то простонал…

— Сейчас, сыночка, сейчас… — тут же донёсся всхлипывающий женский голос. Меня обтёрли влажным, горячим полотенцем, натянули трусы, накинули сверху одеяло и наконец-то оставили в покое.

Потихонечку выплывая из черноты, я ощутил, как дико болят мышцы и суставы, будто надо мной измывался какой-то садист. Сбившийся ватный матрас, кажется, набит булыжниками, болезненно впивающимися в тело при каждом движении.

Но мышцы и суставы — ерунда! Страшно болит голова, хотя потихонечку и начинает отпускать.

— Что… — выдавил я с трудом, преодолевая боль в искусанном, опухшем языке, губах и щеках.

— Что, сыночка?! Что? — заполошно склонилась надо мной какая-то женщина, — Голова болит? Водички хочешь?!

От её напора снова накатило, и, кажется, это явственно отразилось на моём лице, так что женщина отстранилась, подрастеряв неуместную энергичность.

— Что… — повторил я, — случилось?

— Припадок, — радостно отозвалась одутловатая женская физиономия, — падучая у магазина тебя прихватила! Да так сильно, что…

— Женщина! — рявкнула на неё доселе не замеченная особа в мятом, давно нестиранном белом халате, — Выйдите вон! Вы что тут столпились? Больному нужен покой и свежий воздух, в вы набились и галдите, как обезьяны в зоопарке!

Только сейчас я понял, что народу в комнату набилось столько, что куда там сельдям в бочке! Какие-то странно одетые люди…

Старушка, одетая в линялое, засаленное тёмное платье в крупный горох, поверх которого было накинуто что-то такое, что у меня ассоциировалось со словом «салоп».

Одутловатая неряшливая тётушка в халате, из-под которого торчит розовая ночнушка и толстые венозные ноги.

Две почти одинаковые женщины, ещё молодые, но какие-то рыхлые, сутулые, будто пожеванные и очень серые. Друг от друга они отличались только тем, что у одной из них на обесцвеченной голове были бигуди.

Немолодой мужчина с железными зубами… и он, кажется, единственный из всех смотрит на меня с искренней тревогой и сочувствием. Слабо улыбнувшись ему, я прикрыл глаза, уже не в силах сосредоточиться на остальных, собравшихся в душной комнате.

— Вон! Кому я сказала! — энергичная особа в белом халате вытолкала всех, оставив только странную женщину, которая назвала меня сынком. Затем, выйдя в коридор, она раздала какие-то распоряжения и вернулась в комнату.

— Так-с… — мои веки бесцеремонно (и очень болезненно!) были открыты, и перед глазами возникла физиономия энергичной дамы.

— Ну-ка, смотри сюда! — приказала она и начала показывать пальцы.

— Давай! Не ленись! — прикрикнула женщина, когда я устал. Напоследок мне в глаза зачем-то посветили фонариком и наконец оставили в покое.

Отойдя от топчана, на котором я лежал, женщин в белом халате и та странная особа, называющая меня сынком, недолго поговорили, после чего в четыре руки одели меня, снова вызвав болезненные ощущения в суставах и мышцах, а хуже того — в голове, вновь начавшей раскалываться от боли.

Несколько минут ожидания, и двое мужчин, бесцеремонно топая грязными сапогами, вошли в комнату. Короткий, но жаркий спор…

Меня подхватили за ноги и подмышки и вытащили из комнаты, вытащив на улицу, а там уже ждал трактор, пыхтящий и подпрыгивающий, чадящий на всю округу чёрным дымом и дрянной соляркой.

— На мягенькое, на мягенькое его! — взвыла внезапно странная женщина, — Я сейчас!

Споткнувшись несколько раз, она неуклюже вбежала в дверь низкого, вросшего в землю барака, обшитого потемневшими от времени досками, и вскоре выбежала с охапкой какого-то тряпья.

— Я сейчас… — задыхаясь, сказала она, — ещё…

Меня тем временем погрузили в тележку трактора, на кучу тряпья.

— Не надо… — выдавил я, более всего желая просто покоя и возможности отлежаться в тишине, но никто не послушал меня. Неопрятная медичка, усевшись на тряпьё, устроила мою голову у себя на коленях.

От шума, вибрации и запахов снова стало накатывать то чёрное, страшное беспамятство…

— Домой…

— Сейчас тебя в больницу отвезут, миленький, — склонившись надо мной, сказала женщина в белом халате, — там дядя доктор сделает тебе укольчик, и всё будет хорошо!

В кузов полетела очередная порция тряпья, среди которой я опознал ковёр, половичок, мужское пальто и пиджак, а затем, чуть погодя, подсадили и ту странную женщину.

— Трогай! — внезапно заорала медик над самым ухом, и трактор, зарокотав, дёрнул тележку, а я провалился в беспамятство…

Дорога запомнилась только тем, что мне стало необыкновенно плохо! В припадках меня больше не выгибало, но голова раскалывалась от боли, а вдобавок, навалилась необыкновенная тошнота, поселившаяся, кажется, не в желудке, а в самом черепе.

— … дура! Кукла чёртова! — негромко, но очень яростно выговаривал меня над ухом незнакомый мужской голос, — Вечно ты, Малеева, со своей инициативой лезешь, и хоть бы раз к месту! Как ты вообще медучилище окончила?! Кто тебе диплом медсестры выдал?!

— Что вы себе… — сдавленно зашипели в ответ, но мужчина заговорил ещё яростней и напористей.

— Это додуматься ведь надо! Человека после эпилептического припадка, и, скорее всего, с сотрясением мозга, если не с черепно-мозговой травмой, на тракторе в больницу везти, да по нашим дорогам! Ему покой, покой нужен! Дура! Не тащить в больницу на тракторе, а за мной послать, или за Фёдором Ильичом!

— Эх… — говорящий прерывисто вздохнул и сплюнул, — сделать бы тебе трепанацию черепа и посмотреть, что там в межушном ганглии! А потом диссертацию написать — о преимуществах советского строя, при котором даже клинические идиоты могут получить диплом медика!

— Хам! — взвизгнул женский голос, — Я буду жаловаться в партком!

Послышался звук удаляющихся шагов, громкий вздох… затем мужской голос пробормотал вяло:

— Она ведь пожалуется… Вот ведь! Вредительница, чёртова кукла, и ведь не уволишь! Дура, но ведь член Партии! Всё-то у нас через…

Сплюнув, он договорил совсем тихо:

— …Партию!

Разлепив глаза, я пошевелился, и кажется, простонал. Разговоры тотчас прекратились, и надо мной с озабоченным видом склонилось усатое мужское лицо.

— Так-с… — на мгновение приподняв мне веко пальцем, он повернул мою голову влево, вправо, и кивнул своим мыслям.

— В палату! — коротко приказал он куда-то в сторону, и оказалось, что меня уже успели переложить на носилки, которые и подхватили два извечно усталых мужичка средних лет.

Фиксирую взглядом окружающие реалии, состоящие для меня из одетого в ватник мужичка с папироской во рту, тащащего носилки со стороны ног, молодой зелени на высоких деревьях с раскидистыми кронами над больничным двором, да потрескавшегося асфальта со следами глины. Вскоре в моей реальности появился больничный коридор, окрашенный шаровой масляной краской, потолок со свежей побелкой, и больничная палата на шесть металлических коек, одну из которых я и занял.

Где-то на периферии сознания, я услышал в коридоре всхлипывающий голос той странной женщины… и внезапно понял, что она моя мать, и что я…

… а дальше я благополучно потерял сознание. Снова. Очнулся от того, что меня переворачивают на живот и стаскивают трусы. Безучастно перетерпев болезненный укол в ягодицу, я снова начал было засыпать.

— Прошу прощения, молодой человек… — раздался голос над ухом, и усатый врач уселся у меня в ногах на металлически скрипнувшую койку, — понимаю, что самочувствие у вас не ахти, но мне нужно собрать первичный анамнез, чтобы определиться с вашим лечением. Итак…

Он представился, но я так и не смог запомнить его имени. Вообще, с памятью у меня всё очень странно, какое-то раздвоение…

Врач ушёл, и мне дали наконец выспаться. Периодически я просыпался, ел что-то жидкое, диетическое и абсолютно безвкусное, пахнущее капустой, использовал неудобную металлическую утку. Фиксируя взглядом мать, неизменно сидящую на табурете возле кровати, я странным образом успокаивался и не задавался вопросами.

Ещё в моей реальности существовала пожилая медсестра с ласковыми натруженными руками и окающим говорком, и соседи по палате, ведущие негромкие, довольно-таки бессвязные разговоры обо всём и одновременно ни о чём, да периодически выходящие в коридор, после чего от них пахло табаком.

Состояние у меня такое, что не то что задаваться вопросами, а осуществлять хоть сколько-нибудь сложную мыслительную деятельность я решительно не в состоянии! Врач, кажется, несколько озабочен этим, хотя перед матерью старался не показывать этого.

— … да, в район! — продолжая разговор с матерью, решительно сказал доктор, стремительно входя в палату, — Очень удачная оказия подвернулась…

Мать начала расспрашивать Николая Алексеевича, но разговор их был настолько быстрым и обрывочным, что я решительно ничего не понял. В результате, тем не менее, я снова на носилках, меня куда-то несут, а мать семенит рядом, неудобно изогнувшись, но не отпуская моей руки.

Носилки пронесли по шаткому, прогибающемуся под ногами трапу, несколько минут я провёл на палубе, глядя на бледное серое небо, запорошенное мелкими облаками. Этот убогий вид странным образом успокоил меня, а сырой речной воздух после больничной палаты показался необыкновенно вкусным.

Решив какие-то вопросы, меня занесли в маленькую каюту, изрядно душную и одновременно холодную, с единственным крохотным иллюминатором, на котором виднеются потёки ржавчины. Переложив меня на нижнюю койку и накрыв шерстяным одеялом поверх простыни, мужички удалились, на ходу закуривая и обсуждая стати неизвестной мне Дуськи, которая с одной стороны шлюха, потому как даёт, а с другой — сучка этакая, потому как не им! Вот как с такой быть, а?!

— Вот, сыночка… — виновато улыбнулась мать, заходя следом и неловко садясь в ногах. Киваю еле заметно, потихонечку рассматривая крохотную каюту. Собственно, смотреть в общем-то на что, кроме двух коек, крохотного откидывающегося столика и стула, да нескольких металлических крючков для одежды, здесь ничего больше нет.

Увидев, что я не настроен разговаривать, мать замолкла. Начав было дремать, через несколько минут я чуть не слетел с койки от гудка, звук которого проник, кажется, в кости черепа.

Мать, заметив мою реакцию, поджала губы и вылетела из каюты. Вернувшись через несколько минут очень недовольной и взъерошенной, она уселась на стульчик с поджатыми губами.

Не знаю, сколько времени длилось моё пребывание на судне. Я просыпался, ел, пил, пользовался судном и снова засыпал. За окошком иллюминатора иногда был день, иногда ночь, а иногда — задёрнутая плотная шторка. Да и какая разница…

В каюте почти всегда была мать, да пару раз я видел незнакомого пожилого мужчину, который, кажется, имеет какое-то отношение к медицине. Но я так и не понял — он член экипажа и судовой медик, или может быть, такой же пассажир, но с медицинским образованием, которого попросили присмотреть за мной?

Всё это было неважно и бессмысленно, в моём мире осталась только маленькая каютка, мать на стуле, да изредка — качка, от которой нехорошо кружилась голова и где-то внутри черепа начиналась тошнота.

* * *

— Завтра-ак! — послышалось в коридоре, и по коридору загрохотали колёсики тележки, спотыкающейся о многочисленные неровности дощатого пола.

— Да чтоб тебя… — беззубо ругнулся я, окончательно просыпаясь и переворачиваясь на спину, а несколько секунд спустя, заметив утренний привет в виде стояка, на бок.

Полежав так недолго, откинул одеяло и сел на кровати, нашаривая ногами старые тапочки, выданные здешней кастеляншей. Встав на неверных ногах, подтянул сваливающуюся, безразмерную застиранную больничную пижаму с огромным фиолетовым штампом и пошёл в туалет, пока не образовалось очереди.

— Доброе, — буркаю медсестре на посту, не дожидаясь ответа. Да собственно, ответа никогда и не бывает… В лучшем случае вскинет голову, глянет подслеповато через очки и сделает какое-то замечание.

Обойдя санитарку, катящую тележку с едой по коридору, полы которого стоило бы покрасить, дошёл до туалета, навечно пропахшего хлоркой, мочой и ржавчиной, сделал свои дела насколько можно быстро, вымыл руки и обтёр их о куртку пижамы.

Вот тоже… положено, согласно какому-то постановлению, ходить в этом застиранном говне со штампами больнички, и ходи! Даже если есть, во что переодеться, нельзя! Не положено!

— Зато бесплатно, — невесело сообщаю зеркалу, приглаживая волосы.

Чищу зубы, старательно не глядя на собственное отражение. Всё ещё никак не могу привыкнуть, что тот пацан в зеркале, и я — один и тот же человек. Очень боюсь, что в процессе привыкания и осознания меня опять может скрутить приступ эпилепсии.

Не торопясь дошаркал до столовой, то и дело останавливаясь и придерживаясь стенки. Голова уже почти не кружится, но иногда может повести, так что как только чувствую возможные проблемы, сразу останавливаюсь.

Дошёл, изрядно утомившись и вспотев. Народу пока ещё мало, так что, получив на раздаче свою порцию манной каши на воде, варёное яйцо с синим штампом на скорлупе, кусок серого хлеба с шайбочкой масла и эмалированную кружку с уже остывшим чаем, пахнущим старым веником, уселся неподалёку от окна, бездумно глядя на молодые ёлочки во дворе.

Готовят здесь на редкость отвратно, даже местный неприхотливый пролетариат из тех, кто постарше, и прошёл, казалось бы, огни и воды, вечно жалуется на качество «харча». Передачки, при этом, почему-то запрещены, причём не только в инфекционном или желудочно-кишечном отделении, а вообще.

Говорят, это какая-то очередная компания по закручиванию гаек, притом сугубо местная. Но от этого, вот честно, ничуть не легче!

Добросовестно прожевав каждый кусочек пищи по двадцать раз, вернулся в палату.

— Ну чо там, Мишаня? — заправляя койку на солдатский манер, поинтересовался у меня Семён… хм, дядя Семён, надо привыкать…

— Манка, — вздохнул я, — отменно омерзительная! С комочками!

— Да мать их ети! — хрипло ругнулся кто-то из соседей, — Не пойду! Ну его на хер, такой завтрак! Моя на перерыве обещалась с пирожками заскочить, дотерплю!

— Опять как собака жрать будешь? — подкололи его, — Озираясь и глотая куски?

— Да хоть бы и так! Я… — остановившись, он с клокотаньем начал собирать в горле мокроту, открыл окно и харкнул на улицу.

Мужики наконец вышли, оставив меня одного. Растянувшись на койке, я взял из тумбочки книги Казанцева, и, за неимением других развлечений, попытался читать.

— Сегодня рекорд, — пять минут спустя постановил я, отмечая количество прочитанных страниц и вкладывая в книгу пустой конверт в качестве закладки. Казанцев, как обычно, не пошёл, а остальная, доступная мне литература, классом ещё ниже…

Полагаю, есть в советской литературе и достойные вещи, но в районной больнице выбор не богат. Казанцев, Томан, зачитанные до дыр томики Дюма, ну и разумеется — пресса. «Правду» и «Известия» я старательно изучаю, чтобы просто понять местные нравы, но вот получать удовольствие от такого чтения никак не выходит.

— Савелов! — заглянула ко мне медсестра, — Подставляй жопу!

— Ясно-понятно, — покорно отзываюсь я, поворачиваясь на живот и оголяя тощие ягодицы. Шприцы здесь не одноразовые, и иголки бывают очень… хм, поюзанные. Они заметно толще привычных мне, а кончики у некоторых игл загнуты так, что это видно невооружённым глазом.

Оно и так-то ощущение не из приятных, а если медсестра заимеет на тебя зуб, то выражение «Шило в жопе» для отдельного пациента может заиграть новыми красками! Поэтому… претензий у меня много, но качать права не пытаюсь. Советская медицина — самая передовая в мире, и точка!

— Савелов! — в дверном проёме появилось недовольное лицо пожилой санитарки, держащей перед собой собранное в пододеяльник грязное постельное бельё, — Мать к тебе пришла! Иди давай!

— Спасибо, тёть Зин, — благодарю я и вбиваю ноги в тапки, пока санитарка, недовольно бурча о том, что за такие копейки она одна, дура, работает, и что если она уйдёт, вся больница сперва зарастёт в грязи, а потом встанет!

Согласно кивая и стараясь не замечать запаха перегара[6], замаскированного пошлой валерианой, накидываю на плечи старую чужую куртку на ватине, лезущего из многочисленных прорех. Угукнув напоследок, выскакиваю в больничный двор, где меня ожидает мама.

Сырой воздух, вкусно пахнущий молодой листвой и разнотравьем, щекотно холодит коротко остриженную голову. Босые ноги в тапках сразу же слегка зазябли, но после нещадно натопленной больницы это даже приятно. За последние дни ощутимо потеплело, и весна стала почти настоящей!

В больничном дворе броуновское движение больных, санитарок, врачей и всевозможного обслуживающего персонала. Двор не такой уж и маленький, довольно-таки уютный, с достаточным количеством лавочек, прячущихся за высокими, давно нестриженными кустами, раскидистым елями и тощими пихтами.

Дорожки асфальтовые, и хотя положены они кое-как, чуть ли не собственными силами больничного персонала, но и это — прогресс. Цивилизация! Во всяком случае, ими гордятся и это, хм… навевает.

Есть даже маленький фонтан, и говорят, работающий! Правда, включают его только перед приездами всевозможных комиссий и Высокопоставленных Товарищей, притом не всяких.

Сама больница, основой которой служит одноэтажное здание постройки середины тридцатых, выстроена вокруг двора неправильным колодцем, и видно, что архитекторы, если таковые вообще были, заботились скорее об экономии фондов.

— Ну, как ты, сына? — виновато улыбаясь, спросила мама, осторожно гладя меня по голове, — Врачи говорят, на поправку идёшь?

— Да… — всё нормально, — улыбаюсь в ответ, изрядно покривив душой, — Выписывать скоро будут.

— Да, да… — закивала она, — я уже спрашивала! Летом в область ещё надо будет съездить, на обследование. Николай Петрович сказал, что раз ты теперь на учёте, то по особой очереди идёшь, отдельно.

Пройдя по дворику, отыскали свободную лавочку и уселись. Зашуршав пергаментной бумагой, мама достала пирожки с капустой, термос с бульоном и варёную курицу.

— Ты кушай, сыночка, кушай… — она коснулась моей головы и отдёрнула руку, будто боясь чего-то. Киваю согласно и начинаю есть, слушая её рассказы и изредка задавая вопросы.

Все эти бесконечные дяди Валеры, Машки и тёти Веры очень плохо укладываются в моей голове, но какое-то представление о собственной жизни я всё-таки получаю.

— … да ничего, — журчала её речь, — и не с такими болячками люди живут!

Всё это, призванное успокоить меня, скорее раздражает, но виду не показываю. Не хочу расстраивать маму, да и… а смысл?

— Елена Васильевна! — вскочив со скамейки, мама искательно улыбается навстречу медсестре, настойчиво пытаясь вручить пергаментный свёрток, пахнущий съестным, — Вот, угощайтесь! Не побрезгуйте!

— Ну что вы… — фальшиво ответила та, — как можно!

— Да берите, берите… — мать настойчива, — пропадут же! Угощайтесь!

Наконец, как бы нехотя дар был принят, и, погрозив мне зачем-то пальцем, Елена Васильевна удалилась.

— Вот… — облегчённо выдохнула мать, снова усаживаясь рядом со мной.

А я что? Молчу! Я не знаю… не понимаю просто здешних правил игры. За каким чёртом нужно искать расположения простой медсестры, притом даже не моей?! Но мать в таком поведении не одинока, и значит… А чёрт его знает, что это значит! Мало данных…

У меня почти не осталось памяти тела, не считая всякого эмоционального мусора.

Помню прекрасно, где храню папиросы, как едко, нашатырно пахнет немытым старческим телом от пожилой соседки по бараку, мастурбацию на портрет гимнастки из «Советского спорта», и несправедливую двойку, поставленную мне в пятом классе училкой. Наверное, эти вещи хоть как-то облегчат мою жизнь…

Но знаете…

… как-то не хочется жить — вот так! А ведь придётся…

Глава 2 Отрицание-гнев-торг-депрессия-принятие

Стоя у поручня и крепко вцепившись в него, слезящимися на ветру глазами вглядываюсь в приближающиеся чёрные точки на горизонте. Постепенно точки приближаются, и можно рассмотреть весь посёлок, вытянувшийся вдоль огромной северной реки.

Есть несколько кирпичных или бетонных зданий, но преимущественно постройки деревянные, потемневшие от времени и северной погоды. В основном бараки — вытянутые в длину, низкие, приземистые, окружённые многочисленными выводками сараев, покосившихся заборов, поленниц под навесами и без, курятниками и Бог весть, чем ещё.

Дороги как таковой нет, просто некоторые территории сильнее других изуродованы гусеничным транспортом. Зелени в посёлке мало, и вся какая-то чахлая, хотя примерно в километре виднеется тайга.

Пароход, а вернее — самоходная баржа, проходит мимо посёлка, и перед глазами начинают проплывать штабеля брёвен, пирамиды сочащихся соляркой железных бочек, какие-то ящики и чёрт те что, притом немалая часть этого добра гниёт под открытым небом. Несколько минут, и баржа толкается боком в деревянный причал. Старые покрышки несколько амортизируют удар, но в ноги ощутимо толкает.

Сразу, как только закончилось движение судна, навалились запахи порта. Соляра, ржавое железо, машинное масло и смазки, древесины и прочего.

Наш багаж уже на палубе, и экипаж, чертыхаясь и пиная его, помогает выгрузить поклажу на причал, сколоченный из массивных серых досок.

— Осторожно… — в голосе мамы забота и паника.

— Да, конечно… — но мама цепко хватает меня за руку, и, хотя это не назовёшь здравой идеей, по трапу мы сходим вместе. Чем она может помочь в случае чего, не знаю, но видя её лицо, не спорю.

Оказавшись на твёрдой поверхности, я сразу берусь за багаж.

— Да погоди ты! — осаживает меня мама, снова хватая за руку, — Отца подождём! Да и рано тебе тяжести таскать! Помнишь, что врач говорил?

— Ладно, — соглашаюсь с ней, и, отпустив ручку огромного, много повидавшего фанерного чемодана, присаживаюсь на него и начинаю глазеть по сторонам, ощущая себя напрочь чужеродным элементом в этих декорациях.

Ждать пришлось недолго, и не успел я насладиться видами стоящей у причала баржи, перекуривающих трактористов и лохматого, не до конца перелинявшего кобеля, с деловитым видом обновляющего метки в нужных местах, как подъехал УАЗ «Буханка» вполне узнаваемого вида.

Отец, сидевший справа от похмельного вида водителя, выскочил наружу и заулыбался так, что мои губы невольно растянула ответная улыбка.

— Ну вот… — сказал он, подойдя и взяв меня за плечо, и в этой неловкой фразе было столько заботы и любви, что я обнял его, уткнувшись в чуть пыльную куртку, пахнущую ГСМ. После короткой заминки, отец обнял меня в ответ, и, прижав к груди, ткнулся подбородком в макушку.

Через несколько секунд меня отпустило и стало неловко. Завозившись, я высвободился из объятий, и отошёл на пару шагов, смущённо улыбаясь. Что это на меня нашло…

— Ну, вот ты и дома… — сказал отец, ещё раз улыбнувшись мне, и шагнул к жене. Они не целовались и не обнимались, а просто улыбались друг другу, но так, что стало разом неловко и очень хорошо.

— Кругаля дадим, — хрипло сказал небритый до самых глаз шофёр, закусывая золотыми зубами «Беломор», — Эти, из Леспромхоза, опять всю дорогу…

Сплюнув в окно, он выдал шикарный загиб, на котором иной филолог, специализирующийся на обсценной лексике, мог бы построить диссертацию.

Ползли долго, окольными путями и чуть ли не через весь посёлок, переваливаясь через ухабы и заползая в ямы. Пару раз водитель давал заднюю и искал объезд, темпераментно поминая некую общую маму трактористов из Леспромхоза, штурмовщину, встречный и поперечный план, и Ивана Алексеича, который совсем перестал мышей ловить!

— Каждую весну, ети их мать, одно и то же! — хрипло негодует колоритный водитель, весьма эмоционально хлопая по рулю татуированными руками, — Навигация открылась, и понеслась душа в рай! План у них, чертей, премии горят, а…

Высунувшись в окно, он харкнул, окликнул какого-то знакомца и обещался непременно зайти вечерком.

— План, — зло повторил он, засовываясь обратно, — Мудаки чёртовы! Пока на премию себе не наработают, дороги — ну чисто полигон танковый после учений! Ни проехать, ни пройти…

— При Сталине… — ещё раз сплюнул он в окно и обругал какую-то бабку, с решительным видом бросившуюся под колёса, — При Сталине хоть порядок был! В пять минут всяких там…

Но мы всё-таки проехали, хотя, должен сказать, в пути укачало не только меня, но и отца. Однако, насколько я могу судить по косвенным данным и смутным обрывкам здешней памяти, это считается вполне нормальным явлением.

— Ну, вот мы и дома, — сказал он, выгрузившись из машины и подхватывая багаж.

— Угу, — только и сказал я, ещё глубже погружаясь в депрессию. Вот ЗДЕСЬ я живу?! Здесь!?

Вот в этом, вросшем в землю бараке с низкими подслеповатыми окошками с облупившимися рамами, мхом на обшивке из тёса и со ступеньками, ведущими вниз? С туалетом на улице, необходимостью ходить за водой к колонке за полсотни метров, мыться по субботам в единственной в Посёлке бане, а в остальные дни недели, если мне вдруг приспичит такая блажь, в жестяном оцинкованном корыте?

— Мишенька! — расплывшись в приторной улыбке, двинулась ко мне дородная баба с одутловатым лицом и бигудями под застиранным платком, вышедшая из барака, — Выздоровел?

Не давая ответить, она сделал несколько шагов и прижала меня к объёмной груди, обдав запахами пота, несвежей одежды и чем-то кухонным, с преобладанием нотки прогорклого масла.

— Ну как, мальчик мой, — отстранившись, живо поинтересовалась она, — больше припадков не было? Мы здесь за тебя так переживали, так переживали…

«— Обсикался!» — всплыл в памяти торжествующий возглас, а потом появилась и сама физиономия, светящаяся жадным любопытством и каким-то злорадством.

«— Не дождётесь» — выскочил в голове стандартный ответ, но губы вяло произнесли:

— Нет… всё нормально.

— Да? — тётка, бесцеремонно взяв меня за подбородок, посмотрела в глаза, — Это хорошо…

— Ой, Зин… — кинулась к ней мама, — ты не представляешь…

— Мишка? — пожилой мужчина в телогрейке, накинутой на плечи поверх застиранной майки-алкоголички, выходивший из барака с пачкой папирос и спичками, — Вернулся, бродяга!

Он затряс мне руку, железнозубо, но очень искренне улыбаясь.

— Жив, и это главное! — очень убеждённо сказал он, и только сейчас я заметил, что кисть его левой руки загипсована.

— Сам-то как, дядь Вить, — поинтересовался я, глазами показывая на пострадавшую конечность.

— А… — отмахнулся тот, — да что со мной будет! Видишь… вот, в больничку попал, но это всё так, ерунда! Ты это… заходи, как настроение будет! В шахматы перекинемся, ну и вообще…

Оставшаяся память подсказал мне, что с дядей Витей мы играем не только в шахматы, но и в секу, буру, преферанс и покер, а попутно он рассказывает мне разные тюремные байки, учит передёргивать карты и всем тем премудростям, которым можно научиться за без малого десять лет лагерей. При этом он не прививает никакой там «блатной романтики», отменно и очень сочно иллюстрируя лагерную жизнь с изнанки.

— Ну давай, — он хлопнул меня по плечу, — ты с дороги, а я тебя забалтываю… Иди!

Он закурил, сощурившись на солнышко, а я поспешил догнать мать.

Из своей комнаты по-черепашьи высунулась баба Дуня, подслеповато поморгав на меня.

— А-а, Мишаня… ты хлебушка мне купил? — Я к вечеру пироги испеку, — вместе меня отозвалась мать, — и на вашу долю занесу.

Отец помог занести вещи, разобрать их, и, коротко глянув на наручные часы, развёл руками.

— Всё, Люд… пора! Я и так-то со скрипом отпросился, сама знаешь. Сын… вечером наговоримся, хорошо?

Оглянувшись напоследок в дверях, он виновато пожал плечами и убежал.

— Всю жизнь вот, на бегу… — еле слышно пробормотала мать, но мгновение слабины было почти незаметным, и она снова захлопотала, разбирая вещи.

— Постирать как следует, отгладить, отпарить…

— Ты как, — спохватилась она, оборачиваясь ко мне, — кушать хочешь?

— Не-а! Разве что чайку бы!

— Сейчас поставлю! — засуетилась мама, расцветая от возможности позаботиться о кровиночке, — Ты иди, умойся пока!

Память подсказала мне, что умывальник есть на общей кухне и на улице, но из приоткрытой двери кухни доносились не только запахи готовящейся еды, но и разговоры, а становиться объектом чужого любопытства мне не очень хочется.

Заодно и в туалет зайду…

— Мам, а у нас туалетная бумага где?

— Бумага? — рассеянно отозвалась она, — Да вон, в корзинке, нарезанная.

— Здесь только… — начал было я, неловко держа газетные квадратики, но резко замолк, осознав ситуацию.

— Ты что-то сказал, сына? — повернулась ко мне мама.

— Да нет мам, ничего! Сам с собой!

— Новый опыт, — тихонечко бормочу я, сидя в позе орла над пропастью и наминая бумагу, — Вышел, так сказать, из зоны комфорта!

— Я тебе в твой закуток чай поставила, чтоб под ногами не путался! — сообщила мать, попавшаяся навстречу с пустыми вёдрами, — Вернусь, постирушки будут, а потом убирать надо. Грязью всё без меня заросло!

Угукнув, прохожу к себе, подавив желание помочь в уборке. Какая там помощь… видно же, что мама просто спешит снова утвердиться здесь хозяйкой. Есть, есть такое за некоторыми женщинами…

— Однако, — искренне удивляюсь я виду стеклянного стакана в металлическом подстаканнике с символикой НКВД. Увы… в этот раз память не подкинула мне ничего интересного! Может, за этим стоит какая-то история? А может и ничего…

Помимо чая, на столе халва, ломаная на куски шоколадка «Алёнка», пряники и печенье в пачке. Хотя есть не хочется совершенно, ради интереса взял кусок шоколадки, и оказалось, это очень, просто необыкновенно вкусно!

— Хм… то ли рецепторы у молодого тела неизбалованные, то ли и в самом деле невероятно вкусно, — констатировал я, ради интереса пробуя халву, оказавшуюся неплохой, но в общем-то, совершенно обычной.

Закончив с чаем, начал обыскивать свой закуток, пытаясь немного сориентироваться в собственной жизни. Много времени на это не понадобилось, потому как и места — полтора на два с половиной!

Как-то привычно сунув руку под топчан, я быстро обнаружил примитивный тайник, в котором хранятся мои… Да, теперь уже мои главные сокровища — замусоленные до крайности «голые» карты, да вырезки из «Советского спорта» и тому подобных изданий, с гимнастками и пловчихами. Там же «настоящий зоновский нож» с наборной полосатой рукоятью, и уже открыто, на полке над столом — целая коллекция складных, половинка морского бинокля, стеклянные шарики и тому подобная ерунда.

Повертев в глаза карты, я спрятал их обратно, подавив желание брезгливо вытереть руки. В ближайший год, а то и три-четыре, мне придётся вот так…

А воздержание, оно и в подростковые годы мучительно, а уж когда точно помнишь, как это всё происходит… Чую, несладко мне придётся!

Сбросив тапки, я растянулся на узком топчане, закинув руки за голову. Обдумать нужно многое, но как назло, паззл никак не складывается! Контуры уже видны, но очень уж в целом.

Деталей же… ну вот зафиксировал я, что мой отец выше среднего роста, худощавый, явно очень сильный физически человек, и что в его лице есть что-то неуловимо кавказское или татарское… Да ничего это пока не даёт! Ни-че-го!

Даже его переглядка с мамой, что выглядело ах как романтично, по факту ни о чём не говорит. Любят друг друга? Может быть! А может, это просто всполох давно погасших чувств? Или, как вариант, отголоски моей прежней памяти и чувств, и я принимаю желаемое за действительное!

— Ладно, хорош так лежать, — пробормотал я, вставая с топчана, — пора знакомится с новой для меня реальностью… Ма-ам!

— Да, Мишенька? — сразу отозвалась та, прекращая греметь.

— Сегодня какой день недели?

— Среда! Забыл? А… — отдёрнув ширму, она вошла ко мне, вытирая руки о фартук, — ты о школе беспокоишься?

— Ну… — не то чтоб да… до этой минуты я даже не задумывался, что мне, оказывается, нужно ходить в школу… Чёрт!

— Не переживай… — она присела на край топчана, — улыбаясь замучено, — отец в школе договорился, оценки тебе нормальные выставят! Ну так ты и учишься хорошо, потому учителя нам навстречу пошли. Не переживай! А в школу ты в этом году ходить уже не будешь, всё равно несколько дней осталось.

Покивав, посидел в задумчивости, кинул взгляд на часы и засобирался, обувая стоящие у порога кирзовые сапоги и накидывая на плечи куртку из мягкого брезента.

— Я пойду тогда, пройдусь, ладно? — сообщаю маме. Та на миг повернулась, нахмурилась… потом вздохнула и кивнула.

— Только недалеко, хорошо? — попросила она.

— Угум. Да я здесь… так, покручусь.

Пора знакомиться со сверстниками, чёрт бы их побрал… Не то чтобы меня радует необходимость общаться с подростками лет четырнадцати, но собственно, какой у меня выбор?

Выйдя на улицу, постоял недолго, как перед прыжком в холодную воду. Стоящая с подругой у ворот, смутно знакомая девчонка на пару лет младше, кивнула мне, поглядев с какой-то презрительной жалостью. Губы её шевельнулись, и мне, наверное, показалось…

«— Обсикался!»

На задах, за бараками, на вытоптанной и замусоренной проплешине между сараями, уже собралась наша компания, взъерошенными воробьями рассевшаяся на брёвнах. Они о чём-то негромко и лениво переговаривались, не сразу заметив меня.

Сердце (предатель!) вдруг забилось чаще, и вся подростковая гормональная дурь разом обрушилась на меня. Выдохнув, невольно замедляя шаг, пытаясь собрать воедино разбегающиеся, путаные мысли, неуместные взрослому, состоявшемуся мужчине.

— Здорово, — нейтрально сообщаю я, и, выслушивая ответные нестройные приветствия, падаю на гладкое, ошкуренное бревно, отполированное поколениями мальчишеских задниц до лакового состояния. В голову влезла непрошенная картинка, и тело, будто даже без участия разума, запустило руку в расхлябанную щель в стене сарая, вытащив начатую пачку папирос.

Также, без участия разума, я смял папиросный мундштук, дунул и потянулся за спичками в кармане. Сидящий слева парнишка опередил меня, откинув крышку зажигалки, и я прикурил от пляшущего на ветру бензинового огонька.

«— Зиппо, — машинально отмечаю, делая первую затяжку и провожая взглядом зажигалку, — как бы не из первых моделей! Винтажная вещица, не мешало бы выкупить!»

Память тут же подкинула мне, что это чуть ли не единственная вещь, оставшаяся у Лёхи от отца, и горячечная волна стыда (дурные подростковые гормоны!) окатила меня. Сделав мысленную пометку в уме — сказать как-нибудь при случае дружку, что вещица у него раритетная, и чтоб он её поберёг, я слегка успокоился.

Сижу, внешне расслабленный, прищурив глаза как бы от солнца. Жду… сам не знаю, чего, но жду.

Слегка кружится голова — разом от дозы никотина, всосавшегося в кровь впервые после длительного перерыва, и от воспоминаний, проскакивающих перед глазами в рваной раскадровке.

Оказывается, мы здесь часто собираемся, курим, играем в ножички и в карты, да иногда выпиваем по чуть. Жутко полезная информация…

Ванька единственный из собравшихся в школьной форме и с пионерским галстуком. У его ног тяжёлый, заслуженный квадратный портфель — воистину универсальная и неубиваемая вещь, которую можно использовать как ледянку под задницей и орудие возмездия в школьных драках.

Ещё в нём носят учебники с тетрадями, а закончив школу, передают младшим братьям, родственникам или просто соседям.

Школьная форма и галстук режут даже не глаза, а мозг, назойливо и неуместно напоминая мне о времени, в которое я попал, и о сопутствующих времени вещах, вроде обязательной и крайне догматичной, начётнической[7] коммунистической идеологии. Не то чтобы я вовсе чужд идеям социализма, но эта выхолощенная догматичность, под которую топором подгоняется в том числе и экономика, до дрожи пугает меня[8].

В памяти вдруг всплыли детские фотографии отца, и настроение совершенно испортилось. Сейчас я, выходит так, на добрый десяток лет старше его, о чём напоминает даже советская школьная форма устаревшего образца! Ну то есть в эти года она вполне современная, но… а, хватит об этом думать!

Остальные из моих… друзей (?) уже переоделись, но местная поселковая мода, с обязательными сапогами, штанами плотного сукна и брезентовыми куртками-штормовками, делает их похожими на практикантов ПТУ, отлынивающих от занятий. Всё очень… я бы даже сказал, чересчур практично!

Всё так, будто они вот прямо сейчас готовы валить лес, заниматься погрузочно-разгрузочными работами, колоть дрова и…

«— А ведь так оно и есть», — поведал мне новый пласт всплывших на поверхность воспоминаний о жизни в крошечном северном посёлке. Вместо дорог — направления (спасибо Леспромхозу с его гусеничной техникой), вода в колонках, вместо газа — дрова, у большинства огороды, какое-то подсобное хозяйство, так что такая вот практичная поселковая мода — мера вынужденная.

— Как ты? — негромко поинтересовался Ванька, прерывая молчание.

Затягиваюсь и пожимаю плечами, не сразу вылезая из болота депрессивных мыслей.

— Нормально… в целом, — расплывчато отвечаю я, не желая вдаваться в пространные рассуждения. Почему-то кажется, что многословные объяснения будут сейчас ошибкой.

— Угу… — неловко кивает Ванька, принимая моё нежелание говорить о болезни, — А в город выходил?

— Да, пару раз, — и снова молчание.

— Голова не болит? — поинтересовался Лёха, играясь зажигалкой и старательно глядя в сторону. Положено интересоваться здоровьем после того, как человек побывал в больнице, вот он и интересуется. Но хорошо видно, что тема эта какая-то…

… как будто стыдная?

— Уже нет, — нейтрально отвечаю ему и откидываюсь назад, приваливаясь спиной к стене сарая.

— Ну, в армию тебя теперь не возьмут, — сообщает мне Колька, не слишком пытаясь спрятать насмешку под деланным сочувствием, — разве что в стройбат.

— А как там в больничке было? — перебивает его Лёха, — Кормили хоть сносно?

— Отвратно, — я с облегчением подхватываю предложенную тему, — В нашей столовой куда как лучше!

— Ну так она же наша, — выделил голосом Ванька, и все закивали, будто понимая что-то. Хотя…

— Сильно шкуру продырявили уколами? — снова подал голос Лёха, и я вижу, что в этой грубоватости искренняя забота. Просто он не умеет — иначе… да собственно, и не знает, что иначе — можно.

— Порядком, — усмехаюсь я, и для затравки рассказываю пару баек о больнице.

— Ну… хоть вылечили, — констатирует Ваня, пытаясь поставить точку.

— Район, — пожимает плечами Лёха, — эта не наша больничка, где два врача на всё про всё.

С трудом, буквально в последний момент сдерживаюсь от едкого и злого ответа о качестве лечения в районной больнице маленького северного городка. Сказать могу многое… но вот есть ли смысл?! Выговориться?

Я не невропатолог и не травматолог, а ветеринарный врач и фармацевт, но… чёрт! Судить о квалификации медиков я могу вполне уверенно — есть, знаете ли, немало общего.

Быть может, с поправкой на время и место они вполне достойные специалисты, но если это так, то состояние медицины в СССР удручает!

А может, это я говорю с позиции человека, без малого не защитившего кандидатскую и интересовавшегося состоянием дел не только в ветеринарии, но и в медицине вообще? Не исключено…

Во всяком случае, анамнез они собирали небрежно, игнорируя часть моих ответов и записывая какую-то удобную им отсебятину. Да и к обследованию с последующим лечением есть ряд серьёзных претензий.

О назначенных препаратах и говорить не хочется. Ведь точно знаю, что в это время уже выпускают вполне приличные, куда как более подходящие в моём случае. Но вот выпускают ли их в СССР[9], это вопрос…

Да, я пристрастен! Да и как не быть пристрастным, когда речь идёт о собственном здоровье, к которому я отношусь вполне трепетно, а вот лечащий врач в районной больнице — с усталым равнодушием замотанного человека. Пациент жив, идёт на поправку, под себя не ходит и не заговаривается? Слава богу и Партии! Чего больше-то!?

Быть может, в моей пристрастности виноват тот самый комплекс, который имеется у любого человека, хоть как-то причастного к медицине и внезапно заболевшего? Мы всегда знаем лучше…

Но… чёрт! Когда я, тщательно подобрав слова и многократно отрепетировав мысленно возможные ответы, попытался натолкнуть лечащего врача на возможное решение, он сперва отреагировал с усталым равнодушием, а полминуты позже, раздражённый, пообещал поставить меня на учёт психиатра. Вот такая она, лучшая в мире советская медицина…

— Стройбат, это жопа… — с наслаждением протянул Колька, доставая новую папиросу и закуривая.

Вовка, не поднимая головы, хмыкнул молча, с силой затягиваясь, а Лёха заспорил горячо.

— Почему?! Федька Шишков оттарабанил три года, и ничего так! Вкалывать, конечно, вкалывали так, что хребты трещали, по четырнадцать часов, но домой при деньге приехал! Не так, чтобы очень много, но почти тыщу скопил.

Внутренне (а может, и не только) морщусь от такой защиты. За три года каторжного труда скопить почти тысячу рублей? Спасибо, как-то не хочется…

— Ну, в стройбат… и что? — мельком глянув на меня, с деланным равнодушием пожал плечами Ваня, — Армия есть армия! Лучше так, чем…

— Ну да, — подал голос Севка, глядя куда-то в сторону, — Не служил — не мужик!

— В моей семье все служили, — высокомерно заметил Леван, раздувая грудь, — Мужчина должен служить!

Странным образом разговор сбился на тему армейской службы, и пацаны, то и дело залихватски сплёвывая и явно привирая, начали рассказывать байки цвета хаки. Я слушал их, и никак не мог понять — неужели они сами не видят многочисленных противоречий?!

В течении трёх или четырёх лет[10] на тебя орут, заставляют маршировать и думать в ногу, спать в одном помещении с десятками молодых половозрелых особей, «воспитывают через коллектив» и приучают выполнять любые, даже самые идиотские приказы, не рассуждая!

Защита Родины и уже тем более священный долг, здесь, по моему глубокому убеждению, вторичны. Главное — форматирование мозгов и характеров в сторону, нужную Государству, или что вернее — власть предержащим.

Сами же пацаны к службе в армии относятся, как к некоему водоразделу, едва ли не мужской инициации. Каким образом казарменное бытие укрепляет нужные хромосомы и характер, и не лучше ли, если уж для этого необходим мужской коллектив, поступить на обучение в другой город и заселиться в общагу или пойти работать на производство, мне неведомо.

Психологическая устойчивость, как мне кажется, будет по итогу не хуже, а пользы много больше!

Военная подготовка? Не знаю… здесь как повезёт, но из рассказов мальчишек выходит так, что едва ли не большую половину армейского бытия занимает разного рода хозяйственная деятельность, затем маршировка, изучение устава и промывание мозгов (то есть политграмота), и только затем — собственно боевая учёба.

При наличии современного вооружения, с избытком производимого советским ВПК, многомиллионная орда плохо обученных призывников и мужчин, подлежащих мобилизации… зачем? Ну, то есть мне ответ очевиден и к защите рубежей это не имеет никакого отношения!

Колька, раз за разом, сворачивал к теме стройбата и железнодорожных войск, с каким-то садистским удовольствием выплёскивая в беседу всю чернуху, которую только смог собрать.

— … а это как повезёт! — запальчиво оспаривал его Ванька, — Федька, вон, и самогоночки успевал тяпнуть, и на танцах два раза был, и кино к ним привозили, и баня почти каждую неделю!

— Вот именно, — бэк-вокалом вторил ему Лёха, — это как повезёт, и как себя поставишь в части.

— Ну… — протянул Колька, — с эпилепсией, это скорее как положишь, ха-ха!

Севка усмехнулся открыто, а на лице Вовки на миг появилась кривая ухмылка, тут же стёртая, будто ластиком.

По-видимому, на моём лице весьма ярко отразилось неприятие его слов, стройбата и грядущей судьбы, и Колька ещё раз попытался меня уязвить, зацепить посильнее. Чёрт его знает… и чего взъелся? Ведь не то чтобы лучшими друзьями были, но всё ж таки одноклассники, в одной компании хороводимся.

— Хотя с другой стороны, — уже не скрывая издёвки, сказал Второв, — если в больничке пару раз полежать, да там под себя посикаться для верности, то никакая армия грозить не будет! А если справку дадут, то и на работу не обязательно устраиваться. Пенсия будет…

Затянувшись, он усмехнулся криво, и, с вызовом глядя мне в лицо, добавил, добил…

— Ну, будешь в дурке раз или два год лежать, на полном гособеспечении! Плохо разве?

Глядя в его глаза, я вдруг вспомнил тот день…

— А ведь, Коленька, ты меня в тот день локтем в висок саданул, — сообщил я ему, — когда мы тебя с Леваном разнять пытались. До этого у меня никаких приступов не было…

— Пиздёж! — выплюнул Колька, пойдя некрасивыми пятнами, — Ты… ты просто порченый! Больной! Тебе в дурке место, ты на учёте стоишь!

Он яростно брызгал слюной, а я стоял перед ним на ватных ногах…

Дома, раздевшись, упал на топчан, бездумно разглядывая календарь на текущий, 1967 год, где на каждой странице упитанные, щекастые, наркомански счастливые пионеры и октябрята дули в горн, стучали в барабан, собирали макулатуру и занимались прочими пионерскими делами. Настроение… дрянь настроение, если честно! Кольку пацаны осудили, но так… не слишком дружно.

Ванька и Лёха искренне за меня заступились, без малого до драчки не дошло. Леван очень много говорил в мою пользу, но так, что лучше бы промолчал, ну да за ним такое водится… Вовка осуждающе качал головой, но все было ясно, что в общем-то, с Колькой он не согласен только в формулировках. А Севка открыто ухмылялся и пару раз явственно гоготнул.

Компания не распалась тотчас только потому, что, собственно, водиться особо и не с кем! Посёлок наш не такой уж и маленький, но большая часть работяг приезжает сюда на заработки, оставляя на «Большой Земле» детей на попечение стариков или, что реже, жён.

— А казалось бы, взрослый человек… — криво усмехнулся я упавшему ниже ноля настроению, закидывая руки за голову. Хотя… да, похоже на то, что гормоны подросткового тела рулят! Ну и остаточная память тела влияет, не без этого…

— Чёрт его знает… — говорю почти беззвучно, — я слышал, что в СССР к тем, кто не служил, относились брезгливо, и что в каком-нибудь селе или маленьком городке не служивший парень не мог найти себе нормальную девушку, но чтобы так…

А у меня эпилепсия, которая в СССР проходит через психо-неврологический диспансер, ставя клеймо «психа», «припадочного» и далее по списку — на всю жизнь. Её сейчас ни лечить толком не умеют, ни последствий купировать, так что… весело будет!

Грудь спазматично сдавило, и я не сразу понял, что это, мать их, рыдания… Я, блядь, плачу! Грёбаное подростковое тело с его гормонами! Разом всё навалилось — попаданчество это сраное, затерянный в тайге северный посёлок, полное отсутствие внятных перспектив на ближайшие годы…

— Я, суки, не хотел сюда… — зло шепчу в мокрую от слёз подушку, — не хотел!

— Опять всё сначала… — отрыдавшись, шепчу я, прерывисто выдыхая, — опять…

— Вот же… — вытерев лицо о простыню, я сел на топчане, скрестив ноги.

Попытавшись придумать плюсы от своего попаданства, скривился. Нет, они есть, как ни быть!

Просто одно дело — попадание в собственное детство, где всё знакомо, привычно и не то чтобы уютно, а скорее — психологически комфортно. Это твоё время, твоё детство и… твоё тело.

Все ошибки давно известны и пережёваны, а вариантов другой, более вкусной и интересной жизни за минувшие года продумано множество, и иные — до деталей! Просто бери, и делай…

А сейчас у меня периодически всплывают какие-то странные, не мои привычки и реакции, и честное слово, это нешуточный удар по психике! Чёрт… да я даже когда в туалет иду, преодолеваю какое-то внутреннее сопротивление, просто доставая из штанов собственный член.

А время? Для меня дискомфортен сам факт того, что я оказался в СССР! Это чужой, незнакомый мне мир, очень душный и внезапно тесный.

Нет интернета, нормального телевидения… а книги? Чёрт, да есть, наверное, в СССР хорошие, прекрасные писатели! Вот только и конъюнктура — тоже есть, как и идеологическая составляющая.

А самиздат есть, но вот к интернету он не имеет ни малейшего отношения! Самиздат в это время — про политику и диссидентов, и я их прекрасно понимаю…

Железный Занавес, чуждая мне идеология, отсутствие привычного комфорта, продуктов, информации, проблемы со здоровьем. Мало?! Мне вот — хватило, задыхаюсь…

— С другой стороны… — кусаю губу, — я ветеринар, без пяти минут кандидат, и фармацевт, интересовавшийся наукой. А это что-нибудь да значит… Не знаю пока, что именно, но…

Встав пружинисто, я потянулся, похрустел шеей и задумался.

— Для начала нужно выбраться из Посёлка и переехать в нормальный город, — мрачно постановил я, — а там по ситуации… А пока — слишком мало данных!

Глава 3 Особенности советского бытия

— Люд… ну Люд… — не хочу, но слышу горячечный шёпот отца, как ни накрываю потную голову подушкой, — ну давай, а? Две недели…

— Вань, что ты… ну Вань… — скрипнув зубами, я плотнее вжимаю подушку в уши, но помогает слабо. Озлившись, вцепляюсь пальцами в матрас… чёрт бы подрал это попаданчество, жизнь в одной комнатушке с молодыми родителями и весь этот СССР!

Пальцы нашли прореху в матрасе, и я, добыв ваты, забил тугими шариками уши — до боли! Немного помогло, но подростковые гормоны вместе со взрослым знанием сексуальной жизни дали о себе знать, подкидывая уголька в топку разбушевавшейся фантазии.

Чуть погодя начался ритмичный скрип, а затем — слабые, но вполне явственные стоны, пробившиеся даже через импровизированные беруши! Чёрт! Чёрт! Чёрт!

Отпустило меня не сразу, пришлось прибегать к полузабытому, и единственно доступному в этом теле методу сбросу напряжения. А с учётом того, что это тело я до сих не принимаю до конца своим, то ощущения были… сложные.

Я начал было засыпать, но у родителей снова пошла возня. Стиснув зубы так, что без малого не раскрошил эмаль, я глухо и (надеюсь!) беззвучно, застонал в подушку.

Чёрт… с одной стороны, я должен быть рад, что сексуальная жизнь у них есть и что судя по всему, удовольствие она приносит обоим. С другой… ну вот мне-то это зачем знать?!

Заснул в итоге хорошо после часа ночи, и снилось мне такое, что и вспоминать не хочется. Встал, тем не менее, рано, и сна — ну вот ни в одном глазу!

Вялый и разбитый, потихонечку оделся, постаравшись не разбудить родителей, и вышел на улицу, где уже давно рассвело. Бледное северное солнце, повисшее невысоко над землёй, будто до сих пор дремлет, на три четверти спрятавшись за белыми пушистыми облаками. В посёлке тишина, лишь изредка перебрёхиваются сонные собаки, да со стороны Леспромхоза иногда доносятся звуки работающей техники.

Сбросив телогрейку и оставшись в заштопанной майке-алкоголичке, поёжился зябко и размялся, как могу. А могу пока, увы, плохо… Мало того, что тело не чувствую до конца своим, так оно у меня ещё и деревянное, ну и последствия того паскудного дня дают о себе знать.

Пока разминался, припекло в туалет, и, радуясь отсутствию очередей и свидетелей, я посетил деревянную будочку, умывшись потом в рукомойнике, стоящем чуть в стороне. Отмахнувшись брезгливо от огромной зелёной мухи, вытерся подолом майки, запоздало вспомнив об отсутствующем полотенце.

— А, Миша… — зевая, поприветствовал меня дядя Витя, вышедший из барака с папиросами и похмельной физиономией, — Не спится?

— Да вот… — неопределённо отозвался я, пожимая плечами и накидывая телогрейку на зазябшую спину.

— Я вот тоже что-то ранёхонько встал, — пожаловался мне сосед, снова зевая и показывая редкие зубы, — Та-ак… пойду-ка я отбомблюсь, а то ещё чуть, и собственный фюзеляж разворотит!

Есть пока не хочется, так что я присел на лавочку к столу, облокотившись локтями о столешницу и подперев ладонями тяжёлую голову. Мысли, ещё с ночи толпящиеся в голове, самые не восторженные.

Не хочу вот, но поедом грызёт жалость к себе и обида на весь мир… Не так, не так всё должно быть!

Жизнь моя, несмотря на не самый хороший старт, сложилась вполне удачно, иным на зависть. Хотя… не буду врать, думалось иногда, что вот, дескать, вернулся бы я в класс этак в восьмой, то прожил бы её совершенно иначе!

Если бы я вернулся в своё тело, в своё прошлое… Чёрта с два бы я снова поддался на уговоры родни о «верном куске хлеба», и пошёл бы не на ветеринарию, а, пожалуй, на биохимию, куда, собственно, и хотел поступать!

Грезил ведь о высокой науке, представлял, как приезжаю в школу на встречу выпускников через десять лет, будучи кандидатом по биохимии или молекулярной биологии… Я и сам точно не знал, кем именно хочу стать.

Биохимия, биоинжиниринг, биотехнологии… глаза разбегаются, так всё интересно! А молекулярная биология? Генетика?!

Но сложилось так, как сложилось. Струсив, поддавшись на уговоры родни, я поступил в провинциальный ВУЗ, даже не пробуя подать документы хоть в какой-нибудь западный университет. Хотя ведь и язык знал неплохо, и в областных олимпиадах пару раз вполне зачётно участвовал!

Мог… наверное. Просто когда из твоего окружения никто не бывал даже в Таиланде, и вершиной «Заграницы» представляется трёхзвёздочная Турция со «всё включено», и об этом захватывающем приключении вспоминается потом годами по любому поводу, то Европа и США, даже туристические и самые дешёвые, представляются картинкой в телевизоре, а не реальными странами. При переборке всех возможных вариантов учёбы, я и на Москву замахнуться не посмел, а о западных ВУЗах просто не думал.

Потом была студенческая жизнь в Воронеже, подработки, соблазны большого города. Сколько радости было — обнаружить людей, которые смотрят «Что? Где? Когда?», играют в «Мафию» и настолки, обсуждают шахматные матчи и участвуют в политической жизни!

В итоге, увлёкшись социальной активностью, некогда многообещающий студент спохватился ближе к диплому, который вышел — синее некуда! Единственное место, которое я смог получить, это место ветеринарного врача в умирающем колхозе.

Чёрт, да там не то что медикаментов, медицинского оборудования нормального не было! Нет денег, и всё…

А точнее — было, но только председателю, который добивал колхоз, перекачивая средства в собственный карман. До того доходило, что порой я лечил скотину собственноручно собираемыми травами. В Средние Века это был бы востребованный навык…

Вот тогда я взялся за ум! Запоздало, но хоть так… Вылез из этого болота, с превеликими трудами перебрался в город, вцепился в учёбу. Все лекции, семинары, курсы повышения квалификации и научные конференции были мои! Не досыпал, неделями на одной гречке иногда жил. Ох, как я пахал…

Окончил заочно на фармацевта, получил сперва повышение в своей клинике, потом предложение о работе в клинике классом выше, и почти тут же — появилась возможность уехать в США, получить работу в одной из калифорнийских лабораторий. Но там всё казалось страшным и смутным, а дома маячили близкие и понятные перспективы, и я остался…

Нет, всё у меня сложилось неплохо — собственная, пусть и совсем маленькая, ветеринарная клиника, сеть из трёх аптек для животных и открывшая незадолго до попадания аптека для людей, дом…

… и автомобиль с патриотической наклейкой на бампере, настигнувший меня на тротуаре и вмявший в фонарный столб.

— Чёрт… — я снова пережил мучительные моменты умирания, обиды, несбывшихся планов, — лучше бы и не вспоминалось…

Стало холодно, я плотнее запахнулся в телогрейку, а настроение, и без того не безоблачное, стремительно покатилось куда-то вниз. Недавняя проблема с ночными нежностями родителей кажется теперь такой ерундой…

— Ну… — вернувшийся с бомбёжки дядя Витя свеж, бодр и весел, — Что закис? Давай в шахматы, что ли… Пока мамка встанет и завтрак приготовит, как раз несколько партий успеем!

Я вскинулся было… но взглянув в эти глаза, всё повидавшие и всё понимающие, сел обратно.

— В самом деле… по минуте на ход?

— По минуте? — дядя Витя почесал нос, — А давай! Погодь…

Подскочив, он нырнул в тёмный проём барака, и очень скоро вернулся с шахматной доской и будильником. Быстро расставили фигуры, мне выпало ходить белыми, и я начал разыгрывать дебют Робача.

— Ишь ты… — удивился дядя Витя, с треском почёсывая густую сивую щетину и задумываясь, — нестандартно!

Играя, я постоянно проваливался в воспоминания о детстве и тяжёлые размышления.

Ситуация, откровенно говоря, выглядит паскудно… На первый взгляд, если отбросить все рефлексии, то всё ок! С моим багажом знаний и жизненным опытом, я могу много достичь в науке, и, при толике везения, стать, к примеру, Нобелевским лауреатом.

Не потому, разумеется, что я гений, а потому, что мои знания опережают текущие более чем на полвека. А я, занявшись ветеринарией, не потерял интереса к науке и был как минимум в курсе основных тенденций в биологии, медицине, биохимии и прочих.

А добротная диссертация по ветеринарии, которую оставалось только защитить, свидетельствует о том, что научные методы мышления мне не чужды. Тем более, что зная решение задачки, вывести формулу много проще…

С другой стороны… а как от рефлексий отделаться?! Я родился и окончил школу в маленьком, умирающем райцентре, и прекрасно помню, как мне приходилось лезть вон из кожи, чтобы быть почти своим в этой агрессивной среде.

Блатные понятия, существование на грани физического выживания, интересы обывателей, крутящиеся вокруг футбола, алкоголя, сериалов и майских праздников, на которые нужно сажать картошку. Выделяться, быть не таким, как все, было просто опасно…

Да не игнором, который я мог бы пережить, а физически опасно. Чем ниже уровень жизни, чем ближе он к физическому выживанию, тем выше уровень агрессии к тем, кто хоть как-то выделяется из обывательской массы.

Поскольку учился я общем неплохо, а по ряду предметов просто блестяще, своё «не пацанское» поведение приходилось компенсировать усиленной драчливостью и участием во всяких авантюрах. И всё равно, в ту реальность я вписывался очень неважно…

А здесь — другое время, другая ментальность. Другое… да всё другое… а я на учёте состою. Последствия могут быть… интересными, вот только о карательной советской психиатрии я читать-то не хочу, а уж участвовать, и подавно!

Да и без психиатрии… проблем с моей инаковостью полно. Я, к счастью или к сожалению, очень заметен на фоне серой массы. А время фриков, время «Не таких, как все», даже на Западе ещё на наступило…

— Однако! — удивился дядя Витя, проиграв две партии подряд, — Вот тебе и Стукнутый… кхе! Не обижайся…

— Не вы же придумали, — дёргаю плечом, давя всколыхнувшуюся в глубинах души досаду. Прозвища такого рода, да в маленьком посёлке, это… очень неприятно. Клеймо фактически.

— Не я… — задумчиво согласился он и пошевелил пальцами левой, загипсованной руки, будто сжимая её в кулак перед ударом.

— Давай-ка ещё! — сосед не стал заострять внимание на оплошности, с азартом погрузившись в шахматный мир.

— А это, пожалуй, уже не третий разряд, — задумчиво постановил он, проиграв семь партий из одиннадцати.

— Да?

— Я бы сказал, где-то между первым и вторым, — уверенно констатировал дядя Витя, не отрывая взгляда от шахматной доски, — В следующий раз, думаю, ты район возьмёшь.

Э-э… что? В следующий раз? Район?! Несколько наводящих вопросов показали, что оказывается, у меня имеется третий взрослый разряд по шахматам, и что я временами участвую, и иногда — выигрываю!

«— О, сколько нам открытий чудных…» — это ж сколько интересного я о себе не знаю?! О том, что я и в этой жизни умею играть шахматы, узнал походя, между делом…

Но это сейчас так удачно вышло! А если нет?! Чего я о себе не знаю?

Запросто… да почти наверняка может всплыть информация, которая сильно усложнит мне жизнь. Да даже без криминала! Просто…

«— … а ты что, не помнишь?!» — слухи по Посёлку, и здравствуй, советская психиатрия! Мишка Савелов, оказывается, память потерял! Мало того, он ещё и скрывал этот факт… а это уже однозначно диагноз! Чёрт…

В больнице мне хватало обрывков памяти, а рядом была мама, с которой у меня связано очень много воспоминаний. В общем, я как-то не задумывался над этой проблемой, или скорее — не видел, не понимал её. Ну да, дивное сочетание эпилептического припадка на фоне травмы головы, соображал с трудом…

Врачи, которых мой случай совершенно не заинтересовал, не слишком утруждали себя общением с пациентом, ограничившись первичным анамнезом, назначением лекарств и дежурным «— Ну-с, на что жалуетесь, молодой человек?» при обходах. Ответов, что характерно, они через раз даже не дожидались, тут же обращаясь с каким-нибудь поручением к медсестре или переключаясь на следующего пациента.

Если бы моя проблема с памятью обнаружилась в больнице, она бы никого не удивила. Просто покивали бы, занесли информацию в карточку, проверили меня на вменяемость…

«— Хм, — закусил я губу, — в любом случае психиатр. А это… Нет, мы пойдём другим путём!»

Постановив для себя, что из Посёлка нужно уезжать хоть тушкой, хоть чучелом, и край — этим летом, я снова сосредоточился на игре в шахматы. Решение принято, а что и как… будем посмотреть!

Похмыкав, дядя Витя вытащил папиросы и закурил, вкусно затягиваясь и выпуская дым через волосатые ноздри.

— Хм…

— Закуривай, — понял меня сосед, глянув предварительно на поцарапанные, видавшие виды наручные часы, и, опасливо, на дверь в бараке.

Благодарно кивнув, я взял «Беломорину» из лежащей на столе пачки, а дядя Витя чиркнул спичкой, давая прикурить. Родители в общем-то в курсе, что их отпрыск курит, но правила игры нужно соблюдать, и я делаю вид, что живу жизнью образцового пионера, а они — что верят этому.

— Жрать что-то захотелось, — поделился я с соседом, — доиграем сейчас, и пойду, приготовлю чего-нибудь на скорую руку.

— Миша… — покачал головой дядя Витя, окутываясь клубами дыма, — ты что, хочешь разговоров? Потерпи полчасика, мать проснётся и приготовит завтрак. А то опять…

Он поморщился и не стал вспахивать тему, а я, угукнув и опустив голову, пытался понять, что это вообще было?

«— Чёрт… я что-то не то сказал! Но что?!»

— Может, в пять минут лимит поставим? — предложил дядя Витя, — А то что-то я с утра туго соображаю.

— Давайте, — согласился я, и не пожалел. Время он начал тратить не только на обдумывание, но и на всякого рода байки, рассказывать который мужчина оказался большим мастером.

— … в тридцать девятом, помню, — на первенстве Москвы играл, — рассказывал он, подперев голову руками и глядя на доску, — и у нас слух прошёл, что Сталин на игру собирается придти. Сам он так и не пришёл, а вот та атмосфера ожидания запомнилась.

— Да-а… — протянул он, делая ход и затягиваясь глубоко, — Я тогда комсомольцем был, и ненужных мыслей — ну вот ни граммулечки! Один восторг верноподданнический в голове.

— Это как… он задумался, — Бог, наверное. Ну да, что-то близкое…

— Бог-Император, — брякнул я, делая ход.

— Ну… да, — серьёзно кивнул сосед, не отрывая взгляда от доски, — такое что-то. В газетах — Сталин, на плакатах — Сталин, и везде-то он всеблагой и всеведущий, да…

— Бог-отец… — он усмехнулся, снова затягиваясь, — святые из ЦК, и ангелы с огненными мечами из НКВД. Ну да… церкви ж разрушили, а народ в массе остался простой, я бы даже сказал — почти одноклеточный, вот ему одну религию на другую и заменили, под вопли о научном коммунизме и атеизме.

— Учение Маркса всесильно, потому что оно верно, — процитировал он без иронии, — Хм… тебя это не сильно коробит?

— Да как-то не очень, — усмехаюсь кривовато, делая ход.

— Н-да… повзрослел, — констатировал сосед, опуская глаза на доску, — но надеюсь, ты понимаешь…

— Угум.

— Даже с друзьями… особенно с друзьями, — как-то горько усмехнулся дядя Витя, окутываясь клубами дыма.

— Это да… — мне вспомнился Колька, которого, в доставшихся от тела воспоминаниях, я считал хорошим другом. Вот ведь…

Дяди Витя, остро глянув на меня, переспрашивать не стал.

— Странный был день, — задумчиво продолжил он, — очень необычный. Это потом уже я ко всякому привык… Знаешь, когда разом задыхаешься от почти религиозного экстаза, когда на куски разрывает от приближающегося счастья, и в тоже время душно, страшно…

Он замолк, обхватив руками лысеющую голову, толи обдумывая ход, толи вспоминая прошлое.

— Был культ… но ведь была и личность! — убеждённо сказал он, делая последнюю затяжку и двигая коня, — Мат!

Едва я успел забычковать окурок и кинуть в рот кусок смолки, как мать, выйдя из барака, поздоровалась с дядей Витей и позвала меня завтракать.

Ели на общей кухне. Отец, отсалютовав вилкой с куском жареной докторской колбасы, и подмигнув, продолжил жевать, не забывая сёрбать чай из большущей металлической кружки. Кроме нас на кухне никого, лишь одна из соседок зашла, зевая отчаянно, поставила на плиту кастрюлю с водой и удалилась.

— Давно встал-то? — поинтересовалась мама, накладывая на тарелку обжаренные в сахаре макароны. Коричневые, глазированные, хрустящие даже на вид, они выглядят в равной степени вкусно и вредно.

— Часа полтора как. Да хватит… — остановил я её, цепляя вилкой первую макаронину, — не осилю столько! Надо будет, ещё возьму.

— Ну смотри… Что ж ты меня не разбудил? — укорила мама, усаживаясь напротив, — Я б тебе приготовила.

— Да ну… — жму плечами, — из-за такой ерунды? Оголодал бы всерьёз, так что, у меня рук нету?

— Ваня… — мама аж руки опустила и в отчаянии посмотрела на отца, — ну хоть ты ему…

— Матери говори, — подтвердил отец, не прекращая жевать, — нечего…

— Обедать соберёшься, тёте Зине скажешь, — деловито сказала мать, прихорашиваясь перед зеркалом и несколькими смелыми мазками на губах ставя завершающий штрих. Смешно выпятив губы, будто причмокивая, она пожамкала ими, а потом пальцем стёрла лишку и подхватила стоящую на полу увесистую сумку.

— Ну, всё… — дала последние наставления мама, — от дома далеко не отходи, и не скучай, я рано приду.

Угукнув, проводил её до ворот, постоял, и вернулся обратно, не зная, чем себя занять. Строить какие-то планы рано… слишком мало данных!

Хотя эта сентенция и набила уже оскомину, но по личному опыту знаю, как легко можно наломать дров при отсутствии достаточной информации. Это ведь только кажется, что стоит только начать, а потом, с поступлением новых знаний, нужно будет только вносить небольшие коррективы.

А вот чёрта с два! Подсознание такая штука, что мозг цепляется за уже имеющиеся факты, и, даже если они начинают противоречить действительности, пытается встроить их в новую реальность, приспособить хоть как-то к делу.

В лучшем случае, получается работающая, но чертовски громоздкая конструкция, требующая излишних усилий и телодвижений. В лучшем!

В комнатке, прикрыв дверь на щеколду, постоял задумчиво, кусая губу, и вышел в коридор. Прикрыв дверь, я попытался понять, можно ли из коридора разглядеть хоть что-то, что происходит в нашей комнате, и к моей радости, дверь прилегает плотно, а большая замочная скважина прикрыта болтающимся металлическим листком.

— Ну… — вернувшись в комнату и закрыв дверь, я оглядел комнату, — приступим!

Чувствуя себя толи квартирным вором, толи извращенцем, я приступил к обыску жилища. А то чёрт его знает…

Собственный закуток не преподнёс сюрпризов, не считая маленького тайника с деньгами, в котором была бумажная трёшка, да чуть больше медной мелочи.

— Седьмой класс? — неприятно удивился я, начал листать учебники, сняв разом несколько штук с длинной самодельной полки, — Однако…

Очень не сразу вспомнилось, что в этом времени в школу идут несколько позже, и что есть такое явление, как подготовительный класс.

— Ладно… не второгодник, уже хорошо, — постановил я, поставив учебники на место и продолжив перебирать прочие книги, — О, Диккенс на английском! Ага… судя по пометкам и надстрочному переводу карандашом, продвинулся я аж…

Быстро перелистываю книгу.

— … до тридцатой страницы. Ну, хоть так! Полагаю, это получше, чем у большинства одноклассников. Ну и залегендировать внезапно прорезавшееся знание языка проще будет…

Помимо учебников и Диккенса, была внушительная стопка журналов «Юный техник» и «Юный натуралист», которым я искренне порадовался. «Смена» и «Юность» порадовали меня несколько меньше из-за избытка идеологии, жирно сочащейся с каждой страницы.

— Сойдёт… — постановил я, пролистав несколько экземпляров, — понять эту эпоху станет чуть проще, и то хлеб.

— Классика, классика… — перебираю книги дальше, — и судя по библиотечным штампам, их давно пора сдавать! О… Перельман?! Вот это я понимаю… Не думаю, что узнаю из этих книг много нового, но как часть легенды, пожалуй, будет неплохо!

Полистав дневник за минувший учебный год, обнаружил многочисленные замечания и весьма неровные оценки.

— Ну, русский у меня тоже плохо шёл, — усмехнулся я, заканчивая на этом обыск в собственном закутке, — а вот литература… странно! Судя по количеству книг, читал он… читал я немало, и классику в том числе. Собственное мнение посмел иметь? Или всё проще, и плохие оценки из-за банальной лени и плохого поведения? Чёрт его знает…

Сказать, что обыскивать вещи родителей было неловко, это не сказать ничего! Все эти поношенные лифчики, дырявые мужские трусы, заношенные кальсоны… А когда я наткнулся на начатую упаковку ваты, и память услужливо подсказала мне, что женщины сейчас пользуются ватой вместо тампонов, стало жарко…

— Какого чёрта… — беспомощно сказал я, наблюдая перед зеркалом, как медленно сходит багровый румянец смущения с лица, — я же ветеринар! Опытный! Мне в деревне роды у женщин принимать приходилось! Какого чёрта?!

Но вопрос, естественно, остался без ответа… Постановив, что в новом теле мне досталось много старых реакций, естественных для подростка, я пожал плечами, мрачно приняв информацию к сведению.

— А с другой стороны, Михаил Иванович, чего ты хотел? — негромко поинтересовался я у отражения, — Родителей этих как своих принял… да что там как своих!? Никогда у меня таких тёплых отношений не было… Родные они, и всё тут! Роднее не бывает. А, ладно…

Махнув рукой на то, что всё равно не могу исправить, продолжил обыск, добравшись до документов.

— Так-как… Савелова Людмила Львовна, уроженка Винницкой области, и судя по школьному аттестату, Белкина в девичестве. Диплом бухгалтера… о, парикмахер? Нормально. С такими специальностями, как я понимаю, она в любой дыре востребована будет.

— А это… — я взял стопку документов отца, — Савелов Иван Аркадьевич, уроженец Ростова и…

… справка об освобождении?!

… осуждён за уч. в а/с террор. орг.

… по отбытию срока наказания…

Не знаю, сколько я так сидел, но кажется, долго…

— Может, его тогда и не укачало, — задумчиво постановил я, перебирая воспоминания о совместной поездке в «Буханке», — а просто не мог спокойно слушать все эти бесконечные «Сталина на вас нет». Н-да… ситуация.

— Ну-ка! — я оживился и снова закопался в документы, — А где тут справка о реабилитации? Ведь должна быть…

… но её не было.

Хуже к отцу я относиться на стал. Было, не было… не знаю! Он мой отец, да и судить, не попытавшись влезть в шкуру человека, не слишком умно.

Реалиями СССР, а тем более сталинского, я пока не проникся, но уже начинаю смутно понимать, что если бы на отца было что-то серьёзное, то срок, да и статья, были бы, вернее всего, совсем другими.

Постановив для себя, когда-нибудь потом расспросить его о молодости и о былом, я прекратил обыск. Потом ещё посмотрю… может быть.

Не зная, чем себя занять, от скуки взялся было листать учебники, думая проверить уровень знаний по истории, русскому и литературе, но быстро плюнул. Мысли скакали в черепной коробке, как малышня в аквапарке. Не в силах сосредоточится, я попытался было почитать, но тело, взбудораженное мыслями, требовало куда-то идти, что-то делать, и вообще, хоть как-то занять его!

— Лучше разминка без тренировки, чем тренировка без разминки, — пробурчал я, вставая с топчана. Несмотря на клокочущую во мне энергию, разминаюсь осторожно, помня как о деревянном теле, так и о проблемах с головой.

Минут через пятнадцать, несколько вспотев, я решил всё-таки прогуляться по посёлку.

— Или к дяде Вите зайти? — вслух задумался я, и, не откладывая долго, постучался к нему.

— К Вите? — высунулась из кухни тетя Зина, — А он в больничку ушёл! Ты не проголодался ещё, Мишенька? Я в пять минут спроворю!

— Нет, тёть Зин… — ответил я, охваченный внезапной застенчивостью, — потом!

Постыдно сбежав к себе в комнату, обулся, накинул на плечи брезентовую куртку, выцветшую от времени и стирок, и выскочил прочь, злясь на себя самого. Все эти реакции подросткового тела… чёрт бы их побрал!

В прошлой жизни мне все эти тёти Зины на один зуб! А сейчас как представлю, что сижу на кухне, давлюсь, а она ласково-назойливо лезет ко мне в душу… так до дрожи!

Сунув руки в карманы, я пошёл, не особо глядя по сторонам…

… и как оказалось, зря!

— Чёрт… — не без труда вытянув сапог из жидкой глины, я на одной ноге отпрыгал в сторонку, и, отряхнув, как мог, ногу, обул его, — действительно, полигон танковый!

— А, Мишенька… — ласково заулыбался мне проходящая мимо немолодая тётка, — здравствуй, дорогой! Как здоровье?

— Э… здрасте! Да нормально всё… — тело перехватило контроль над разумом, став косноязычным и застенчивым.

— Это хорошо… — закивала она, — Да! Ты матери передай, что я вечером зайду! Мне племянница прислала выкройки из «Бурды», так я занесу посмотреть. Может, Людочка себе такие захочет.

— А… да, передам! — отчаянно закивав, я быстро смылся, даже не зная, а кто, собственно, эта тётка? Ну хотя бы как зовут?! Чёрт…

— Мишка, подь сюды! — услышал я, не успев пройти и полусотни метров. Немолодой, пожеванный жизнью абориген, сидящий на брёвнышке в компании двух приятелей и бутылки спиртного, приветливо машет мне рукой, подзывая.

— Здорово, Мишаня! — искренне поприветствовал он меня, протягивая корявую руку, по твёрдости мало уступающая выдержанной древесине.

— Перерыв у нас, вот и решили на солнышке пообедать, — зачем-то пояснил он, нимало не смущаясь наличием в обеденном меню водки, — погода-то какая, а?!

Его коллеги, подав мне руки, солидными кивками подтвердили, что погода — да! Выглядят они такими же пожеванными пенсионерами, но… память, внезапно проснувшись, подсказала, что до этого радостного события им ещё работать много лет.

— Сам-то как? — участливо поинтересовался дядя Коля, чьё имя я узнал по обмолвке коллеги.

— Да нормально, дядь Коль, — пожимаю плечами, и раз уж предложили, присаживаюсь на брёвнышко напротив, — подлечили.

— Это конечно да… — сочувственно протянул один из работяг, — но падучая, она ж, зараза, сильно жизнь портит! Теперь тебе ни механиком, ни права получить…

— Да ничево, — перебил его дядя Коля, — Мишка, ён парень головастый, по науке пойдёт! Учителем станет, иль ещё кем… А там, глядишь, и в Партию вступит, а там — ого! Все дороги!

— Да может и не эпилепсия, — пожал я плечами, — в больнице сказали, что это эпилептический припадок…

Сделав вид, что не могу вспомнить подробностей, пожал плечами и сделал аккуратный вброс:

— Такое бывает, когда по башке крепко получишь. Не обязательно, что потом припадки повторятся будут. А так… последствия травмы.

— А ты чё? — с любопытством поинтересовался один из работяг, — Получил?

— Ну… да. Случайно! Пацанов разнимали, и Колька мне локтем в висок здорово засадил! Так что может и не будет больше припадков.

— Ну… дай-то Бог, — пожелал мне дядя Коля, и кивнул, отпуская. Попрощавшись, я пошёл дальше, оставив мужиков с водкой, сухарями и копчёной рыбиной.

«— Так-то, Коленька… — мстительно подумал я, — Порченый, говоришь? Ну-ну…»

— Чёрт… — едва распрощавшись с очередным жалельщиком, я решительно свернул в сторону штабелей с брёвнами, не желая видеть людей, — клеёночку мне стелить под простынку… Сука старая! Советчица!

Нет, большинство нормальные… Жалость в глазах, с примешивающейся у многих брезгливостью и отношением, как к инвалиду с психическим заболеванием, это тяжело, но можно вытерпеть.

А вот когда какая-нибудь бабка в возрасте маразма, начинает нести этакое, про клеёнки и про мою несчастную мать, которую теперь всю оставшуюся жизнь с инвалидом мучиться…

Да громко всё, чтоб люди слышали! Она ж старая, она ж жизнь повидала! Она добра желает! А в глазах и на лице — нескрываемое наслаждение от того, что она может вот так вот — гадить, не опасаясь ответных слов…

Табу! Нельзя старым людям перечить, да и старшим вообще! Они жизнь повидали… ну и далее по списку. Старость надо уважать!

Краем глаза вижу мелькнувшую чуть поодаль макушку Кольки Второва в компании незнакомых старшаков, но подходить к нему не стал. Общение мы, не без помощи других ребят, кое-как наладили, но от былой дружбы остались одни осколки, криво и косо собранные на клею.

— Эй! — услышал я, краем глаза замечая компанию троих подростков лет по шестнадцати или семнадцати, усевшихся в стороне от дороги — так, чтобы их не видно было из кабин проезжающих мимо тракторов, — Щегол! Слышь! Мухой сюда… Сюда, я сказал!

Не обращая внимания на дураков, иду дальше. Собака лает…

— Не понял… — возмутился главарь, сплёвывая папиросу себе под ноги, — Слышь, сучёнышь! Тебя старших учили уважать?! Сюда, я сказал!

Он, под гогот дружков, завернул не слишком умелое ругательство, но там фигурировала моя мама, он сам с приятелями, стая собак и разного рода предметы. Та-ак…

— О… — обрадовался он, щерясь в улыбке и начиная приподниматься с корточек мне навстречу, — русский народный понимает…

… носок моего сапога врезался ему в зубы — немудрёно, по футбольному! Хватило…

Его отбросило назад, а я, сделав шаг, схватил начавшего подниматься второго говнюка за волосы и впечатал колено в лицо, ломая нос и вырывая пряди волос. Не слишком умело… тело у меня пока деревянное, да…

… но хватило. Опыт!

… чёрт! Проход в ноги я видел, видел! Но пропустил… не хватило реакции нетренированного тела.

Свалив меня, третий подросток принялся месить меня кулаками, а вернее — пытаться это делать. Злой, не слишком умелый, не особо превосходящий меня по росту и массе, он рассаживал кулаки о подставляемые локти, промахивался…

… но иногда всё-таки попадал!

Я уже начал примериваться перевести нашу возню в партер, но…

— Сучёныш! — тяжёлый удар в бок скинул поганца с меня, — Гнида!

Совершенно незнакомый мужик ещё раз пнул моего недавнего противника в бок — так, что его аж отбросило.

— Одни проблемы от вас… — задыхаясь от ярости, сказал мой спаситель, ещё раз засаживая сапогом под рёбра скулящему подростку, — В двадцать четыре часа… скоты!

Пнув ещё раз моего недавнего противника, он склонился надо мной, помогая встать.

— Не боись, малой… — дружелюбно оскалился он и подмигнул, — я всё слышал… и видел! Они первые драку начали, понял?!

— Д-да… — ошарашено кивнул я, рассматривая нежданного спасителя, оказавшегося мужиком в годах, но с теми бесенятами в глазах, которые бывают не у всякого юнца.

— Вот так и говори, — ещё раз подмигнул он, — Я, как парторг порта, сегодня же поставлю вопрос ребром! Хватит терпеть всякое хулиганьё!

Глава 4 Советский артхауз. Большая политика маленького посёлка

От избытка адреналина, не успевшего выплеснуться в скоротечной драке, меня ощутимо потряхивает, а сознание очень странно воспринимает время, будто кто-то ускорил окружающую реальность. Конечно, это я сам подтормаживаю, но ощущение, будто я нахожусь в эпицентре какого-то экспериментального, артхаусного фильма на ускоренной перемотке, не оставляет меня.

Вокруг люди — суетящиеся, шумные… Когда успели набежать?! Только что ведь не было!

«— Как металлические опилки к магниту» — пришло в голову сравнение.

— На-ка… — какой-то немолодой доброхот, едко пахнущий табаком, потом и солярой, сунул мне в руки стеклянную бутылку с водой, с чпоканьем выдернув пробку, — умойся! А то глядеть на тебя страшно, чисто вурдалак!

Я, не думая ни о чём, послушно плеснул себя в ладонь воды, но парторг быстро шлёпнул меня по руке, и вода выплеснулась на истоптанную землю.

— Ты чего, дядь Саш? — удивился доброхот, выглядящий ничуть не моложе парторга, — Чистая, ты не думай, из чайника наливал!

— Сперва пусть участковый поглядит, и в больнице освидетельствуют, — ответил тот хмуро, выразительно покосившись на хулиганов.

— Зачем? — собрал брови доброхот, — А-а! Точно! Теперь не отвертятся, голубчики! А то ишь, паскуды…

— А ты, дядь Саша, голова, — уважительно осклабился он, хлопая себя по колену, — Недаром своё место занимаешь!

Парторг хмыкнул, не отвечая на лесть, и прикурил, привычно пряча в ладонях трепещущий огонёк.

— Пропустите, граждане… — через толпу протиснулся высокий немолодой милиционер с лычками старшины.

— Ага… — выразительно констатировал он, мельком глянув на меня, протягивая руку дяде Саше и щерясь на хулиганов, сидящих на земле в окружении разгневанных женщин, — допрыгались, сволота! Теперь никакой коллектив вас, сучат, на поруки взять не сможет! А то ишь…

Он сплюнул, достал папиросу, и, придвинувшись к парторгу, о чём-то негромко заговорил, резко рубя рукой воздух и нервно выпуская табачный дым. В редком для здешних мест безветрии, дым этот окружал его красивую полуседую голову этаким нимбом, как на старинных иконах.

Сволота выглядит одновременно жалко и мерзко. Один, с отфутболенным лицом, не может даже толком сидеть, всё время норовя завалиться набок. Вместо лица у него — маска из крови, грязи, соплей, и кажется — мяса. Но за каким-то чёртом женщины всё время поднимают его, выкручивая уши, щипая, дёргая за волосы и выговаривая за все действительные и мнимые прегрешения.

Второй, которому я засадил коленом в лицо, выглядит получше, и всё время норовит вжать голову в плечи, ёрзая взглядом по сторонам и будто норовя удрать. Этому от женщин достаётся щедрее, некоторые решительные дамы даже пытаются неумело пинать его, отчаянно при этом взвизгивая.

Третий, снятый с меня молодецким ударом ноги парторга, сидит, перекосившись на бок с таким страдальческим видом и крокодиловыми слезами, что женщины его особо и не трогают, по крайней мере — физически.

— Ми-ишенька! — с воем пикирующего бомбардировщика, в толпу влетела мама, — Мишенька, сыночка… живой?! Живой, живой… мальчик мой…

Схватив меня руками за лицо, она несколько раз быстро поцеловала меня, куда придётся, заливая слезами.

— Да что это такое… — дрожащим голосом произнесла она, и только сейчас заметила хулиганов, — Вы…

Высоко вскидывая полные ноги, она рысцой подбежала к ним, странным образом не выглядя нелепо.

— Твари… сволочи! — она неумело, но яростно пиналась, царапалась и плевалась, одновременно ругаясь, кажется, на немецком. Сволочи только вздрагивали, вжимая головы в плечи и прикрывая их руками. Оттаскивали маму скорее формально… впрочем, она быстро выдохлась.

— Успокойтесь, гражданка! — солидным хрипловатым баском рявкнул милиционер, доселе старательно не замечающий самосуда, — Не мешайте следственным мероприятиям!

— Да, Людочка, в самом деле, — мягко поддержал его парторг, — Видишь? Жив твой Миша…

— Жив?! — у матери открылось второе дыхание, — Жив?! Я его рожала, у постели без сна, когда болел, а ты… жив?! Всякую сволочь не можете в посёлке к ногтю…

Появившаяся медсестра, уже знакомая мне Малеева, быстро успокоила маму, накапав в мерный пластмассовый стаканчик из полудюжины пузырьков и заставив выпить. Не сразу, но она немного успокоилась, обняв меня и начав рыдать.

Нервы у меня окончательно пошли в разнос, заболели ссадины, а из артхаусного фильма, в который я попал, вырезали значительную часть кадров. Какие-то люди, вопросы, проверка зрачков медсестрой…

… а потом, будто переключили, и я уже, с помощью дяди Саши, ловко выпрыгнувшего из кузова, вылезаю из кабины грузовика. Следом мама, лезет из кузова милиционер, ещё какие-то люди…

Вся наша компания, возбуждённо галдя, цыганским табором проследовала в уже знакомую больницу.

— …своими глазами! — подхватив старшину под локоть и доверительно наклонившись к его уху, громко, на публику вещает парторг, — По матушке сперва — да так, что я опешил! Представляешь, Петрович? Я! А потом этот на мальчишку…

— Сейчас врач раны освидетельствует и обработает, — журчит в ухо Малеева, нещадно обдавая чесноком.

— … как по мячу, да! — снова слышу парторга, вбивающего в участкового нужную версию событий, — А что ещё ему, а? Вообще, я тебе скажу — молодец парнишка! Сам не хулиганистый… и не спорь, Петрович! Сам же знаешь — есть хулиганство, а есть так… живость характера!

— Ну-с, молодой человек… — знакомый врач, ловко усадив меня на застеленную клеёнкой кушетку, быстро глянул в глаза, проверяя зрачки, — В норме!

— … шахматист, да, — продолжает парторг, и я только сейчас замечаю, что в не таком уж большом кабинете врача народа собралось с избытком. Все галдят, мужчины курят, и всё это собрание, несмотря на распахнутые медсестрой окна, отчаянно пахнет.

«— Провинциальные нравы» — вяло подумал я, потихонечку приходя в себя и оглядывая представителей местной власти, неравнодушной общественности и прочих непричастных.

Раны мои быстро обработали, обмыв сперва перекисью, а чуть погодя, признав их неопасными, разрешили умыться в древнем рукомойнике с оцинкованным бачком сверху, стоящем здесь же, в углу кабинета. Плеща в лицо водой, я поглядел в зеркало. Обычные сечки…

Если бы не недавний эпилептический припадок, я бы и думать не стал о такой мелочи, а так… чёрт его знает. Стрёмная тема, на самом-то деле!

Был у меня в детстве приятель, которого хоть и нечасто, но скручивали припадки. Хороший боец по меркам нашего захолустья, он, бывало, бил кому-нибудь морду лица, но если и сам получал по оной, то максимум через два-три дня его скручивало в приступе, от которого отходил потом неделю, а то и полторы.

А оно мне надо, такое вот? Не особо…

Пообещав себе не ввязываться по возможности драки, а если уж драться, то беречь в первую очередь голову, я в последний раз плеснул водой в лицо и осторожно промокнул его поданным полотенцем. Ткань почти сразу окрасилась красным, и мама снова заплакала, прижав к глазам давно уже мокрый платок.

«— Связки надо отработать, — мучимый чувством вины невесть за что, пообещал я невесть кому, — чтоб больше по голове не били!»

— … к ногтю, давно пора их к ногтю, — свирепствует Малеева, — А всё Леспромхоз! Вечно у них всякая…

— Нет, Саныч, — спохватилась она, хватая какого-то невысокого мужика за рукав спецовки, — я ж не о тебе!

— Взрослые мужики, даже если они и сидели, то ума обычно набрались. Ну, оступились… — пожала она толстыми плечами, — так кто без греха? А уж что-что, а к ребятне не лезут! Да и с этой… блатной романтикой, тоже никому головы не пудрят! А эти, из ПТУ, откуда их только таких набирают!? Вчера — сопляк, мамкин выпердыш и все-то его в деревне обижали! А стоит только за порог ступить, так нате — гроза малолеток!

— Эт да, — согласно закивал Саныч, — у нас всякие есть, и бывает, что и меж собой этак…

— С ножичками, — едко подсказал местный шериф, и мужичок скривился, потупившись.

«— Эге… — растерянно подумал я, — так понимаю, что здесь много такого происходит, с чем потом по-свойски разбираются!»

— Кхе… не без этого, — подтвердил смутившийся Саныч, — но чтобы на мелюзгу, или, упаси боже, юбку девке задрать?! Свои же в кулачки примут!

— Так что же вы своих-то не утихомирите?! — взвилась какая-то женщина.

— Тих-ха! — рявкнул врач, вскакивая со стула, — Ещё одно слово, и все из кабинета вон пойдут!

— Так-с… — сменил он тему и тронул меня за лицо, — а вот здесь лучше зашить! Потерпишь?

Жму плечами… а что мне остаётся? Местный наркоз в здешних условиях, это, я так понимаю, стакан спирта и киянка по башке!

Пока медсестра готовила всё необходимое, участковый, не теряя времени, начал опрашивать меня.

— … да, видел… — игла в руках врача касается скулы, и я непроизвольно задерживаю дыхание, — мелькали пару раз…

— А может и не они, — засомневался я, стараясь не морщиться слишком уж сильно, — я на Кольку внимание обратил, а их уже так… А зачем Кольке с ними хороводиться? Наверное, не они всё-таки…

— Колька? — сделал стойку шериф.

— Витька сын, — пояснил кто-то из мужчин, — Второв, в порту на кране, «Витя» на руке набито.

— Колька? — влез в беседу давешний любитель пикников на троих, пролезая вперёд с папироской в руке и горящими азартом глазами, — Это тот, который тебе локтём в висок засадил? Ну, в тот день, когда тебя скрутило перед магазином?

— Он не специально! — скороговоркой заспешил я, стараясь не смотреть на иглу в руках врача, — Разнимали просто их с Леваном, ну и отмахнулся! Ненароком!

— Ах он поганец… — начала наливаться праведным гневом мать, — и молчал? Дружки твои тоже хороши! Нет бы придти ко мне и сказать, что так и так, тёть Люд, ваш Мишка в тот день по голове получил!

— И ты хорош! — напустилась она на меня, — Тебя врач спрашивал, ты в тот день головой не ударялся? Спрашивал! А ты дружков…

— Ма-ам… ну забыл! — взвыл я, — Домой приехал, здесь уже вспомнил! Не сразу!

Зашив мне рану, врач пошёл мыть руки, а потом долго о чём-то говорил с парторгом и участковым, выйдя в коридор.

— Сегодня в больнице останешься, — хмуро сообщил он, — понаблюдать тебя лишним не будет.

— Ой, да что ж это… — залилась слезами мама, расплываясь квашнёй, — только вернулся из больницы, и снова!

— Люда! Людмила Львовна… — попытался привлечь её внимание врач, тряся за плечо, — да успокойтесь же вы! Это перестраховка, понимаете? Сотрясения нет, но поскольку у ребёнка недавно был эпилептический припадок, лучше перестраховаться!

Несколько минут маму успокаивали совместными усилиями, а потом участковый снова начал опрашивать меня, за каким-то чёртом оставив в кабинете людей. Поначалу я посчитал его недалёким служакой, но достаточно быстро понял, что местный шериф соображает вполне неплохо, и весь этот антураж с общественностью сугубо из политических соображений.

Опыт взаимодействия с органами у меня имеется… имелся. В своё время даже на учёте в детской комнате милиции состоял, н-да… В нашем городке это было чем-то вроде инициации среди «правильных пацанов», и чаша сия меня не миновала.

Это была совсем другая милиция в другой стране, но нечто общее, некие принципы работы и взаимодействия с народом, уловить можно.

— Всё на сегодня, — деловито подытожил участковый, одевая колпачок на чернильную ручку и закрывая папку, — в настоящее время вопросов не имею. Возможно, позже придётся уточнить данные…

— Распишитесь, Людмила Львовна, — протянул он матери папку, и та подмахнула всё, не глядя… даже не попытавшись прочесть!

Чёрт… надеюсь, покореженная физиономия не даст прочитать моих чувств, но это даже не наивность… это глупость! Ладно, в этой ситуации, кажется, милиция с парторгом на нашей стороне… но это сейчас! Пообещав себе поговорить на эту тему с отцом (уж он-то должен понимать!), я слегка успокоился.

— Всё, граждане… на выход! — врач мягко, но решительно начал выталкивать присутствующих прочь, — Вы так мне изрядно накурили и натоптали! Всё, всё…

— Людмила Львовна, — выпроводив посетителей, обратился он к маме, — давайте я вам пока давление померяю.

Пока он проводил привычные процедуры, я всё также сидел на кушетке, поглядывая в окно в ожидании, пока мне подготовят место в палате и закончат с записями в медицинской карточке.

— Повышенное, — озабоченно цокает языком медик, — сейчас я вам накапаю.

«— Корвалол и валокордин, — мрачно констатировал я, провожая взглядом пузырьки, — замечательно! О зависимости от фенобарбитала и его побочках, полагаю, пока не слышали… А главное, и говорить бесполезно».

Минут через пять он убедил маму, что ей не стоит оставаться в больнице, весьма убедительно попросив её успокоить мужа, и позже, ближе к ночи, навестить меня, а заодно принести чистую одежду.

— … сейчас не надо, Людочка, ну что вы… — пижамы у нас есть… Да, да… покормим, а как же! Сами же знаете, столовая у нас отличная! Сами же успели поработать!

Выпроводив наконец мать и закончив оформление, Малеева отвела меня в палату на восемь коек, четыре из которых были заняты, но впрочем, весьма условно. На одной, сложив жилистые, дочерна загорелые руки на впалом животе, с блаженным видом всхрапывал немолодой, давно небритый мужчина, а три другие койки были пусты, но явно обитаемы.

— Вот твоя койка, — сурово сказал она, указав пухлым пальцем, — а пока давай, помоешься как следует!

Мылся я под наблюдением «Чего я там не видела» Малеевой, и… было чертовски неловко, потому как юношеские особенности организма, они порой так не вовремя! А она, зараза, ещё фыркать взялась и глаза закатывать…

Чёрт, ну и дура! Был бы я обычным подростком, через пару фырков травму на всю жизнь получил бы… Правильно ей врач говорил — дура!

У тебя медицинский стаж чёрт-те какой, а за это время ни эмпатии, ни понимания элементарной психологии не выработалось? А если вспомнить о её дурной инициативе… Профнепригодность, однозначно!

В плату я вернулся чистый и пунцовый от смущения, а комментарии вернувшихся мужиков добавили мне красок. Усаживаясь на уже заправленную постель, я ощутил, кажется, все мышцы…

Раньше ведь сперва адреналин, потом просто не до того, вроде как вся эта боль, потянутые связки и прочее где-то в отдалении, на периферии. Ох как болит…

— Сало будешь? — прервал мои размышления коренастый молодой тракторист, смутно знакомый по остаткам памяти.

— Всё будет, — решил за меня проснувшийся мужик, — Не обедал ещё? Вот и хорошо! Здесь отлично кормят, но вот сала и пряников в меню не предусмотрено.

— Савелов? — поинтересовалась добродушная санитарка с тележкой, подслеповато заглянувшая в палату.

— Он самый, — отозвался за меня тракторист, — заезжайте, тёть Нин!

— Ум-м? — едва попробовав первую ложку супа, я приподнял бровь, ощущая, как расправляются все мои вкусовые сосочки. Насколько скверно кормили в райцентре, настолько же хорошо кормят в местной больнице!

«— Вот почему мама даже не заикнулась, что принесёт мне поесть!» — пришло ко мне понимание, и я заработал ложкой, стараясь не частить. А уж когда мне подвинули сало с прожилками, обвалянное в чёрном перце и чесноке, и кусок порезанной копчёной оленины, на какое-то время я впал в совершеннейшую нирвану!

Даже чай в больнице был не привычный, пахнущий веником, отдающий лекарствами и тоской, а заваренный на каких-то травах. Ещё бы и сахара в него клали поменьше…

— Да не стесняйся! Ты бери, бери сало… Когда болеешь, витамин С — самое то.

— Сало и самогон! — гоготнул другой, разваливаясь на кровати с «Советским спортом» месячной давности.

— Покурим? — подмигнул тракторист, отзывавшийся, несмотря на молодость, на «Кузьмича».

— Погулять? — рассеянно переспросила медсестра на посту, оторвавшись от вязания, — Ещё две петли… да можно…

— Только со двора не ногой! — опомнилась она, когда мы уже выходили.

— Помним! — отозвался Кузьмич, доставая папиросу.

Устроились на лавочках, стоящих среди невысоких кустов жимолости, под которыми было полно осыпавшихся лепестков.

— Куришь? — осведомился дядя Валера, встретивший меня в палате храпом.

— Ну… — неопределённо пожал я плечами.

— На-ка, раз так… — он протянул мне пачку «Севера» и дал прикурить. Затягиваясь, я пообещал себе бросить… но потом. Ну или просто поменьше курить.

Сейчас я смутно ощущаю, что не стоит… и дело даже не в том, что ломать все привычки разом может быть опасно. Просто… не уверен, но то, что мне просто дали папиросу и позвали курить взрослые мужики, это, некоторым образом, признание.

Подростки здесь курят буквально поголовно, и все об этом знают. Но соблюдая некие правила игры, одни вроде как таятся, а другие — не замечают.

Даже если кто-то курит дома, на кухне при родителях, в посёлке, при взрослых — ни-ни! Не при всех, по крайней мере. Не открыто.

Общественность, какая ни есть, реагирует на это как и положено, а более всего реагирует школа, директор которой обладает немалой властью. У них установки на воспитательную работу, и, воздействуя через профкомы, Комсомол и Партию, они могут сильно надавить как на самого школьника, так и на его родителей.

Хорошо это или плохо? Думаю, когда как… Позднее разберусь.

Мужики заговорили о своём, перемежая работу с бабами, пьянками, охотой и рыбалкой, причудливо сочетая всё это, порой даже в одном предложении. Несколько минут спустя вокруг собрались едва ли не все пациенты мужского пола, и я незаметно вздохнул… Судя по взглядам, бросаемым на меня, мужики ждут интересного, и значит, мне сейчас предстоит стендап на предложенную залом тему.

— … и вот так вот, с ноги? Покаж! — глас народа требователен и азартен.

Встаю, объясняю диспозицию, расставляю «сволочей», показываю…

— А этот в ноги? Вот так? — невысокий, но кряжистый мужик, некоторым образом знакомый с борьбой, пытается разобрать драку на детали.

— Нет, под левую ногу, — поправляю его.

Через…

Прищурясь, гляжу на большие часы во дворе.

… пятнадцать минут, показавшихся мне вечностью, я был отпущен, похлопан по плечу и поименован молодцом.

Отойдя чуть в сторонку, но так, чтобы быть как бы с народом, я устало выдохнул, и, постояв так некоторое время, прошёлся по двору. А ничего так… провинциально, конечно, а глаза режет отсутствие пластикового сайдинга и тому подобных вещей, но в целом — ухожено. Чувствуется рука неплохого хозяйственника.

Большой двор, дорожки местами асфальтированы, по краям дорожек жимолость, несколько деревцев и скамейки, в центре большая беседка, крытая оцинкованным железом, какое-то подобие газонов.

Главное здание — бревенчатое, двухэтажное — из тех, что в Посёлке разбивают на восемь малогабаритных квартир. Несколько длинных деревянных зданий, один в один наши бараки, только что понарядней, вмещают всех пациентов, столовую и аптеку.

В стороне, неряшливой кучкой, хозяйственные постройки и деревянные будочки характерного вида. Собственно, туалеты есть и внутри больницы, но содержимое один чёрт прямым ходом идёт в выгребную яму, которую полагается отчёрпывать несколько раз в году.

С водопроводом тоже беда. Воду закачивают насосом, и можно помыться или спустить воду в туалете, но по какой-то причине, даже в процедурном кабинете стоит рукомойник, с ведром внизу.

— Пятьдесят лет Советской власти, — произношу одними губами, замечая висящий на стене кумачовый лозунг, — Н-да… символично.

«— А пройдёт ещё пятьдесят лет, — мрачно констатирую я, — и не изменится ничего!»

Пройдясь по двору и заглянув, куда только пустили, я отметил весьма незначительное количество пациентов, и почти полное отсутствие — тяжёлых. Ну… логично, это всё-таки поселковая больничка, уровень чуть выше фельдшерского пункта.

Вернувшись в пустую палату, подошёл к зеркалу, глянуть на швы.

— На черта такое шить? Хм… если только как дополнительная гирька на весах тяжести преступления? Да и сечки… не сказал бы, что удары были такие уж молодецкие! Не то у меня кожа такая нежная, что сильно вряд ли, не то эта сволочь, промахнувшись пару раз по моей морде и попав по земле, налепил на кулаки всякой дряни, и вот этой-то дрянью он меня и покорябал.

Улёгшись на кровать, попытался проанализировать ситуацию, и честно говоря, всё выглядит неутешительно. Насколько всё же тело влияет на сознание!

Вся эта ерунда с юношескими гормонами, она уже… хм, доставляет. А откуда у меня это безоговорочное доверие к старшим? Вот аж распирало, как хотелось не просто аккуратно вбросить информацию о Кольке-паразите, а объяснить ему свои расклады, обиду на бывшего (в чём теперь я твёрдо уверен!) друга и прочее. Зачем?!

А желание рассказать родителям о том, что у меня есть информация из будущего… Вот на черта?! Даже если поверят, они что, сумеют её распорядиться?

При всём жизненном опыте и знаниях, кругозор у них ограничен цензурой и Железным Занавесом, а информация о Западе если и есть, то эта ядрёная смесь советских агиток и диссидентского Самиздата. Шаткий и очень неверный фундамент…

— Не то чтобы я лучше, — признаю самокритично, — но это мои знания, мой опыт, и решать, как им распорядиться, тоже мне!

Сам не заметил, как задремал. Разбудили меня только к ужину, и честное слово, был он ничуть не хуже, чем обед!

— Савелов! Мишка! — окликнул меня какой-то незнакомый мужик в пижаме, — Там к тебе мать пришла!

— Ага, спасибо… — допив компот из каких-то лесных ягод, поспешил во двор, где меня уже ждала мама.

— Мишенька… — она вскочила со скамейки, с набухшими от слёз глазами, — сынок… Ты как?

— Да нормально… честно, нормально! — спешу уверить её, — Я тут подумал, что сечки…

— Ну, вот это… — показываю на швы, — это просто ему на руку какой-то камешек прилип. Да правда! Что я, не дрался, что ли? Если бы мне раньше так морду рассадили, то голова бы трещала так, что ой! А сейчас вон… только мышцы болят, потянул я их.

— Не говори ерунды, сына… врачу виднее, — поджала губы мама.

— Ну… — пожимаю плечами, и хочу было поспорить, но…

… вспоминаю недавнее, когда она, не глядя, подмахнула бумаги, и прикусываю язык.

Долго она не задержалась.

— Всё, пойду я, — смущённо улыбнулась мама, — я там тесто поставила на завтра… Зине сказала, та помешает, но сам знаешь, у неё тесто плохо всходит! А вернёшься завтра с линейки, и у нас торт будет. Наполеон!

— Здоров! — несколько фальшиво сказал, напрочь забывший о школе и прочем, — Буду ждать! Я так давно не ел твоего наполеона!

— Выдумщик, — заулыбалась она, целуя меня в щёку, — месяца не прошло!

— Вечность! — патетически воскликнул я, воздевая руки к небу.

— Ну, скажешь тоже… — уходила она уже несколько успокоенная, чего не скажешь обо мне.

— Чёрт… классуха, одноклассники… я ж никого не помню…

Не успел я расстроиться, как меня пришли навестить Ванька с Лёхой.

— … весь Посёлок гудит, — с горящими глазами рассказывал он, — как ты троих старшаков отделал!

Пацанов быстро погнали, они только и успели, что выразить мне своё уважение, да вручить нераспечатанную пачку «Казбека» и коробок спичек. Тащить папиросы в палату не стал, спрятав во дворе, и остаток вечера провёл, разбирая шахматные партии в журнале «Шахматы СССР».

Выспавшись днём, я проснулся около полуночи, и долго не мог заснуть, ворочаясь без сна. Я бы, пожалуй, и заснул в конце концов, но мужики в палате храпели так молодецки и невпопад, что, помучавшись около часа, я плюнул на всё, и вылез в распахнутое окошко покурить.

Достав было папиросы, услышал приглушённый разговор и узнал главврача, а вот его собеседника, увы… А разговор, меж тем, выдался интересным!

Порой было слышно каждое слово, а порой собеседники сбивались на шёпот и отрывистые фразы, как это бывает между людьми, хорошо знающими друг друга и понимающих сказанное с полуслова.

— Однако… — прошептал я одними губами, сообразив наконец, о чём идёт речь. Детали так и остались мне неведомы, но совершенно ясно, что здесь, в маленьком посёлке, бурлит, пенится и воняет политическая жизнь! Есть какие-то фракции, враги, друзья и союзники, борющиеся за влияние и ресурсы.

Главврач (равно как и его собеседник) оказался союзником дяди Саши, то бишь парторга порта. А буквально пару лет Александр Яковлевич был парторгом всего Посёлка… пока его не подсидели, заменив человеком от Леспромохоза.

Случай со мной сыграл дяде Саше на руку, выставляя Леспромхоз и нынешнего парторга в дурном свете, и позволяя, вроде как, вернуть себе прежнюю должность. Разговаривали они довольно долго, подарив немало пищи для размышлений, так что, несколько озябнув, я дождался их ухода и вернулся в палату, забыв о папиросах.

… мне по-прежнему не спалось, но теперь хотя бы бодрствовать было интересней!

Глава 5 Коричневая пуговка

— Валентин Пална, ну давайте, я потом зайду, а? — ною, переминаясь перед постом с ноги на ногу, будто перед дверью туалета, — Ну линейка же вот-вот…

— Успеешь, — безапелляционно отрезает медсестра, не отрываясь от толстого, зачитанного до засаленности журнала, перелистывая его пухлыми наслюнявленными пальцами.

— Ну Валентин Пална… — тяну на одной ноте.

— Савелов! — оторвавшись наконец от журнала и подняв на меня спрятанные за толстыми линзами глаза, рявкает та, показывая многочисленные золотые коронки, — Я что сказала? Придёт Сергей Ильич, и если он после осмотра сочтёт, что ты достаточно здоров, то выпишет! Ясно?! Если!

— Ну Валентин Пална… — снова заканючил я на одной ноте, — окончание года же!

— Сбегу! — делаю отчаянный вид, — Через окно сбегу!

— Так… — решительно поднявшись, она цепко, не вдруг и вырвешься, взяла меня за плечо и повела в палату, — В койку! И чтоб ни шага из палаты! В туалет ты уже сходил, а если приспичит, то под кроватью судно!

— А вам, мужики, — она перевела свирепый взгляд на моих соседей, азартно играющих в «Дурака» старенькими картами, — чтоб приглядели за ним! Вздумает удрать, с вас спрошу! Да… и окно закройте.

— Всё… всё, Валя! Их бин капитулирен! — поднял руки любитель «витамина С», и виновато глядя на меня, пожал плечами.

Фыркнув, падаю на койку так, что заскрипели пружины, а чуть погодя с головой накрылся покрывалом…

… под которым моё лицо прорезала кривая ухмылка. Нехитрый трюк, на самом-то деле. Сперва долго раздражаешь человека, доводишь его до точки кипения, а потом просишь о чём-то, что выходит за рамки его полномочий.

Не знаю, имела ли она право отпустить меня, но рупь за сто — сейчас она сделает всё возможное, чтобы оттянуть момент мой выписки!

Школа, м-мать её… я же никого не помню! Век бы не видеть… Классуха, учителя, директор, ребята из класса… память, ау!

— Цербер… — слышу негромкие разговоры мужиков, обсуждающих медсестру.

— Мужика у неё давно нет, — смачно выдохнул дядя Валера, чем-то захрустев, — вот и злобствует.

— Ага… — опасливо приглушив голос, гоготнул Кузьмич, — сиськи не мяты, пизда заросла! Ещё чуть, и снова целку ломать придётся, га-га-га!

Они, понизив голоса, пустились в обсуждение статей Валентины Палны, её потенциальных хахалей, и о том, что с таким характером на неё никто не польстится, хотя сиськи здоровенные, да и жопа ничего так — большая, мягкая…

Криво усмехаясь под одеялом, вслушиваюсь в разговоры, стараясь не думать о своих проблемах. О жопе Валентин Палны тоже не очень-то интересно слушать, но хоть отвлекает от собственных неурядиц.

Чёртова школа! Учителя, особенно в такой маленькой школе, хорошо своих учеников знают, да и одноклассники быстро поймут, что у меня проблемы с памятью, что изменилось поведение!

А советская психиатрия, она нынче такая… карательная.

«— Американская в эти годы ничуть не лучше» — вспомнилось мне, и в голову посыпались многочисленные факты об опытах над людьми и тому подобных вещах. Новые методы лечения в психиатрии, испытания лекарств, притом не только для лечения нервных расстройств…

Самый пик ведь… что в Союзе, что в Штатах — такое делают, что эсэсовцы поседеют! Всё во благо Человека и Общества, разумеется…

Загодя услышав приход главврача, я поспешил откинуть одеяло и принять вид максимально невинный.

— Вот… — мстительно ткнула в меня толстым пальцем с красным, слегка облупившимся маникюром Валентин Пална, — лежит, голубчик, как ни в чём ни бывало! А утром мне целую истерику устроил, сбежать грозился!

— Сбежать? — нахмурил брови врач, — Это нехорошо… Ну-ка, голубчик, повернитесь на живот, гляну сперва вашу спину…

Не думаю, что он всерьёз рассердился на меня, но и ссориться с ручным цербером из-за прихотей пациента, Сергей Ильич не стал. В итоге, выписка моя затянулась, а осмотр швов и новая шпаклёвка физиономии, проводимая лично мстительной Валентин Палной, задержали меня ещё минут на пятнадцать.

* * *

— Всё, мам… ну что я, сам не дойду? — скомкано говорю, отцепляясь наконец от родительницы и спеша занять своё место в школьном строю. Благо, она подвела меня, куда надо, а дальше я, сориентировавшись на несколько знакомых физиономий, поспешил влиться в ряды.

А мама, постояв немного и удостоверившись, что всё в порядке, отошла, как я понимаю, к родителям моих одноклассников, постоянно оглядываясь назад. Вообще, взрослых на удивление много. Хотя… в Посёлке не так много значимых, ярких событий, а тут какой-никакой, но праздник!

Пожав несколько протянутых рук и покивав всем без разбора, встал было в строй, ввинтившись между двух девчонок с напряжёнными лицами и бантами в старательно заплетённых косах.

— Савелов… — тут же прошипела на меня симпатичная белобрысая девчонка, несколько, впрочем, щекастая, и обещающая годам к тридцати, максимум к тридцати пяти, обзавестись замечательными бульдожьими брылями, — я уже сказала, что не буду с тобой дружить! Иди вон… займи своё место!

Протолкался на своё место, когда директор уже начал речь. Немолодой, лысеющий низкорослый мужчина в несколько тесноватом пиджаке на тугом животике, с орденскими колодками слева и орденом Красной Звезды справа, говорил очень искренне и прочувствованно.

Выглянувшее из облаков солнце, весьма эффектно подсветило сзади его фигуру, окутав ореолом света. А волосы, несколько растрёпанные утренним ветерком, в свете солнца показались нимбом.

«— Местночтимый святой от Коммунизма» — влезла мне в голову неуместная мысль. Фантазия, разыгравшись не вовремя, начала мне подкидывать всякую ересь, вроде пастафарианцев с дуршлагами на головах, пляшущих вокруг них кришнаитов, и торжественного богослужения в храме, представляющего дикую смесь православия и коммунистических обрядов.

Не без труда выкинув из головы виденье бюстиков бородатых пророков Коммунизма вперемешку с иконами и распятым на кресте гранитным Ильичом в стенах обитого кумачом храма, постарался сосредоточиться на речи директора.

— Вот и закончился ещё один учебный год, — зычным, но несколько хриплым голосом, вещал мужчина, — для некоторых ваших товарищей ставший последним! Через несколько недель, сдав экзамены, они разъедутся, поступать в ПТУ и техникумы, а кто-то пойдёт сразу на заводы и поля, в карьеры и в леспромхозы!

Он прервался, аплодируя выпускникам, и я вместе со всеми хлопал в ладоши, осторожно косясь по сторонам.

— Впереди у них славная жизнь, — откашлявшись, продолжил директор, надсаживая горло, — полная трудовых свершений! Жизнь, в которой каждый шаг, каждое движение, приближает победное шествие Коммунизма на планете!

Завучи и учителя, подавая пример, захлопали, и в этот раз хлопали намного громче, и я бы даже сказал — яростней!

«— Условный рефлекс на слово „Коммунизм“ вырабатывают», — выдавилось из меня циничное.

«— Хорошо, что физиономия у меня сейчас отрихтована… — мелькнула следующая, пока я, вместе со всеми, аплодировал не то выпускникам, не то шагающему по планете Коммунизму, — не обзавёлся ещё иммунитетом к такого рода речам!»

Сказав ещё несколько предложений на тему славного будущего выпускников поселковой школы-восьмилетки в деле построения Коммунизма, директор закруглился, передав слово завучу, промокая вспотевший лоб большим, не ко времени растрепавшимся клетчатым платком.

Не старая, но уже какая-то монументальная тётя с гранитным подбородком и «вечным» перманентом на массивной голове, сказав несколько идеологически выверенных слов, переключилась на дела школьные. Пообещав силами учителей и школьных активистов подтянуть за лето отстающих, она ввернула несколько слов про Комсомол и пионерию.

— Союз нерушимый… — захрипело из динамиков, и школьники, вместе с родителями и педагогическим составом, вытянулись, разом посерьёзнев. Не сразу понимаю, что гимн без слов[11], и что слова, навсегда оставшиеся в памяти после лета у двоюродной бабушки, возникают в моей голове, как бегущая строка в телевизоре.

После гимна взяла слово пионервожатая — крепенькая, профессионально бодрая деваха лет двадцати пяти, с кривоватыми толстыми ногами и в пионерском галстуке, буквально лежащем на полной груди.

Речь её изобиловала восклицательными знаками, пионерией и обязательством, от всех пионеров школы разом, хорошо учиться, хорошо себя вести, и в будущем стать достойными комсомольцами, чтобы достойно нести дальше красное знамя.

— Наша! Страна! — выкрикивала она почти каждое слово в отдельности, — Наша Социалистическая Родина! С!С!С!Р! Дала нам возможность! Жить! Учиться! Учиться, чтобы достойно идти по пути, проторенному для нас Коммунистической Партией!

«— Ну бред, бред же…» — кошусь по сторонам… но у многих слёзы, а уж ладони отбивали — не жалея!

— Эх, хорошо в Стране Советской жить! Эх, хорошо Страной любимым быть! Эх, хорошо Стране полезным быть, Красный галстук с гордостью носить!

Хор ребятишек, лет по десять от силы, пел довольно стройно и очень… очень старательно! Хлопали им, впрочем, тоже старательно, а родители, стоящие в стороне, с нескрываемой гордостью утирали слёзы. — Меряй землю решительным шагом, — дискантом выводит крохотный белобрысый солист с торчащими ушами, полупрозрачными на солнце, — Помни твёрдо заветы отцов, Знай один лишь ответ — Боевой наш привет: Будь готов! Будь готов! Будь готов! Будь готов всегда, во всём, Будь готов ты и ночью и днём! Чем смелее идём к нашей цели, Тем скорее к победе прийдём!

Хлопаю… и озноб по всему телу. Я не враг вам…

… но это не моя страна!

Остро, как никогда раньше, у меня проявился синдром самозванца и ощущение, что я здесь лишний. Всё будто выцвело, посерело, стало едва ли не чёрно-белым, и настроение, и без того далеко не блестящее, стремительно рухнуло вниз.

Но действо меж тем не закончилось, и, выстроившись колонной, мы сделали большой круг вокруг школы и школьного стадиона под патриотические речи директора, который в этот раз пользовался громкоговорителем.

— В едином строю… — хрипел динамик, — вы, молодые граждане СССР, идёте прямой дорогой к Коммунизму! Путь ваш открыт и ясен на много лет! Вы…

… я иду вместе со всеми, стараясь шагать в ногу. Былой торжественности момента уже нет, в колонне переговариваются, смеются, кто-то уже сместился в сторону приятелей, идя не по росту.

Взрослые, часть которых за каким-то чёртом увязалась следом, оживлены, умилены и кажется, подогреты. Не все, но мужская четвертина разговаривает излишне оживлённо и громко, помогая в разговоре руками на зависть иному итальянцу.

Промаршировав по окрестностям минут пять, вернулись к школе, снова собравшись в подобие строя. Но в этот раз народу, кажется, несколько поменьше…

— Ребята! — звонким, нарочито девчачьим голосом воскликнула пионервожатая, — Торжественная часть нашего мероприятия завершена. Сейчас вы, вместе с вашими родными, можете увидеть праздничный концерт, подготовленный силами учеников и педагогического коллектива!

— Поскольку погода сегодня прекрасная, а зрителей много, — так же звонко продолжила дебелая девица, — было решено провести его на улице!

«— Хор мальчиков-зайчиков» — вяло подумал я, вместе со вместе со всеми аплодируя выстраивающейся перед нами детворе. Лопоухий солист, щербато, но очень искренне улыбаясь и весело толкаясь с товарищами, протолкался чуть вперёд.

— Коричневая пуговка Валялась на дороге, Никто не замечал ее В коричневой пыли. Но мимо по дороге Прошли босые ноги, Босые, загорелые Протопали, прошли…

Не переставая петь, ребята затопали, с непосредственным детским энтузиазмом оживляя песню и весело косясь на грозящую им пальцем немолодую учительницу, с трудом скрывающую улыбку.

— Ребята шли гурьбою Средь запахов цветочных. Алёшка был последним И больше всех пылил. Случайно иль нарочно — Того не знаю точно — На пуговку Алёшка Ногою наступил.

После все перипетий, благодаря пуговке был найден японский шпион, а школьник Алёшка получил от всех большой почёт и пуговку в коллекцию.

Спев ещё несколько песен, ни одна из которых не была мне знакома, и получив свои минуты славы, детвора с писком разбежалась. А нас ждали отрывки из пьес от театрального кружка, акробатические этюды, вальс «Манчжурские волны» на баяне от нервно потеющей девчушки с бантами больше её головы, матросский танец «Яблочко», чечётка и «Барыня», порадовавшая старшее поколение.

Долго, впрочем, праздничный концерт не продолжился… если верить часам.

Минут через сорок, объявив об окончании мероприятия и напомнив всем, что вечером, но случаю столь знаменательного дня, состоятся танцы, нас отпустили.

— Не расходимся! Не расходимся! — засуетилась Татьяна Ильинична, заспешив к нам. Постоянно оглядываясь, она повела нас в класс, и мы послушно потянулись за ней, как гусята за гусыней.

Вдохнув полной грудью тот неуловимый, но явственный запах школы, я не ощутил никакой ностальгии, а напротив — тянущую душу тоску… Будто ожили давние кошмары о возвращении в школу, необходимости снова садиться за парту, выполнять домашние задания, отсчитываться перед родителями и выслушивать нотации учителей.

Нет права на собственное мнение, а есть одни обязанности… и детство, которое, как известно, самая счастливая пора…

А здесь, как я уже успел убедиться, диктат школы, да и взрослых вообще, возведён едва ли не в абсолют! Не говоря уже о пресловутой общественности, и, мать её, идеологической составляющей! Жить в таких реалиях мне будет ой как трудно…

— Дети… Дети! — привлекая внимание, классная руководительница похлопала длинной указкой по столу, — Садитесь на свои места!

— Миша, — не сразу понимаю, что она обращается ко мне, — а ты садись за первую парту!

Помедлив, пересаживаюсь напротив неё, за непривычную парту с углами и откосами, изрезанную разными разностями, и, покосившись по сторонам, складываю руки перед собой, полуприкрыв глаза.

— Мишенька, тебе тяжело?! — взволновалась учительница, возникнув возле моей парты в полуприседе и тревожно заглядывая в глаза.

— Нет, Татьяна Ильинична, — отвечаю срывающимся голосом и полыхая от ненужного внимания, — Всё хорошо! Я чувствую себя намного лучше, чем выгляжу.

— Хорошо, Миша, хорошо… — успокаивающим тоном сказала она, погладив меня по голове своей полной рукой, и снова выпрямилась.

Татьяна Ильинична начала говорить то, что и положено говорить всем учителям — об успеваемости класса и отдельных учеников, поведении, необходимости подтянуть за лето хвосты. С поправкой на идеологическую составляющую, ну ничего нового…

— Хочу также отметить, что Миша Савелов…

Я весь обратился во внимание, ощущая пристальные взгляды одноклассников.

— … имеет достаточно тяжёло заболевание, — стискиваю зубы до боли, — и вы должны всячески помогать своему товарищу, а не пытаться глумиться над ним.

— Обязательно поможем, Татьяна Ильинична, — сказал Севка с той издевательской искренностью, которая обманывает только взрослых, — он же наш товарищ!

— Замечательно, Севочка! — обрадовалась классная, и, ещё немного поговорив о том, что эпилепсия это не приговор, вспомнила под конец Александра Маресьева, и перешла, наконец, к другим повесткам.

А я, красный от удушливого стыда, сижу за первой партой, и…

… в отражении оконного стекла, ловлю взгляды ребят и особенно — девчонок. Взгляды, в большинстве сочувственные, но в это сочувствие примешивается нотка брезгливости.

Девочки шепчутся, прикрывая губы ладошками… Всё, другие повестки отошли на другой план! Или может, это мне только кажется? Сам себя накручиваю?

— Жалко… — внезапно меняя тему, говорит Татьяна Ильинична, остановившись возле меня, — Жалко, что в этом году, Миша, ты пропустил День Пионерии! Он для тебя последний… возраст уже не тот. Ну да ничего…

Погладив меня по голове ещё раз, она отошла, и минут через пять отпустила нас наконец-то, пожелав хорошо отдохнуть на летних каникулах, и, разумеется — подтянуть хвосты! Высморкавшись прочувствованно и часто заморгав, классная руководительница вышла вон, оставив нас одних.

— Ну что! — громко спросил Лёха, пересаживаясь зачем-то со стула на парту и болтая ногами, — Куда пойдём?

— Ой… — отозвалась одна из девочек, тощая вертлявая брюнетка с зелёными глазами дивной красоты и острыми коленками, — да как договаривались! Забыл уже, что ли?

— Да не забыл, — вздёрнул подбородок приятель, — а уточнил диспозицию!

— Диспозицию… — фыркнул Леван, скрещивая руки на груди, — ты слово научись правильно применять!

— Да погодите вы… — вмешалась будущая мисс Бульдожка, проходя к моей парте с целеустремлённостью ледокола, — Миша… а как оно?

Её светло-серые, изрядно выпуклые глаза, уставились на меня с жадным любопытством…

— Что — оно? — уточнил я, внутренне закипая, едва заметно склоняя голову набок.

— Припадок, — простодушно уточнила она, — тебе сильно плохо было? Ну… и вообще!

— Парамонова! — вмешалась гладенькая, аккуратная девица с большими белыми бантами на русой, будто облизанной голове, — Не приставай к человеку! В самом деле, ну что за вопросы?

— Миша! — торжественно обратилась она уже ко мне, остановившись перед партой, — Я, как староста, обещаю, что весь наш класс будет помогать тебе! Эпилепсия — не приговор!

— Поможем… — недружно и как-то дежурно отозвался класс, а староста начала было говорить что-то идеологически выверенное и толерантное, но какое-то… унизительное для меня.

— Миш! — перебил её Ванька, почувствовав мой настрой, — Расскажи, как ты тех старшаков побил!

— Да, действительно! — громко поддержал его Леван, — Ты ж никогда хорошим бойцом не был, и вдруг такое!

— Мишка? — удивился кто-то из незнакомых мне пацанов, плотный и широкоскулый крепыш с рваным шрамом на щеке, — Леван, ты что такое несёшь? Мы с ним почти на равных, а я…

… и на какое-то время большинство мальчишек в классе приняли участие в увлекательнейшем соревновании, меряясь степенью крутости в драках и вообще.

— Ну и чо? Ну и чо? — наседал на Левана мелкий мальчишка, выглядящий от силы лет на двенадцать, — Зато я с обрыва на раз сигаю, а ты? Ссышь?! Чо пхаешься? О весовых категориях когда-нибудь слышал?! А?! Отъелся, кабан!

— Побил… ага, как же! — слышу с Камчатки, где засел Колька Второв, — Припадочный! Говорят, бросился на них, как сумасшедший, но если бы не дядя Саша…

— Ребята… мальчики, хватит! — пыталась увещевать староста, — Да хватит же! У нас праздник, окончание учебного года, а вы… вы тут такое…

Она восприняла всё так близко к сердцу, что в глазах выступили слёзы, а ногти на стиснутых кулачках врезались в ладони.

— В самом деле, — с усилием выкарабкавшись из скорлупы, поддерживаю девочку, — Народ! Давайте пока отложим эти темы, и если вам так интересно, я потом дам развёрнутую пресс-конференцию. А пока, давайте вспомним, что сегодня праздник и не будем омрачать его ссорами!

— Вот даёт… — выдохнул кто-то из ребят, пресс-конференция, ха!

— В самом деле, — усмехнулся Севка, перекидывая во рту щепочку, — не будем. Сейчас.

Колька отмолчался, но подарил мне взгляд, полный такой выразительной, нерассуждающей ненависти, что на загривке дыбом встали волоски. Я, не мигая, встретил его взгляд и вздёрнул левую бровь, как бы вопрошая о причинах такого отношения.

Чёрт его знает… не удивлюсь, если в прошлом между нами есть какая-то тёмная история и недоговорённости, а мой приступ послужил этаким триггером, и всё накопившееся выплеснулось одним махом. Ну и не стоит забывать, что я не утёрся, а ответил ударом на удар, пусть и опосредованно.

А люди такого рода, как правило, не обладают психологической устойчивостью, и полагаю, мой ответ на его действия Второв воспринял, как величайшую несправедливость, кровное оскорбление и необыкновенную подлость. Ну а он сам…

… вы не понимаете, это другое!

Хм… может быть, я себя накручиваю, было у меня в прошлом несколько неприятных эпизодов… Если я не ошибаюсь, от Кольки теперь можно ожидать вообще чего угодно, тормоза в его башке сломались напрочь!

Напряжение между нами было так велико, что даже атмосфера в классе будто сгустилась.

— А пойдём гулять! — быстро предложила одна из девочек — несколько полная, рано созревшая, с тем добрым, простым и светлым лицом, которое будто бы обещает домашний уют, запахи борща и котлет, пироги по воскресеньям и обихоженных, чистеньких, любимых детей.

— В самом деле, — согласился с ней тот самый скуластый крепыш, и подал пример, встав из-за парты и пойдя к выходу. За ним гуськом потянулись остальные, разговаривая на ходу о всякой всячине, но преимущественно обсуждая оценки за год и планы на лето.

— В карьер к бате устроюсь, — делился своими планами скуластый лидер класса, нет-нет, да и кося глазами на полненькую девочку, шедшую с подругами, — там всегда рабочие руки нужны, и платят хорошо!

Девочка, шагая вместе с подругами и шушукаясь, как бы не замечает внимания, но маленькое ухо предательски розовеет, и смотреть она старается куда угодно, но только не в сторону ухажёра.

— В карьер, это хорошо, — бездумно соглашаюсь я, шагая вместе со всеми, и завязались разговоры о плюсах и минусах всех работ в посёлке, об их перспективах на ближайшее будущее и на Большой Земле.

Поначалу эти разговоры были несколько натужными, но под чистым небом, напоённым запахами реки и тайги, пасмурное настроение не продержалось долго, и мои одноклассники с азартом начали обсуждать своё будущее. Я же только и успеваю вертеть головой, стараясь, ради социализации и адаптации, участвовать во всех разговорах разом, одновременно запоминая имена, фамилии и прозвища.

Попетляв по посёлку, мы вышли к заполненному водой выработанному карьеру, берега которого начали покрываться зарослями чахлого кустарника. Вокруг отвалы породы, ржавые железные бочки, остовы техники, ржавеющие под открытым небом отдельные детали, и через всё это прорастает кустарник и деревца.

Наверное, лет через двадцать, когда природа скроет всё содеянное человеком, это будет просто ещё одно озерцо в северной глуши, ну а пока пейзаж выглядит несколько удручающе.

«— Странный выбор для отдыха» — констатировал я, обходя ржавый кузов, через который проросла порыжелая ель.

— Славно на ветерке, — сказал кто-то из одноклассников, — мошки почти нет!

А, вот оно в чём дело… В самом деле, с местной мошкой я уже успел столкнуться, и понял, почему в Посёлке не особо привечают зелёные насаждения.

Расселись кто куда, и из обмолвок я понял, что у каждого класса, у каждой компании, есть «своё» место, и посторонние туда не лезут. Хм… разумно! При здешней коммунальной жизни, если нет возможности хоть изредка побыть если не одному, то хотя в компании своих приятелей, а не опостылевших соседей и коллег, конфликты возрастут кратно.

Поодаль, километрах в полутора северней, видно пылевое облачко и доносятся иногда звуки работ.

Переменившийся ветер принёс нам немного пыли, и на зубах слегка захрустело, на что мои одноклассники не обратили никакого внимания.

— Последний год впереди… — меланхолично протянула одна из девочек, усаживаясь аккуратно, как Русалочка в Копенгагене, — а потом всё, взрослая жизнь!

— Я в ПТУ, — поделился планами скуластый, отчаянно кося в сторону дамы сердца, — а потом на грузовик сяду. А что? Хорошая специальность, везде нужна! Деньги, опять же…

— Не знаю пока, — пожал плечами Лёха, когда очередь дошла до него, — но скорее всего, гегемоном[12] буду! Мать хотя и говорит, что мне учится надо, и что голова светлая, но зачем?! Чтобы сто двадцать после института получать? Не-е… я в путягу! Выучусь на слесаря, потом армейка, и все пути открыты!

— Опять же, — он высокомерно усмехнулся, — со слесаря какой спрос? А не понравилось что…

Он сплюнул в сторону и закурил.

— … так послал всё к чёрту и ушёл! Свои сто двадцать я всегда найду, и голову, как инженеру, никто сушить не будет!

Разговариваем неспешно, по взрослому, и видно, что большинство искренне делится своими планами на будущее. Планы эти у большинства незамысловаты и просты, как железнодорожная колея…

Две девочки высказали желание стать учительницами, один из ребят, несколько неуверенно, в пользу военного училища, а мечтание остальных не шли дальше ПТУ или техникума.

Задумавшись о странностях Советского Союза, я пропустил тот момент, когда очередь дошла до меня.

— Миша… Мишаня! После школы куда?

— А? — не сразу соображаю я.

— Куда после школы пойдёшь? — терпеливо повторяет вопрос Верочка, та самая брюнетка с зелёными глазами и острым коленками.

— Коробочки в дурке клеить! — гоготнул Колька, — Куда ж ему ещё, припадочному!

Николай! — вскочила староста, — Как тебе не стыдно! Михаил — наш товарищ…

— Пусть продолжает, — перебил я её, — Накипело у человека, так что пусть сейчас выскажется.

Староста набрала было воздуха в грудь, но одна из подруг дёрнула её за руку, усадив рядом с собой, на траченное короедами бревно, и что-то быстро заговорила, наклонившись к самому уху и стреляя при этом глазами на меня и на Второва.

— Но это неправильно! — возмутилась девочка, — Надо…

— Сядь! — приказала подруга, — Я потом тебе всё объясняю, ладно!?

— Выскажется? — прошипел Колька, наклонившись вперёд, — А что о тебе, припадочном, высказываться? Ты всегда наосбицу был, свысока! Фу-у ты… я шахматист, я на олимпиады езжу, я лучше вас!

— Не говорил он такого… — неуверенно удивился Лёха.

— Сказать и без слов можно, — веско обронил Сева, и я заметил, что некоторые мои одноклассники поддержали его…

— А потом слухи распускать стал, — набирал обороты Колька, — что это я тебя по виску ударил в тот день, и потому у тебя приступ! Врёшь! Врёшь ты всё! Ты просто припадочный! Порченый! Всегда таким был!

— Не врёт! — поддержал меня Ванька, — Он мне в тот день сказал, что ты ему по виску попал!

— А ты видел?! Видел? — насел на него Колька.

— Ну… — Ванька растерянно оглянулся на меня, — а зачем ему врать?

— А зачем ему рассказывать, что я с этими… из Леспромхоза был в тот день? — парировал Колька, — Я же говорю — псих! Порченый! Что у него там в башке? Я не знаю, здесь психиатр нужен! На людей бросается!

С ужасом вижу, что значительная часть моих одноклассников не то чтобы поддерживают Кольку во всём сказанном, но… скажем так, не стремится защитить меня.

«— Да-а… не задалась социализация! — мрачно подумал я, глядя на Второва и одноклассников, — Судя по всему, особой популярностью в классе я не пользовался…»

Бывает так, что хоть извернись, а своим в коллективе не станешь, и даже если не будет травли, то всё равно останешься чуть наособицу, белой вороной. Вроде как и ведешь себя, согласно общепринятым нормам, но…

… нет, и всё тут!

Если я… ну, прежний я… действительно чувствовал своё интеллектуальное превосходство, и хоть чуточку, но показывал его? Подростки на такие вещи реагируют очень остро!

Получается так, что до попадания меня в классе скорее терпели. Ну да… так-то вроде нормальный парень — учился получше многих, шахматы, драки, опять же.

А ощущения, это ж на подсознательном уровне! В российской школе, по крайней мере в моём городке, хватило бы и ощущений, чтобы затравить школьника, н-да… знаю случаи.

А здесь всё-таки общественность, и как бы к ней ни относится, но иногда и от пионерской организации и идеологической обработки может быть польза!

Ну а теперь, когда я и сам ощущаю это тело не вполне своим, когда изменилась моторика, привычки и прочее, я стал ещё более чуждым.

Они не понимают, а скорее чувствуют, что со мной что-то не так. Эпилепсия, быть может, просто триггер для них, как оправдание чего-то, чего они и сами не понимают…

— Высказался? — внешне спокойно поинтересовался я, чувствуя колотящееся в груди сердце.

— Нет! — бешено парировал он и уставился на меня с вызовом.

— Ладно, — разрешил я, — иди, набери в рот ещё говна.

Колька вскипел и бросился на меня, но его подхватили за руки и удержали. На некоторых лицах вижу улыбки, и это радует…

— Да… — качаю головой, наблюдая за этим и ощущая внимание всех собравшихся, — но порченый я…

— Ладно, — потёр лицо ладонями, и, задев нашлёпку, зашипел негромко, — отвечу.

— Для начала, — делаю паузу, собираясь с мыслями и привлекая внимание, — в висок он мне в тот день действительно зарядил. Полагаю, всё-таки не специально, и понятия не имею, видел ли это хоть кто-то.

— Так что… — я усмехаюсь, — это вопрос веры — мне или Второву. Но хочу напомнить, что характер у Кольки тот ещё… говнистый.

Снова вижу усмешки, и ободряюсь. Не всё ещё потеряно… окончательно!

— Насчёт свысока смотрел… — пожимаю плечами, — это я легко могу объяснить.

— Ага… — как-то очень выразительно сказал Сева, облокачиваясь спиной на слегка согнувшуюся молодую берёзку, проросшую сквозь старую тракторную шину.

— Не свысока, — продолжаю, будто не замечая, — а просто отстранённо. Задумываюсь просто, вот и всё…

— По поводу якобы клеветы на то, что Колька был незадолго до того с ПТУшниками… — чувствую внезапную сухость во рту, — я этого не говорил.

— Врёшь! — забесновался Второв, — Батя говорил, именно ты стуканул!

— Не стуканул, — занудно поправляю его, — а высказал предположение! Когда участковый спросил меня, не видел ли я чего-нибудь странного, и я вспомнил, что за несколько минут до драки видел их с кем-то, похожим на тебя.

— Но! — перекрикиваю гам, — Я сразу сказал, что это вряд ли! А правда это, или нет, установят следственные мероприятия!

Глава 6 Выпивали — веселились…

Сидя на топчане по-турецки, бездумно подбрасываю «финку», подхватывая её за рукоять. В голове обрывки мыслей… или даже не мыслей, а образов, среди которых доминирует виденье пустынной улицы, по которой носится на ветру всякий сор.

Всё очень депрессивно и уныло, так что будь я обычным подростком, меня бы накрыло очень жёстко. Собственно, меня и сейчас накрыло нешуточно… Но одно дело — гормоны, а другое — взрослый разум, и главное — жизненный опыт. Бывало хуже!

— Социализация не задалась, — шепчу одними губами и усмехаюсь кривенько, — шах и мат, господин попаданец!

Давит обида… или, наверное, всё-таки больше самолюбие. Как же! Взрослый человек, с двумя «вышками» и нехилым жизненным опытом, послезнанием и прочими теоретическими вкусностями, не может вписать в коллектив подростков!

Ох… кислотой разъедает. Чёртова инаковость! Базовую психологию я знаю, и, в общем-то, понимаю, что это скорее закономерный результат. Я выделяюсь, как… не знаю, не с чем даже сравнить!

Другие движения, мимика, моторика… и на всё это накладывается собственное ощущение, что тело не родное, что оно сидит, как тесный костюм, который жмёт в самых неудобных местах. Оч-чень интересно, как же я со стороны выгляжу…

— Одержимость, — снова усмехаюсь я, — демон как есть! Полвека назад меня потащили бы к попу — вычитывать… или как там у православных полагается? Лет через тридцать будут возможны варианты с шаманами и экстрасенсами, ну и попами, куда ж без них! Чёрт… и это они ещё ужастиков не смотрели. Вот было бы весело!

— Сына… — заглянула ко мне мать, виновато и неловко улыбаясь, — мы там уже накрывать на стол начали.

— Да, мам, сейчас… — киваю я, откладывая финку так, чтобы она её не видела.

— Оденься только нормально, — добавляет она просительно, — хорошо?

— Угум, — киваю, давя невесть откуда прорвавшееся раздражение. Ну вот чего я взъелся? Нормальная ведь просьба…

Стол накрыли во дворе, ещё до моего прихода вытащив из сараев козлы, и водрузив на них доски, какие-то старые двери и бог весть что. Затем получившееся застелили газетами, и вот на эту — то праздничную скатерть женщины сейчас таскают из кухни всякую советскую вкуснятину.

— Ма-ам… — заглядываю на общую кухню, выглядывая её в пару, — может, помочь чем?

— Нет-нет, Мишенька! — сразу отозвалась она, подхватывая с печки кастрюлю, — Ты иди, на улице посиди! Нечего мужикам на кухне делать!

Пожал плечами, вышел на улицу, и, щурясь на вечернее солнце, присел рядом с отцом, на лавочку возле песочницы. Хмыкнув, тот на миг притянул меня к себе за плечо и отпустил, продолжив какой-то разговор с дядей Витей и соседскими мужиками.

Немного отпустило… Сижу, слушаю вполуха разговоры и поглядываю, как хлопочут раскрасневшиеся женщины. Какие-то кастрюли, тазики, салатницы, стопки тарелок… ну и бутылки, куда без них! А также (редкий дефицит по нашим местам!) разливное пиво в металлической фляге.

Светка, соседская девчонка на пару лет младше меня, мечется как угорелая, но это у неё как-то… Да едва ли не горделиво выходит! Ах да… женщина же сейчас в первую очередь — хозяйка и мать, а потом уже (но не обязательно!) всё остальное. Она сейчас не просто хлопочет, а показывает соседям, а через них всему Посёлку, какая она домовитая и рукастая. Хозяйка!

Стол уже, кажется, накрыт, но женщины всё суетятся, что-то приносят из кухни, поправляют, переставляют… Наконец звучит заветное:

— Мужчины! — уперев руку в бок, весело кричит мама, — К столу!

Мужики встают как бы нехотя, хоть если судить по блеску глаз, они ох как предвкушают… Рассаживаемся с шутками и разговорами, по некоему негласному табелю о рангах.

— Мне к холодцу поближе, — потирает ладони дядя Витя, ёрзая на лавке, — ну или холодец — поближе ко мне, ха-ха!

— Не боись! — весело отзывается одна из женщин, — Всем достанется! Гору наготовили, три дня доедать будете!

— Миша! — кричит немолодой и временами дурковатый (последствия контузии ещё на Финской) дядя Ваня, он же Рупь Двадцать, — Давай со Светой во главе стола! Вы жа севодня, считай, как именинники! А ты так и вообще — шутка ли, семь классов окончил!

— Да мне здесь удобней, — отбиваюсь я от излишнего внимания.

— Не хочешь во главе, — так со Светочкой рядом садись! — Визгливо вскрикивает одна из женщин, замотанная разведёнка чуть за тридцать с двумя детьми, тут же стреляя глазами куда-то в сторону и кокетливо накручивая на палец конец платка, — С невестой!

— Вот ещё! — фыркает девчонка, бросая на меня короткий презрительный взгляд, — Жених нашёлся!

— Светочка, ты чего? — удивляется женщина, — Он же всегда тебе…

— Любочка! — громко перебила её мама, — Дай, пожалуйста, плошку своего холодца! Миша его даже в больнице вспоминал!

— А… да, сейчас! — мигом переключилась та, и разговор свернул на то, кто из женщин что приготовил, да потчевание мужчин и детей.

Детворы в бараке много, но все они, не считая меня и Светки, которой только-только стукнуло двенадцать, вовсе уж малышня. Вся эта сопливая, замурзанная и постоянно ссорящаяся орава, носящаяся по двору с парой кудлатых, вечно тявкающих собачонок, тискающая не успевших удрать кошек, сейчас с трудом удерживается на месте. Минут пятнадцать они выдержат, а дальше, утолив первый голод, снова начнут свои игры, вовлекая в них всех присутствующих, и время от времени подбегая к столу, кусочничая и прося внимания родителей.

— Вот… поешь, Мишенька! — Люба… ну или тётя Люба, подхватившись из-за стола, сам отнесла мне холодца. Несколько натужно поблагодарив её, скептически уставился на трепещущий на тарелке холодец, и, вздохнув, потянулся за горчицей.

— А вон пирожки, — ткнул меня локтем отец, не переставая жевать, — с капустой, как ты любишь!

Пирожки — крохотные, на один укус, оказались выше всяких похвал… но вот грибов в них оказалось больше, чем собственно капусты!

Ем неторопливо, хотя молодой организм требует пометать всё в себя, как в топку. Выцеливаю глазами, а что ещё на столе интересного, почти не слушаю разговоры.

Все эти горы пирожков, пирогов, солёных и мочёных (кто бы сказал, в чём разница?!) грибов, рыбы и дичи, холодца и оливье — тазами, тазиками, всех разновидностей!

Отдельно, как редкий деликатес — копчёная и полукопчёная колбаса.

— … в городе была, через Нинку достала… ну Добрынину! — хвастается мать, в подробностях рассказывая всем желающим колбасный эпос. В нём фигурировали слова «достать», «договориться», «очередь» и «в одни руки», и судя по всему, присутствующие прекрасно понимают маму…

… но не я!

— Давайте выпьем за Мишу! — подал голос дядя Витя, уже слегка нетрезвый, с очень блестящими глазами и воздетой вверх рюмкой.

— В самом деле! — спохватилась мать, — О Мише и Светочке совсем забыли! Ну, ребята… с окончанием учебного года вас!

Заранее морщась, она подняла стопочку и пригубила её, тут же поставив на стол. Зазвучали пожелания… и я заметил, что в отличии от мамы, другие женщины хоть и отстают от мужиков, но пьют вполне исправно.

— … Светочка невеста уже! — хвасталась её мама соседке, — По дому всё делает, хлопочет! Пчёлка! С младшей посидеть — просить не надо, я иногда даже ревную, Ленка к ней на руки охотней идёт, чем ко мне!

— И без троек! — подскочил мужичок не из нашего барака, подночёвывающий иногда у Светкиной матери.

— Да, да… — закивала женщина, — В этом году без троек! А Миша как?

— Русский и литература — тройки, — вздохнула мама, — Ленится! Учительница говорит, что тему знает, но пишет неряшливо, помарок много.

— Да… — закивала одна из женщин, — почерк — первое дело!

— Зато Миша в олимпиадах участвовал! — парировала мама. Но в итоге, мнение соседей сошлось на том, что почерк мне стоит подтянуть, ибо это — первейшее дело! По почерку о человеке судят, так-то!

— А что на танцы-то не пошёл? — задал бестактный вопрос сидящий напротив Серёга Ткачёв, молодой парняга, только недавно отслуживший в армии.

— И правильно, — ответил отец вместо меня, — Какие танцы!? Из больницы человек только вышел, да и вон… уже в приключения вляпался. Спина болит, ногу потянул, а на физиономии чёрт те что! То-то радости — придти, да в уголочке постоять, на других глядючи!

— Ну не знаю, — за каким-то чёртом возразил ему парень, — мы в армии…

Завязался разговор, и по некоторым оговоркам стало ясно, что случившееся на карьере уже не секрет. Может быть, подробности ещё не разошлись по Посёлку, но в целом… Да и за подробностями дело не станет!

Настроение снова качнулось вниз — так, что еда в тарелке стала напоминать варёный картон, будто снова вернулся ковид. Внимательный и какой-то виноватый взгляд отца…

… делаю вид, что ничего не понял, и продолжил есть через силу.

«— Интересный феномен, — вяло думаю я, цепляя вилкой хрустящий грибок, замаринованный целиком, — По сути, это ведь к лучшему, так? Проще будет подтолкнуть родителей уехать из Посёлка. Наверное, чуть ли не месяц уговоров и капанья на мозги сэкономили… Да, не меньше! С другой — всё равно неприятно! Да ещё как…»

Помянув недобрым словом советский коллективизм, в котором больше всего ощущается не поддержка товарищей, а чувства локтя в подреберье, я малость отошёл, и настроение вновь качнулось вверх. У еды появился вкус, а у меня пропало желание выплеснуть раздражение каким-нибудь противоправным способом.

Утолив, тем временем, основной голод, я принялся не сколько есть, столько наблюдать, чувствуя себя этнографом. Не сказать, что наблюдать разного рода сценки так уж интересны, но… а куда я, собственно, денусь?!

— Чёрный во-орон… — не то пропел, не то простонал кто-то, — что ж ты вьёшься, над моею голово-ой…

— Ты добычи не дождёшься… — подхватило несколько голосов.

Вздыхаю…

— Ну! — отец толкнул меня в плечо, — Твоя любимая! Подпевай!

* * *

— Вот не хотел же обжираться, — ворочаясь без сна, бурчу себе под нос, — и опять!

Живот набит так туго, что даже дышать немного тяжело… Дорвался, что называется.

В прошлой жизни… чёрт, звучит-то как! Но да… в прошлой жизни у меня не было привычки переедать, а здесь… чёрт его знает!

Но вкусно, да… Даже холодцы, уж на что я не любитель, но — понравились. Не то готовить в этом времени умеют лучше, что вряд ли, не то у молодого тела другие вкусовые пристрастия… Не знаю!

Но очень, очень неплохо! Налегал в основном на всякие пироги и пирожки, «Наполеон» и домашние коржики, всевозможные печенья. Вкусно, с ума сойти!

А теперь вот заснуть не могу, хотя время уже подползает к полуночи.

— Ва-ань… Ваня! — слышу шёпот матери и морщусь, представляя… то самое. Вот же ж… взрослый, казалось бы, человек, но оказавшись в теле подростка, я унаследовал и подростковые реакции на многие вещи.

Отец заворочался, перестал всхрапывать, но упорно не желает просыпаться.

— Ва-ань! — слышу голос матери и скрип кровати, явственно представляя, как она расталкивает супруга.

— А?! — довольно громко вскинулся он, — Случилось чо, Люд?

— Да тише ты! — зашикала на него мама, — Мишку разбудишь!

— Ага… ладно, чего хотела? А может… — послышались звуки возни.

— Да погоди ты… погоди, сказала же! Дай сказать!

— Ага… Сейчас, погодь… закурю, а то мозги спросонья ни черта не соображают.

Чиркнула спичка и по комнате поплыл запах табака.

— Пассивное курение, — шепчу одними губами, закатывая глаза, — Нет, нет слышали!

— Вань, ты слышал вчера, как Светка вскинулась, когда Мишку женихом назвали, а?

— Ну…

— Во-от… недавно ещё краснела и бегала за ним, только бы на глаза лишний раз попасться. Ну и так… то пирожками угощала, что сама напекла, то ещё чего…

— Ну, было дело, — согласился отец, явно не соображая, чего же от него хочет супруга.

— Во-от… — загадочно протянула мать и замолчала.

— Да не тяни ты, Люд… ты ж знаешь, я в этих ваших бабских делах ни черта не понимаю!

— Эх, Ваня… — вздохнула мама, — Бегала, понимаешь? Недавно ещё! А вчера аж вскинулась! Вот ещё, говорит, а не жених! Понимаешь?

— Ну… — неуверенно отозвался отец, — у вас, женщин, вечно семь пятниц на неделе!

— Да ничего ты… — раздражённо отозвалась мама, судя по звуку, севшая на кровати, — Света, это так… а на карьере что было, знаешь?

— Ну, так… в общих чертах, — туманно отозвался отец.

— В общих… — фыркнула мама, — О сыне, и в общих! Нет, это что-то…

— Колька этот, сучёныш мелкий… — выдохнула она, — такое… такое говорил, что если бы при мне — удавила бы! Дескать, порченый наш Мишка, и вообще…

— Я с его отцом поговорю, — мрачно пообещал родитель, и мне почему-то показалось, что при этих словах он очень многообещающе прищурился и сжал кулаки.

— Да уж поговори! — фыркнула мать, — Яблочко ведь от яблони… А этот, сучёныш…

Она заругалась на немецком, часто и запалено дыша от переполняющих эмоций.

— Да, поговори, — уже спокойней поговорила она.

— Так что там Колька? — напомнил отец.

— А, этот говнюк? Сперва локтем в висок… а?! Человек тебя, скотину, разнимать лезет, а ты руками размахиваешь! Ну кто ты после этого? Скотина как есть! Так ладно… нет бы повиниться — так мол и так, а он… Не было, говорит, такого! Мишка, он всегда порченый был!

— У нас за такое… — сдавленно сказал отец, не договаривая.

— Везде за такое! — парировала мать, — Да! Ты ж не дослушал… как всегда!

Глубоко вздохнув, отец отмолчался и снова зачиркал спичками, прикуривая очередную папиросу.

— Он же, сучёныш, — яростно дыша, продолжила мать, — потом ещё и этих, из Леспромхоза, подговорил! Он! Некому больше! Но Петрович юлит чего-то, руками разводит. Дескать, не докажешь… А чего доказывать-то?! Видели? Видели!

— Опять он что-то крутит, — мрачно констатировал отец, — не в первый раз.

— Да уж известно что, — ядовито отозвалась мама, — Умеет наш участковый и вашим и нашим потрафить, оставшись при своём интересе! А я ещё, дура…

— Ну так что? — поторопил отец.

— Вот вечно ты… — недовольно отозвалась мама, — Колька, сучёныш, он… ух, придавлю гадёныша!

— К делу давай, — перебил её отец.

— К делу… Да Колька это, скотина, ещё полбеды! Ты б с его отцом поговорил, я бы… Да тоже нашла бы, что сказать.

— Хм… — хмыкнул родитель, — Мишка, как оклемается, тоже аргументы найдёт! Он среди сверстников…

— Да вечно у тебя всё кулаками! — перебила его мать.

— Не скажи! — не согласился батя, — Крепкий кулак при нашей жизни — не последнее дело! Даже если и драться не будешь, но уверенность, она откуда берётся? То-то… не последнее дело! А уж если и окружающие в курсе, что за тобой при случае не заржавеет, то совсем иначе вести начинают! Хм… аккуратней.

— Да поняла уже, поняла… — едва отозвалась мама, — но ты меня вообще слушать собираешься?

— Говори, — вздохнул тот, — слушаю.

— Вот спасибо… Да, самого Кольку приструнить несложно. Хоть с отцом, хоть…

Она многозначительно замолчала, по-видимому, надеясь на вопросы, но и отец молчал.

— Чурбан бесчувственный! — выдала она, дополнив несколькими ругательствами на немецком.

— Сама такого выбирала, — едва слышно хохотнул отец.

— Да уж… Ладно! Сам Колька — не проблема, а вот как ребята на это отреагировали…

— А-а… выдохнул отец, — Света!

— Дошло наконец-то, — устало прокомментировала мать, — Понял? Если девка, которая планы строила на Мишку, теперь нос воротит, то остальные как же?

— Та-ак… — протянул отец, — а одноклассники?

— Не сильно лучше, — с горечью ответила мама, — Ванька Литвиненко, да Лёха, они не отвернулись, а остальные — кто как… Травить, может, и не будут — школа не даст, но и жизни ему не будет. Нормальной уж точно! Наособицу теперь Миша.

— Та-ак… — протянул отец, — и что ты предлагаешь?

— Да уезжать же! — выдохнула она, — Уезжать! Всю жизнь, считай, в ссылке провела…

— Люд, ну ты же знаешь… — виновато отозвался отец.

— Да знаю, знаю! Но ладно раньше… а сейчас-то? Одичали вконец! Но мы-то ладно, а Миша? Школа в Посёлке — сам знаешь…

— Да уж понимаю, — мрачно ответил тот, закуривая очередную папиросу.

— В следующем году всё равно уезжать договаривались, так ведь?

— Ну… — протянул батя.

— Чего?! — опять слышу ругательства на немецком, — Да что ж это такое…

— Не, Люд… я думал, может Мишка в техникум захочет? Нам-то тогда зачем? Ну ты же знаешь, мне нельзя…

— Захочет! Конечно захочет, если ты ему выбора не оставишь! — еле слышным шёпотом взвилась мама, — Мальчик, при таких-то учителях, в районе призы на олимпиадах берёт, а ему — техникум! Зачем? Чтобы потом этим… гегемоном быть?

— Ну, я вот неплохо получаю…

— Я, да я! — перебила его супруга, — У тебя что, большой выбор после лагерей был? Мишу-то за что хочешь выбора лишить? Тем более, если эпилепсия, то какие там станки и механизмы?! Ты что, смерти его хочешь?!

— Да с эпилепсией на такие специальности и не пустят… — ответил отец, — А-а… да, действительно.

— А я о чём?! — горячо откликнулась мама, — Уезжать! Уезжать надо! Да не в очередную дыру, а в нормальный город! Нормальный, понимаешь? Не райцентр этот чёртов, а…

— В Москву, — не выдержал отец, — так?

— А хоть бы и так! — парировала мать, — Погоди, погоди… не перебивай! Я помню, что у тебя запрет жить в столице.

— Не только там, — мрачно отозвался батя.

— Да помню! Ну так и времени сколько прошло? Ты ж говорил, что у тебя знакомые там… так неужели не помогут? Чёрт те кого реабилитируют, а тебя…

— Ну ты же знаешь, Люд… — начал было отец.

— Знаю! Но ты попробуй! Отпуска у тебя накопилось чёрт те сколько, всё равно никуда, считай, не ездим! Так возьми, и съезди в Москву, навести знакомых и родных! Что мы теряем?

— А… в самом деле, — согласился отец, — школы там и в самом деле получше, да и вообще — возможности!

Проснулся с утра, и понял, что мне — надо, и так срочно, что ещё чуть, и будет постыдная авария! Грибочки на клапан поддавливают…

Сидя на топчане, суетливо надел брюки, и, не надевая носки, поскакал к порогу по стылому, недавно крашеному полу. Сунул босые ноги в старые галоши, которые мы используем, если нужно ненадолго выскочить во двор, даже не накидывая куртку поверху, и вперёд, к заветной цели!

Сжав ягодичные мышцы, семенящей походкой спешу к заветной будочке, и меня не пугают ни запахи, ни…

… раздавший хруст, плеск, а потом сдавленное:

— Баба… бабушка-а…

— Да что ты будешь… — длинно сплюнув подступившую к горлу желудочную кислоту, я оценил выползшего из самых глубин ада дерьмодемона по имени Света.

Девочка, оцепенев, стоит возле туалета с задранным до пупа платьем и спущенными до лодыжек трусами, растопырившись морской звездой. А до самой груди…

… то самое, и оно, мать его стекает…

Оценив длинного, жирного глиста, сползающего у девочки по ноге, я отвернулся, пока не сблевал, и заспешил назад. А запахи… чёрт!

— Да чтоб тебя… — с досадой прошипел я, чувствуя, что вот-вот, и во дворе барака будет два дерьмодемона! Собрав волю в кулак, досеменил до нашей комнаты, взял лежащую у двери старую газету, и заспешил на зады барака.

Успел… хотя катастрофа была так близка! Возвращаясь с остатками газеты, несколько озябший от утренней прохладцы, я ненароком увидел, как всхлипывающую Светку, стоящую голышом на каких-то досках, с оханьем и причитанием бабка поливает сверху водой.

А запахи… Да и зрелище не Бог весть какое-то вдохновляющее. Нечто тощее, состоящее из одних коленок, локтей и ребёр, стоящее вполоборота и дрожащее на ветру под холодной водой.

— Што уставился? — вызверилась на меня бабка, загораживая внучку, — Иди куда шёл! А то ишь… порченый, а туда же! На нормальных девок заглядывается!

«— Ах ты старая сука…» — подумал я, не слушая больше её ругательства, в которым поровну доставалось девочке и почему-то — мне… Нет, я понимаю — в сердцах сказануть что-то, но… порченый? И ладно бы брякнуть… но она, сука старая, как заведённая, в одну точку бьёт!

Здесь к таким вещам ох как чутко относятся! А уж с соседями стараются не ссориться ни в коем разе. Коммунальная квартира, даже если это барак, то ещё… минное поле.

— Что там? — сонно заворочалась мать, выглядывая из-под большого одеяла.

— А… Светка в нужник провалилась, — с мстительным удовольствием поведал я, — сейчас её там бабка отмыть пытается.

— Светка? — проснулся отец и заворочался, усаживаясь на кровати и потянувшись за папиросами.

— Быстро аукнулось, — покачал он головой, чиркая спичкой и прикуривая.

— Ох и ругается, наверное, Антонина на внучку… — зевнула мать.

— Ага… и на меня почему-то, — мстительно скидываю информацию, — Там мимо никак не пройти было, а она — чего ты за девками подглядываешь, выблядок порченый?!

— Та-ак… — нехорошо сощурилась мама.

— Ага… а на что там глядеть-то? — пренебрежительно пожимаю плечами, делая вид, что не замечаю этого прищура, — Она и так-то не красавица, да и не выросло ещё ничего! Я бы если уж и взялся подглядывать за кем, то уж точно постарше нашёл бы… хм, предмет обожания.

Отец хохотнул негромко, но аж слёзы на глазах выступили, да и мама захмыкала, тут же, впрочем, опомнившись и погрозив мне пальцем.

— При народе так не скажи, — предупредила мать, — а то живо… Придумают, чего было и не было!

— Да уж не маленький, — солидно отвечаю я, «не замечая» синхронную усмешку родителей, — Да и так… стоит она, вся в говне, оно стекает и глист… длинный такой, шевелящийся, по ноге сползает…

— Фу… — позеленела мама, замахав на меня руками, а отец поперхнулся дымом от папиросы и раскашлялся.

— Вот именно! — делаю вид, что не понял, — Фу!

— Сделал гадость — сердцу радость, — шепчу одними губами, удалившись к себе в закуток и накидывая на плечи рубашку, — А то вы что думали? В одни ворота игра будет? Да чёрта с два!

— Шёл бы ты на улицу зубы чистить, — неодобрительно сказала мама.

— Ну чего ты?! — подросток во мне развернулся возмущённо, — Сейчас?!

— А… да, в самом деле, — спохватилась та, засмеявшись негромко.

«— Зубной порошок — ладно, — мрачно размышляю я, окуная изрядно пожеванную зубную щётку в коробочку, — не критично. Но вот зубные врачи в этом времени…»

Закончив чистить зубы, полощу рот, и, оттянув пальцем щёку, разглядываю парочку явственных следов начинающегося кариеса.

«— О, сколько нам открытий чудных… — мелькает в голове, и настроение становится несколько меланхолическим. Нормального обезболивающего нет, по крайней мере — в СССР нет, или его только в этой… в кремлёвской больнице применяют. А лечить… Если судить по состоянию зубов у населения, зубы здесь умеют только драть! Ну и коронки ставить. Железные!»

Пока я размышлял о состоянии советской медицины, родители уже встали, и мама, накинув на ночнушку халат и сунув босые ноги в тапочки, наскоро умылась и почистила зубы.

— Пойдём, сына, — позвала она меня, заканчивая приглаживать перед зеркалом кудри, — я завтрак соберу. Столько вчера наготовили, что теперь три дня есть будем, и то, выкинуть часть придётся!

На кухне, несмотря на раннее воскресное утро, ужё толчётся народ, а на печке стоят огромные кастрюли, наполняя помещение удушливым влажным паром. Татьяна, Светкина мать, худая женщина с кислым лицом, вислым задом и маленьким, задорно торчащим животиком, поздоровалась сквозь зубы.

— Сейчас разогрею… сказала мне мама, — ты садись! Садись, садись! Да не надо помогать… Вы, мужики, на кухне только мешаетесь.

Угукнув, сел за длинный, порядком покоцанный самодельный стол, испещрённый ожогами от сковородок и вмятинами. Местами на нём газёты, где-то относительно свежие, а где-то — засаленные до невозможности, и кажется, не менявшиеся неделями.

«— Однако… — вскидываю бровь, с изумлением разглядывая пожелтевшую от времени газету с портретом Сталина, — Раритет!»

Потом спохватываюсь, вспоминая, сколько раз натыкался при переездах с квартиры на квартиру на стопки газет, сложенные то ли для сдачи в макулатуру, то ли в кошачьи лотки. Всякое встречалось… в том числе и времён недоразвитого социализма.

— Вот, кушай… — мама начала ставить передо мной кастрюли и тазики пирожками, — или может, подогреть?

— Да не надо, так съём… — мотаю головой, щелчком сбрасывая со стола таракана.

Н-да… если бы не жизнь в общагах, где домашних животных такого рода полным-полно, аппетит бы у меня сильно испортился. Хотя и так… не добавилось! Отвык я от пролетарского быта.

— … а рыбка, рыбка? — не унималась мама, продолжая ставить на стол всё новые блюда, — Холодец постоит, а рыбу до вечера надо бы съесть!

Несмотря на открытые оконца, на кухне изрядно парит, чадит, и стоит не выветривающийся запах протухшей капусты, прогорклого масла, золы и всего того, что у меня ассоциируется со скверным общепитом.

— Может, всё-таки подогреть? — не унимается мама.

— Ну… — кошусь на печку, заставленную кастрюлями, — не надо! Это ж Свету отмывать, верно?

Её мать, кинув на меня бешеный взгляд, процедила что-то невнятное сквозь зубы, и, подхватив самую большую кастрюлю, потащила её во двор, прижав к животу.

— Да уж… — невнятно сказала зашедшая на кухню тётя Зина, заводя разговор, — вот подфартило девке, так подфартило!

— Богатой будет, — прошамкала баба Дуня, едко пахнущая немытым старческим телом, — это к счастью!

— Ну… — протянула мама, силясь не засмеяться, — в деревнях, считай, каждый первый в этом золоте купался, а богачей среди наших колхозников немного!

— Ничего ты не понимаешь, девка, — после короткой паузы сказала бабка, взяв пирожок и положив его на треснутое, засаленное фаянсовое блюдце со штампом такой-то столовой. Помедлив, она взяла ещё кусок рыбы, привередливо перещупав и переложив с полдюжины, от чего меня слегка замутило.

— Ничего, — ещё раз повторила она, и, взяв тарелку, зашаркала к себе в комнату, что-то бурча себе под нос.

Кстати… только сейчас обратил внимание, что кухня вся поделена по секторам. У каждого своя посуда, вплоть до сковородок и кастрюль, и всё это добро висит на стенах, громоздится немытыми пизанскими башнями или же хранится в комнате.

Даже стол… хотя казалось бы! Но даже стол поделен на участки, закреплённые за каждой хозяйкой. Смотрится это, конечно странно, особенно с учётом декларируемого обществом коллективизма, но по крайней мере, теперь стали понятны старые газеты, даже не прилипшие к столу, а наверное, уже отпечатавшиеся на нём.

— Да ты ешь! Ешь, Мишенька! — прервала мои раздумья тётя Зина, — Мужик должен быть сильным и здоровым, как медведь. А у тебя, вон… одни кости!

— Да с утра аппетит перебили, — подхватилась мама, — Он как раз в туалет шёл, когда у Светы оказия случилась. Ну и…

Она развела руками, быстро глянув на меня, и я подхватил партию.

— Да ну, мам… напоминать о таком! Стоит, всё стекает… ну, это самое! А по ноге — глисты откормленная.

— Ух ты… — тётя Зина замаха у себя под носом, но судя по заблестившим глазам, подробности она оценила.

Выдавив из меня всё, как это умеют женщины, они начали обсуждать ситуацию, вовлекая в неё всё новых собеседников. Ну а я, залпом допив чай, поспешил убраться прочь.

Ну не толстовец я, не толстовец… и вот даже не стыдно! Ребёнок, говорите? Так и я тоже… и взрослым дядькой, что характерно, себя не ощущаю, ну вот ни на йоту!

Знания — да, жизненный опыт — снова да! Но мне — снова четырнадцать, и все реакции у меня, все эмоции и отчасти даже мышления, соответствуют физиологическому возрасту.

Так что… в жопу императивы ханжеской праведности! Мораль у меня вполне себе серая, и меняться я не собираюсь!

Глава 7 А эта свадьба…

— Мы с Колей вместе работаем, — пытаясь завязать перед зеркалом узкий галстук, поясняет отец, отчаянно кося в мою строну одним глазом, — нормальный мужик!

— У тебя все нормальные, — привычно пробурчала мать, оттесняя его от зеркала и пытаясь накрасить ресницы, забавно округляя рот, — только пьют как не в себя. В каждой канаве твой Коля уже как родной.

— Люд? Ты чего? — расстроено повернулся к ней отец, собирая на лбу морщины, — Ну хочешь, не пойдём? Чёрт с ней, с этой свадьбой, придумаю что-нибудь! Не каждый день человек дочку замуж выдаёт, ну да и ладно…

— Да теперь чего уж, — непонятно вздохнула мама, наводя последние штрихи, — Пойдём, чего не пойти! Ой, горе ты моё… иди сюда, завяжу галстук!

— Да как же это… — начав было завязывать, почти тотчас останавливается она, силясь вспомнить дальнейший порядок действий.

«— Нечастое событие» — наблюдая за происходящим, констатирую я.

Делаю было шаг вперёд, отлепляясь от дверного косяка, но снова приваливаюсь спиной к двери. Мочь-то я могу… и галстук завязать, и аксессуары должным образом подобрать, и с вилками на приёме не растеряюсь.

Вот только как объяснять? В поселковой библиотеке учебников по этикету точно нет, ну а если есть, то такому… советскому.

Разочек-другой это может проскочить, а дальше всё, звоночек! Повод обратить пристальное внимание на поведение единственного отпрыска, и может быть, визит к психиатру — из лучших побуждений, разумеется.

После переезда, особенно в хоть сколько-нибудь большой город, это будет проще объяснять, ссылаясь то на приятеля, который дал посмотреть заграничный журнал, то на какую-нибудь дореволюционную старушку в магазине или парке, давшую пару советов. А пока так…

Завязав отцу галстук, мама, покопавшись в шкатулке с бижутерией, вдела в уши серьги, которые без труда налезли бы на её запястье. Повертевшись перед зеркалом и наведя на нас последний лоск, отряхивая пылинки, она наконец-то осталась довольной.

— Ну вот… теперь и на людей похожи, — удовлетворённо сказала мама.

Отец хмыкнул, но ничего не сказал, молча надев хрустящий и шуршащий плащ из болоньи, и подав аналогичный супруге.

— Свой не забудь, — приказала мне мама, и, подавив вздох, я взял его и перекинул через руку.

Местная мода мне решительно не нравится… Дело даже не эстетике, а, чёрт бы её побрал, в синтетике! Сейчас она на пике популярности, и эта не та дышащая, тянущаяся и гипоаллергенная синтетика, привычная мне, а нечто шуршащее, собирающее статическое электричество и воняющее химическим заводом. Но…

… мода! Положено потеть и вонять, вот советские люди, строители социализма, потеют и воняют! А уж если в чём-то заграничном, в фирме́, то советские комсомольцы, коммунисты и примыкающие к ним беспартийные, делают это с особенным удовольствием!

— Ой, Люд… — всплеснула руками тётя Зина, ждущая нас во дворе, — ну ты картинка!

— А сама-то, сама… — начала было отзеркаливать мама.

«— Кукушка хвалит петуха, за то, хвалит он кукушку!» — ёрнически подумал я, стараясь держать лицо кирпичом. Получается так себе… После того, как нашлёпки с моей физиономии сняли, а отёки и синяки сошли, оказалось, что она оч-чень выразительная и пластичная! Притом контролировать мимику получается через раз, и чую, мне это не раз аукнется…

— Ну что, бабоньки, — дядя Витя, нарушая момент, смачно сплюнул себе под ноги и перекинул папиросу в другой угол рта, — пойдём?

Одарив его крапивным взглядами, женщины пошли вперёд, обсуждая что-то, совершенно непонятное мужчинам, но несомненно важное. В руках — туфли-лодочки с низким каблуком, которые они переоденут потом, когда преодолеют наше бездорожье.

Отец с дядей Витей, таким же празднично-нарядным, обменялись понимающими взглядами, и, чуть поотстав, завели разговоры на близкие им темы. Я пошёл было с ними, но узнав, какой Петька, зараза, бракодел, четвёртый движок запарывает, и о перспективах «Динамо» Киев в сезоне, заскучал и пошёл чуть поодаль.

Оглянувшись на меня пару раз, родитель с дядей Витей, чуть приглушив голоса, переключились на Дуську, заразу, которая крутит кавалерами, и через неё уже столько мужиков пострадало!

Пожав плечами ставлю мысленно галочку проверить свой слух. Вернее всего, батя, да и дядя Витя, несколько глуховаты — работа что в карьере, что в порту, она здорово по ушам бьёт. Но… а в друг? Не знаю пока, пригодится ли мне улучшенный слух… но я же пока ничего о себе не знаю!

— … нет, всё-таки суббота выходным днём, что ни говори, а достижение! — слышу краем уха от проходящих мимо гегемонов лет под тридцать, нарядно одетых, но уже изрядно поддатых, несмотря на то, что до полудня ещё много времени, — Не одним днём выпить нормально можно, а два подряд!

— Понимает Партия и Правительство нужды и чаяния рабочего человека, — серьёзно поддакнул ему товарищ, придерживая бутылку в кармане пиджака.

— Кхе… — от услышанного я прихожу в изрядную задумчивость. Однако, откровение!

Не то чтобы таили это от меня, а как-то так… мимо прошло. Других проблем хватало. Наверняка попадалось что-то косвенное в газетах, или в разговорах какие-то обмолвки случались, но вот не легло в голову, и всё тут!

«— Это чего ж я ещё не знаю? — озадачился я, — Ведь наверняка полным-полно точно такой же элементарщины, очевидной для всех окружающих настолько, что её просто не обсуждают! А потом, при случае, вот так вот всплывает…»

В центре Посёлка тяжёлую технику гоняют редко, поэтому дороги здесь почти приличные, а центральная улица, носящая сакральное имя Вождя Мирового Пролетариата, заасфальтирована. По асфальту бегут сеточки трещин, а местами попадаются достаточно заметные ямы, но всё-таки это — цивилизация!

Заасфальтирована также площадь (вот сюрприз!) Ленина, с гипсовым Ильичом, крашенным серебрянкой и показывающим куда-то в Светлое Будущее, стоя на высоком постаменте за символической чугунной оградкой. Ещё несколько прилегающих улочек покрыты асфальтом частично, ибо лимит!

Что означает это таинственное понятие в советском языке, я пока понимаю смутно. Вот как это так?! Деньги у Посёлка есть, а асфальта в желаемом количестве — нет, ибо лимит! Зато есть фонды… ну то есть именно на асфальт их нет, а вообще — есть! Знать бы ещё, что это такое…

Дойдя до асфальта, мама, опираясь на супруга, переобулась в туфли-лодочки на невысоком каблуке, а минутой позже его помощью воспользовалась тётя Зина, демонстративно презрев помощь сунувшегося было дяди Вити. Вокруг такие же празднично одетые женщины и девушки, одинаковые, как клоны, переобуваются, разговаривают и всячески предвкушают грядущее светское мероприятие.

Народу достаточно много, как бы не под две сотни, и как это водится в деревнях и маленьких посёлках вроде нашего, все… ну или почти все, друг с другом знакомы. По крайней мере — старожилы, прожившие здесь два-три года, ну и вовсе уж редкие аборигены, пустившие здесь корни.

Отец, забрав у женщин сапоги, отошёл куда-то на минутку и вернулся уже без них.

— Выходят, выходят… — заволновались впереди, и мама привстала на цыпочки, силясь разглядеть выход жениха и невесты из поселкового Совета.

— Не вижу ничего… — в отчаянии произнесла она, — Ваня, ну сделай что-нибудь!

Нахмурив лоб, отец тронул ухо, хмыкнул, и…

… р-раз! Подсев, подхватил маму под коленки и водрузил себе на плечо.

— Однако, — уважительно произнёс я, примерно представляя, какой незаурядной физической формы требует это упражнение.

— Могём! — ухмыльнулся батя, легко удерживая повизгивающую, но очень довольную супругу.

— Счастливая… — выдохнула мама, умилённо глядя куда-то поверх голов. Впрочем, через минуту или две молодожёны прошли мимо нас через расступающийся народ, и я хорошо рассмотрел их.

Невеста, широколицая и курносая, из тех, о ком говорят «С лица воду не пить», с сияющим лицом крепко держалась за жениха, нетвёрдо державшегося на ногах. Торчащее пузико и юный возраст молодожёнов, не оставляли фантазии шансов.

— Горько! — завопил кто-то в толпе, — Горько!

— Коля! — внезапно заорал отец, яростно семафоря руками кому-то, — Коля!

Приглядевшись, я увидел невысокого, тощенького и несколько кривоногого, изрядно поддатого плешивого мужичка в пиджаке на вырост и с лентой через плечо.

Рядом, будто для контраста, монументальная дама с башней из сожжённых волос на голове, намертво закреплённых невообразимым количеством лака, местами собравшегося в искрящиеся на солнце капельки. Это массивное сооружение покоится на надёжном фундаменте из обильных щёк, вольготно расположившихся на широком, скуластом лице, и трёх… нет, четырёх подбородках.

— Коля!

Мужичок заворочал головой, заоглядывался, близоруко щуря глаза.

— Иван Аркадьич! — ответно заорал он, отцепляясь от супруги и на шатких ногах начиная проталкиваться навстречу, — Дорогой ты мой…

Слюнявые поцелуи в губы отец вытерпел стоически.

— … человек, — закончил мужичок, не отпускающий отца и глядящий на него расплывающимся взглядом.

— Людмила Львовна… — к матери с поцелуями он не полез, — моё почтение! Рад, очень рад…

— А это ваш Мишка, — сощурился он, всё так же держась за плечи отца, — Ох нет… прошу пардону! Михаил Иванович! А вырос-то как, вырос!

Внезапно отцепившись от отца, он шатнулся в мою сторону, и не успел я опомниться, как был трижды расцелован, и этот опыт мне решительно не понравился! Нет, я человек толерантный, но… фу! Слюни, запах… фу!

— Рады, очень рады, — сообщила монументальная дама, наконец-то протолкавшись к нам и перехватывая своего супруга, уже начавшего выписывать ногами кренделя куда-то в сторону.

От неё шибануло удушливой волной плохого лака для волос, скверных духов, пота и синтетики, но судя по всему, ни саму женщину, ни окружающих, это не смущает.

В отличие от супруга, дама не стала обременять нас поцелуями, ограничившись несколько кислой улыбкой, показав при этом золотые зубы и размазанную по ним помаду. Но если супруг одет на вырост, то дама, напротив, местами обтянута несколько избыточно, напомнив перетянутую верёвочками ветчинную колбасу. Даже цвет лица схожий.

— Очень, очень рады за вас! — подхватила мама, — Такое событие! Верочка! Поздравляем вас от всей души!

— Да, да… — вторила ей тётя Зина, — Свадьба, это же раз в жизни! Примите наши поздравления!

— Иван Аркадичь… — поводя головой, будто отгоняющая слепней лошадь, отец невесты взрыл асфальт носком грязной туфли и отчаянно перекосил физиономию. Не сразу понимаю, что это он так подмигнуть пытается…

— Нам бы… — Коля снова перекосился, и, отчаянно таясь от супруги, скептически наблюдающей за этими ужимками со смешанными чувствами. Среди них полагаю, преобладали «Когда же ты, скотина, нажраться успел» и «Потом поговорим», а отцов коллега, всё так же кривясь, выразительно щёлкнул себя по горлу.

— Нам пора, — поджав губы, сообщила монументальная Верочка, и, подхватив благоверного под локоть, потащила его с собой, не обращая внимания на робкие попытки сопротивления. Обернувшись, она одарила нас улыбкой Щелкунчика и затерялась за спинами гостей.

Почти тут же туберкулёзно прокашлялись динамики, издав под конец такой звук, будто кто-то высморкался в микрофон.

— Дорогие молодожёны! Мы собрались здесь, в этот торжественный день…

Какая-то немолодая тётка в перманенте, стоя в прицепе украшенного лентами и шариками трактора рядом с молодожёнами, говорила фразы, составленные, кажется, из одних только шаблонов.

— Во даёт! — восторженно обернулся к отцу стоящий впереди мужик, будто сошедший с пропагандистского плаката об истинных арийцах, — Речуга!

Он захлопал в ладоши, и в толпе поддержали его. Хлопаю вместе со всеми…

Отец, подмигнув мне и взяв супругу под локоток, начал проталкиваться поближе.

— Да что за чёрт… — обернулся было разозлённый мужик, — А-а… это ты, Аркадьич…

Это повторилось несколько раз в разных вариациях, и я заключил, что батю здесь уважают! Вот ерунда же… но честное слово, приятно!

В общем, уважение окружающих и решительность помогли нам занять козырные места возле трактора, встав так, чтобы всё было прекрасно видно и слышно, но не приходилось задирать головы.

— А сейчас… — утомившаяся директор Клуба начала говорить обрывисто, — слово родителям жениха!

В прицеп, не без труда подсадив упитанную супругу под зад, вскочил бойкий мужичок, не тушующийся толпы. Всё как и положено — пиджак не по размеру, лента через плечо, красное от выпитого лицо, вид лихой и ̶п̶р̶и̶д̶у̶р̶к̶о̶в̶а̶т̶ы̶й̶ молодцеватый.

— С супругой мы вот вырастили молодца, значит, — начал он, не нуждаясь в громкоговорителе, — А теперь, значит, он совсем взрослый!

— Работящий! — надсадно перебила его супруга, теребя изработанными руками перед нарядного платья, смотрящегося на ней маскарадной одеждой, — Настоящий мужик! С четырнадцати лет работает! Сказал нам — хватит штаны за партой протирать, и пошёл деньгу зарабатывать!

Директор Клуба, выполняющая роль тамады, быстро перехватила разговор, и он потёк уже в нужном русле. Задавая родителям наводящие вопросы, и через раз сама же отвечая на них, женщина ухитрилась сделать из выступления нечто почти приличное.

— Слово предоставляется родителям невесты! — прохрипела в динамик заведующая.

— Нукась! — молодцевато поплевав на руки, Коля попытался подхватить супругу под бока, но лишь пошатнул её и прибавил градус веселья в народе.

— Давай… ты это! — запыхавшись и побагровев, сообщил он, толкая упирающуюся жену к прицепу.

— Эй… — найдя глазами кого-то в толпе, помахал руками отец невесты, — Володь! Давай-ка сюды…

Из толпы вывалился мужичок, мало отличимый от Коли, и они вдвоём, под смешки окружающих, попытались было впихнуть наверх этот памятник советской женщине. Наверное, у них бы это получилось, но перевязочки на ветчинной колбасе врезались в тело и затрещали, так что эту затею пришлось оставить.

— Так это… — растерялся Коля, — надо тово… придумать чево!

Но за него уже придумали, притащив откуда-то массивный табурет, и монументальную Верочку водрузили на постамент. Оказавшись в прицепе, она утвердилась на ногах рядом с дочкой, и, окинув собравшихся взглядом Медузы Горгоны на минималках, произнесла положенную по такому случаю речь.

— Во даёт… — негромко смеялся молодой парень рядом с нами, комментирующий некоторые, особо удачные, пассажи, — Воспитали они, как и положено… х-ха! Если бы все так воспитывали…

Наконец речи закончились, и молодые пересели в украшенный лентами и шарами «Москвич» оранжевого цвета. Несколько потрёпанный, он, тем не менее, выполняет в Посёлке функции представительского автомобиля, а его владелец, соответственно, является почётным гостем на всех значимых мероприятиях.

Родителей молодых разместили в «Буханке», почётным гостям, среди которых оказались мои родители, был предложен тракторный прицеп, а остальные, включая меня, разместились стоя в кузовах нескольких грузовиков.

— Горко-о! — истошно завопил кто-то.

— Горько! — прохрипел громкоговоритель, и это стало сигналом. Механизированная кавалькада, отчаянно и беспрестанно гудя, с черепашьей скоростью поползла по Посёлку.

Стоя в кузове и кренясь вместе со всеми на каждой кочке, на каждом повороте, я отчётливо, как никогда, ощутил, что же это такое — Советский Коллективизм! Всеми рёбрами…

— Вот помню, в тридцать втором… — с места в карьер начал было пахнущий нафталином дедок, сидящий по правую руку от меня.

— Ильич! — перебила его сидящая напротив немолодая баба с жилистой шеей и таким обветренным, изрезанным морщинами лицом, что оторопь берёт, — Да Ильич же… Вот чёрт глухой!

— А? — отреагировал дедок, поворачиваясь к ней, — Ты это мне?

— Тебе, тебе… — откровенно усмехаясь, и показывая при этом редкие зубы, насмешливо отозвалась баба, — Закусывать, говорю, не забывай!

— А-а… ну да, ну да! — закивал тот, и, подслеповато сощурившись, вооружившись вилкой, начал выцеливать на столе что-нибудь по своим зубам.

Я так и не узнал, что же там случилось в тридцать втором… о чём совершенно не жалею.

— Горько! — заорал кто-то, и молодые встали. На лице у невесты торжественное и какое-то тупое, жертвенное выражение. Жених дожёвывает что-то, держа в одной руке вилку с мясными лохмотьями. На жиденьких усишках, слипшихся и блестящих от жира, налипла какая-то дрянь.

— Горько-горько-горько! — начал скандировать народ, и молодожены соприкоснулись губами.

— Горько! Горько! Горько! — слова начали отбиваться отдельно, а не речитативом, — И раз! И два…

Дедушка, размахивая вилкой, скандирует вместе со всеми, не замечая, как изо рта вываливается полупрожёваная селёдка.

Наконец молодых опустили, и они уселись на свои места. Жених тут же накатил ещё одну рюмочку, и его решительно поддержал свидетель, мордастый, коротко стриженный парняга с огромными лапищами.

— … не как раньше! — улавливаю обрывок разговора пожилых женщин, сидящих напротив и чуть справа от меня, — Вот я, помню, замуж выходила, так потом простыню с утра вынесли, на оглобли, и в телеге по всей деревне! Зато все знали, что честной замуж вышла!

Женщина приосанилась, поведя плечами и как-то так сыграв лицом, что видно стало, для неё это нешуточный повод для гордости. На миг замираю, пытаясь переварить информацию…

— Да… да… да… — с частотой метронома кивает тем временем вторая, — всё так и было! Я и дочку свою так же замуж выдавала…

«— Фу ты, чёрт…» — меня начинает не то чтобы подташнивать, но аппетит пропал.

С одной стороны — дедок, чавкающий, роняющий изо рта еду и весьма неаппетитно обсасывающий селёдку дряблыми губами в обрамлении пожелтевших от никотина усов.

С другой — рассказы о милых деревенских обычаях, с пятнами крови на простынях, мазаньем навозом ворот и прочем, столь же архаичном и натуралистичном.

Поглядев на родителей, сидящих за столом для почётных гостей, осторожно посматриваю по сторонам. Нет, пока из-за стола никто не выходит… Вздохнув, давлю порыв уйти, с надеждой поглядывая на небо, но как назло, погода просто идеальная.

— Шумел камыш… — подперев голову мозолистой рукой с толстенными запястьями, завела тётка с обветренным лицом. Она пела, не обращая никакого внимания на остальных, для себя.

Несколько человек подхватили её почин, но настоящего хорового исполнения не случилось. Лишь собаки, крутящиеся неподалёку от столов и сходящие с ума от запахов съестного, начали подвывать.

— Горько!

— Горько! — подхватываю вместе со всеми, чувствуя, как начинаю не то чтобы понимать, но чувствовать атмосферу момента. Собственно, а какой у меня выбор?

— Дорогие молодожёны… — какая-то дама, встав с рюмкой, начала речь, долгую и избыточно кучерявую. Народ, изрядно подпивший, не особо вслушивается, говоря о своём или занимаясь пением.

Добравшись до сути, и пожелав молодожёнам счастливой семейной жизни, дама жахнула винишко и села на место, полностью удовлетворённая.

— А сейчас молодые… — давешняя дама, директор единственного в Посёлке очага культуры, задвинула сложную и очень «кудрявую» речь, где в противоестественном экстазе сплелась семейная жизнь, традиции предков и строительство Коммунизма.

— … свой первый танец! — закончила она, а я, за каким-то чёртом попытался понять, каким образом танец молодожёнов оказался вдруг связан с приближающимся юбилеем Советской власти, но так и не смог… Впрочем, остальным это было то ли понятно, то ли, что вернее, привычно, но во всяком случае, озадаченным никто не выглядит.

Дама продолжила говорить, а жениха тем временем водрузили на ноги, вытерли салфеткой лицо и что-то втолковали. Кивая излишне рьяно, парень подобрался, и, подал руку невесте.

Небольшой оркестр, составленный из членов местной самодеятельности, начал довольно-таки прилично наигрывать какую-то смутно знакомую мелодию, под которую молодые пошли из-за стола. Невеста, похожая в своём тюлевом платье на комок подсохших взбитых сливок, шла как в трансе.

«— Сейчас как дадут жару» — мрачно подумал я, заранее испытывая испанский стыд. Но нет!

Жених сумел на время мобилизовать невеликие оставшиеся силы, и, к моему удивлению, вальсировал более чем хорошо, уверенно и красиво ведя партнёршу. В той жизни сын одной из моих подруг занимался бальными танцами, и мне приходилось возить его на занятия, так что насмотрелся и кое-что понимаю.

Да и невеста, несмотря на мешающееся платье и пузико, прямо таки плыла в волнах вальса, став в эти минуты почти красивой.

«— Однако…» — озадачился, несколько пересматривая своё мнение о молодых. Оно у меня по-прежнему не комплиментарное, но…

После «Но» мой разум забуксовал, и, постановив для себя не подходить (по крайней мере — стараться!) к… хм, хроноаборигенам с мерками своего времени, я просто пожал плечами. Ну, вот так вот здесь…

— Счастливая… — слышу отчаянный девичий шёпот и поворачиваю в то сторону голову, стараясь не делать этого вовсе уж откровенно.

Две молодые совсем девахи, лет по восемнадцать, накрашенные ярко и неумело, не мигая, смотрят на вальсирующих молодожёнов. Неинтересные… или вернее — какие-то неухоженные, что здесь скорее норма. Так-то обычные в общем-то девахи.

— Какая она красивая… — в тон отозвалась вторая, подперев лицо рукой, и мечтательно глядя на молодожёнов, — Настька, я так ей завидую! Хочу так же… Чтоб праздник, люди, платье… и маленького!

— Да, да… — яростно закивала первая, — крохотулечку! Чтоб носик, глазки…

От прозвучавшего в их словах фанатизма меня передёргивает, и я понимаю, что вот они — яркие представительницы той группы, готовые затолкать в ЗАГС пузом. Причём, похоже, мужик не слишком важен…

… с другой стороны, в Посёлке эта философия имеет право на существование! Женщины, особенно хоть сколько-нибудь молодые, здесь в дефиците. Любые!

Правда, и женихи… каждый второй сидел, а у каждого первого — биография!

Подтянув к себе миску с мелкими, целиком посоленными грибами, закопался в ней, тягая вилкой по одному и время от времени разбавляя то кусочком сала, то домашней ветчины из какой-то дичи. Настроение — самое минорное…

До меня вдруг дошло, что — всё! Нет интернета, телевизора и десятков, сотен радиостанций с диджеями и разнообразной музыкой на любой вкус, просто нет! Всех развлечений — праздничные шествия по революционным датам, да такие вот убогие свадьбы…

Ну может быть, ещё танцы по выходным в местном Доме Культуры, а летом ещё и в парке. Ещё походы в кино — на фильмы, большую часть которых я либо уже видел, либо видеть не хотелось бы…

Книги, журналы, газеты… насквозь пропитанные цензурой и идеологией! Да и что читать? В очередной раз перечитывать «Королеву Марго»? Классику?

Есть неплохие книги о войне, но продираться через идеологическую составляющую мне физически тяжело. Пробовал… вот вижу иногда, что хорошо, мастерски написано! Но не могу… аж скулы сводит, столько там пропаганды напихано. Здешние, и то иногда… хотя казалось бы, должны привыкнуть. А мне каково[13]!?

А газеты, к слову, и вовсе читать невозможно — одни только выплавки стали, надои и успехи Советского образа жизни. Ну и загнивающий Запад…

… что не ново.

Но всё же, тогда, в будущем, был какой-никакой, но выбор! Хотя бы свалить, если всё осточертело…

Нафталиновый Ильич, изрядно накушавшись и несколько изляпавшись, покосился пару раз на меня, но по-видимому, не счёл достойным внимания. На пятачке, между поставленными буквой «П» столами, тем временем начались танцы, и чувство локтя в наших рядах стало не столь ощутимым.

Покхекав, Ильич решительно подхватил свою тарелку и приборы, и пересел поближе к ровесникам, заведя разговор о пенсии. Я не прислушиваюсь, но раздухарившийся дедушка с избытком перекрикивает оркестр, и оказалось, что ему не под семьдесят, а всего-то пятьдесят семь…

А также о том, что получать он будет минимальную, в семь с половиной рублей[14]…

«— Чего, блять?!»

… потому что лагеря, они в стаж не входят. Впрочем, Ильич не отчаивается, и пишет во все инстанции, надеясь, что власти войдут в положение, и назначат пенсию в тридцать рублей.

— В Москве, в отдалённом районе… — перебивая мысли, густым баритоном запел дядя Саша, подошедший к оркестру, — двенадцатый дом от угла, чудесная девушка Тоня, согласно прописке жила.

«— Ладно, — постановил я, выбираясь из-за стола, — подумаю об этом позже!»

— Украли! — разнёсся радостный многоголосый женский крик, — Невесту украли!

Дядя Саша, не сбившись, подмигнул куда-то в толпу и продолжил петь. А народ зашевелился, предвкушая веселье…

… какое ни есть.

— Всё как у людей! — радостно сказала обветренная баба, вглядываясь куда-то и шаря у себя там, где, по идее, располагается декольте, — Смотри-ка! Туфлю невестину принесли, сейчас будут выкуп собирать! Ага…

— Малой! — обратилась она ко мне, — Мелочь хоть какая-то есть?

— Н-нет… — удивился я.

— Да что с тобой… — махнула она рукой, и, снова пошарив где-то в платье, дала мне несколько медных монеток, липких и тёплых, — С подносом будут идти, выкуп собирать, кинешь туда! Понял?

— Понял, — отвечаю послушно, давя вздох. Свидетель, тот самый стриженый мордоворот с лапищами, и с татуировкой «Вася» на костяшках правой, пошёл тем временем вдоль столов, выразительной мимикой стимулируя окружающих на благотворительность.

Мелочи набрали полный поднос, и её считали под шуточки, прибауточки и комментарии разной степени Петросянистости. С моей точки зрения — ну вот ни разу не смешно!

Наконец посчитали, и хотя сумма набежала приличная, похитителя невесты она не устроила.

— … деньги — что? — выкобенивался похититель, — При коммунизме их, может быть вообще не будет! Ты мне делом докажи, да службишку отслужи…

Зеваю, нехотя слушаю вирши с отчаянно хромающей рифмой, но народу ничего так… нравится!

Свидетель, отдуваясь не только за себя, но и за жениха в медузообразном состоянии, пел, танцевал чечётку, и, стоя на стульчике, декламировал детским голосом «В лесу родилась ёлочка» под хохот гостей. Пожалуй, это пока лучшее, что я видел на свадьбе…

Наконец, невесту вернули, и отдувающийся, багровый свидетель сел на своё место.

— А сейчас несколько слов скажет представитель профкома! — радостно объявила тамада, представляя лысеющего дядьку в коричневом заношенном костюме и с таким же заношенным портфелем, который он не выпускал из рук.

Послушав несколько слов, я понял, что сыт всем происходящим досыта, и, встав из-за стола, пошёл прочь. К чёрту!

— А вот и общественные туалеты… — пробормотал я, завидев заброшенные, густо поросшие мхом и чуть покосившиеся сараи, сквозь которые начала прорастать скудная северная растительность. Оглядевшись, ускорил шаг, и, осторожно ступая по местности, обильно усыпанной противопехотными минами, зашёл на задки, где внёс свою лепту, обильно полив кусты бурьяна.

Выбравшись назад, постоял в задумчивости, покачиваясь на носках и бездумно глядя по сторонам. Сейчас я немного остыл и воспринимаю ситуацию не то чтобы с юмором, но так… нормально.

— Свадьба как свадьба, — бормочу, почёсывая за ухом подбежавшей собаки, — ничего, в общем, нового. На скольких я гулял, даже и вспомнить не могу…

Придя к выводу, что раздражает меня не сама свадьба, ставшая скорее триггером, а ситуация в целом. А свадьба… людей чуть посовременней переодеть, да песенный репертуар заменить, и будто домой попал! Примерно вот так и гуляют в нашем райцентре…

— Ага! Вот ещё почему… — дошло до меня, — Да всё, всё… лапы на брюки не ставь, скотина шерстяная! Беги вон… к приятелям!

Поняв, что двуногий не настроен ни на игры, ни почесушки, собаченция отбежала чуть поодаль, деловито поскребла бок, гавкнула на пролетевшую птицу и побежала куда-то по своим собачьим делам.

— Я будто вернулся домой, — с трудом ловлю ускользающую мысль, — только всё стало ещё хуже! Много хуже! Н-да… вот это перемкнуло. Хм… словосочетание «пора валить» заиграло для меня новыми красками!

Мимо проехал трактор, надсадно рыча и фыркая, выбросив аккурат напротив меня клуб густого, чёрного дыма, пахнущего солярой и горелой резиной. Мысли сразу приняли другой оборот, и пожелав трактористу хорошего настроения, я решил пройтись.

— А там видно будет, может ещё и вернусь назад, — не слишком решительно постановил я. Нет, мне по-прежнему не нравится формат свадьбы, но неожиданно захотелось потанцевать!

— Вальсы — к чёрту! — размышляю на ходу, — Найдётся очередная дура… и не важно, откажет она, или будет танцевать с таким видом, будто танцуя со мной, делает одолжение не только мне, но и всей Советской общественности! А вот что-то поинтересней… а почему бы и не да?!

— Как там… — остановившись ненадолго, припоминая понравившуюся песню, — Жил да бы чёрный кот за углом[15]…

Иду, напевая и пританцовывая, и оказывается, у меня есть голос, и притом весьма недурственный! Да и с танцем как-то так… интересно. Ощущение, что я в чужом теле, не то чтобы прошло полностью, но будто отодвинулось куда-то на задворки сознания.

— Эй! Ты… да ты, щегол! — хриплым голосом крикнул кто-то.

«— Чёрт…»

Не слышу, вот демонстративно не слышу… только шаг чуть ускоряю. Ещё одной драки мне не хватало!

Краем глаза вижу двух сезонников, мужчин лет под тридцать, рассевшихся на бревне в непринуждённых позах, свидетельствующих о немалом количестве принятого внутрь алкоголя. Видно, что у людей праздник…

Всё как и положено — усы, пиджаки, кепочки, заправленные в начищенные сапоги брюки. Дёшево и сердито, но с явными претензиями на некий шик.

— Малой! — и свист, — Ты что, не понял! Я сказал, иди сюда! Пионэр! Тебе взрослый человек чего сказал?!

— Ну, сучёныш… — не слишком внятно пообещал второй, поднимаясь с бревна, — Поймаю гадёныша, ухи оборву!

— Да мать вашу… — еле слышно цежу сквозь зубы, переходя на трусцу.

В Посёлке у нас всякий народ… с биографией обычно. Но если человек приезжает на несколько лет, заработать деньжат и осесть на Большой Земле, то, как правило, ведёт он себя соответствующе, в рамках.

А уж кто он там… не суть важно. Биографию учитывают, но смотрят на человека. Сидельцы, к слову, не самый худший вариант. На зоне, под двойным прессингом администрации и воров, люди быстро учатся следить за словами и поступками, да и назад, как правило, не хотят.

Сезонники же — публика специфическая… Не то чтобы все поголовно дрянь, но психология у людей, жаждущих в короткие сроки «сорвать деньгу» довольно таки своеобразная, и… пожалуй, сдвинутая.

Много бичей[16], игроков и вообще людей азартных. Карты, ставки чёрт те на что, водка и белая горячка, драки и поножовщина как норма.

Вся эта публика, изначально проблемная, неделями и месяцами маринуется на тяжёлых, неквалифицированных работах, а потом возвращается в бараки, по несколько человек в комнату, и так день за днём…

— Стоять, я сказал! Слышь?! Тебе старший говорит!

«— Ага, дураков нет…» — я ускоряюсь, но в голове начинает отдаваться каждый шаг. Чёрт…

Добежав до кустов, растущих у поворота дороги, ныряю туда. Они низенькие и чахлые, едва ли не по пояс. Если не знать, что за ними косогор…

Сезонники не знали, и через несколько секунд прорысили дальше, за поворот.

— Чёрт бы вас побрал… — сдавленно ругаюсь я, пытаясь унять головную боль, — Одни проблемы от уродов!

Что уж там им было нужно, можно только гадать. Если верить ребятам, обычно они норовят послать «щегла» с каким-нибудь поручением, чаще всего в магазин за спиртным.

Деньги при этом иногда даются щедрой рукой, со словами «Сдачу себе оставишь, малец», а иногда «Слышь, малой… потом отдам! А ты давай… придумай что-нибудь! Мухой!»

Иногда, скучая, начинают задавать дурацкие вопросы и «учить жизни», легко переходя из состояния благодушного, до озверения, с выкручиванием ушей и раздачей подзатыльников. При этом, чёрт бы их подрал… все они свято уверены, что право имеют.

А чо такого?! У нас так принято!

Говорят, поселковые по несколько раз за сезон собираются и идут вдумчиво объяснять им местные правила общежития, но…

… помогает ненадолго. Текучка, мать её…

Башка малость отошла, и я, достав папиросы, прикурил, блаженно затянувшись.

— Надо бросать, — бормочу вслух с полуприкрытыми глазами.

— Да мать вашу… — заметив возвращающихся назад мужиков, спешно бычкую папиросу, пряча её назад и надеясь, что они не учуют запах дыма.

Злые, они прошли мимо, разговаривая о чём-то на повышенных тонах.

— Ну, вроде пронесло… — шепчу я, наблюдая за ними из-за кустов. Но как назло, те остановились метрах в десяти от меня.

— Чёрт…

Слышу обрывки разговора — мат, какие-то долги, бабы… Ноги затекли, и я, подогнув одну под себя, усаживаюсь на неё. Сердце колотится… чёрт…

Один из них, с усами подковой, по-видимому, не желая продолжать конфликт, чуть сбавил тон, и, достав папиросы, закурил. Второй, с длинными сальными патлами ниже ушей, воспринял это как слабость, и подскочив, схватил того за грудки, брызгая слюной в лицо.

— А вот и не подерётесь… — нервно комментирую я.

— Да пошёл ты! — громко выкрикивает курильщик, выплёвывая папиросу и с силой отпихивая второго.

— Ах ты… — патлатый отшатнулся, сунул руку в карман и почти тут же ударил усатого куда-то в живот. Раз, другой…

— Сука-а… — одними губами тяну я, видя, как его рука окрасилась кровью, — у него нож!

Захотелось вжаться, зарыться в землю, и одновременно — убежать!

Усатый, отскочив, прижал руку к животу и замер на миг. Но почти тут же он тоже выхватил нож и кинулся на своего врага, размахивая клинком яростно, отчаянно и бестолково!

Он норовил то ли попасть в горло, то ли исполосовать лицо… Не знаю!

Они закружились, затоптались на месте, и в этих движениях не было никакой грации и мастерства, но был алкоголь, озверение и стремление убить своего врага! Мужики оскальзывались, цеплялись друг за друга, тыкали ножами и били ими наотмашь, пытались хватать вражеский нож голой рукой, пинались, и кажется — плевались…

Патлатый, защищаясь, подставлял руку, и норовил тыкнуть усатого ножом в живот, в бедро, в пах…

Усатый, перегнувшись вперёд, шёл буром, но его движения становились всё медленнее…

… и наконец, он повалился на колени, постоял так и мягко, будто собираясь поспать, улёгся на дорогу.

— Сука! — патлатый пнул его в бок, — Вставай! Я тебя, падла такая…

Он присел на корточки и потрогал его рукой.

— Сдох, сука… — и только после этого он обратил внимание, что и сам ранен.

— Бля… Сука! — плюнул на труп патлатый, и, встав с трудом, перетянул носовым платком ладонь. Несколько секунд спустя, ругнувшись невнятно, он прислонил руку к животу и неверяще посмотрел на неё. Сдёрнув кепку, прижал её к животу, согнулся и заковылял куда-то.

— Чёрт… — я не сразу выбрался из кустов, но зато уж как выбрался… Всё казалось, что убийца за мной гонится, желая убить нечаянного свидетеля…

Успокоился, только когда отбежал метров на семьсот, и, дав кругаля, снова увидел гуляющих на свадьбе людей.

— Ссал?! — выскочил мне навстречу Ванька, который тоже гуляет на свадьбе, но в отличие от меня, сидел вместе с родителями.

— А?! — вздрогнул я, мучительно вспоминая, что даже не подошёл к тому, патлатому… А я ведь ветеринар, и может быть…

— Ты такое пропустил! — азартно продолжил он с горящими глазами, — Жора… ну Жора, который Чубчик Кучерявый, леща дал одному типу. Ну ты знаешь его! Точно знаешь! Длинный такой, сутулый, с фиксой золотой! Такое махалово было!

— … их разнимать, — размахивал он руками, — а этот одному раз, и тот брык! А второму дал, а тот в ответ, и с копыт! Нет, это надо было видеть!

Я открыл было рот… но увидел, как к участковому подбежал какой-то молодой парень, и тот, посерьёзнев лицом, моментально встал, промокнул губы платком и заспешил куда-то.

— Да…

«— Молчать! Не найдут, не будут спрашивать… нет, нет… К чёрту! Опять разговоры, подписка… я так не уеду никогда из Посёлка! Не хочу… А этого и без меня посадят!»

— … жаль, — натужно улыбаюсь я, — это надо было видеть!

— А то! — весело согласился Ванька, — Удалась свадьба!

— Погоди, — посулил он мне, — то ли ещё будет!

Глава 8 Времена и нравы

Проснувшись, долго валялся в каком-то дурном оцепенении. Голова тяжёлая, чугунная, и не заснуть ни выходит, ни проснуться толком…

Наконец, чудовищным усилием воли отыскав в себе силы, сел на топчане и с завыванием зевнул, тут же ощутив, что зря я вчера зубы на ночь не чистил! Да, устал, но с местной стоматологией…

— Обязательно чистить, — бурчу себе под нос, дыхнув на ладонь и поморщившись.

Снилась всякая дрянь, уже начавшая забываться, таять, как туман под утренними лучами солнца, и вот уж точно к лучшему! Страшное, тёмное, липкое…

Постаравшись выбросить всё это из головы, нашарил ногами дряхлые тапочки, встал и кое-как сделал разминку, и только потом начал одеваться, постоянно зевая.

— Свежо, — констатировал я, выходя во двор, — Доброе утро!

Дремавшая на солнце низенькая старушка, сонно поморгав глазами и пошлепав дряблыми губами, ничего мне не ответила и снова погрузилась в старческую дремоту. У её ног возится маленькая полуторагодовалая внучка, уже замурзанная с утра и тянущая в рот всякий сор с земли.

«— Зато под присмотром, ага…» — ещё раз кошусь на закутанную в сто одежек бабку и ребёнка, но, тряхнув головой, решительно прохожу мимо. Пытался уже сказать родителям ребёнка о ценности такого присмотра, больше не хочу!

Наслушался в ответ всякого, от «яйца курицу не учат», до «Нас так же ро́стили, и ничего, нормальными людьми выросли!»

Как я сдержался, не ответив «Да кто вам сказал, что вы нормальные!», вот честно — не знаю. Наверное, только потому, что родители такие… не то чтобы вовсе уж одноклеточные, но где-то рядом. Пролетариат в его классическом понимании, без идеологических одёжек и прикрас.

Здесь, в этом времени, вообще много такого, что с точки зрения человека двадцать первого века видится чем-то невообразимым, и притом не с точки зрения идеологии или там отсутствия холодильников, а именно такими вот вещами. Ладно, не моё дело…

Заглянув в рукомойник и убедившись в наличии воды, скинул куртку и принялся чистить зубы, стараясь действовать по всем правилам. Казалось бы, ерунда… но с мелкой моторикой у меня проблемы, а нужная мышечная память отсутствует как класс, и в итоге, обычная чистка зубов требует от меня заметных усилий.

К рукомойнику подлетела было Светка с полотенцем через плечо, но заметив меня, фыркнула, и, обдав ненавидящим взглядом, развернулась обратно так резко, что из-под задников калош, надетых на босу ногу, полетели комочки земли. Проводив её коротким взглядом, философски пожал плечами.

Ни жарко, ни холодно… Сама на тропу войны встала, а когда ответку получила, в виде ярких подробностей туалетного происшествия, разошедшегося достаточно широко, так сразу встал ребром вопрос «А меня-то за что?!»

Да и чёрт с ней… Со всеми!

— Па-ап? — удивился я, зайдя на кухню и застав там родителей, — А ты чего не на работе? Приболел? — И тебе доброго утра, — отозвался тот, с наслаждением откусывая кусок хлеба с маслом и сахаром и запивая из огромной кружки ядовитой крепости чаем.

— Да, доброго… — чуть смутился я.

— Отпуск он взял, а я отгул, — сообщила мама, выставляя на стол хлеб и соленья, — Сосиски к картошке отварить? Сколько? Две или три?

— А? — не сразу соображаю, что это она мне, — Да, спасибо. Две.

— Вчера привезли, — деловито сообщила мама, ставя на печку воду в маленькой низкой кастрюльке, — с оказией!

Она начала объяснять что-то очень советское и пока малопонятное для меня. Дефицит, в одни руки…

Удержаться в этом информационном потоке, да ещё вперемешку с кучей других новостей, у меня не удалось, ну да и ладно! Тянет запахом жареной на сале картошки, нарезается лук для заправки грибов, и какое там дело, сколько их в одни руки и как тяжело было их доставать…

… сосиски, к слову, оказались вполне заурядными, даром что дефицит. А вот грибы и картошка — это да!

Сытый и благодушный, я выполз во двор вслед за родителями, ощущая себя удавом, натянувшимся на слона. Усевшись за столом напротив отца, закурившего и пускающего кольца, довольно щурясь на солнце, я плечом привалился к маме и чуть-чуть придремал, чувствуя, как отпускает меня после вчерашнего.

Родители заговорили о чём-то своём, замелькали какие-то имена, ситуации на работе, необходимость что-то доставать, хлопотать…

— Может, в карты? — приобняв и поцеловав меня в висок, предложила мама.

— Хм… — отозвался отец, небогатой, но очень выразительной мимикой показывая жажду подробностей.

— В покер, — уточнила супруга, достав колоду из кармана халата и весьма профессионально тасуя её.

— Хм… сходи за дядей Витей, — поглядев на часы, велел мне отец, — Пара часиков у меня есть, потом нужно будет в контору зайти.

— Ага, — я сорвался с места, и, заглянув сперва на кухню, сразу же обнаружил его, — Дядь Вить! Доброе утро! В карты будете играть?

— Доброе… В карты? — переспросил он, ставя на стол кружку, в которой, судя по виду и запаху, остывает «Напиток кофейный», щедро сдобренный сгущёнкой, — Отец дома, так?

— Угу… Так что? — я нетерпеливо приплясываю на месте, не в силах удержать подростковые реакции. Развлечений в этом времени и теле у меня ах как немного…

— Буду, конечно, — степенно кивнул он, — сейчас допью и минут через пять подойду.

— Ага, понял… — я глянул на тарелку, где остался последний, уже надгрызенный пряник из тех, что, по легенде, в принципе не бывают свежими в нашем магазине. Говорят, их такими и завозят — чёрствыми, облупившимися и впитавшими в себя чёрт знает какие запахи.

Выйдя наконец во двор, дядя Витя благодушно поприветствовал родителей, неторопливо уселся и закурил, улыбаясь чему-то своему и держа папироску в загипсованной руке.

— В Одесский[17] давайте, что ли, — тасуя колоду, предложила мама, — Ване через два часа в конторе надо быть, на серьёзную игру времени нет.

Несколько минут лишь редкие реплики нарушали тишину, но потихонечку взрослые разговорились.

Вчерашнее убийство, к моему удивлению, почти не тронуло их, лишь немного опередив по степени важности говяжьи сосиски.

Основной темой разговоров стала свадьба. Кто, где, с кем…

«— Ага… — констатировал я, слушая взрослых, — когда всех знаешь, то заурядная свадьба, и в самом деле, может дать море информации! Отражение политических раскладов Посёлка, взаимоотношения трудовых коллективов, семей и отдельных личностей, да всё это — на фоне изрядной накушанности водкой, то есть максимально откровенно и ярко»

— … на тачке Витьку Мирошникова супружница домой везла, — весело морщинился дядя Витя, тасуя карты в свою очередь, — А он ещё как-то так повернулся, что одна жопа из тачки торчит, и на каждой кочке попёрдывает!

— Ви-ятя… — с укоризной протянула мать, прыская в кулак, и глазами, в которых плескалось веселье, поощряя его продолжать. Правила игры…

— Как есть, — развёл тот руками, как бы виноватясь и оправдываясь за прозу жизни, — Аккурат мимо меня и проехал, так я со смеху чуть не закис!

Чёрствость предков и дяди Вити объяснялась просто — сезонники существуют в некоей параллельной реальности, почти отдельно. Они, по сути, чужаки для поселковых, и притом раздражающий, вечный источник проблем, настоящих и надуманных.

Не то чтобы они вовсе уж сброд, но из бараков сезонных рабочих в Посёлок просачивается только самая острая информация, и как правило, с негативным оттенком. Драки, поножовщины, отравления техническим спиртом…

Это всё не то чтобы большая редкость в самом Посёлке, но всё ж таки новостей такого рода у нас, судя по словам родителей, существенно поменьше.

Да и новости наши, пусть даже с оттенком скандала, всё больше обыденные, житейские. Всякое бывает… «белочка» чуть ли не профзаболевание, особенно в Леспромхозе, и дерутся порой до смерти, и тонут, и замерзают зимой…

Но всё ж таки на первом месте работа, школа, самодеятельность, первые шаги твоего или соседского ребёнка, дни рождения, рыбалка и охота, хозяйственные хлопоты… Да те же, чёрт бы их подрал, разного рода туалетные происшествия!

Отсюда и чёрствость… я бы даже сказал — расчеловечивание сезонников. Очень чёткое деление на «мы» и «они». Не произносится «недочеловеки», но говорят «питекантропы», «бичи», «эти», воспринимая всех скопом как некую тёмную, заведомо враждебную массу.

«— Сюда бы социолога, — мелькает непрошеная мысль, сбивая с игры, — вот где поле для исследования!»

В одной из комнат барака тем временем начал набирать обороты семейный скандал, грозясь выплеснуться грязной водой на всех присутствующих.

— Парахины… — страдальчески наморщила лицо мать, — опять они…

— Вот она, социальная язва, — не совсем понятно сказал дядя Витя, с особенным ожесточением давя бычок в консервной банке, исполняющей роль пепельницы.

— … да ты вообще не мужик! — завизжала баба, голосом дырявя деревянные стены барака, — Не мужик! У всех…

— Заткнись! Заткнись, сука! Завали хлебало! — срывающимся голосом заорал «не мужик», — Чуть что не по тебе, так не мужик! Кто тебе, бляди, мужик? Сравниваешь? Я тебя, блядь такую, не целкой взял, и мамашу твою сучью…

— А-а-а! Тварь! — завизжали в ответ, — Сука! Чтоб ты сдох! Сдохни! Сдохни-и, тварь!

— Правда глаза колет?! — послышалась какая-то возня, будто они вступили в рукопашную. Отец, посуровев лицом, привстал, но мать вцепилась в него, не отпуская.

— Ваня… не надо, Ваня! — зачастила она, — Опять крайним окажешься, ну ты же знаешь!

— Выкину, выкину я твою маменьку сучью! — надтреснутой медью загремел мужской голос, — Блядь старая! Ходила в куски, побиралась! Я её, суку, в свой дом привёл, и какая благодарность?! Вы вдвоём теперь мою кровь пьёте, вся ваша семья…

— Пойду-ка я в контору, — решительно встал отец, — а то слушать всё это…

— Часа на два, не меньше, — склонив голову набок и прислушиваясь к набирающему обороты скандалу, задумчиво определила мама, собирая карты и тоже вставая из-за стола.

— Пусть люди знают… — завизжала баба, и дядя Витя аж перекосился и дёрнулся.

— Ну-у… — сказал он, — ещё пара минут, и начнут всех соседей в свою свару вовлекать! Мать их… ну что за люди?!

— Да вот такие… — в тон отозвался отец, явно в последний момент удержавший крепкое словцо.

— Я в магазин, — решительно сказала мама, — сейчас переоденусь быстренько… Мужики, вы без меня не уходите, ладно?

— Да иди, иди, — отмахнулся отец, закуривая папиросы и морщась так, будто у него заболели все зубы разом.

Успели чуть ли не в самый последний момент…

— … вот пусть люди знают! — выло за нашими спинами, пока мы спешно удалялись прочь, — Пусть! Пусть знают…

С параллельной улицы выехал трактор, и поехал рядом, отчаянно шумя и чадя.

— Лучше уж это… — скорее угадал, нежели услышал я от матери, и не смог не согласиться с ней. Намного лучше!

В будний день народа на улицах почти нет. Лишь изредка можно увидеть играющегося возле ограды ребёнка, стоящую в воротах старушку, провожающую нас безучастным взглядом, да проедет иногда трактор с вереницей прицепов, или грузовик, разбивая дорогу и щедро разбрасывая на своём пути содержимое кузова. Кора, ветки, куски руды… всё это сыплется в глинистую почву и перемешивается, но по какой-то неведомой мне причине, дорога по-прежнему остаётся вязкой.

Посёлок наш раскинулся очень широко, вольготно, с улицами от двадцати пяти метров шириной и бараками, стоящими по два-три в ряд, с широкими проходами, между которыми всегда заборы из покосившихся досок, жилистый бурьян и мусор. Щепа, какие-то жестянки, пустые консервные банки, ржавый металл, редкие обрывки потемневшей от времени и влаги бумаги. Апокалипсическая картина, к которой я так и не смог привыкнуть…

Глядя на отца и дядю Витю, да и многих других мужиков, вполне рукастых и дельных, я не могу понять, как сочетается эта рукастость, да вкупе с «направляющей волей Партии», декларирующей заботу о народе, с вот этим всем…

Ответ кажется очень простым — нет собственника! Когда всё это не своё, когда ты приехал сюда на несколько лет, чтобы заработать денег и свалить в более цивилизованные условия, когда ты не хозяин и временщик, то желание менять что-то вокруг себя не будет доминировать.

Но есть смутное ощущение, что всё не так просто… Нужно только понять, почему властям посёлка плевать на это! А может быть, ни власти, на народ, не видят в этом ничего необычного?!

Потихонечку апокалипсический пейзаж начал становится более жизнеутверждающим, пошли двухэтажные деревянные дома, поделённые на квартиры. Впрочем, в них всё равно нет ни водопровода, ни канализации, так что уровень комфорта в этих квартирах если и отличается от барачного, то незначительно. Ну может, соседи чуть приличней…

— Ну всё, — мама остановилась и закопалась в сумке, запоздало проверяя, всё ли на месте, — я в магазин зайду, а потом Веру навещу — посмотрю, может помочь ей чем надо. К часу подойду, может чуть позже.

— Давай, — рассеянно отозвался отец, мельком поцеловав её в щёку.

— А ты надолго в контору? — спросил я у отца, проводив взглядом маму.

— Да как получится, — пожал тот плечами, — документы кое-какие нужно забрать, а это как пойдёт! Но не больше часа, я думаю. А что?

— С тобой вот думаю пройти, — несколько неуверенно сказал я. Мне и правда интересно знать, где он работает! На карьере я уже был, а вот контора образца 1967 года — терра инкогнита для меня!

— Давай, — согласился отец.

— С вами пойти, что ли… — задумался дядя Витя, — я с Настькой из бухгалтерии… хм…

Он замолк, будто поперхнувшись, и дальше мы пошли вместе.

— А это… ну, кусочки? — спросил я негромко.

— Нищенство, — просто ответил отец, коротко глянув на меня.

— В деревнях в основном, — поправил его дядя Витя, — Колхозные пенсии, это… ну да ты недавно спрашивал, должен помнить.

— Ага… — закивал я, — Это после войны было, или…

— Или, — усмехнулся отец, а потом коротко и остро глянул на меня, — Только никому, ясно? Нам с матерью, в общем, ничего не будет, выговор разве что, ну и лишение премии. А себе ты такими разговорами биографию можешь крепко подпортить!

— Понял! — закивал я, по-новому понимая прочитанного ранее Оруэлла.

— Ну… колхозные пенсии, ты и сам знаешь — слёзы! — зло сказал батя, — В теории, большую часть пенсии должен платить колхоз, на который человек и отпахал. А на деле, половина колхозов на ладан дышат, и если старикам сено, дрова и зерно привозят, да избёнку иногда подремонтировать берутся, и то помощь! А вообще — в законе этот момент не прописан толком, и помогать старикам колхозы в общем-то и не должны!

— Да собственно, особо и не помогают… — уже тише добавил он.

— Не, бывает и совсем неплохо, — не согласился дядя Витя, но тут же, в порядке самокритики, добавил:

— Но нечасто!

— То-то и оно, — усмехнулся отец уголком рта, — что нечасто. Получается так, что пока у тебя силы есть, по хозяйству хлопотать, так и ничего. А если со здоровьем плохо, то хоть зубы на полку! Проживи попробуй…

— Да… — дядя Витя сдвинул кепку на затылок, — брательник мой двоюродный, старший, всю жизнь в колхозе. Пенсию уже наработал, и казалось бы, самое время пожить для себя, скопить на чёрный день хоть немного деньжат. А шиш!

— Не отпускают? — кривовато усмехнулся отец, на миг сбавив шаг.

— Не отпускают… — усмехнулся в ответ дядя Витя, — Работай, пока не сдохнешь! А у правления колхоза возможностей надавить на человека — хоть отбавляй! Хорошо хоть, сын в городе зацепиться смог, всё полегче…

— Н-да… Всё во имя человека, для блага человека[18], — с тоскливой иронией протянул отец, глянув на очередной кумачовый лозунг, не успевший ещё выцвести. Лозунгов в Посёлке вообще много, и иногда они удивительно не к месту.

— Не скажи! — живо ответил дядя Витя, — Никита хотя и наворотил всякого, но народу при нём полегче стало!

Они погрузились в какие-то споры, понятные, наверное, лишь человеку глубоко «в теме», не забывая чутко поглядывать по сторонам. Слушаю их вполуха, мало что понимая…

Заскучав, засунул руки в карманы, и, нашарив немного завалявшихся семечек, начал чистить их пальцами, закидывая по одной в рот. Отец, глянув мельком, пошарил в недрах своей брезентовой куртки и протянул мне щедрую жменю, не прерывая разговора.

На душе потеплело… Если что-то и примиряет меня со здешней действительностью, так это родители!

В прошлой жизни отношения у нас были сложные… мягко говоря. Настолько, что после получения диплома ветеринара, в родном городке я был четыре раза, и два из них проездом, всего на несколько часов.

Каждый раз потом жалел, что вообще заехал… За несколько часов они ухитрялись освежить все детские травмы и нанести новые, и всё это, разумеется, любя!

А здесь и мать, и отец не только любящие, но и какие-то… адекватные, что ли… Биография, по крайней мере у отца — сложная даже в сравнении с другими представителями его поколения, на долю которых выпали немыслимые тяготы и лишения.

Да и у матери, я полагаю, жизнь была не самой простой. Не психолог, увы. Но жизненный опыт, да вместе с кое-какими её оговорками говорят о весьма ухабистом жизненном пути.

Проезжавший мимо трактор внезапно остановился, и тракторист, чумазый с утра немолодой мужик, с хмельными весёлыми глазами, выскочив из кабины, не заглушая двигатель, направился к нам, на ходу вытирая руки замасленной тряпкой. Поздоровавшись, и не обойдя грязным рукопожатием никого, он сходу начал жаловаться на какую-то проблему, в суть которой мне так и не удалось вникнуть, несмотря на все старания.

— Не, ну этот… — руки разводятся в стороны, а замурзанная физиономия принимает самое возмущённое выражение, — Вот как всегда, Аркадьич! Хоть плачь!

— Я ему это… — следует взмах руками с зажатой в них тряпкой, — а он тово! Ну ёк макарёк… Хоть ты, а?

— Поговорю, — понимающе кивает отец, — я сейчас в контору иду, как раз к Михалычу и зайду. В самом деле, несерьёзно!

— Ну вот! — оживился гегемон, расцветая щербатой улыбкой, — Я всегда говорю, что если ты тово… то нужно к Иван Аркадьичу, а не это… не тово!

Сообщив ещё несколько раз, что без Аркадьича — тово, а не этого, тракторист, полностью удовлетворённый, вскарабкался в кабину и удалился по своим делам, обдав на прощание выхлопом дрянной соляры.

Возле конторы, на невысоком бетонном крыльце, нуждающемся в ремонте, лузгали семечки три мужика, выглядящие как отмытые клоны встреченного недавно тракториста. Некоторыми различиями в комплекции и гардеробе, я полагаю, можно пренебречь.

— Аркадьич, моё почтение… — встал с корточек невысокий, изрядно кривоногий мужичок в сапогах, растянутых на коленях трениках и телогрейке, небрежно наброшенной на плечи поверх давно не стираной майки-алкоголички, — а говорили, ты в отпуске… С наследником?

— Здорово, Захар! — отец жмёт ему руку, — Илья, Санычь…

Следом за ним рукопожатиями с мужиками обменивается дядя Витя, потом я, и выходит какая-то нелепая, но забавная пародия на встречу правительственных делегаций. Улыбаюсь непроизвольно, и мужик в телогрейке, восприняв это на свой счёт, подмигивает приятельски.

— Аркадьич, ты не подумай, — оправдывается один из гегемонов, с перевязанной рукой, выставляя её вперёд, — тверёзый был! Стакашок с утра, стакашок в обед… а так ни-ни! Ты ж знаешь, я на работе не пью[19]!

Отец на это утверждение только усмехнулся, смолчав, и покалеченный зачастил что-то в своё оправдание, вываливая кучу ненужных и очень сумбурных подробностей.

— Да, Иван Аркадьич! — влез третий, живо блестя глазами и пыхая папироской, — Я в больничку заходил с утра, так с Нинкой пересёкся, а ты ж её знаешь — такая сплетня!

— Ну да, — со сдержанной иронией согласился отец, — она та ещё сплетня.

— Вот! Так о чём я… — потерялся было рассказчик, — А! Поножовщина эта, чтоб её…

Он живо, вдаваясь в ненужные подробности и высказывая предположения, поведал о последствиях вчерашней поножовщины, смакуя ненужные подробности.

— … а кровищи! Вот те крест… — но вместо того, чтобы перекреститься, работяга сплюнул себя под ноги, — я свинью в деревне резал, так меньше крови было!

— А этот, который убийца… — вклинился тот, который на работе не пьёт, постоянно поправляя вытертый на локтях пиджак.

— Да! — перебил его верующий, — Увезли голубчика! С утра! Специально за ним катер присылали! Как что другое, так хер вам по всей…

— Кхе… — предупреждающе кашлянул трезвенник, косо глянув в сторону распахнутого окна на первом этаже.

— Да что ты меня одёргиваешь?! — взвился крещёный, но повозмущавшись недолго, продолжил рассказ, — С милицией, в общем! Говорят, жить будет, но херово! По всей строгости его…

Показав пальцами решётку, он для убедительности прислонил их к лицу, придав ему тоскливое выражение и зачем-то выпучив глаза.

— Да и сам покалечен, — чуть успокоившись, добавил он, — Левой теперь что есть, что нет! Сухожилия в нескольких местах перерезаны так, что амба!

— Яйца только почесать, — проворчал третий, перекинув папироску в другой угол рта и усмехаясь чему-то своему.

— Ну да, — согласился креститель, — или помахать кому. С трибуны, ха-ха! Да! Ливер, говорят, тоже задет. Вырезать что-то будут.

— Да и чёрт с ним, — постановил дядя Витя, — поделом!

Потянув за простецкую железную ручку двери, собранной из толстых лиственничных досок и дивно украшенных резьбой, отец вошёл контору, придержав для нас вход. Клоны тракториста остались снаружи ждать чего-то, перейдя с разговоров о поножовщине на международную политику и футбол, обильно перемежая разговор междометиями.

— Ноги! — ненавистнически завопила на нас какая-то облезлая тётка в синем халате и неопрятном платке, из-под которого выбиваются изрядно сальные космы, выпрыгнув из-за стоящего в углу кривого пожелтелого фикуса внушительных размеров, торчащего из старинного деревянного бочонка, стянутого металлическими обручами. Мне почему-то показалось, что этот фикус вместе с кадкой — историческая реликвия, практически наследие.

Возможно, некогда он стоял в купеческом доме, а потом, после Революции, начал путешествовать по советским учреждениям, иногда оказываясь в квартире какого-нибудь советского служащего. Потом снова — обыски, аресты… и растаскиваемое, то бишь конфискованное имущество, возвращалось в помещения, где пахло пыльной бумагой, чернилами и доносами.

— Ходют и ходют… — яростно забубнила уборщица, замывая за нами следы шваброй, с намотанной на неё куском грязной и ветхой мешковины, с ожесточением тыча по ногам, — Я, што ли, за вами должна…

Подавив напрашивающийся ответ, отшагнул от неё в сторонку, с любопытством осматриваясь вокруг. Люстра на потолке, у которой горят только две лампочки, освещает только центр холла, а по углам, несмотря на окошки по обе стороны двери, царит неверный полумрак.

Под ногами крашеные свежим суриком половые доски. Слева от входа большое, но несколько облупившееся зеркало в старинной бронзовой раме, цена которому лет через полста — квартира на окраине Москвы. Под зеркалом, будто для контраста, продавленный дешёвый диванчик, просящийся на свалку. Рядом — бюстик Ильича на деревянном постаменте, выкрашенном бронзовой краской.

Вдоль стен по обе стороны около дюжины венских стульев разной степени ушатанности и потёртости.

Справа от входа простенький письменный стол, на изрезанной поверхности которого лежит стопка бумаги, образцы заявлений на все случаи жизни, и чернильница с деревянными ручками времён Древнего Египта.

На стенах — портреты бородатых Пророков Коммунизма, каких-то вовсе незнакомых персонажей, глянцевого, ещё не старого, Брежнева, и в этой же компании — несколько классиков русской литературы, выглядящие так, будто им неуютно.

Несколько стендов в деревянных рамочках, выкрашенных в красный цвет, где под треснувшим стеклом пыльные, пожелтевшие от времени акты, постановления и прочая бюрократия. Здесь же стенгазета, оформленная от руки каллиграфическим почерком, обещающая догнать, выполнить и перевыполнить, клеймящая позором американскую военщину и бичующая отдельные (так и было написано) недостатки, ещё не искоренённые в советском обществе.

В центре холла, отнимая и без того невеликое пространство, деревянная лестница, разветвляющая посередине на обе стороны. Под ней — каморка с приоткрытой дверью, где виднеются вёдра, швабры и прочая клининговая аппаратура. Рядом какая-то эмалированная металлическая штуковина, напомнившая мне медицинский символ, разве только без змеи.

— Акулина Никитична! — раздалось сверху, и по скрипящей лестнице весьма бойко спустился лысоватый толстячок в несвежем костюме, с сероватым, нездоровым лицом инфарктника и в толстых, уродливых роговых очках, — Вы-то мне и нужны!

— Аркадьич? — непонимающе сощурился толстячок, подходя поближе и одаривая потным рукопожатием всех по очереди, — Это хорошо, что ты сам пришёл! Зайдёшь потом, распишешься в журнале.

— Да, Акулина Никтична… — он снова повернулся к уборщице и кашлянул раз, другой, — Да что ты…

Он начал смачно собирать мокроту в горле, и меня затошнило. Ничуть не смущаясь, нас, толстячок начал харкать в эту чашу, и…

… ни отец, ни дядя Витя, ни эта бешеная тётка, не увидели в этом ничего удивительного…

К горлу подкатил комок, и я поспешил отвернуться, пока не вырвало.

Снова скрип… краем глазу вижу участкового, спускающего сверху с папкой под мышкой…

… острый, очень нехороший взгляд… и в моей душе появляется тягучая опаска.

«— Чёрт…»

Глава 9 Адреналин

С утра будто и не рассветало, солнце даже не пыталось выглядывать из-за низких свинцовых туч, лежащих, кажется, прямо на крышах бараков так, что до них можно добросить камень. Если бы не радиоточка на кухне, из которой транслировалось что-то бодрое и утреннее, то можно подумать, что на дворе глубокая ночь.

Мама, то и дело озабоченно поглядывая в окно, и вставляя иногда словечко-другое в разговоры собравшихся на кухне женщин, быстро собрала мне на стол, мимоходом погладив по голове. Ковыряя вилкой омлет из яичного порошка, и таская по очереди капусту и грибы из стоящих напротив меня тарелок, особо не вслушиваюсь в разговоры, потому как самочувствие у меня под стать погоде.

Аппетита нет, поэтому ем через силу, иначе мама расстроится. Она и без того постоянно хлопочет по хозяйству, пытаясь хоть как-то улучшить наш убогий быт и приготовить что-то достойное из того убогого набора продуктов, что можно достать в посёлке. Очень расстраивается, что не всегда получается кормить нас вкусно, ставя это в вину себе, а не советской торговле, как следовало бы.

В магазине у нас стабильно только дешёвые, серые, расползающиеся при варке макароны, перловка, грязный рис, пшено, гороховый концентрат, несколько видов консервов, один или два вида дешёвой колбасы, сгущёнка, кисель в брикетах, яичный порошок и карамельки двух видов — с обёрткой и без. Да… как я мог забыть пряники!

Есть ещё подсолнечное масло на розлив, густо пахнущее семечками и с чудовищным осадком, пользующиеся неизменным спросом плавленые сырки, топлёное масло и масло обычное, продающееся на развес. С последнего, после покупки, дома снимают ножом тонкий жёлтый слой, испортившийся и прогорклый.

В качестве напитков «Чай грузинский первый сорт», в котором веток, кажется, больше, чем листьев, а «пыль грузинских дорог» в составе вовсе не ирония. Пить его я так и не приучился, и, пожалуй, не хочу приучаться. Редкая дрянь, годная, как мне кажется, только в чифирь, да и то от лютой безнадёги.

Хорошо хоть, зашёл «Напиток кофейный», не пытающийся подделываться под кофе, а имеющий вполне самостоятельный, и в общем-то, достаточно приятный вкус. На безрыбье…

Хлеб завозят раз в неделю, яйца или мясо ещё реже, и их всё время не хватает, что служит вечной причиной ссор и сложных интриг. Куры только к праздникам, от случая к случаю — гречка, считающиеся деликатесом шпроты, сосиски и тому подобный советский дефицит.

Овощи завозят сразу подгнившие и промороженные, фруктов я не наблюдал ни разу, зато, по какому-то вывиху начальственных мозгов на самом верху, всегда в наличии компот в стеклянных трёхлитровых банках, и помидоры. Почему для советской торговли нормально возить стеклянные банки, но невозможно наладить нормальную доставку яиц, мяса, ну или хотя бы нормальных овощей, я не понимаю.

— Сходили, называется, за ягодами… — вздыхает мама, усаживаясь напротив меня и подпирая подбородок рукой, — а ведь ты так хотел!

Неопределённо пожав плечами, перетаскиваю к себе на тарелку остатки капусты и грибов, и быстро доедаю.

— Кофе? — спрашивает мама, называющая так кофейный напиток.

— Хм… — я задумываюсь, но в это время одна из женщин, склонившись к товаркам, отпускает какую-то шутку, и они весело смеются, показывая зубы и уровень советской стоматологии.

— Н-нет, — отрицательно мотаю головой, впечатлившись увиденным, — давай из трав, что ли…

— Надо же, — вставая, приятно удивляется мама, сама большая любительница травяных чаёв, — в кои-то веки!

Неопределённо пожимаю плечами, не желая объясняться при всех, что хочу сберечь зубы, или что вернее — не хочу к стоматологам! У родителей, к слову, зубы вполне неплохие, особенно по меркам этого времени. Разве что у отца сбоку виднеются золотые коронки, но в сочетании с рваным шрамом на щеке наводит на мысль скорее о какой-нибудь травме.

Забрав с собой кружку с ароматным, но совсем не сладким травяным чаем, я вышел из кухни, оставив маму разбираться с посудой. Стоя на пороге барака, под длинным узким козырьком, мрачно наблюдаю за начавшимся дождём. Мелкий, но какой-то игольчатый, пронзительный, и притом холодный! И ветер…

— Да, — согласилась со мной мама, озабоченно выглядывая в окно, — пожалуй, надену плащ-палатку отцову! Всё… я побежала, пока ещё хуже не стало!

Не тратя время на макияж, она быстро оделась и убежала. Поводив взглядом её фигуру, идущую против ветра и дождя, я почувствовал острый укол жалости. Как-то всё это… не так должно быть. Совсем не так!

Не зная, чем себя занять, я взял толстую стопку старых газет и начал листать, коротая время.

— Не читайте до обеда советских газет, — еле слышно говорю себе под нос, вспоминая профессора Преображенского. Пресса очень официозна и скучна, даже по диагонали читать очень тяжело. Лозунги, наборы цитат, постоянные вставки статистических данных…

— Вот на кой чёрт?! — возмутился я, — Зачем все эти данные по выплавке стали и чугуна в текущем квартале? А сравнения с выплавками в США? Какое-то передёргивание… шулерские приёмы! Здесь удобно — берём, а здесь нам не нравится, умолчим… Так?

— Пф… — откинув в раздражении газету, улёгся на спину, разглядывая низкий потолок с многочисленными трещинами на побелке. В памяти внезапно всплыло, что мы белили его в прошлом году, но барак, он и есть барак…

Вздохнув, перевернулся, и, подтянув к себе очередную газету, снова начал читать, пытаясь анализировать написанное.

— Чёрт… будто снова Васильевой экзамен сдать предстоит, — криво усмехнулся я навеянной ассоциации. Помимо профильных предметов, в российских ВУЗах впихивают в программу любое говно, не имеющее никакого отношения ни к собственно выбранной профессии, ни к общей эрудиции.

Список этот везде разный, но неизменным остаётся прямая зависимость количества часов от близости к ректору или декану. Чем ближе к руководству ВУЗа или факультета, тем больше часов могут дать лектору. При этом не имеет никакого значения ни сам читаемый предмет, ни компетентность лектора в этом предмете.

Часом позже я совершенно утомился, и, собрав с кровати газеты, убрал их назад. На улице по-прежнему мрак и мразь, а занять себя ну совершенно нечем! Дядя Витя уже закрыл больничный и вышел на работу, а с прочими обитателями барака я в лучшем случае вежливо здороваюсь.

В очередной раз я перерыл журналы, листая их по диагонали и пытаясь хоть за что-то зацепиться, но тщетно. Наверное, можно было попытаться собрать что-нибудь по схеме, напечатанной в «Техника-молодёжи», но желания не возникло, а делать что-то, просто чтобы занять руки, немногим интересней, чем просто бездельничать.

— Английский, математика… — пальцем провожу по корешкам учебников на полках. Выданные школой я давно сдал, но родители покупали, а вернее — доставали, дополнительную литературу.

В итоге, поколебавшись между толстенным томом Диккенса на языке оригинала, и Стругацкими, которых раньше не читал, взял «Трудно быть богом», и устроился у себя в закутке. Поначалу шло тяжело, а потом ничего, вчитался.

— Не Бог весть что, но затягивает… — бормочу, перелистывая странице и следя за похождениями героя. Идеология прогрессорства показалась мне надуманной, но…

— Чёрт! — заложив в книгу уголок одеяла, подскакиваю, и как был, босиком, так и зашлёпал по холодному, тянущему лютым сквозняком, полу, — Где же, где… А, вот!

Найдя газету, прочитал, или вернее — пробежал по диагонали, статью о дружбе с очередной африканской республикой, пошедшей по пути социализма, а потом ещё, ещё и ещё…

— Ничего себе, — поразился я, — Это что, оппозиция? Стругацкие же прямо говорят, что нельзя, недопустимо тянуть отсталые общества в Коммунизм… Однако!

Дальше читал уже вдумчиво, и когда дошёл до дона Рэбы, уже не был удивлён. Ничуточки…

— Серый и малобразованный человек, пришедший по трупам… Ха! Как они это пропустили? — я искренне удивлён, — Увидели аллегорию на Сталина[20], но не увидели в этой аллегории себя?

— Да, — постановил я, закрывая книгу, — в России эта книга — на все времена! Кстати… а там, в будущем, эта книга попала в список запрещённых, или пока нет?

* * *

Вековые деревья пронзают небесную синеву подобно колоннам величественного собора, кипенно-зелёные кроны образуют купол храма Природы, купаясь в торжественном солнечном свете, сияющем золотом и Божественной благодатью. Воздух необыкновенно напоён ароматами трав и цветов, и всеми теми медвяными запахами, от которых кружится голова и хочется беспричинно петь и смеяться, а может быть, раскинуть руки и бежать, бежать просто так, без всякой цели! А потом, выдохнувшись, упасть на траву и смотреть, как по иссинему небу медленно плывут белые облачка, слушая пение птиц и стрёкот кузнечиков…

… так, наверное, должно выглядеть утро в лесу в описании русских классиков. Но к сожалению, у меня всё иначе…

Всё тело чешется, гнус лезет под одежду и накомарник, окружая назойливым липким облаком и отставая только на открытом пространстве, отступая перед превосходящими силами комариного войска. А комары здесь знатные… Богатыри! Батыры! Пехлеваны!

Они, ни капли не колеблясь, несутся навстречу противнику, пронзая брезентовую куртку и рубашку под ней. Жала у них, по ощущениям, с зазубринами и для верности смазаны ядом, во всяком случае, чесаться и зудеть кожа начинает сразу. Заранее…

Пахнет травами и цветами, да… Но всё перебивает запах гниющей древесины, прелой листвы и сырой земли, а стрёкот кузнечиков совершенно неслышим из-за звона несметных комариных полчищ, атакующих меня с яростью камикадзе.

Везде паутина, скатывающаяся на накомарнике и рукавах толстыми, липкими, неопрятными мусорными нитями, которые я время от времени собираю.

Вековых деревьев тоже нет, в окрестностях посёлка они давно вырублены Леспромхозом. После него остаются длинные ряды чахлых сосенок, посаженных после вырубки на почве, обильно удобренной оставшимися сучьями, щепой и древесным мусором, который, по идее, полагается убирать.

Но если уборка мусора и производится, то очень небрежно, ибо у Леспромхоза имеется План. Если на-гора выдаются тонно-кубометры, то сверху спускаются премии, повышения и ордена, а на мелочи такого рода старательно закрываются глаза.

Поэтому руководство Леспромхоза рационально использует трудовые резервы, и в таком положении дел заинтересован весь передовой коллектив ударников коммунистического труда. Работы по уборке трудоёмкие и оплачиваются относительно скромно, так что… Да кому это нужно?!

От этого леса в окрестностях Посёлка регулярно горят, и хотя я сам не сталкивался, но говорят, каждое лето несколько раз приходится дышать дымом. К самим домам огонь ещё не подбирался, ну так и не зря растительность вырублена чуть ли не на километр вокруг.

Есть ещё пожарные дружины, вспахиваемые земли вокруг Посёлка и прочие меры противопожарной безопасности. Так что горит часто, но серьёзных пожаров на памяти старожилов было всего с десяток.

— Людк, а Людк… — с какой-то игривостью окликнула маму одна из женщин, собирающих жимолость вместе с нами, и, завладев её вниманием, отпустила фразу, полную острых намёков и перчика. Мама ответила что-то, и женщины зашлись хохотом.

«— Чёрт…» — не рискуя задирать рукав куртки, пристально гляжу на солнце, сощурив глаза. Если я правильно понимаю, то сейчас максимум девять утра… и скорее всего, я выдаю желаемое за действительное!

Когда мать говорила о походе за ягодами, я представлял это достаточно идиллически и буколически. То бишь мы с мамой в лесу с вековыми деревьями, купающимися в солнечном свете, ходим вдвоём и собираем ягоды, разговаривая обо всё на свете, периодически отмахиваясь от комаров сорванной веточкой. Этакий релакс на природе, совмещение полезного с приятным.

А вышло… Ну не знал я, что сбор ягод, да и всего остального, ведётся здесь промышленными масштабами! А о комарах и мошке представление имел, но думал, что всё это байки и страшилки, которые нужно делить на десять.

Я ж сам из маленького райцентра, а потом почти три года жил в деревне, так что самоуверенно считал себя не то, чтобы опытным выживальщиком и лесовиком, но человеком, так сказать, в теме… Причастным.

Но оказалось, что чахлая природа Средней Полосы, это вам не суровый Север! Во всяком случае, если дело касается этих хитиновых тварей… Судя по размерам и свирепости, это явно остатки реликтовой фауны, сохранившейся со времён мамонтов, если не динозавров!

Сейчас самый комариный сезон… и говорят, что мошки́, в общем-то, и нет почти! Бывает хуже… много хуже! Не представляю, вот честно… не могу представить! Боюсь…

— Чёрт… — шлёпаю кисти рук одна об другую, сбивая комарьё, сидящее на них мохнатой варежкой. Всё чешется, суставы болят…

Собирать ягоды, особенно если с мелкой моторикой проблемы, занятие достаточно сложное и трудоёмкое. А когда при этом приходится постоянно шевелить пальцами, встряхивать кисти и лупить их одна об другую, то и суставы становятся прямо-таки артритными, и быстро!

Раздражающая меня перекличка потихонечку затихает, народ разбредается по сторонам в поисках самых ягодных мест. Среди сборщиков ягод в основном женщины, пенсионеры, детвора и я, наособицу.

Ровесники мои либо проходят школьную практику, либо устроены родителями на летние подработки, зарабатывая весьма ощутимую денежку в личный и семейный бюджет. У большинства моих сверстников есть мопеды, и, оказывается, есть и у меня…

Собственный, честно заработанный, он ныне ржавеет в сарае, потому какой, на хрен, мопед, после эпилептического припадка?! Выглядит «Рига» как ублюдок лёгкого мотоцикла с велосипедом, но говорят, считается вполне качественной, надёжной и удобной техникой, а некоторые даже находят его красивым.

А, неважно… мне всё равно нельзя седлать железного коня, да и сзади строго настрого… По крайней мере, в ближайшие недели, если не месяцы.

Ну а отсутствие мобильности, в сравнению со сверстниками, равно как и отсутствие собственноручно заработанных (это важно!) карманных денег, ещё больше подчёркивает мой невысокий статус в местной иерархической системе.

А я, вроде и взрослый человек… Но выходит, не такой уж и взрослый! Планирую уезжать из Посёлка, но всё равно, сложившаяся ситуация раздражает просто неимоверно!

Меня вообще многое раздражает, ибо возраст… и, мать их, гормоны! Отживел малость, и ау… помашем ручкой былой рассудительности! Планировать на долгую, в общем-то, в состоянии, но на здесь и сейчас, когда нет возможности взять тайм-аут, гормоны побеждают мозги с разгромным счётом.

Сейчас вот, в данный момент, раздражает как лёгкость, с которой немолодые, часто грузные женщины ползают на карачках и приседают, так и собственная физическая форма, которую можно назвать только отвратительной. Но ещё больше раздражает тот факт, что меня кусают чуть ли не вдесятеро чаще и больнее!

Мало того, что у меня первая группа крови[21], так ещё не то перенос сознания, не то лечение в больнице, сбило какие-то тонкие настройки в организме. В общем, я для комаров теперь не местный…

Не помню уже, подтверждено это с научной точки зрения, но приходилось слышать, что, проживая на одном месте достаточно длительное количество времени, человек как-то адаптируется, и местные кровососущие насекомые кусают его реже, да и последствия укусов не столь неприятные.

В общем… сейчас я склонен согласиться с этой точкой зрения. Жрут, сволочи, как не в себя!

Большая часть сборщиков даже накомарники не надевают, и ничего. Так… отмахиваются иногда лениво, и им нормально.

А у меня накомарник, куртка, вонючая от нанесённой на неё мази, якобы помогающей отпугивать хитиновых тварей, и выть хочется! Если бы, как я думал изначально, пошли за ягодами вдвоём с мамой, давно бы уже подошёл и попросил пойти обратно. Сейчас же — хрена…

Вот умом всё понимаю, но подойти на глазах у всех, пожаловаться на комаров и плохое самочувствие… Я же говорю — гормоны! Всё понимаю, но не могу!

Набрав очередное лукошко, с наслаждением выпрямляюсь, кручу корпусом и всячески разминаюсь. Спина адски ноет, ноги предательски подрагивают, а сухожилия в голеностопе будто подтянули, как гитарные струны, и они сейчас на каждое движение отзываются болезненным звоном, грозясь порваться.

Сверху видны только жопы и спины давно замолкших собирателей, потихонечку перемещающихся на нетронутые ягодные места, оставляя за собой то, что, по мнению местные, считается обобранными ягодниками и чуть ли не пустыней, а по меркам Центральной России, по крайней мере, двадцать первого века, невиданным изобилием.

— Да чтоб тебя… — с какого-то чёрта сдвинулся внезапно бедренный сустав, принеся незабываемые ощущения. С минуту кручу ногой, ломаюсь с боку на бок и подседаю, но сустав встал-таки на отведённое ему место.

Снова подхватив лукошко, отношу его к базовому лагерю. Не знаю, как это правильно называется на местном наречии… Словом, туда, где стоят огромные корзины, алюминиевые фляжки и стеклянные бутылки с водой, и, под весьма формальным присмотром дремлющей на солнце бабки, едва доковылявшей до ягодников, возятся маленькие дети.

Высыпав жимолость, с ненавистью посмотрел на полупустую корзину, выпил воды и побрёл обратно, на каторгу. Судя по всему, нам предстоит провести здесь ещё столько же времени, а потом полстолька…

Умом я понимаю, что это въевшаяся в костный мозг привычка делать запасы, не рассчитывая на Государство, но честное слово, легче от этого не становится! Уезжая, мы просто не сможем забрать все эти десятки банок и бочонков…

… или мы никуда не едем? Что, если мама подсознательно не хочет уезжать из Посёлка? Да ну, бред… ведь бред же! Бред?

Но тогда на кой чёрт все эти заготовки? Неужели инстинкт хомячка у неё сильнее разума? А может, она надеется перевезти всё это добро с собой?

Чёртов Совок… даже если есть деньги, ничего нельзя купить!

Копить деньги? А на черта?! Купить ничего нельзя, а на будущее…

На памяти родителей Государство провело уже ДВЕ денежные реформы, в сорок седьмом и шестьдесят первом. И оба… оба, сука, раза, наёбывало граждан!

Р-раз… и нет твоих сбережений! Они обесценились ровно в десять раз[22], и всё это, разумеется, во имя человека, во благо человека!

А Облигации Государственного займа? До войны — на Индустриализацию, во время войны — Военные, после — на Восстановление Народного Хозяйства, Сейчас — на Развитие Народного Хозяйства. В теории с них идёт какой-то процент и можно что-то выиграть…

…на практике же, ими обклеивают стены вместо обоев! Потому что обоев нет в продаже, а облигаций — завались! Старые, довоенные, ценятся на уровне фантиков от конфет, а скорее и того меньше, дети ими «в магазин» играют, и если потеряли и порвали, никто особо и не расстраивается.

А те, что поновей, некоторыми ценится… невысоко, но всё же! Ну ничему жизнь людей не учит…

Но — принудительно дают. Говорят, сейчас лучше стало, а раньше, если зарплата превышала какой-то минимум, то большую часть заработанного отдавали облигациями, и попробуй только не возьми!

Ненавижу[23]! Всего ничего здесь, а уже ненавижу! Вечный дефицит всего и вся! Плановый! На кой чёрт все это тонно-кубометры чугуна и стали, если не можете обеспечить население элементарным?!

Что вы предлагаете жрать? Бравурные сводки из газет о выплавках чугуна в квартале, на сколько-то там процентов больше, чем во Франции, США и прочих капиталистических странах?

Здесь, в Посёлке, чуть ли не половину продовольствия люди добывают сами! Это как?

Не для того, чтобы удовольствие получить или копеечку сэкономить, хотя и не без этого… Но в первую очередь потому, что иначе жрать будешь только разваливающиеся серые макароны и пшёнку с консервами!

По мне, если люди после работы вынуждены идти в лес или на реку, чтобы добыть себе еды и дров, то это не Государство, а чёрт те что! Аппарат принуждения имеется, шаблон «Не спрашивай, что страна может сделать для тебя, спроси, что ты можешь сделать для своей страны[24]», в наличии, а обратной связи нет!

А на кой чёрт нужно Государство, в котором де-юре — граждане, а де-факто — подданные, изначально трактуются как должники? Родиться не успел, а уже должен, в то время как само Государство отделывается расплывчатыми фразами…

… и я не помню, было ли у нас вообще — иначе?!

ВПК вместо еды и товаров народного потребления? Безопасность страны? Серьёзно?

Спасибо, товарищи из ЦК, за счастливое детство! Все эти бессмысленные десятки тысяч танков и прочего железа, когда не можете накормить страну, это…

Нет, не понимаю! В ЦК что, дебилы сидят, до сих пор мыслящие по шаблонам Второй Мировой?

В моей голове не укладывается, на кой чёрт вообще нужна эта огромная механизированная орда при наличии ядерного и ракетного оружия!

Военные что, всерьёз думают, что в случае ядерного конфликта они двинут танковые армады через пустоши, фонящие радиацией? Что они успеют мобилизовать людей, привести в порядок стоящую в кадрированных полках «раздетую» технику, и, силами вчерашних сельских комбайнёров, строителей и слесарей, севших за рычаги «мобилизационных» танков, победить в ядерной войне?

Понятно, какое-то количество танков необходимо… Ну так оставьте несколько сот, пусть даже тысячу на случай каких-то конфликтов! Но пусть они будут самыми современными, напичканными электроникой, а не этим мобилизационным убожеством.

Огромные расходы на ВПК, огромная призывная армия, занимающаяся чёрт знает чем, огромные траты на развивающиеся страны, на чёрт те каких нахлебников и едва ли не племенных вождей, научившихся выговаривать слово «социализм»!

А нам здесь приходится заготавливать на зиму ягоды, грибы и рыбу, чтобы было что жрать… Это какой-то странный вывих нашей страны, вывих мозга политического руководства!

Нудная, монотонная работа вскоре подмела остатки моих мыслей в голове, и осталось только глухое, непреходящее раздражение, боль в суставах и мышцах, зудящая кожа и ягоды, на которые уже не могу смотреть…

Надавило на мочевой пузырь, и, потерпев некоторое время, я встал, оставив полупустую корзину на траве. Приставив руку ко лбу, вгляделся в сторону базы.

— Далековато… — постановил я, со стоном выгибаясь в пояснице, — можно заодно отнести корзину, но эта детвора… Выскочат опять откуда-нибудь казаки-разбойники малолетние, и что, мне хозяйство с бьющей оттуда струёй в кулаке зажимать, чтобы перед детьми не светить? Нет уж, одного раза хватило!

Отливать, просто отвернувшись от баб, мне не позволила стыдливость, обострившаяся от попадания в тело подростка. Да и шуточки потом будут, если заметят… А они заметят!

— Не то чтобы эти шутки меня задевают, — бормочу на ходу, направляясь к густым кустам неподалёку, — но они ж тупые! И раз за разом… одно и тоже будут долбить! Но им смешно, да…

Покосившись на деваху метрах в двадцати от меня, стоящую жопой к кустам, встал к ней полубоком, и, наспех сорвав довольно-таки большую ветку, начал расстёгивать ширинку.

— Зараза… да чтоб вас, тварей кровососущих! Не дотерплю ведь до дома… Чёрт…

Наконец, расстегнув штаны и встав должным образом, я в одной руке зажал хозяйство, в другой ветку, и, чувствуя удовольствие сродни сексуальному, начал сливать жидкость из переполненных баков.

— Да чтоб вас… — комары и мошка, слетевшиеся на тёпленькое и свеженькое, и, кажется, успевающие грызться между собой за кусок моего мяса и литры крови, вынудили начать размахивать веткой со скоростью вентилятора, и одновременно (непроизвольно!) совершать бёдрами и корпусом весьма странные телодвижения. Со стороны посмотреть… хотя нет, лучше не надо!

Девичий визг прервал это занятие, и я непроизвольно дёрнулся, сгибая корпус в сторону, противоположную визгу, а голову — навстречу.

— Вот ду… — начал было я, возмущённый бабскими дуростями…

… и увидел несущегося на меня медведя с оскаленной пастью. Миг…

… и пространство заполнилось мохнатой башкой с жёлтыми нечищеными зубами… и густым, тяжёлым звериным запахом.

Не думая ни о чём, я машинально хлестнул его по глазам веткой, одновременно, как тореадор, отступая в сторону и вжимаясь в спружинившие ветки кустарника, отбросившие меня назад.

Сердце замерло на миг… и я приготовился умирать. Шансов — ноль…

А медведь, ошарашенный, отпрянул назад, прижав уши к голове и прижав жопу к земле.

«— С расстёгнутой ширинкой найдут…» — мелькает в голове, и от этого неминуемая смерть кажется такой унизительной…

… что почти тотчас я заорал и шагнул ему навстречу, хлеща веткой по морде. Раз, и ещё…

… а третьего раза не получилось — медведь, развернувшись на месте, моментально навалил огромную зловонную кучу и побежал тяжёлым галопом прочь, высоко подкидывая толстый зад и на бегу роняя дерьмо.

Буквально несколько секунд, и он треском скрылся в подлеске, пропав из вида.

— С-с… — выдавил я из себя, и, прислонившись лбом к стволу тонкого деревца, мгновенно ослаб, — Вот это…

Мысли застопорились напрочь, и ничего цензурного или хотя бы членораздельного в моей голове не осталось.

— А… — вспомнил я, — дописать надо…

Сосредоточенно доделал свои дела, странным образом обретая совершенно ледяное спокойствие.

— Миша-а… — Мишенька! — мать неловко бежит ко мне, выставив перед собой пустое лукошко, из которого сыплются на землю ягоды. За ней, чуть поотстав, тётя Зина, сжимающая у руках какую-то лесину, — Ты цел, сынок!? Цел!? Медведя не видел?

— А? — краем глаза вижу, как вокруг визжавшей девахи уже суетятся, и она, кажется, цела, просто сильно перепугана…

… уже тянется народ, в крови которого был вспрыск адреналина, требующего выхода…

— Ты как? — не унимаясь, тормошит меня мама, — Цел? Что ты здесь делал?!

— Да вот… — сознание у меня по-прежнему заторможенное, — в кустики отойти решил, пописать…

— А медведь? — ахает тётя Зина.

— А медведь… — соображаю туго, — тоже в кустики. Вон… покакать решил…

Глава 10 Если драка неизбежна…

— Сразу на кухню неси! — крикнула из комнаты мама, на несколько секунд показавшись в дверном проёме, — Я сейчас разденусь и займусь ягодами!

Угукнув, из последних сил затащил корзины на кухню, поставив их под стол, куда, на остатках сил, допихивал уже ногой.

Татьяна, Светкина мать, убрав со стола огромный, несколько закопчёный чайник с облупившейся эмалью, прошипела в мою сторону что-то крайне нелестное, но я, вымотанный донельзя, не обратил на неё никакого внимания. Женщина, сжав губы в тонкую нитку, обожгла меня взглядом и удалилась, каждый свой шаг вколачивая в пол так, будто забивала гвозди в голову. Мою, как я понимаю…

— Устал? — равнодушно поинтересовалась стоящая у печки немолодая соседка, даже не поворачивая головы. У нашей семьи с ней ровные, а скорее — никакие отношения, чем я, признаться, ничуть не расстроен.

Меня этот коммунальный быт в восторг не приводит, особенно странные, навязываемые сверху шаблоны, что, дескать, соседи в коммунальной квартире — это практически одна семья, большая и дружная. Это даже звучит странно, а уж когда сталкиваешься с коммунальной действительностью, ломаются любые шаблоны!

Понятно, что это отчасти от безвыходности, ведь, по обмолвкам родителей и дяди Вити, квартиры, хоть сколько-нибудь массово, начали строить при Хрущёве. Нет, строили и до этого… начальникам и передовикам производства, особо везучим и обласканным. А работягам — бараки! Если повезёт.

Ну а отчасти это отголоски тех р-романтичных времён, когда даже квартиры начальникам строили без кухонь, питаться коммунарам предлагалось в общей столовой, а детей сдавать в ясли. Кое-то из кремлёвских небожителей, как я понимаю, успел пожить в подобного рода начальственных коммуналках повышенной комфортности, и, быстро перебравшись в особняки и квартиры, ностальгирует на всю страну, очевидно, увязывая давно ушедшую молодость и задор с коммунальным общежитием.

Но от понимания сути до принятия — весьма значительное расстояние! А я если и смогу смириться с действительностью, то вот воспринимать её как норму, а тем более, радоваться, не смогу никогда. Мне, чёрт возьми, есть с чем сравнивать!

— Да так… — вяло ответил я соседке после короткой, почти незаметной паузы. Никакого желания вступать в бессмысленные разговоры у меня нет, но она вполне удовлетворилась моими словами. Собственно, вопрос из «дежурных», не требующих развёрнутого ответа. Приподняв крышку, женщина начала что-то мешать в огромной, трёхведерной кастрюле, наполнив помещение клубами удушливого пара, полностью сосредоточившись на этом занятии.

В кухню впорхнула мама, до отвращения бодрая и одухотворённая. Поздоровавшись с соседкой и обменявшись с ней несколькими бессмысленными соседскими фразами, она начала хлопотать над ягодами.

— Помочь? — для порядка поинтересовался я, уже зная ответ.

— Иди уж… — отмахнулась она, с упоением погружаясь в хозяйственные хлопоты.

— Помыться бы… — вяло мяукнул я, подымаясь с облезлого табурета.

— Ну так иди и умойся, — не поняла меня мама. Я открыл было рот, но в кухню зашла тётя Зина со своими стратегическими запасами, и, взглянув на тётку с огромной вонючей кастрюлей, я отступил, оценив свою позицию как безнадёжную.

Почти тут же свои корзины затащила в кухню ещё одна ягодница, и я, ничуть не фигурально сплюнув на пол коридора, зашёл к нам в комнату, пребывая в исключительно паскудном настроении. Скинув прямо на половичок куртку, вонючую от комариной мази, а потом мокрую насквозь рубаху, не менее вонючую от едкого подросткового пота, я ненароком увидел себя в зеркале.

— Да уж… — протянул я, повернувшись несколько раз то одним, то другим боком, — дрищь классический, обыкновенный! Понятно, что возраст такой… но всё равно — глаз не радуется! Мослы, обтянутые прыщавой кожей!

Физиономия, покрытая грязными разводами, погрызенная и опухшая от укусов, выглядит маргинально, и я бы даже сказал — нарочито маргинально. Кинематографично…

— В фильме-катастрофе можно снимать, — с отвращением постановил я, — из тех, где режиссёр напирает на чрезмерную натуралистичность.

Захотелось пить, и, взяв свою кружку, я приоткрыл крышку деревянной кадушки с водой и зачерпнул, жадно припав потрескавшимися губами. Высадив три кружки подряд, взял полотенце и мыло, и пошёл на улицу.

Под рукомойником я долго отмывался до пояса, замочив штаны и налив изрядную лужу. Поглядев на это безобразие, я философски пожал плечами, и решил довести дело до конца. Сперва, здесь же во дворе вымыл голову с хозяйственным мылом, а потом, притащив с колонки воду и сняв в коридоре жестяное корыто из оцинкованного железа, вымылся холодной водой у нас в комнате, запершись предварительно на щеколду.

— А как это всё будет чесаться! — мрачно посулил я озябшему отражению в зеркале, с трудом подавляя желание поскрестись. Какие-то покусы, погрызы, волдыри… и всё это вперемешку с юношескими прыщами.

Намазавшись мазью весьма сомнительной эффективности, оделся в чистое, и, ссутулившись, мрачно уселся на топчане, пребывая в том настроении, когда хочется — в морду!

— Миша… — заглянула ко мне в комнату мама, — я сейчас рыбу пожарю, будешь? А может, чего другого?

Согласившись на рыбу, вышел во двор, усевшись за стол, и, меланхолично подперев голову руками, начал бездумно наблюдать за играющей детворой. Вскоре мама вынесла на большом блюде жареную рыбу, а несколько минут спустя — гренки, вымоченные в разведённой водой сгущёнке, и кружку с кофейным напитком, прикрытую блюдцем.

Вкусная еда несколько примирила меня с действительностью, да и самодельная мазь, несмотря на специфический запашок, успокоила зуд. Запах, впрочем, меня не сильно смущает — здесь все пропахли солярой, машинным маслом, дёгтем, потом и Бог знает чем.

Отвлёкшись от внуков, за которыми он якобы присматривает, приковылял и плюхнулся на скамейку рядом со мной дед Паша по прозвищу «Зуда», настроенный поговорить. Бывший колхозник, наломавшийся на земле до инвалидности и потери ноги, он был «выписан» сыном из колхоза, и пребывает в перманентно хорошем настроении, воспринимая жизнь, как затянувшийся отпуск.

Благодушно окуривая меня ядовитым дымом самосада, он, перескакивая с темы на тему, бубнил что-то своё, напоминая радио со сбившимися настройками, из тех, где «гуляют» и каналы, и громкость.

— Это небось не Расея… — кхекая поминутно, повествовал он, — Нужны дрова — на! А рыба?

— Нет, вот где ты возьмёшь такую рыбу? — пристал он ко мне, входя в раж и наклоняясь поближе. Пахнет от него отнюдь не мятной свежестью, а табачным перегаром и отродясь нечищеными зубами. Благо, я уже поел…

«— В магазине, — проглотил напрашивающийся ответ, — В нормальной стране всё это можно купить в магазине!»

Выкинув рыбные кости в помойку, отнёс блюдо маме, и, вернувшись назад, обнаружил, что дед Паша, не тушуясь, пьёт из моей кружки, отставив в сторону руку с тлеющей «козьей ножкой».

— Ишь… сладенькое любишь, — покачал он головой, хихикая и отставляя кружку, — я вот…

Не дослушав его, взял кружку и выплеснул её содержимое на землю, взял гренки и пошёл к нам в комнату, слыша вслед обиженно-возмущённое:

— Ишь, брезгливый какой! Барчук сраный! Да я…

… а я был в бешенстве!

— Сукин сын… — меня аж трясёт! В голову полезло непрошенное воспоминание…

В молодости, после первого курса, я устроился работать на стройку, и была там пара ребят, только что из армии, которые самоутверждались, пытаясь давить на «молодых». Сами они ничего не представляли, обычные селюки с незаконченным средним образованием и высоким самомнением.

Такие обычно до седых мудей гордятся тем, что служили во флоте, погранвойсках или где бы то ни было, бегая по всякому случаю в фуражках и с флагами. Собственно, таким персонажам обычно и нечем больше гордиться…

Первый же «наезд» я отбил очень жёстко, и они приступили к психологическому давлению — так, как это понимают селюки. Было, в том числе, и постоянное «дай хлебнуть» и «я попробую», сообщаемое постфактум. После пары предупреждений, я одним движением выплеснул чай и разбил чашку о морду «дегустатора».

С каким трудом я сдержался сейчас… Да, это совершенно другая ситуация! Совершенно!

Дед Зуда не имел в виду ничего такого… Обычная, незамутнённая деревенская простота человека, для которого нормально хлебать щи из одной миски. Может быть даже, одной ложкой, облизывая её, обтирая о рукав и передавая дальше.

А для меня — триггер! Сколько их ещё будет, таких ситуаций? Ведь вляпаяюсь на ровном месте с такими реакциями…

Плюнув (в этот раз фигурально), я подхватился в сарай, ибо тело жаждет если не в морду, хотя бы — действий! У отца, как у всякого хозяйственного мужика, а тем более механика, с инструментами и комплектующими полный порядок.

По нынешнему времени, разумеется… Все эти ржавые кривые гвозди, вытащенные бог знает когда и из чего, и ждущие своего часа, заботливо разложенные по консервным банкам…

Хмыкнув, повертел в руках коловорот, и, покачав головой, положил назад. Перебрал набор слесарных инструментов, рубанков и фуганков… просто потому, что не мог не перебрать!

Наконец, отобрав себе годных досок и горбыля, на которые, как я знаю, у отца нет сиюминутных планов, в полчаса сколотил несколько вполне классических поддонов, и оттащил их к умывальникам.

— Всё лучше, чем в лужах стоять… — бормочу себе под нос, отряхивая ладони. Почему аборигены сами не сделали? Загадка…

— Медведь, — слышу краем уха, и, чуть повернув голову, тётю Зину, вышедшую во двор и калякающую с подругой из соседнего барака.

— Да ты что… — всплёскивает та руками.

— Так… пора валить! — постановил я, скрываясь из поля зрения женщин. Роль у меня этом эпизоде достаточно значимая, а зная женщин, они ж не отпустят, пока не узнают всё, что было, и чего не было!

Встреча с медведем в здешних краях не нечто из ряда вон выходящее… Настолько не из ряда вон, что мы тогда остались, и, черт побери, продолжили собирать ягоды!

Но всё ж таки событие не рядовое, а главное — свежее. Есть что обсудить и…

… из бараков я смылся через задний двор, предпочтя пройти через запутанный лабиринт сараев и поленниц, лишь бы не встречаться с женщинами.

— А то знаю я их… — бормочу себе под нос, осторожно ступая через наваленные железяки, невесть кем и когда притащенные и брошенные.

— В школу зайти, что ли? — задумался я, пожав плечами, поплёлся туда. Делать, собственно, решительно нечего…

В разгар буднего дня, да ещё и летом, поселок совершенно вымирает. Лишь изредка проедет трактор или грузовик, чадя на всю округу чёрным вонючим дымом, да пробежит по своим четвероногим делам лохматая, не перелинявшая ещё дворняга, с видом донельзя деловитым и сосредоточенным.

Если свистнуть и похлопать по колену, собаченция вяло шевельнёт хвостом, осторожно поглядывая в твою сторону. При повторе она охотно, хотя и осторожно, бежит навстречу, замедляясь в последних метрах, и отчаянно метя пыльную дорогу даже не хвостом, а усеянной репьями мохнатой задницей, подставляет под ласку голову, а потом и живот.

Ворота во дворах приоткрыты, и видно, что жизнь внутри еле теплится. Ветхие старики, которых в Посёлке не так много, маленькие дети, да изредка женщины, занятые домашними хлопотами.

Сейчас горячий сезон, страда́, время, когда выполняется План и зарабатываются деньги.

Народ работает на износ, и, насколько я знаю, здесь распространенно такое явление, как подработка после основной работы. Часто — на стороне, не по специальности.

Какая-нибудь сотрудница планового отдела или кадровичка, договорившись с начальством, уходит пораньше, и, переодевшись в соответствующую одежду, обрубает, к примеру, ветки у поваленных деревьев, получая за это существенно, иногда в разы больше, чем на основном месте работы.

Не всегда это добровольно, иногда на сотрудников оказывается давление собственное начальство — надо, надо, надо… План! Премия! Квартал! Перевыполним! Энтузиазм масс!

Больничные, отпуска… забудьте! На человека, решившего взять больничный по такому пустяковому поводу, как гнойная ангина, начальство смотрит, как сотрудник СМЕРШа на «самострела» в годы Войны.

Работают с температурой под сорок, пьяные от водки, недосыпа и переутомления. Несчастных случаев — прорва, но все они замазываются, заметаются под ковёр, маскируются.

Скрипя зубами, начальники дают накопленные отгула́ для сбора ягод, понимая, что иначе получат бабий бунт! При тотальном дефиците продуктов, такие вот самодеятельные заготовки продуктов хоть как-то спасают положение. По-видимому, начальству проще — так, чем организовать хоть сколько-нибудь нормальное снабжение.

Но! Нужно ударно отработать за отгула́, пойти навстречу… вы же понимаете?! И кулаком по столу, да с цитатами, которые оспорить легко, но нельзя…

В Леспромхозе, пользуясь световым днём работают буквально от зари да зари, за месяц зарабатывая больше, чем рабочий в Центральной России за полгода. Рабочие руки нужны — любые и побольше, побольше…

На Карьере, из-за взрывных работ и более серьёзного использования оборудования, инженер по технике безопасности смотрит на переработки строже. Но и там — десять, двенадцать часов в день скорее за правило, нежели за исключение.

План! Спущенные сверху цифры, тонно-кубометры, часы и дни хитро компонуются и подгоняются, уплотняясь или размазываясь согласно воле планового отдела, бухгалтерии и прочих, давая на выходе премии, ордена и медали за доблестный труд, повышения и… да, деньги.

На что в реалиях Союза может потратить деньги гегемон, особой загадки не представляет. Большинство, не умея тратить деньги и не вполне понимая их ценность в условиях Советского общества, с его плановым дефицитом, просто пропивает их.

Кто попроще — буквально, по окончанию сезона закупая алкоголь ящиками и сосредоточенно напиваясь день за днём, раздавая в долг и проигрывая в карты. Было, и нет!

Деревенские, желающие пофорсить, пускают пыль в глаза в родных местах, напаивая до изумления всех односельчан разом, а потом телеграфируют в правление Посёлка или знакомым, прося выслать им деньги на билет. Рассказов потом хватает на целый год…

Люди с фантазией гуляют в ресторанах, отстёгивая музыкантам червонцы и четвертные, возят на такси шапку и шубу, заказывая им отдельные машины и платя за каждую по три счётчика. Это классика…

Бывают и, так сказать, интеллектуалы, покупающие бочку с пивом и угощающие потом проходящих, купаясь в льстивом восхищении и порождая легенды о заработках северян. Или скажем, эстеты и театралы, выкупающие себе целый ряд на спектакле, который им и даром не сдался.

Некоторые, поработав несколько лет и накопив нужную сумму, вкладываются в покупку или постройку домика где-нибудь поближе к Малой Родине, ну или (самые просветлённые) где-нибудь в Крыму.

Сбивая с мыслей, мимо, подпрыгивая на ухабах, протарахтел мопед, водитель которого, чуть притормозив, оглушительно засвистел и прокричал что-то невнятное, но несомненно обидное, тут же дав по газам. Сидящая сзади девчонка крепче вцепилась в парня, прижавшись к нему всеми выпуклостями, и отсалютовав мне подолом светлого платья, взметнувшегося на ветру.

Ругнувшись про себя, покосился по сторонам и… да, свист, равно как и обидное, но невнятное, звучало в мою честь.

«— Я взрослый человек, — повторяю, как мантру, — я взрослый человек… Глупо обижаться на подростков!»

Несколько секунд спустя, спохватившись, взрослый человек вытащил руки из карманов штанов, засунутые туда, чтобы продемонстрировать окружающим свою взрослость, независимость и наплевательское отношение на всяких там…

— Оседать в деревне или в маленьком городке, купив себе домик, особого смысла не имеет, — вслух повторил я, снова погружаясь в размышления. Да, для меня всё это более чем очевидно…

Но я заранее, загодя подыскиваю аргументы на тот случай, если у родителей вдруг переклинит, и они проникнутся сельской пасторалью. Психолог из меня не бог весть какой, а с поправкой на собственный возраст и настоящее прошедшее время, приходится обсасывать потенциальную проблему со всех сторон, чтобы, случись чего, не подбирать аргументы мучительно и запоздало.

— Заработки в России в разы скромнее, — проговорил я, катая на языке произношение и пытаясь понять, какая мимика нужна для этого момента — пренебрежительная, или смущённая, — бытовые условия почти не отличаются, и остаётся разве что более мягкий климат, да пожалуй что, привычное с детства окружение, та самая Малая Родина.

— Кстати… — я даже приостановился, — нужно будет выяснить, а есть ли она у меня, эта самая Малая Родина? Свидетельство о Рождении, это одно… Ладно, подниму потом вопрос… только сформулировать его не забыть!

— Собственный дом, а не комнаты в бараках, это конечно здорово, но… — я задумался, пытаясь втиснуть Советские реалии в своё понимание нормальной жизни, что получалось откровенно неважно, — дальше-то что?! Всё та же колонка с водой или колодец, и хорошо ещё, если не слишком далеко. Всё тот же «скворечник» на задах… а всей радости — несколько соток, на которых можно посадить кусты смородины, вишню и яблоню сорта «Белый налив?»

— Город, — без нужды проговариваю вслух, — только город! Как минимум областной центр.

— Там… — делаю паузу и представляю, как пожимаю плечами, делая физиономию смущённо-неловкой, — есть хотя бы выбор, чем заняться…

— Да, — констатирую, чуть помедлив, — это должно сработать! Мама пару раз роняла при мне о художественной и музыкальной школе, и это было так… с придыханием! А у отца, пусть без придыхания, похожая реакция на спортивные секции и всякие «Очумелые ручки». Да, аргумент!

— Особенно если сказать, что я этого хочу… а я хочу! Здесь же, чёрт возьми, совершенно нечем заняться! Хотел ведь гитаре учиться и рисованию? Ну, вот он, шанс…

Наметив начерно основное, начал обдумывать варианты с жильём в абстрактном пока Городе. Здешние реалии я пока понимаю плохо, но то, что знаю, заставляет серьёзно морщить лоб…

Городская квартира, с водопроводом и канализацией, центральным отоплением, остановками общественного транспорта в нескольких минутах пешком, школами и кинотеатрами, магазинами с расширенным ассортиментом товаров — мечта, и по факту — почти несбыточная. Во всяком случае — отдельная.

Получить квартиру, а не комнату в коммуналке или общаге почти невозможно. Наверное, лет через десять, а вернее всего — двадцать, и наступит тот самый развитой социализм о котором с пеной у рта говорили его адепты, а пока он скорее недоразвитый.

Жилищный фонд, если верить словам родителей и дяди Вити, представлен преимущественно бараками, заводскими общежитиями и коммуналками в старых домах, как правило, дореволюционной постройки, и, подозреваю, дореволюционного ремонта. Хрущёвки, притча во языцех моего времени, во времени настоящем считаются роскошью.

С учётом судимости отца, а главное, статьи… Нет, с этой стороны — без шансов!

Есть кооперативные квартиры, но вступить в кооператив человеку со стороны, можно только при наличии очень больших денег, а вернее всего — связей. По крайней мере, в настоящее время. Опять-таки не наш случай.

— Коммуналка, — поморщившись, проговариваю итог, — без вариантов!

— И… — я чуть медлю, — это должен быть большой город! Как минимум областной! В маленьком городке все мои странности будут на виду, а в большом чудиков хватает…

Вдали показалась школа, и я замолк, прибавив шаг. В голову полезли мысли о том, что можно было бы окончить школу экстерном и пойти в универ, двигать советскую науку. Но…

… а вот нужно ли?

Двухэтажное здание, из-под облупившейся кое-где штукатурки проглядывает красный, обтесанный северными ветрами кирпич, курицей-наседкой греется на освещаемом солнцем пригорке, окружённое, как цыплятами, всевозможными хозяйственными постройками. Вокруг невысокий, по пояс, штакетник, источник вечных забот школьной администрации, и, как подсказывает память, один из главных источников травматизма.

Справа, за котельной, прячутся деревянные будочки «М» и низкое, несуразное бетонное помещение внушительной толщины с вечно сырыми стенами, где хранится инвентарь завхоза. Не совсем понятно, зачем, но оно утоплено в грунт, и вниз, в сырое и душное помещение с маленькими оконцами под самым потолком, ведёт десяток ступенек, на которых вечно что-то стоит.

В глубине коридора, освещаемого единственной тусклой лампочкой в самом конце, две металлические двери, вечно запертые, со смазанными солидолом амбарными замками. По слухам, циркулирующим среди школьников, там не только бомбоубежище, но и арсенал, в котором (опять-таки по слухам) хранятся не только противогазы, но и самое настоящее оружие. На тот случай, полагаю, когда злобное «НАТО» соизволит высадить десант в столь стратегическом месте, как наш посёлок…

Слева, за угольными сараями, прихотью неведомого мне архитектора разнесёнными с котельной, прячутся «Ж» и вечно запертый бетонный куб с инвентарём для физкультуры, убираемой туда на сезон. За кабинками (тоже почему-то деревянными) располагаются теплицы, в которых для школьной столовой выращивается всякая зелень. Там же требующий ремонта «уголок ЮННАТов», о котором я знаю только, что он есть.

К зданию школы ведёт грунтовая дорога, метров за двадцать переходящая в асфальтированную, и растекающуюся в неровную, асфальтированную лужицу перед крыльцом. Остальные дороги и дорожки — грунтовые, выложенные по обочинам половинками вкопанного углом, белёного кирпича.

Сзади, за школой, стадион с вытоптанным футбольным полем, содержащийся в образцовом порядке спортивный городок военизированного типа, и неизбежные в этих реалиях подсобные помещения, сараи и сараюшки, за которыми и происходят почти все школьные разборки. Здесь же, передавая обслюнявленную бутылку портвейна или папиросу по кругу, как братину, мальчишки приобщаются к взрослому, мужицкому миру.

Во дворе школы броуновское движение, где основную роль играют мельчайшие частицы с октябрятскими значками, приколотыми на отвороты рубах и курток. Частицы эти вездесущи, шумны, писклявы, жизнерадостны, и представляют немалую опасность для окружающих.

Когда такая частица бежит, повернув голову вбок и весело перекликаясь с товарищами, не глядя по сторонам и не всегда соображая, в какой точке пространства она в данный момент находится, это опасно, но прежде всего для самой частицы. А когда она, частица со значком октябрёнка или с пионерским галстуком, имеет в руках банку с краской, ведро с водой, грабли или любой другой инвентарь, она становится опасной уже для окружающих!

В центре асфальтированной площадки каменной бабой высится завуч, одним своим видом усмиряя пыл броуновских частиц, которые бы в ином случае, полагаю, носились бы вовсе стремглав. А так они хотя бы изредка, поймав спиной суровый взгляд каменной дамы, замедляют скорость до хоть сколько-нибудь приемлемой.

С изяществом тореадора (во всяком случае, искренне на это надеюсь!) уворачиваясь от пробегающей мелочи, отпрыгивая и придерживая за плечо, я почти без потерь (капли извёстки на штанах, я полагаю, можно не учитывать) добрался до крыльца школы, поздоровавшись по пути с завучем. Та, окинув меня цепким взглядом, кивнула приветливо.

Тут же, заметив неладное на подотчётной территории, завуч заморозила начавшийся было конфликт с эффективностью Медузы Горгоны.

— Волопасов! — рявкнула она зычным контральто, — Опять?!

Волопасов, незнакомый мне крохотный веснушчатый мальчишка, один в один Антошка из мультика, что-то начал отвечать писклявым дискантом, размахивая руками и подпрыгивая на месте. Я, не вслушиваясь, трогаю нерешительно ручку двери, но, после короткого раздумья, решаю пройтись сперва по школьному двору.

Чёрт его знает, зачем я сюда пришёл… Есть среди одноклассников три-четыре человека, общение с которыми меня в принципе устраивает. На безрыбье…

«— Не думал никогда, что недостаток нормального общения может так сильно давить на психику» — мелькает в голове, и моё намерение перебраться (для начала!) в большой город, крепнет на глазах. Дефицит и прочее — плевать… Ну или нет, вру… сам себе вру.

Но всё-таки это вторично! А вот роскошь человеческого общения, возможность общаться не с ограниченным кругом лиц с ограниченным кругозором, дорогого стоит…

Сунув было руки в карманы, тут же, засмущавшись неведомо чего, вытащил их и пошёл с деловитым и независимым видом, озабоченно поглядывая по сторонам, будто ища кого. На меня поглядывают с любопытством, перешёптываются, тыкают пальцами…

Нет, я не главный экспонат в человеческом зоопарке, но я, чёрт подери, всё ж таки экспонат! Так, во всяком случае, мне кажется… Подростковая мнительность, м-мать…

«— Чёрт… как же неловко» — мучаюсь от внимания, чувствуя, как начал алеть ушами. Хочется уйти прочь… но с другой стороны, не будет ли это похоже на бегство?!

«— Все делом заняты, а я…» — мелькнуло несвойственное мне, коллективистское, вылезшее из подсознания.

«— А среда влияет, — отмечаю озадаченно, — и ещё как! Всего ничего здесь, а уже начало перемалывать…»

Количество мелких школьников на квадратный метр прямо-таки зашкаливает. Они по второму раз белят стволы деревьев, рыхлят почву, что-то копают, с энтузиазмом таскают по полведра, поливая (зачем?!) деревья в школьном дворе, и занимаются тем, что на здешнем языке называется, наверное «Приучение общественному к труду школьников младших классов», ну или как-нибудь так…

— Миша? — поправив съехавшие с носа очки, неуверенно окликнула меня учительница географии, по образованию педагог младших классов, отвлёкшись от объяснения каких-то премудростей октябрятам. Отряхивая испачканные в земле руки, она сделала несколько шагов навстречу, — Здравствуй! Не удержался всё-таки, пришёл?

— Здравствуйте, Ираида Викторовна, — невесть почему смущаюсь я, — да вот…

— Твой класс внутри школы работает, — улыбнулась она мне понимающе, — Соскучился?

Пожимаю плечами, не зная, что сказать… и уже жалея, что вообще пришёл.

— Ну, иди… — мягко сказала она, возвращаясь к малышам.

… и я пошёл.

— Здоро́во! — на ходу мотанул головой Лёха, в чью спину тут же ткнулся край парты, которую он перетаскивает с одним из одноклассников.

— Мы на втором этаже! — кинул приятель, поудобнее перехватывая тяжёлую парту и входя в поворот на лестничной площадке, вниз, — где кабинет биологии!

Прижавшись к стене, пропускаю его напарника, молча кивнувшего мне и тут же сдувшего упавшую на лоб мокрую от пота прядь волос. Оглянувшись вниз, и увидев, что там тащат стулья, я поспешил зайти на второй этаж, освобождая проход.

В школе полный кавардак! Повсюду грязь, шум, суета… В приоткрытую дверь одного из классов видно, что там отдирают от стен краску. В другом классе девочки, замотав головы косынками, размывают с потолков побелку, роняя на пол тяжёлые известковые капли.

Кабинет биологии я нашёл с третьей попытки, как это часто и бывает. Смутили плакаты и наглядные пособия, наваленные возле одного из классов.

Логично предположив, что кабинет находится если не за этой дверью, то за соседской, я ошибся, и моя голова, просунутая в дверной проём чужого класса, стала причиной дурацкого, и, в общем-то, беспричинного веселья. Класс биологии оказался аж в другом конце коридора, и его дверь была подпёрта гипсовым бюстиком Толстого.

— Михаил? — удивилась мне Изольда, стоявшая у самой двери, — Здравствуй! Рада тебя видеть! Тебе что-то надо?

— Да вот… — снова смущаюсь я то ли всеобщего внимания, то ли запаха разгорячённого девичьего тела и близости маленькой груди, излишне туго обтянутой старым, штопаным платьем, — Здравствуй! Здравствуйте, девочки! Вот, зашёл… помочь, наверное.

— Здорово… — приветствую двух одноклассников, которых не сразу заметил за шкафом, отодвинутым почти на середину класса. В ответ вялые кивки.

Девочки, вразнобой ответив мне, обступили, обсыпали вопросами, и почти тут же, как стайка воробьёв, вспорхнув, улетели в дальний конец класса.

— Помочь? — нахмурила гладкий лобик Изольда, — Ну не знаю… ты же от практики освобождён…

— Да! — уже более решительно кивнула она, — Врачам виднее! Ты лучше вон… в уголок сядь, посиди! Поговорим. Читал «Известия»? Ещё одна страна на африканском континенте решительно встала на путь строительства социализма! Здорово, правда?!

— Здорово, — вяло отзываюсь я, не желая вступать в заведомо проигрышные споры, — Но ты меня совсем уж за инвалида не держи! Воды принести или парту передвинуть меня хватит!

— Нет, нет… — замотала головой она, и тут же кинулась за поддержкой к классной руководительнице, вошедшей в дверь, — Татьяна Ильинична! Ну хоть вы скажите ему! Он от практики освобождён, а…

— Добрый день, Татьяна Ильинична, — перебивая старосту, здороваюсь с учительницей, — хорошо выглядите!

Вру, ой вру…

— День добрый, — рассеянно отозвалась та, — Спасибо, Миша, ты тоже выглядишь… окрепшим.

Последнее слово она произнесла несколько неуверенно, вглядываясь в мою опухшую физиономию.

— Вот… — энергично киваю я, — выгляжу хорошо, а чувствую себя ещё лучше! Пришёл вот на практику…

— Нет, Миша… — женщина всплеснула полными руками, — ты не понимаешь! Эпилепсия — коварная болезнь…

Она закатила целую лекцию, согласно которой я — инвалид я тяжёлым заболеванием, и в любой момент…

— Ч-чёрт… — саданув кулаком по стене, немного пришёл в себе от боли, и, сделав вид, что не заметил выглянувшей из двери девичьей головки, пошёл по коридору к лестнице, на ходу слизывая выступившую на костяшках кровь, — лучше б не приходил! Как помоями… и ведь с лучшими намерениями! Чёрт…

То и дело пропуская занятых делом людей, спустился вниз, и, постояв с тяжёлым сердцем у школьного крыльца, пошёл куда глаза глядят. Ноги сами принесли меня сперва на школьный стадион, но и там народ вовсю занят делом, от чего стало только хуже.

Постояв, плюнул и пошёл за сараи, хлопая себя по карману куртки. Папиросы на месте…

Привалившись спиной к стене сарая, верчу в руках мятую пачку. Курить, конечно, вредно…

— Непременно брошу, — обещаю сам себе, чиркая спичкой. Бездумно затягиваюсь и выбрасываю из головы соблазнительные виденья, как я на попутных поездах еду в Москву, где покоряю приёмную комиссию в МГУ…

— А, Стукнутый! — прервал мои мысли знакомый голос, и, повернув голову, я увидел знакомую физиономию Кольки Второва, светящуюся откровенным, нескрываемым злорадством.

— Гля, парни… — он повертел головой туда-сюда, как бы ища поддержки у компании, с которой пришёл, — кто с нами! Ещё не в дурке?

— Угомонился бы… — пробурчал кто-то из ребят, демонстративно отходя в сторону и закуривая. Ещё несколько человек отошли вместе с ним, и, достав папиросы, закурили и заговорили о чём-то, бросая иногда в нашу сторону короткие взгляды.

Но не все…

… стоит, подперев плечом чахлое деревце, Севка, ломая пальцами сорванную веточку и глядя на меня с тем безжалостным любопытством, какое бывает у детей, обрывающих крылышки у пойманных насекомых. Это не очень-то красиво, но в общем-то уместно у малышей, исследующих мир, а для парня его возраста подобная тяга к садистским проявлениям, явление нездоровое.

Леван, фыркнув и скрестив руки на груди, отошёл в сторону. С Колькой, как я понимаю, он по-прежнему в контрах, а мне он не простил ни выговора в тот день, ни, тем более, эпилептического припадка. Подростки в таком возрасте обычно максималисты, и обида, наложившаяся на первобытные инстинкты, требующие давить слабейшего, дала свои ядовитые ростки.

«— Как назло, — мрачно констатирую я, — ни Ваньки, ни Лёхи… Будь они здесь, могли бы миром разойтись, а сейчас не уверен…»

Курю, не глядя на Кольку и стараясь не вслушиваться в ядовитые слова, вылетающие из поганого рта.

— Всё те же на манеже… — зевнув, произношу я, поймав паузу в монологе Второва, и, потушив папиросу о стену сарая, отлепляюсь от неё, — Ладно, парни, бывайте… а я пошёл.

— Правда глаза колет?! — перекосился Колька и захохотал — наверное, в его понимании, обидно и демонически.

— Вроде того, — киваю я, — Отрепетируешь новый номер, я, может быть, и захочу послушать. А так… бывай.

В кругу нейтралов заусмехались, отпустив несколько реплик, слышимых только своим.

«— Удачно отбрил» — с ноткой самодовольства констатирую я, с ленцой делая несколько шагов.

— Ссыкун! — летит мне в спину, — Ссыкло.

— Точно, — соглашаюсь с ним усмешливо, и, судя по ответным усмешкам нейтралов, сарказм они оценили. Хочу добавить ещё несколько хлёстких фраз… но отчаянным усилием воли зажимаю горло фонтану своего красноречия!

Нет, не потому, что я сторонник минимализма, и не потому, что мне (ха!) стало стыдно вдруг бодаться с малолеткой. Всё проще… и немного обидней.

Все мои хлёсткие фразочки и афоризмы, отточенные в форумных баталиях, не всегда хорошо вписываются в местные реалии. Не говоря уж о том, что я не то чтобы мастер стендапа…

— Да ты… — выплёвывает Колька, и, не подобрав достаточных аргументов, бросается на меня, пытаясь схватить за грудки.

«— Если драка неизбежна, — мелькает в моей голове чужой голос, — бить надо первым!»

— Стоять! — сбивая его руки, я отскакиваю в сторону, демонстрируя подобие боксёрского передвижения, — Руки!

Несколько раз сбиваю его руки, тянущиеся не то к отвороту моей куртки, не то к горлу.

Я тоже рос на улице…

… но чёрт подери, я на ней не остался!

— Стоять, я сказал! — выставив перед собой руку, давлю голосом и сбиваю атаки. Колька подставляется… и ах, как подставляется…

Отмечаю машинально открытую челюсть, печень, снова челюсть…

… но вместо того, чтобы ударить, я отхожу, сбиваю его руки и отталкиваю пятернёй раскрасневшееся лицо. Раз, другой… снова сбиваю руки…

— Х-ха, — отчётливо произносит Севка, щелчком пальцев отправляя окурок по высокой дуге, — Действительно, цирк!

Колька окончательно звереет, накидываясь на меня с кулаками, но… пусть я не в форме, но и он отнюдь не мастер! Все эти размашистые удары и нелепые передвижения я вижу заранее и легко сбиваю руки, ухожу в сторону и отталкиваю его…

… недолго.

Несколько секунд, и на его руках повисли нейтралы.

— Парни… — благодарно киваю им, поправляя потрёпанную одежду, — спасибо. С дураками связываться… сами понимаете.

Подмигивание…

… и я ушёл, понимая, что всё сделал — правильно!

Глава 11 Биохакинг мозга. Банный день

Закончив круговые махи ногами, и хорошо прочувствовав соответствующие суставы и связки, я снова ссутулился, приняв подобие боксёрской стойки, и принялся медленно (очень медленно!) отрабатывать технику, поглядывая время от времени на часы. Через пару минут, когда дыхание окончательно восстановилось, а ноющие ощущения в теле прошли, я, сверившись мельком с записями в открытой тетради, начал новый раунд растяжки.

— Статика… — выдыхаю жалобно, усаживаясь на половичок и начиная медленно тянуться к кончикам ступней, стараясь держать ноги прямыми. Увы… они предательски разъезжаются по сторонам, сгибаются в коленях и живут, кажется, своей собственной жизнью!

Несколько томительно-медленных секунд… выдыхаю сквозь зубы, выпрямляясь и переводя дух. Снова…

Потянувшись с минуту, встаю и приступаю к отработке боксёрской техники, ожидая, пока связки перестанут ныть. Медленно… а душа требует выбрасывать «двоечки», делать нырки и уклоны, и танцевать, избивая невидимого, но, несомненно, грозного противника!

Увы… я хорошо знаю, что для этого надо делать, но вот исполнение… Несколько дней назад я начал выполнять то, что можно, пусть даже с некоторой натяжкой, назвать настоящим гимнастическим комплексом. Ну и выдал… те самые двоечки-троечки, нырки и уклоны.

Мало того, что вышло нечто невообразимо корявое, так я в несколько движений «выщелкнул» локоть, а поясницу ощущаю до сих пор! Не сказать, что мне досталось вовсе уж нетренированное тело, но очевидно, таскание вёдер с водой или пилка дров, это всё ж таки несколько не то…

Кое-какой мышечный каркас у меня имеется — так, я, осторожно тестируя организм, достаточно легко отжался тридцать раз и присел под сотню. Это притом, что больница, да и сам факт попаданства, весьма негативно сказались на моём физическом состоянии.

А вот координация, мелкая моторика, вестибулярный аппарат и растяжка… всё очень, очень плохо! Да и с выносливостью заметные проблемы, вон как пульс частит…

— Полминуты на отдых… — озвучиваю без нужды, вновь подходя к тетрадке, смахнув предварительно пот со лба. Да, с памятью у меня тоже проблемы! Прекрасно помню, что было в прошлой жизни, но могу забыть, что мне сказала мама буквально пять минут назад, и меня это совсем не радует.

Отдохнув, начинаю делать боковую растяжку, придерживаясь за топчан и кряхтя. Мать, забежав на минутку со двора, только покачала на это головой, но смолчала, сдержавшись.

Спасибо ей за это… В прошлой жизни (как бы странно это не звучало даже для меня самого!), непременно были бы поджатые губы, выразительная мимика и замечание, что, вместо того, чтобы заниматься всякой ерундой и гробить здоровье, я бы лучше сделал лишний раз уборку или сходил за картошкой в подвал.

Отец, напротив, к моим занятиям относился вполне одобрительно, и, встав в дверях, норовил осчастливить (в сотый раз) лекцией о том, как он в молодости делал двадцать раз подряд выход силой, перемежая это вопросами, на которые нужно ответить вот прямо сейчас.

Да, именно в том момент, когда я вишу на турнике или качаю пресс! В противном случае он обижался… и делал это мастерски — так, что настроение портилось у всех окружающих.

Снова бокс… медленно, очень медленно! Акцентируясь на чистоте выполнения, стою перед зеркалом, внимательно глядя на прыщавое отражение. Здесь я только по пояс, но это лучше, чем ничего.

Растянувшись и хорошо разогревшись, подавил желание отдохнуть, навеянное уставшим организмом, и принялся заниматься всерьёз. Десять бёрпи в среднем темпе, короткий отдых, десять кувырков с выходом на присед с одной ноги, поочерёдно.

Выходит, разумеется, криво… Но по крайней мере, я теперь хотя бы кувыркаюсь в нужную сторону!

Снова перерыв… Но на этот раз я отрабатываю не технику бокса, а боксёрские перемещения, ступая по доскам пола, где, синим по красному, нарисованы квадраты соответствующих размеров.

Дождавшись, когда дыхание восстановилось, и сверившись с тетрадью, продолжаю выполнять комплекс. Акцент у меня не на наращивании «мяса» вообще, а на координации, вестибулярном аппарате и прочем оздоровительном.

Я постановил для себя, что, по факту, реабилитируюсь после тяжёлой болезни, отсюда и настрой такой… с медицинским уклоном. Ну… по крайней мере, стараюсь его придерживаться.

В эту же строку и бокс! Не особо интересовался именно этой тематикой, но помню, что его использовали для реабилитации пациентов с травмами опорно-двигательного аппарата.

А в США есть… то есть будет, действующая методика адаптивного бокса, позволяющая восстанавливаться пациентам после инсульта. Что особенно ценно для меня, по этой методике пациенты восстанавливали не только физическую, но и интеллектуальную активность. Полагаю, адаптивная методика заметно отличается от моих тренировок, но тут уж что есть…

Не менее важно для меня то, что бокс, как ни одно другое известное мне единоборство, позволяет развивать умение наносить удары, не получая их. Кто бы что ни говорил о боксе, но на юниорском уровне, если тренер хоть сколько-нибудь вменяемый, серьёзные травмы бывают не часто.

Да, разбитый нос или рассечённая бровь, это не очень приятно… Но именно что сотрясения и травмы головы бывают весьма редко, и, как правило, не на соревнованиях, которые выигрываются обычно «по очкам», а на тренировках, когда тренер отвлёкся или отошёл, а у мальчишек взыграло ретивое.

Зато насколько реже прилетает юным боксёрам по голове в школьных драках…

Два молодых самца, вступающие в половозрелый возраст, и затеявшие разборки по поводу своего места в условной школьной или дворовой «стае», за одну только рядовую драку на школьном могут получить по бестолковке больше, чем боксёр-любитель за всю карьеру! Это я, если что, по личному опыту…

Почувствовав, что мышцы начинают напоминать о себе слишком уж заметно, прервал упражнения, подавив желание упасть навзничь на ежедневно вытряхиваемый половичок.

— Хреново… — бормочу, сверяясь с тетрадкой, и, хмурясь, пишу результаты. Несмотря на то, что к медицине я, в общем-то, имею непосредственное отношение, от лечебной физкультуры я всегда был далёк.

А спорт… Здоровья у меня было много, хоть делись! Постоянно занимался чем-то, часто в двух-трёх секциях разом, а позже, в студенческие годы, ухитрялся ещё и совмещать всё это с подработками и гулянками. На всё меня хватало!

В итоге, привык «вывозить» всё это бездумно, не прислушиваясь к позывам организма и не выстраивая графики, позволяющие найти баланс между прогрессом в спорте и обыденной жизнью. Незачем было…

Сейчас вот, когда понадобилось, ох как тяжело всё это организовывать! Самое обыденное… да тот же план тренировок выстроить, количество подходов записывать, прогресс или регресс, самочувствие и всё такое.

Мелочь, казалось бы… Пусть сам раньше не занимался так, но в принципе, как любой спортсмен, представление имею. Составил!

А дальше… а дальше те самые детали, в которых кроется дьявол! Никак не могу поймать баланс, прочувствовать организм, когда прогресс потихонечку идёт в нужном направлении, но на следующий день мышцы и суставы не ломит.

Я ж не пауэрлифтингом занимаюсь! Мне важнее не мышечный каркас и рост мышечной массы, а оздоровительный эффект в целом, но пока — всё сложно…

В качестве заминки упражнения с теннисным мячиком, известные всем, кто когда-нибудь занимался единоборствами. Получается так себе…

Вообще-то это энергичное упражнение, выполняющееся в качестве разогрева. Но мне редко удаётся попасть по мячу больше нескольких раз подряд, и это если не частить. Потом поднимаю, и заново…

… и как это всё раздражает!

Закончив, перекидываю мячи из одной руки в другую… и роняю, роняю, роняю… Два мячика всего, так-то. Хм, может с одним попробовать?

— Хватит, пожалуй, — устало решаю я несколько минут спустя, и, перекинув полотенце через плечо, иду во двор умываться.

— Миша, это ты те решётки сделал? — останавливает меня тётя Зина, вышедшая во двор в летнем сарафане на голую грудь.

— Ну… да, — пожимаю плечами, внезапно (чёртов возраст!) застеснявшись всего разом.

— Какой ты молодец! — с чувством говорит она и делает шаг навстречу, явно желая обнять. Я на рефлексах делаю шаг назад, и женщина, очевидно, поняв это как-то по-своему, засмеялась негромко, и, колыхнув обильной грудью, пошла прочь, подвиливая кормой.

Сплюнув мысленно, и чувствуя некоторое стеснение в штанах, я умылся, натаскал с колонки воды в полупустой умывальник, и вернулся в комнату. Там открыл было Диккенса, решив перечитать, но мысли всё время возвращались к проблемам со здоровьем. Я, в общем-то, переживу, если не буду таким же спортивным, как раньше. Но когнитивные навыки для меня ох как важны…

Отложив книгу, я по-турецки уселся на топчане, вертя в пальцах карандаш.

— Вот крутится в голове… — раздражённо проговорил я, — Чёрт! Очевидное ведь что-то…

— Восстановление после травмы… — забубнил я, — восстановление после инсульта…

— Так! — усаживаюсь прямо, ощущая, что что-то этакое я нащупал… Восстановление когнитивных навыков! Развитие… Шахматы, языки…

— Точно, — выдыхаю облегчённо, падая на кровать и ощущая, как с плеч упала огромная, тяжеленная гора, — Биохакинг[25] мозга!

Засмеявшись, я встал и закружился по комнате, напевая что-то дурацкое… кажется, из какого-то мюзикла. А, неважно…

Я никогда не занимался биохакингом целенаправленно, хотя и находил его безусловно полезным. Смотрел иногда на ЮТубе ролики, был подписан на нескольких авторов и… в общем-то, в теме!

Но раньше всё некогда, да потом… Биохакинг же, хотя и даёт отдачу, но всё ж таки не сразу, а времени, как это обычно бывает, попросту не находилось. Даже с пониманием, насколько это полезно…

— Даже таблицы помню, — задумчиво констатирую я, — не все и не всё, но в целом… и суть уж точно помню! И упражнения… Х-ха!

Сомнений в том, что я буду этим заниматься, не испытываю ни малейших!

Во-первых, мне нужно проходить реабилитацию, а биохакинг мозга настроен как раз на развитие и восстановление когнитивных навыков!

Во-вторых… а чем мне, собственно, ещё заниматься?! Ну?! Есть варианты?!

* * *

В баню мы засобирались с самого утра. Мать, довольная и раскрасневшаяся, предвкушающая удовольствие, присутствует, кажется, решительно везде. Она из тех женщин, для которых вся эта сопутствующая шелуха ничуть не менее важна, чем результат. Да собственно, других я и не знаю…

— Миша-а! — несётся со двора, — Сходи к Сапрыкиным, тётя Лена грозилась какой-то особенный крем для пяток передать! Миша-а… ты заснул, что ли?!

— Да иду я, иду! — кричу, подскочив к распахнутому окошку, и, вернувшись к топчану, нашариваю босой ногой слетевший было тапочек.

— Да, пора новые покупать… — отмечаю озабоченно, глядя на напрочь вытертую подошву и дырку спереди, куда ещё чуть, и начнёт проскакивать ступня. Я уже говорил об этом матери, и это вызвало её искренне удивление.

Ну да… здесь привыкли штопать, латать и донашивать… Понятно, откуда эта привычка, и… нет, не осуждаю! Констатирую.

Но одно дело — латка на колене рабочих штанов или зашитый рукав куртки, и совсем другое — сатиновые семейные трусы, заношенные до мелких дырочек и вытертые так, что ещё чуть, и будет кружево. Батя не стесняется ни меня, ни тем более супругу, и щеголяет по утрам, демонстрируя… хм, богатую наследственность.

А носки?! Штопка на штопке… так, что получается какое-то узелковое письмо! Бог с ним, с внешним видом… но это ж всё натирает! Нужен же какой-то баланс между экономией и… даже не здравым смыслом, а собственным комфортом и я бы сказал — здоровьем!

Но здесь я столкнулся сперва с непониманием, а потом с каким-то сопротивлением… и наконец, было глубинное, сакральное…

… а что люди скажут!?

Чёрт… Нет, я понимаю, откуда эта привычка быть не лучше других! Ещё не так давно опасно было хоть как-то выделяться из серой массы. Человеческая зависть штука опасная, а уж если живёшь в бараке или коммуналке, то и подавно.

Народ здесь не то чтобы сплошь серый, но дед Зуда, с его незамутнённой простотой нравов, не самый интересный персонаж в местной Кунсткамере. Людей такого рода всё, что хоть как-то отлично от их быта и привычек, заставляет напрягаться и нервничать. На раздражение они, как правило, реагируют агрессивно и незатейливо.

— Не то чтобы я не понимаю… — вздыхаю ещё раз, вспоминая отцову справку об освобождении и обуваясь.

— Ма-ам! — кричу, выскочив из барака, — Ещё что надо?!

— Нет! — отозвалась она откуда-то из-за сараев, — Тётя Лена Сапрыкина, крем для пяток! Запомнил?!

— Да! — тут же вылетаю со двора, пока она не вспомнила ещё чего-нибудь.

Погода последние дни стоит сухая и жаркая, так что я, впервые за всё время, не в сапогах, а ботинках. Ноги так и летят, и кажется, что я не иду, а танцую! С трудом удерживаюсь от того, чтобы не перепрыгивать островки грязи, лужицы и кучи мусора, в произвольном порядке украшающие дорогу.

Кавалькада мопедов с пацанами моих лет, с рёвом пролетевшая мимо, несколько испортила мне настроение, но так… не слишком. Проводив их взглядом, напоминаю себе, что скоро (совсем скоро!) мы переедем в город. С мамой я всё-таки поговорил, и она клятвенно пообещала, что из посёлка мы точно уедем!

Куда, пока ещё толком не ясно, но она решительно настроена на образование ребёнка, то бишь меня, а это значит — на музыкальные и художественные школы, кружки, сильных педагогов и прочее, что поможет проложить мне дорогу в индивидуальное светлое будущее.

Понятно, что жить мы, наверное, по-прежнему будем в бараке или коммуналке, и притом далеко не в центре, но чёрт подери, это всё-таки будет город! Это кружки, секции, музыкальные и художественные школы… и люди! Много людей, среди которых, наверное, я смогу найти достаточно интересных…

Почёсывая на ходу за ухом увязавшегося за мной барбоса, в несколько минут дошёл до Сыпрыкиных. Живут они в таком же бараке, и всё отличие от нашего в том, что у них вместо песочницы во дворе качели. Да пожалуй, чуть иначе рассажены под окнами чахлые, какие-то погрызенные и пожеванные, цветы тех неприхотливых советских пород, которые, как мне кажется, способны выжить даже в эпицентре ядерного взрыва.

— А, Миша… — рассеянно поприветствовала меня рыхлая, затрапезно одетая тётя Лена, закопавшая в каких-то мелких склянках, россыпью лежащих в большой коробке на столе, — Мазь, да?

— Здрасте… — киваю, прислоняясь к дверному косяку и стараясь дышать через раз, — ага!

Она увлекается составлением мазей, кремов и прочего советского дефицита, считаясь в посёлке достаточно влиятельной фигурой.

— Сейчас, сейчас… да где же она?! — женщина, близоруко щурясь, начала перебирать баночки и флаконы, некоторые из которых открывала и нюхала, — А, вот… держи!

Проговорив инструкцию по использованию мази, очень путаную и многословную, она отпустила меня, и я с облегчением вырвался из комнаты, в которой ароматы, смешавшись воедино, дали невообразимый эффект использованного кошачьего лотка, залитого освежителем воздуха.

Благополучно доставив мазь по назначению, я взял из комнаты свёрток с чистой одеждой, веники, и, обменявшись с дядей Витей понимающими взглядами, уселся ждать. Сосед курит, время от времени поглядывая на вход в барак и неторопливо рассказывая о своём детстве в Москве тридцатых годов.

Пуская колечками дым, хмыкая, замолкая иногда, он говорит об атмосфере страха, в котором он жил. Страха, зачастую неосознаваемого, привычного, довлеющего над всем.

Жизнь, в которой пишут доносы на соседей, чтобы переехать в комнату, окно которой выходит на юг. Обыски и аресты, после которых люди не возвращаются назад, и о них стараются не упоминать, пугливо замолкая, если разговор каким-то образом их коснётся.

Пионерия, политграмота в классе, публичное отречение от неправильных родственников…

… и непреходящее счастье, сочащееся из газетных передовиц, рупоров радиоточек, политинформации в школах, ФЗУ, на заводах, в техникумах и университетах. Как же хорошо, что мы живём с самой лучше стране на свете! Да здравствует…

— Верили, Миша, верили… — повторил он, с силой туша папиросу в консервной банке, — Кто меньше, кто больше… но верили. Даже в лагерях — верили!

— Религия, — негромко прокомментировал я. С недавних пор мы с дядей Витей разговариваем не то чтобы полностью откровенно, но по-взрослому. У него, как я понимаю, та же проблема, что и у меня: дефицит человеческого общения.

— Да, — кивнул он, — а кто верует недостаточно истово или неправильно — суть еретики.

— А сейчас… — он скривил рот в злой усмешке, — Реформация!

— Так… — явно жалея, что наговорил лишнего, глянул на часы сосед, и потарабанил пальцами по столу, — пойду-ка я, потороплю их!

Встав нетерпеливо, он чуть крутанул корпусом, разминая поясницу.

— Заждались? — весело поинтересовалась мама, вышедшая как раз в этот момент из дверей барака, — Знаю, знаю… Ну что, пошли?

По давно сложившейся традиции (о которой я, естественно, ни сном, ни духом!), в баню мы ходим вместе, хотя женское и мужское отделение раздельны.

Растянувшись по дороге, идём, вливаясь в тощий, прерывистый людской ручеёк, и вбирая в себя новых людей. Идём медленно, подстраиваясь под бабу Дуню, еле передвигающую ноги и недовольно бубнящую что-то маме и тёте Зине, поддерживающим её под руки.

Попахивает от бабки крепенько… этакая смесь кошачьей мочи, нафталина, пыли, нечистот и бог весть, чего ещё, но откровенно тошнотного. Не сказать, чтобы вовсе уж резко, но метров с трёх-четырёх, да если встать под ветер, вполне ощутимо.

Каково маме и тёте Зине… нет, даже представлять не хочу! А ведь нужно не просто довести бабку до бани, но и помочь ей мыться, намыливая венозные, шишковатые старческие ноги и всякие там… потаённые местечки. Нет, даже думать об этом…

Это у них что-то вроде общественной нагрузки от посёлка, бесплатной, но обязательной. Не уверен, что от этой чести можно отказаться хотя бы теоретически… Советское законодательство, подкреплённое партийными органами, та ещё казуистика.

С мамой на эту тему я не говорил, но кажется, она спокойно относится к такой нагрузке, воспринимая её, как должное. Я, в общем-то, тоже не чужд был волонтёрству, но раздражает сама идея обязаловки.

Нас многие обгоняют, энергично здороваясь на ходу и разговаривая несколько громче, чем в обычные дни. Настроения предвкушающие… праздничные, я бы сказал.

Баня, это не только и даже не столько про телесную чистоту! Это ритуал, а вернее — целый комплекс ритуалов, разделенных на мужские и женские.

Для одних — парная, веничек… и пиво, а то и водочка в промежутках. А уж после — сам Бог велел! Красные пойдут по домам, после парной и алкоголя, на весёлых ногах. А там пообедают, да непременно с рюмочкой, и пойдут догоняться. Ну а к вечеру, кто как… некоторые и в канавах ночуют.

Для других — мазь для потрескавшихся пяток, женские разговоры, промывание длинных волос и…

… вот здесь я пас!

— … такой пар, я тебе скажу! — слышу обрывок разговора проходящих мимо мужиков с вениками, небрежно зажатыми подмышками, — До костей пробирает, но дышится, я тебе скажу…

— … и по писярику, а? — упитанный мужик, забежав вперёд перед товарищами, некоторое время идёт задом, высоко поднимая ноги и хитро подмигивая всем лицом, — Штоб поры открылись!

— А, чёрт языкатый… пошли! — компания решительно сворачивает куда-то в сторону. Лица у них предвкушающие и какие-то суровые, будто в атаку поднимаются. На пулемёты там или куда… но к вечеру, готов спорить, они грудью закроют какую-нибудь канаву! Героически.

— Я ему — н-на! С копыт! Следующий! — нас обгоняет компания парней дембельского возраста, разговаривающих излишне, напоказ громко и агрессивно. Рассказывая, он отчаянно косит глазами по сторонам — все ли слышат о его молодчестве?!

— Как копытом! — хлопнув по плечу, поддержал его один из приятелей, — Зубы — веером по танцплощадке, чисто кино!

— … не уговаривай, Ваня, — проходят мимо мужики в возрасте, по виду конторские снабженцы, — я в тот раз и без того выговор…

— Мишка!

Оглядываюсь и вижу сияющего Ваньку, спешащего к нам. Наспех поздоровавшись со взрослыми, он пожал мне руку, и, не отпуская, зашептал на ухо:

— Вся школа вчера гудела, как ты Кольку ловко! А?! Как кутёнка носом по луже повозил!

Отпустив наконец руку, он пошёл рядом со мной, плечом к плечу, толкаясь иногда от избытка чувств.

— Про цирк — бомба! — тихонечко восторгается друг, играя лицом так, что куда там мимам!

— Всё те же на манеже…. — он захихикал, давясь словами, и, замолчав, замотал головой и смахнул выступившие слёзы. Дядя Витя, покосившись на нас, хмыкнул понимающе и пошёл чуть вперёд, чтобы не мешать.

— Сашка… ну, у которого брат… Да, да… тот самый! — закивал Ванька в ответ на мой вопрос, — Он в лицах всё показал, мы чуть животики не надорвали! Жаль, без меня…

— Да! — забежав вперёд, он резко встал — так, что я чуть не врезался, — Почему про медведя не рассказал?

— А когда бы успел!? — возмущаюсь я, шуточно пихая его в грудь.

— А… да, действительно, — смущённо хмыкает он, отступив на шаг и простецки почесав в затылке, — Слушай… а правду говорят, что ты тогда этак…

Вспоминая, он наморщил лоб, подстраиваясь под мой шаг.

— Как там… ну! — он толкнул меня плечом в плечо, — Про медведя!

— А, это… — хмыкаю неопределённо, — Я в кустиках пописать решил, а медведь покакать.

— Да?! — восхитился он, снова забегая вперёд, — Правда, значит?

— Что есть, — скромно пожимаю плечами, примеряя невидимый, но ощутимый лавровый венок Героя Сегодняшнего Дня.

— Да, мам! — внезапно заорал Ванька, повернувшись в сторону, — Тут я, тут! С Савеловыми! С Мишкой!

Тут же переключившись на меня, он принялся выплясывать вокруг, выспрашивая подробности, и, перебивая, рассказывая о том, что мой рейтинг в глазах поселковых пацанов сильно вырос. Не потому, что медведь, хотя это тоже — да…

— Все увидели… — наклонившись, шептал он, — враль этот Колька, как и его папаша! Увидели, кто псих!

— Подставился, — рассеянно киваю я, прикидывая вчерне, что рейтинг мой хоть и вырос, но не то чтобы ах, а скорее — по сравнению с тем дном, на котором он лежал раньше.

— А? — вытаращился на меня друг, — А, понял… Да, подставился! Не первый раз уже, но вчера ух как…

Странно… но хотя я и уезжаю из посёлка (о чём пока никто, кроме меня и родителей, не знает), и скорее всего, навсегда, мне не всё равно, что будут думать обо мне сверстники, да и не только они… Хотя казалось бы!

Дошли… и уперлись в очередь, весело гомонящую, галдящую, предвкушающе переговаривающуюся, вкусно пахнущую вениками и солёной рыбой. Народ выходит, заходит, обсуждает всякое…

Я ж говорил — баня у нас не только и даже не столько про чистоту, сколько про ритуалы!

В посёлке две большие бани, от Карьера и Леспромохоза, а мы, соответственно, «Карьеристы». Есть баня поменьше, от порта, но она сейчас на ремонте, и считается дружественной нашей, карьерной.

Этакие клубы, или можно сказать — центры силы, со своими интересами и политикой.

Есть ещё пяток бань поменьше и несколько частных, у старожилов, и там, как я понимаю, тоже свои клубы, свои интересы и возможность как-то влиять на большую политику маленького посёлка. Звучит… нет, не странно, а несколько убого, как по мне.

Ничего не имею против бань и частных клубов, но эта ситуация, как по мне, обнажает тотальный дефицит советской системы и её убогость. Очаги культуры, так сказать…

Да в общем, с очагами у нас небогато. Очень, я бы сказал!

Есть собственно Дом Культуры, где имеется еле тлеющая самодеятельность, кино по вечерам и танцплощадка, она же — открытый ринг.

Фильмы в основном чёрно-белые, старые, постоянно рвущиеся во время сеанса. А если привозят новые, то почему-то преимущественно о сельских передовиках производства и стахановцах, которых у нас именуют всё больше «стакановцами». Такой вот незатейливый пролетарский юмор, туды его в качель!

Хороший фильм — событие, и очень… очень нечастое! Индийское кино — праздник, по накалу чувств и страстей немногим уступающий Первомаю или Великой Октябрьской Революции.

Магазин — центр светской жизни Посёлка… и этим всё сказано. Тоже, можно сказать, клуб, но с гендерным оттенком. Мужчина, отирающийся там слишком часто, рискует подвергнуться критике и остракизму от ассоциированных членов.

Ну и бани, где вершится политика, заключаются сделки и ведутся острые разговоры из серии «Ты меня уважаешь?», дискуссии о футболе, и, после очередного «писярика», когда стороны дойдут до нужного политического градуса — о международном положении.

Мать, убедившись, что мы под надёжным присмотром дяди Вити, взъерошила мне волосы и упорхнула направо, аж распираемая предвкушением бани, интересных разговоров и всего прочего, ведомого только ей.

Ну а мы, соответственно, налево, к дяде Вите и Ванькиному отцу. Сказав «Здрасть» мужикам, устроились рядышком, но чуть наособицу.

Место это не лишённое определённого шарма… если кому-то нравятся рыбьи кости, окурки и шелуха от семечек под ногами. Впрочем, чего это я…

Есть два длинных стола с лавками, навес над ними, с десяток «стоячих» столиков, и в целом, виднеется какая-то забота о народе. Ну а шелуху, рыбьи кости и окурки, по-видимому, по здешней неустроенности и замусоренности местные просто «не видят».

Оглядевшись, заметил позади бани, метрах в пятидесяти, бетонный туалет, разделённый на «М» и «Ж».

— Отойду, — сообщаю Ваньке, подталкиваемый чувством, знакомым каждому туристу, который уже понимает всю сомнительность местной достопримечательности, но нужно ж поставить «галочку» в графе «был»!

— Ты ж вроде из дома? — не понял он.

— А… контрольный попис, — отмахиваюсь я.

— Как-как? — переспросил он, начиная смеяться, — Контрольный попис? Надо запомнить!

— Не как, а пук, — внёс я в местную жизнь нотку попаданческого туалетного юмора.

Сопровождать меня Ванька не захотел, а я… Честно говоря, вдохнув всей грудью неповторимый запах хлорки поверх наслоений мочевого камня и неделями не соскрябываемых остатков фекалий, быстро пожалел о своём любопытстве. Но найдя-таки свободную кабинку, оказавшуюся, как назло, по соседству с тужащимся мужиком, выдавил из себя несколько капель. А застегнув ширинку и увидев не вполне презентабельное состояние рукомойника и непонятной субстанции (очевидно, расползшегося мыла), я решил, что раз на руки я не ссал, то они у меня достаточно чистые! Покидал я эту обитель культуры так спешно, как только мог…

… правда, здороваясь с подошедшими ребятами, я чувствовал некоторую неловкость… Впрочем, увидев, как один из них непринуждённо ковыряется в носу, а после, небрежно обтерев палец о штанину, с озабоченным видом начал выковыривать из зубов остатки завтрака или ужина, я несколько успокоился.

К вещам такого рода я не то чтобы привык… скорее привык не замечать. Почти привык!

Не сказать, что народ здесь вовсе уж невоспитанный, но в общем и в целом… да! В таких вещах многое зависит от родителей и от окружения, а если оно, окружение, соответствует родителям, то…

… это ещё не самое неприятное.

А мириться с такими вещами приходится. Ровесников, плюс-минус год, в посёлке мало. Карапузов детсадовского возраста хватает, но детей чуть постарше увозят к бабушкам, дедушкам, тётушкам… если есть куда и к кому.

— Слушай, а как ты Кольку? Ну это… — косноязычно поинтересовался чернявый Володька из класса на год младше, неопределённо показав что-то руками. Его интерес поддержали, а я, не сразу поняв, что парней интересуют «приёмчики», показал им пару нехитрых уловок, зашедших «на ура».

— Здоровски… — освободившись, пропыхтел Володька, и началась весёлая и бестолковая щенячья возня, в которой я с удовольствием принял участие.

— Батыры! — окликнул нас Ванькин отец, — Пошли! Очередь подходит!

— Ага… — рассеянно отозвался Ванька, — щас! Вот так, да? Точно! Ладно, парни, давайте!

Большой предбанник с неровным бетонным полом проскочили быстро, подпихивая друг друга в спины, и вот — собственно раздевалка, выложенная мелким битым кафелем. Довольно-таки душно, влажно, и в то же время несколько прохладно. Маленькие оконца под самым потолком раскрыты настежь, и с их помощью, через клубы табачного дыма, обеспечивается несколько сомнительная вентиляция.

Да, курят! Курят так, будто пытаются накуриться с запасом, и наверное, так оно и есть. О вреде пассивного курения здесь в принципе слышали, но в принципе всем плевать…

— Двигай, — подтолкнул меня дядя Витя в сторону места, освободившегося на широкой лавке.

— Ага… — поспешно умостив тут зад, поглядываю по сторонам и начинаю раздеваться. Вокруг толкотня, чужие голые жопы, мудя, волосатые спины и ноги разной степени кривизны.

— Да черти полосатые… — страдальчески взывают иногда из толпы страждущих, — быстрее давайте одевайтесь! На улице будете лясы точить!

В ответ отгавкиваются, но особо не торопятся. После бани люди полны неги и покоя, и не хотят эту негу потратить раньше времени. Вот сейчас они выйдут, и ка-ак…

А самые нетерпеливые, это «как» уже разливают, и некоторые — загодя! Как они будут париться с алкоголем в крови… Впрочем, это их дело!

Раздевшись и встав босыми ногами на прохладный кафель, прошлёпал вслед за дядей Витей, вставая в короткую очередь в гардероб, держа перед собой одежду и веник, чувствуя себя неуютно с голой жопой посреди народа. Нет, так-то я стеснением не страдаю… но уж больно много вокруг людей, ещё чуть, и будет эффект трамвайной давки.

Пожилой мужик, с недовольным лицом приняв от меня одежду, повесил на металлический крючок, выдав взамен деревянный номерок с выжженными цифрами.

— Смотри у меня! — зачем-то погрозил он волосатым кулаком.

Отойдя, я с некоторым сомнением повертел его в руках, трогая разлохмаченный, какой-то вываренный шнурок с тремя узелками на местах обрывов. Ладно, плевать на эстетику… но можно хотя бы верёвочки поменять?!

Попробовал нацепить его на шею, но шнурок крепко застрял на ушах, и я, покосившись по сторонам в поисках подсказки, повесил его на запястье, перекрутив верёвочку и зажав её в кулаке. Вслед за дядей Витей, стараясь не отставать, хвостиком иду в помывочную, придержав следующему тяжёлую деревянную дверь.

Внутри очень шумно, влажно и скользко. Струи воды с шумом бьют в пол, то и дело кто-то с уханьем опрокидывает на себя шайку, многие громко переговариваются, перекрикивая друг друга и постоянно переспрашивая.

Пахнет хозяйственным мылом, распаренными вениками и мужским потом. Невкусно пахнет, как по мне. Вентиляция представлена всё теми же окошками, но справляется плохо, воздух не только влажный, но и определённо спёртый. Или это мне кажется? А, ладно…

Кафельные полы неровные, и мыльная вода кое-где струится мутными потоками по самую щиколотку. Хлопья серой мыльной пены пополам с грязью плывут, кружась и исчезая в водоворотах сливных отверстий.

«— Рассадник грибка» — констатирую с непреходящей тоской, и, опустив глаза вниз, чтобы не навернуться, невольно нахожу множество подтверждений своим мыслям.

Ступни у большинства мужиков корявые, с деформированными пальцами, вросшими ногтями, мозолями и потёртостями, и некоторые с полным основанием можно назвать шрамами. Чёрт его знает… но меня начинает пугать качество советской обуви!

Мрачно отмечаю, что диагностировать грибок можно у каждого второго, и это навскидку!

«— Не лечат его здесь, что ли?!»

… а потом вспоминаю уровень медицины (особенно стоматологии!) и понимаю, что скорее всего, так оно и есть. Не уверен, что здесь вообще это заболеванием считается…

— Петрович! Здорово! — внезапно заорал дядя Витя, сбивая меня с мыслей о необходимости профилактики грибка и попытках вспомнить действенные средства от грибка, в том числе и «народные». Ускорив шаг, он заранее протянул ладонь плотному мужику с устрашающим шрамом поперёк косого пуза.

— Здравствуйте, — киваю я, не пытаясь тянуть руку. Для местных мужиков я ещё сопляк, а рукопожатия от взрослого мужчины мои ровесники удостаиваются только в качестве некоей награды.

— И тебе не хворать, — дружелюбно откликнулся мужик, отвечая на рукопожатие дядя Вити и мельком смерив меня цепким, колючим взглядом, — Давно не виделись!

— Да-а… — протянул наш сосед, — давненько! Надо бы…

— Так может, сегодня? — с намёком отозвался так и не представленный мне мужик.

— А давай! — весело отозвался дядя Витя, — Сразу после бани и…

— Хотя нет! — с сожалением прервал он себя, — Ты ж заканчиваешь? Ну вот… часика в два на Матрёнином Дворе, лады?

Покивали друг другу многозначительно, поухмылялись, обменялись обрывками фраз с только им понятным подтекстом. Ещё раз опрокинув на себя шайку, знакомец дяди Вити ушёл, оставив её в нашем распоряжении.

— Венички замочим… — пропел сосед, и тут же рявкнул на какого-то мужика, решившего под шумок реквизировать шайку:

— Куда!? Не видишь, занято!

Шайки в бане не то чтобы в большом дефиците, но некоторая нехватка чувствуется. Впрочем, нас эта проблема не коснулась, и, замочив веники в горячей воде, мы пошли мыться.

Кабинок, да и какого-то разделения под душем почему-то не предусмотрено, что с одной стороны несколько раздражает, особенно когда тебя толкает ненароком какой-нибудь намыленный товарищ. Но с другой стороны — вентиляция, и так откровенно неважная, откровенно бы «захлебнулась» с лишними перегородками.

Лейки высоко, под самым потолком. Слегка проржавелые, они дают не тугой поток дождя, а скорее несколько тугих струй и кучу брызг. Это, впрочем, не критично…

А вот то, что вентили регулируются плохо, и вода идёт либо слишком горячая, либо слишком холодная, раздражает! Соседи, которые тоже крутят вентили, регулируя температуру себе, а заодно и всем прочим, тоже доставляют определённые проблемы.

«— Зажрался ты, господин-товарищ попаданец, — с мрачной иронией попенял я себе, быстро смывая мыло, — Обычная в общем-то общественная баня в нашем райцентре, а может, и получше! Здесь ведь ни сплит-систем нет, ни современных материалов не наблюдается».

Быстро отмывшись и не желая толкаться, я отошёл в сторону и уселся на широкой деревянной лавке, сторожить шайки с запаренными вениками. Один из знакомцев отца, степенно вышел из парной, и, отдуваясь, уселся на лавку напротив.

Заметив меня, мужик подмигнул сперва одним, а потом другим глазом, снял с себя налипший листочек и по-хозяйски похлопал широкой ладонью по лавке.

— А?! — хвастливо сказал он, — Каково?

Ни черта не понятно… Но сделав понимающий вид, киваю, и мужик, ещё раз любовно похлопав по скамье, прикрыл глаза, погружаясь в нирвану.

Ковырнув лавку ногтем, едва заметно пожимаю плечом. Что он вообще имел в виду… Скорее всего, мужик каким-то образом причастен к постройке или ремонту бани и захотелось лишний раз похвастаться… но утверждать не возьмусь.

Дядя Витя всё ещё плещется, а я всё ещё сижу, машинально поглядывая по сторонам и отмечая многочисленные шрамы на телах мужиков. Почти всё старшее поколение попятнано рубцами, следами от ожогов и обморожений.

Много синих, расплывшихся от времени партаков. А у многих и шрамы, и татуировки…

Хотя пожалуй, назвать это татуировками я не могу… Партаки, они и есть партаки!

Здесь, в бане, уровень советской медицины виден без всяких прикрас. Чёрт его знает… но мне хорошо видно, что раны у большинства зашивали не просто плохо, а… нет, слов подобрать не могу, до того плохо! Некоторые раны, явно старые, гноятся[26]…

Вообще же, хорошо видно, что народ далёк от фитнеса и здорового образа жизни. Жилистые, крепкие работяги, и, наверное, они могут тяжело работать весь день или тащиться с рюкзаком за спиной за тридевять земель.

Но это, скорее, на привычке к труду, на упорстве, на силе воле и на наплевательстве к собственному здоровью. Жилистые предплечья, венозные ноги, со спинами проблемы у каждого первого. Да, такое вот поколение победителей…

Становится жалко… и отчего-то стыдно. Не знаю… Будто я чем-то провинился перед ними.

Но чем?! Тем, что не сберёг страну, и родился после её распада?

А может быть, тем, что не разделяю их идеалы? Да полноте, их ли… Идеалы, вложенные в голову при полном отсутствии других альтернатив, нельзя назвать своими!

Чертыхнувшись, помотал головой, стараясь выкинуть из неё все эти бесполезные умствования. К чему они?! Зачем?!

Всё равно я ничего не могу сделать… и не уверен, что хочу. По крайней мере, глобально.

— Заждался? — весело интересуется дядя Витя, подходя ко мне, — Ну пошли, пропотеем!

Не оглядываясь, он пошёл к парной, ну а я, помня о наказе матери слушать дядю Витю, не слишком охотно потянулся за ним.

Открыв дверь парной, он поздоровался с народом и без колебаний полез наверх, расталкивая беззлобно ворчащих мужиков. Он здесь свой!

— Эх, хорош парок… — прокряхтел кто-то.

— Малой! — а это, кажется, мне… — Дверь закрой, не выпускай жар!

— Ага… — притворив за собой дверь, осторожно сажусь прямо на пол, стараясь дышать насколько возможно неглубоко. Оказывается, в этом теле я тяжело переношу жар…

Какой там грибок, какое что… плевать! Кажется, легкие сейчас начнут обугливаться! А я ещё и после болезни…

— Давай, малой… дуй наверх! — какой-то неизвестный доброхот настойчиво тянет меня за плечо, — прогрейся!

— Спасибо, я здесь… — выскальзываю из рук, снова оседая на полу.

— Да что ты со старшими споришь!? — внезапно взрывается крепкий ещё дед, который (не удивлюсь!) мог не то что застать Революцию, но и поучаствовать в Первой Мировой! Соскользнув с полки, он ухватился за моё плечо, вздёргивая наверх, и аж выворачивая его.

— Степан Ильич! — тут же рявкнул дядя Витя, — Отстань от мальца! У тебя свои внуки есть, вот им что хочешь крути — хоть уши, хоть руки!

— Да чего он… — не отпуская меня, но чуть ослабив хватку, Степан Ильич крайне косноязычно дал понять, что таких, как я, нужно воспитывать, потому что неча старшим перечить!

— Ильич, — ещё раз рявкнул дядя Витя, и в его голосе послышалось нехорошее, — в последний раз говорю, отстань от пацана!

Старикан, ворча что-то злобное, отпустил руку, и я снова уселся на пол. Несколько реплик, отпущенных мужиками, показали, что многие, считая, что Степан Ильич несколько переборщил, всё ж таки считаю его правым! Дескать, сопля какая… со старшими он будет спорить!

Другие, не обязательно помоложе, вяло спорили, и неожиданно прозвучало…

— Давно тебе, Ильич, пора свои вертухайские привычки забыть! Привык, бляха-муха, тащить и не пущать, так отвыкай, ети!

Спор приобрёл несколько иную окраску, с переходом на личности и заходами в политику. Я выскользнул из парной, и пошёл под душ, где (не то чтобы это сильно поможет от грибка!) ещё раз помылся с мылом. Глянув на веники (на месте), прошёлся по бане, заглянув с небольшой бассейн, куда с уханьем ныряли мужики.

«— А вода не то, чтобы очень чистая» — уныло постановил я. Не так, чтобы всё очень критично… но какой-нибудь конъюктивит — как два пальца! А судя по местной медицине, фармакология вряд ли находится в лучшем состоянии…

Поймав себя на мысли, что, оказавшись в этом времени и теле, временами чересчур осторожничаю, не нашёл в этом ничего удивительного. Недавно — молодой здоровый мужик, а потом, разом, последствия травмы головы и эпилептического приступа, какая-то женщина, называющая себя моей матерью…

… удивительно, что я вообще не свихнулся!

Дядя Витя вышел минут через пять. Сполоснувшись под душем, он деловито попробовал веники, кхекнул довольно и подсел рядышком. Помолчав, он сказал:

— Здесь всякие есть…

Решив, что умному достаточно, он замолчал, прикрыв глаза. Через несколько минут он, открыв глаза, встал и потянулся всем телом.

— Ну что… — спросил меня дядя Витя, провожая глазами вышедшего из парной старого вертухая, старательно не глядевшего в нашу сторону, — пошли? Попарю тебе, а? Осторожненько, на нижней полочке!

— Можно, — согласился я с некоторым сомнением, вставая с лавки.

— О, и дышать легче стало! — хохотнул дядя Витя, входя в парную. Захмыкали… но некоторые осторожно, тая усмешки опущенными вниз головами.

— Народ, двиньте жопами! — проникновенно попросил мужиков мой сосед, — Сейчас по малому слегонца веничком пройдусь! Ему много не надо!

— Да уж поняли, — проворчал кто-то, — Ильич и в самом деле… Не видит, что ли, хрыч старый, что парнишка и на полу еле дышит?

Растянувшись на лавке жопой кверху, и стараясь не думать, какие именно части тела только что касались горячих досок, пытаюсь расслабиться. Естественно, никаких простыней здесь и в помине нет…

… но уже через несколько секунд я перестал думать о чём либо, дыша через раз и растекаясь горячей лужицей по скамье.

Потом, распаренный, лёгкий и необыкновенно чистый, я сидел в мыльне, ожидая дядю Витю, и не думая ни о чём. В голове — звенящая пустота и вялые, будто не мои мысли о том, что хорошо бы сейчас пивка. С рыбой!

Глава 12 Один день Мишки Савелова

На небе ни облачка, но цвет у него какой-то серый, графитный, будто карандашный набросок, отчего, стоит только поглядеть наверх, всё происходящее кажется каким-то не настоящим, рисованным. Хотя облаков и нет, но солнца, тем не менее, за этой нарисованной пеленой не видно.

Дует холодный, порывистый ветер, треплющий волосы и полы одежды, и пиджаки на мужчинах, неизменный атрибут таких застолий, в кои-то веки к месту. Ветер сдувает мошку и папиросный дым, забирается за пазуху, холодя тело.

Отвальная во дворе барака идёт полным ходом, и у меня — острейшее чувство дежавю! Всё те же столы из положенных на козлы досок и снятых с петель дверей. Всё те же лавки, положенные на табуреты и играющие под задами самым причудливым образом. Всё те же скатерти из старых газет, заставленных разнокалиберной посудой с непритязательной снедью.

Ничего удивительного в этом нет, ибо такое вот застолье — неизменный атрибут любого значимого события, отголосок тех голодных времён, когда богато накрытый стол символизировал изобилие, праздник, надежду на новую жизнь, сытое будущее. Живы ещё те, кто пережил голод начала двадцатых, голодомор[27] тридцатых, и страшный голод первых послевоенных лет…

… да собственно, нынешнее время сложно назвать сытым! Кто бы что ни говорил о том, что в магазинах полно еды, но тотальный дефицит всего и вся[28] давит на психику.

Уже без удивления смотрю на пожелтевшую газетную фотографию, иллюстрирующую статью о «Деле врачей», под своей тарелкой. Привык уже, что в СССР ничего не выкидывают, и даже в нашем бараке сталкивался с таким — причём, что характерно, местные особо не понимают разницы между откровенным хламом и тем, что через десятилетия будет стоить больших денег.

Одно из лиц на фотографии кажется смутно знакомым. Наверное, это светило науки, физиономию которого я видел потом в учебниках, или может быть, на портрете, висящем в одной из аудиторий.

Вялое любопытство заставляет меня читать доступный кусок. Наверное, историки отдали бы на выбор любую конечность, чтобы оказаться на моём месте. Прекрасный, интереснейший материал, живые свидетели эпохи! А какие интереснейшие пласты можно поднять, задавая, с высот послезнания, правильные вопросы… Ведь правильно заданный вопрос, это половина ответа!

Но я не историк, и не уверен насчёт конечностей, но… чёрт, как бы я хотел оказаться вдруг в своём времени, в своём теле!

Пусть даже на койке после аварии, со сломанными ногами, под капельницей… но дома.

Что я выиграл от перемещения? Помолодел на двадцать лет, счастье-то какое! С учётом медицины этого времени, и современной мне, достижение более чем сомнительное.

Нет, если б я был пенсионером, доживающим свой век на мизерную пенсию, то, наверное, порадовался. Молодость, друзья детства, возможность набить морды старым недругам, задрать подол симпатичной однокласснице, и, по желанию, прожить жить заново, но лучше, не повторяя совершённых ошибок.

А может быть, сделать карьеру певца и композитора, подвинув на пьедестале Пахмутову с Антоновым? Ещё футбол… ведь всем известно, что футбольный болельщик со стажем, если дать ему шанс, переиграет Пеле. Это тогда не сложилось, а сейчас, с его-то, футбольного болельщика, опытом просмотра матчей и молодостью, он всем покажет!

Заодно, разумеется, можно спасти страну. Ведь любой пенсионер, не пропускающий передач на Первом канале, может заткнуть за пояс рядового политолога, историка и экономиста. В деталях он может и запутаться… но суть-то он знает крепко!

А я…

— Напилася я пьяна-а… — внезапно завыла какая-то баба, подперев голову рукой, — не дойду я до дому…

— Довела меня тропка дальняя до вишнёвого сада, — охотно подхватила ещё одна.

Какой-то мужик, прервав разговор с соседом, спешно жахнул рюмку и прикусил зубами рукав, шумно втягивая воздух широкими ноздрями, затем вытащил гармонь, пхнул локтями соседей, чтоб подвинулись, и растянул меха. Над бараками поплыла незатейливая мелодия, и песню подхватили десятки голосов.

— Подпевай! — пихнул меня локтем Ванька, тут же вливаясь в хор. Ну… чёрт с вами! Щас спою!

«— Странно, — мелькнула в голове мысль, — мне это начинает нравится… Вжился в образ? А может, в этом всём действительно что-то есть?»

Спев вместе со всеми несколько песен и натрудив связки, подвинул к себе кувшин с морсом и налил полстакана. Потом, почувствовав прорезавшийся после вокальных упражнений аппетит, пригляделся к стоящим на столе блюдам, и, после коротких раздумий, притянул к себе крохотные, на один укус, пирожки с какой-то солёной травой, название которой у меня вылетело из головы, и несколько ломтей копчёной рыбы.

Собственно, выбор небогат, и если бы не помощь соседей и знакомых, натащивших всякой всячины от широт души, то был бы и того скуднее. В основном уже знакомые и привычные пироги, пирожки и рыба.

Для дичи не сезон, а мясо, кур и яйца в наш магазин завозят крайне, и я бы даже сказал — исчезающе редко.

Мясное на столе представлено жилистыми котлетами, да разного рода тушёнкой в пирогах. Есть ещё колбаса — покупная, и домашняя. Покупная (вообще всё покупное) ценится почему-то заметно больше, хотя, как по мне какого-то необыкновенного вкуса и качества, постоянно поминаемых адептами СССР в моём времени, я не заметил.

Копчений и сала тоже немного, но есть и они. Правда, я лично брать не рискую — холодильников в посёлке мало, и «душок» считается вполне приемлемым риском. Собственно, я уже успел так нарваться, а понос и так-то удовольствие сомнительное, а уж когда приходится бегать в сортир на улице, да притом общественный, и подтираться газеткой…

— Дай-ка… — Лёха бесцеремонно цапнул пирожок с моей тарелки, и, блаженно принюхавшись, вцепился в него крепкими зубами. Зажевал медленно, закатывая от наслаждения глаза и довольно сопя.

— Ворованный слаще? — поддразнил его Ванька, вяло ковыряющий котлету.

— Угум, — не смутился тот, цапая второй и подмигивая мне. Сердце чуть сжалось… вот наверное, о них я буду жалеть, уезжая из посёлка. Несмотря на разницу в возрасте, образовании и прочем…

Впрочем, особой разницы в возрасте я не ощущаю. Знания, жизненный опыт… это сколько угодно. Но вот именно возраст… нет, ровесник или чуть старше. Да оно, впрочем, и к лучшему.

«— А может, и удастся сохранить дружбу, — подумал я, глядя на Бориса, ненавязчиво ухаживающего за смущающейся избранницей, — Пусть хоть по переписке, и то…»

— Да что ж вы не едите-то, ребятня… — подошла к нам немолодая женщина, — мужик должен хорошо есть, иначе откуда силы! Вон… мяско кушайте…

Она бесцеремонно положила мне на тарелку котлету, пару ломтей варёной колбасы и картошку, положила что-то ребятам, и удалилась с чувством выполненного долга. Раздражает… но уже немного привык к такой бесцеремонности.

— Всё хорошо? — будто почувствовав моё состояние, подошла мама, положив мне руку на плечо, — Принести чего-нибудь?

— Нет, спасибо… — улыбаюсь, на миг прижавшись щекой к её ладони. Улыбнувшись ответно, она отошла, прошлась по рядам и упорхнула на кухню.

Здесь вообще не принято, чтобы женщина, хоть как-то причастная к празднованию, засиживалась за столом. Даже если нет особой нужды, а на кухне и без того полно народа, необходимо хотя пройтись, предложить еды, положить её на тарелки… Словом, продемонстрировать всё то, что в настоящем времени считается качествами хорошей хозяйки.

— Шумел камыш… — завели отдохнувшие бабоньки, и я, отодвинув от края тарелку, встал из-за стола, не дожидаясь продолжения. Нет, песни хорошие… и поют неплохо, я бы даже сказал — на удивление неплохо. Но настроения нет, да и вообще… от этих песен осознание, в каком времени я оказался, становится необыкновенно ярким, и, честно говоря, не добавляет настроения.

— Контрольный попис? — невинно поинтересовался Ванька, косясь по сторонам.

— Как? — переспросил, подставляясь, Борис-со-шрамом, повернувшись от подруги.

— Не как, а пук, — с удовольствием собезьянничал друг, у которого во внешности, да и в поведении, много больше детского, чем у рано, не по возрасту, заматеревшего Бориса.

— И не как и пук, а так, — усмехнувшись своему вкладу в культуру предков, отозвался я.

— А… — догадался Лёшка, выразительно похлопав себя по карману, где угадывалась пачка папирос, — ну пошли, что ли… постоим.

Девочки, хотя и выбрались с нами из-за стола, отошли отдельно, и я невольно залюбовался ими. Красивые у нас девчонки! Куда потом что денется…

Стареют здесь удивительно рано, и дело, я думаю, не только в отсутствии уходовой косметики или фитнеса, но и, в первую очередь, в некачественном питании. Основная еда — картошка, да каша, да пироги… от бедности[29]. Вот так и наедаются жопы и щёки, вот так и появляются хронические заболевания… Впрочем, здесь и сейчас это считается нормой.

А пока — красавицы… Девочки не курят, а (готов поспорить!) обсудить всё происходящее им прямо-таки не терпится! Это для нас всё в общем-то очевидно, а для девочек всё это «А она сказала…» и «А он та-ак посмотрел…» необходимо почти так же, как воздух.

Вон, уже смотрят в нашу сторону… Фыркают, смеются в ладошки, обсуждают что-то… Со стороны кажется, так невесть как интересно! А на деле, скорее всего, просто смешинка в рот попала — возраст такой!

Помахав им рукой и вызвав новую волну смешков, развернулся и пошёл вслед за ребятами. Далеко идти не стали — зашли за бараки, да и закурили, негромко разговаривая о разном, обходя тему собственно нашего отъезда.

Лёха жестом фокусника вытряхнул из рукава большого, не по росту, отцова пиджака, бутылку «Плодово-ягодного», и она пошла по кругу, как братина. Пили из горла, молча, и никто никого не подначивал, как это обычно бывает.

У большинства ребят родители приезжают на два-три, редко — четыре года, имея намерение осесть потом в более цивилизованных местах. Все понимают, что, так или иначе, мы разъедемся по Союзу, и может быть, не увидимся никогда.

Настроения не то чтобы грустные, но скажем так — несколько минорные. Как-то вдруг стало ясно, что впереди расставание и взрослая жизнь, и что на следующий год из посёлка так или иначе уедут почти все мои одноклассники, и скорее всего, навсегда.

— Садись, — Борис, допив бутылку и пустив дым колечком, похлопал по бревну рядом с собой.

— Нет, спасибо… — отмахиваюсь я, — насиделся, аж жопа затекла!

Курили почти молча, роняя иногда слова и переглядываясь. Да и о чём говорить? Всё уже сказано… Я пообещал писать Ваньке и Лёхе, а если вдруг потеряемся, писать просто на адрес школы, такая вот здесь традиция. Не самая глупая.

— О! — нарушил неловкое молчание Ванька, прислушиваясь к звукам застолья, — Плясовую завели! Пойдём?

Боря, вспомнив, по-видимому, о подруге, подхватился с энтузиазмом, заразив им остальных.

— Чуть погодя подойду, — хмыкаю я, — Пройдусь…

— А, ну да… — сочувственно вздохнул Ваня, думая, наверное, что меня охватила ностальгия. Ещё раз оглянувшись, он скрылся за углом, оставив меня одного.

«— Чёрт… а ведь действительно, — с удивлением констатировал я, — наверное, остатки доставшихся мне чувств заиграли внезапно новыми красками. С одной стороны — слабые отголоски ностальгии, с другой — уехать отсюда хочу так, что аж до дрожи…»

Усмехнувшись этой нелепой двойственности чувств, я отлип от стены и сделал было пару шагов в сторону застолья, но услышал какие-то звуки за сараями. После короткого раздумья любопытство победило по очкам.

— Однако… — прошептал я, не отрываясь от щели в стене сарая.

— Не надо… — женщина слабо отпихивала мужчину, лезущего ей за пазуху, — Ну же, пусти…

— Не моё дело… — говорю почти беззвучно, хотя… себе-то чего врать, хочется посмотреть…

— Не моё, — повторяю ещё раз, но не отрываюсь от щели.

— Не надо… ну, прошу тебя…

В этот момент мужчина отпрянул на миг, и я узнал Люську из соседского барака. Дебелая молодуха с обильными достоинствами, мечта всех прыщавых пацанов по соседству. А вот мужик мне незнаком… но точно — не супруг!

— Та-ак… — шепчу, оправдывая подглядывание тем, что если вдруг что, то как вступлюсь… даже полено нашарил. Крепкое!

А мужик, тем временем, шагнув вперёд, по-хозяйски залез ей за пазуху, вывалив наружу внушительную, несколько обвисшую грудь с большим коричневым соском.

— Саша… — она оттолкнула его, и я покрепче сжал полено, — Ну что ты… а вдруг увидит кто?!

— Некому… — хрипло отозвался мужик, резко задирая на ней подол платья и приспуская то, что нельзя назвать иначе, как панталонами. Запустив пятерню ей между ног, он завозился, ероша пальцами густые кудряшки и заставляя раздвигать ноги.

Слабо охнув, женщина притянула его к себе, впиваясь в губы. Снова возня… и вот, спустив ей панталоны до колен, мужчина развернул её к себе задом и нагнул. Люська как-то привычно прогнула спину и упёрлась в спину сарая…

… а я только сейчас смог оторваться от подглядывания. Возраст, мать его…

«— Хорошо, что куртка на мне достаточно длинная…»

— Не ругай меня, маманя, не ругай так грозно! — с привизгиваньем вбивала каблуки в землю раскрасневшаяся женщина, — Ты сама была такая — приходила поздно!

— И-и-эх! — завизжала она, закружившись вокруг и отчаянно размахивая сорванным с головы павловским платком.

— Я бывало всем давала, — выскочила немолодая баба, неуклюже, но задорно притоптывая, держа в руке накрахмаленный носовой платочек, — повороты от ворот. А сейчас одна осталась, никто замуж не берёт! И-и-эх!

— Бросай свово плешивого! — задорно заорал какой-то дедок, срывая с головы кепку и обнажая блестящую лысины, — Возьму, Нюрка, вот ей-ей возьму!

— У тебе, старого, уже пороха нет! — отозвалась вместо Нюрки другая женщина, — Песок только один!

— Уж на Нюрку-то мово песка хватит! — хорохорился дед, забавляя собравшихся.

Плясать выходят всё больше женщины, но хватает и мужчин, а коллекция частушек, с въевшимся в кости черепа «И-и-эх», кажется, останется со мной навечно. А ещё — юмор, истинно народный, ниже пояса!

Усевшись за стол, я подпёр голову руками, глядя на самодеятельность, и понимая, что вот это всё будет сопровождать меня ещё очень долго…

— Гля… — пхнул меня локтем Ванька, которому, в отличии от меня, происходящее нравится, — Барсукова пошла! Нет, ты гляди…

Послушно гляжу, понимая, что, наверное, есть что-то важное в том, что тётя Вера Барсукова вышла, в свою очередь, орать частушки, визжать и ломать каблуки. Но для этого нужно понимать контекст… и хотя бы знать, кто это вообще такая!

— Убиваю-ут! — прорезал звуки музыки истошный женский вопль, — Помогите-е!

— Люська… — ахнул давешний лысый дед, нахлобучивая кепку…

… и вся толпа, как были, ломанулась за бараки.

«— Чёрт… надо было спугнуть, и ничего бы не было» — всполошился я, уже представляя трупы…

… но никого там, к счастью, не убивали, а вот били — долго! Сам я так ни черта и не увидел, но разговоров было…

… и по словам старожилов, отвальная удалась — лучше не придумаешь! На славу!

* * *

Ворочаюсь без сна, то и дело поглядывая на старенький будильник, стоящий на открытой посредине книге Диккенса, вместо закладки. Фосфоресцирующие стрелки подсвечивают цифры, и время тянется так медленно…

Всё-то кажется, что часы сломались… хотя чему там ломаться?! Простейшая механика, которая может только работать, отставая или спеша на несколько минут в сутки, или не работать вовсе.

В голову лезут непроизвольные мысли о том, что время субъективно, и, наверное, правы те, кто говорит, что время иллюзорно, и о том, что его можно назвать четвёртым измерением.

Вздохнув, я попытался выбросить из головы эти мысли, пришедшие… хм, не ко времени, перевернулся на живот, и, обняв подушку обеими руками, принялся считать овец под негромкое похрапывание отца. Несколько овец спустя они начали упрямиться, упираться и трансформироваться во что-то непонятное.

И вот, через ограждение прыгает стилизованный, даже несколько карикатурный, но вполне узнаваемый Альберт Эйнштейн. Прыгнув несколько раз, он покачал кудрявой головой и уселся на ограде, укоризненно глядя на меня. Вытащив откуда-то зеркало с большой ручкой, он причесался пятернёй, превратившись в Эйнштейна-Чибика и показав мне язык.

Уже понимая, что засыпаю, я неосторожно повернулся… и переполненный желудок разбудил меня! Сна ни в одном глазу…

— Чёрт, — шепчу еле слышно, кусая уголок подушки, — ну знал ведь, что не стоит нажираться!

Увы, но я ещё не вполне понимаю возможностей доставшегося мне организма, и, скажем так, несколько переоценил его. Когда ешь с подходцами, по чуть, делая перерывы на покурить, попеть-поплясать, то всё съеденное, кажется, куда-то проваливается, но это, чёрт подери, только кажется…

Ещё раз глянув на часы, стрелка на которых только-только подползает к полуночи, я, плюнув на всё, встал, и, накинув куртку, вышел во двор.

— Зябко, однако, — сообщаю невесть кому, — и не скажешь, что лето!

Ветер стих, и если верить висящему на двери барака термометру, сейчас всего-то восемь градусов. Но в остальном погода стоит замечательная, а звёзды, которых не перекрывает стоящая в городах пелена смога и огни рекламы, кажутся необыкновенно крупными и близкими. Так, будто Земля стала ближе к ним в несколько раз…

— Романтика, — хмыкаю собственным мыслям, и, хлопнув себя по голове, осторожно возвращаюсь в комнату. Выдув несколько кружек воды и прихватив папиросы со спичками, проблевался в туалете, а потом долго умывался и полоскал рот под рукомойником. Ещё дважды повторил это, и наконец, почувствовал себя почти нормально, во всяком случае, живот перестал напоминать раздутый барабан.

Прикурив, я сделал несколько затяжек, глядя на звёзды, а после, забычковав папиросу, спрятал её назад и вернулся в комнату. Утомлённый сегодняшним днём, я начал уже было засыпать, как заворочались родители. Сперва отец вышел в туалет, а после проснулась мать.

— … в глаза улыбаются, — горячечно шептала она, — а за спиной такое говорят, что иногда хочется за космы схватить и по земле повозить!

— Н-да… — неопределённо отозвался отец, и, по-видимому, поняв, что спать ему в ближайшее время не дадут, закурил.

Я вздыхаю… пытался с ними на эту тему говорить, но от меня просто отмахнулись! А я-то считал их, ну… более адекватными. Но как ни крути, родители у меня — часть этого времени, со всеми, так сказать, особенностями…

— А эта… у-у, сучка! — завелась мама, — Ненавижу! Прокофьевна, карга старая… Ртом своим беззубым шамкает, что дескать, в старое время такой, как наш Мишка, жену бы себе нормальную не нашёл. Такому, сказала, порченую за счастье!

— Что ты хотела от дур малограмотных? — с деланным спокойствием отозвался отец. А я, вздохнув, положил руки за голову и обратился в слух. Спать хочется… но ведь не засну, пока не наговорятся!

Этот шёпот, он же хуже обычного негромкого разговора… Не помню, это только у меня так, или именно что свойства мозга, но разговор я могу пропустить мимо ушей, а к шёпоту прислушиваюсь всегда!

— А Зина ещё говорила потом, что ей Нинка… ну та, которая из бухгалтерии! Да, да… толстая… Так вот, она сказала Зинке, что мы с тобой ещё не слишком старые и могли бы ещё одного ребёночка завести! Нормального! А ещё, что это потому, что мы…

Она зашептала что-то на немецком, а я, как ни вслушивался, не смог ничего понять, хотя знакомые слова несколько раз проскакивали. Впрочем, немецкий я знаю на уровне чуть большем, чем нужно для того, чтобы объясниться в аэропорту или ресторане, а диалектов в Германии чёрт те сколько…

«— Надо будет потом поинтересоваться как бы невзначай, — мысленно отмечаю я, — откуда немецкий? Мы ж Савеловы… или нет?»

— … а Марина, — продолжала мама, — Ну, та… из конторы! На которую ты заглядывался в тот раз!

Она, по-видимому, для выразительности, сказала несколько слов на немецком.

— Скажешь тоже, заглядывался! — возмутился отец, — Она себя так вызывающе вела, что ничего удивительного! Все тогда на неё заглядывались! Песочили потом…

— Да не оправдывайся, — чисто по-женски отмахнулась мама, — и не перебивай! Да… Марина этой суке так и говорит: а давай, говорит, я тебя по голове стукну чем-нибудь, и посмотрим, будешь ли ты потом заговариваться или ещё что!

— Хм, метко, — одобрил отец, — А она?

Выдохнув, я натянул на голову подушку. Интересное кончилось, и началась та, женская часть разговора, когда одно и тоже пережёвывается по двадцать раз, а мужчина обязан вовремя поддакивать, задавать вопросы, охать, ахать и возмущаться. А иначе он — чурбан бесчувственный!

Они всё шептались и шептались, мешая мне спать… Не выдержав, я заворочался громко, и родители наконец-то сбавили громкость, а вскоре и вовсе замолчали.

С утра мама подскочила ни свет, ни заря, бодрая и нервная. Солнце только-только начало появляться на небосклоне, а мама, с кругами под глазами и паникой в глазах, уже везде!

— Миша, ты куда документы положил? — интересуется она, выскакивая во двор в калошах на босу ногу.

— В чемоданчик фанерный, — отвечаю, выплюнув изо рта щётку, — а что?

— А… нет, ничего… — и что это было?

… но оказалось, это было только начало! К пяти утра она перетряхнула все чемоданы, баулы и узлы, по-своему переложив часть вещей. Не то чтобы что-то сильно изменилось…

— Ты кушай, кушай… — погладив меня по голове, она наливает чай, ставит на стол разогретые пироги и пирожки, холодные котлеты, сало и сковородку с картошкой, — Кто знает, когда нам в следующий раз поесть удастся!

С некоторой паникой гляжу на это изобилие и перевожу взгляд на отца. Тот хмыкнул и вызвал огонь на себя.

— Люд! А ты не помнишь, куда ты Мишкины документы положила?

— Да как же не помню! — всплеснула та руками, — В шкатулку!

— А шкатулку? — уточнил отец.

— В жёлтый чемодан, — отозвалась она, не прекращая хлопотать на кухне, где пока только мы трое.

— Точно? — коварно поинтересовался отец.

— Да точно, точно… или нет? — вытерев руки полотенцем, мама спешно умчалась в комнату — проверять!

К шести утра мы успели дважды поесть, заново переложить все чемоданы, обмотать банки с заготовками дополнительными слоями бумаги и совершенно измучаться.

Барак к этому времени уже начал просыпаться, и тётя Зина, выйдя во двор, о чём-то шепчется с матерью, и глаза у обеих — мокрые! Вот тоже… персонаж!

С одной стороны — как вспомню её жадное любопытство и «Обсикался»… А с другой — ведь бежала же она тогда, с медведем… с корягой! Пусть даже мишка тот был неопасный, ягодный, сытый…

… но всё ж таки, мать его, хищник!

Дядя Витя, хмыкает постоянно, беспрестанно курит и непроизвольно поджимает губы. Видно, что он расстроен…

В полседьмого утра за нами приехала «Буханка», и шофёр, сонный и похмельный, вылез и поздоровался со всеми, зевая во всю нечищеную пасть и показывая золотые коронки. Он попытался было помочь с погрузкой, но мать шуганула его, и мужик, философски пожав плечами, забрался в кабину, перекурил и задремал, заметно похрапывая.

Провожать нас вышел весь барак, включая противную Светкину бабку… хотя мы, пожалуй, легко обошлись бы без неё!

— Ну… всё, Зиночка… всё… — мать откровенно хлюпает носом, — всё, что осталось — тебе… Ну да я уже говорила!

Наконец, мы забрались в «Буханку», почти тут же с нами влезли тётя Зина и дядя Витя, и машина медленно поползла к порту.

— Сам понимаешь, Аркадьич… план! — не вполне понятно сказал на прощание золотозубый водитель.

Мы остались на пристани с кучей всяческого барахла. В новую жизнь мы увозим старые, истоптанные сапоги, калоши с засунутыми туда засолками, пальто с надкусанным молью каракулевым воротником, банки с вареньем и прошлогодней икрой, отцову телогрейку с подпалинами от папирос… Вся наша жизнь поместилась в нескольких чемоданах, баулах и узлах.

Дядя Витя и отец курят, вздумав напоследок зачем-то обсуждать работу. Мать с подругой, постоянно промокают глаза, говорят что-то бессвязное и жалко улыбаются. А я…

… а ко мне пришли друзья и приятели. Вот казалось бы…

… я нисколько не жалею, покидая посёлок. Мне здесь тошно, душно…

Но я бы взял с собой Ваньку и Лёху, дядю Витю и может быть даже тётю Зою! Хотя казалось бы…

Ближе к восьми утра пришла баржа, мягко встав к причалу бортом, и недовольные матросы помогли нам с багажом, затащив его в крохотную каютку с двухъярусными койками и единственным окошком.

— Долго ещё? — поинтересовался отец, угощая матроса папиросой.

— А вот сейчас и пойдём, — равнодушно ответил тот, пряча папиросу за ухо.

— Ага… — озадачился отец.

— Да корреспонденцию только передать, и вас забрать, — снизошёл водоплавающий.

Почти тут же капитан или штурман заорал что-то не вполне членораздельное, где я понял только мат, и матросы начали суетиться. Гудок…

… и я, стоя у борта, провожаю взглядом северный посёлок, который становится всё меньше и меньше, пока окончательно не скрывается за поворотом.

Глава 13 Сионист

Приглушив двигатели, баржа медленно дрейфует по течению, не подходя к пристани. Я, мучимый вполне понятным любопытством, задаю десятки вопросов, но речники, занятые делом, либо отмахиваются от меня, и не всегда цензурно, либо говорят что-то односложное и ни черта непонятное. Все орут, перекрикивая шум, скрежещет и гремит железо, царит деловитая суета.

Выдохнув раздражённо, я подошёл к борту и сплюнул, перевесившись через борт.

— Отойди на… малой! — заорал небритый тип в фуфайке на босу грудь и мятой фуражке, блином сидящей на нечёсаной голове, — Не мешай людя́м!

Недобро покосившись на него и уже прикидывая, как бы я его гасил в случае развития конфликта, развивать ситуацию всё ж таки не стал и отошёл к родителям.

«— Нда… — прижавшись боком к маме, опомнился я, — вот это меня штырит! Уровень агрессии на ровном, в общем-то, месте, взлетел так, что я, действительно, был готов драться с этим… Эзопом! Тяжеленько мне придётся…»

Речники тем, тем временем, с помощью таля спустили шлюпку, а затем, быстро и откровенно небрежно, выгрузили наши пожитки.

— Банки… — слабо простонала мама, кусая губу и набухая слезами. Отец, скрежетнув зубами, смолчал, медленно прикрыв глаза. Он, как я понимаю, переживает не из-за банок, а из-за реакции супруги.

— Прошу панове на выход! — изгибаясь в шутовском поклоне, сказал подскочивший матрос под гогот остальных речников. Мать, зло усмехнувшись и будто вспомнив что-то, очень ловко подвязала концы длинной юбки между ног, превратив её в подобие шаровар, и едва ли не ссыпалась по штормтрапу.

«— Однако… — мысленно восхитился я, примеряя ситуацию на себя, и понимая, что чёрта с два… — как много я не знаю о родителях!»

Отец спустился ничуть не менее уверенно, а я, не имея ни опыта в таких вещах, ни нормальной физической формы, спускался, сам себе напоминая ленивца.

— Не трусь, малой! — подначил меня из шлюпки немолодой матрос с той хитроватой физиономией, какая бывает у деревенских мужичков, мнящих себя большими дипломатами и стратегами, — Мимо воды не промахнёшься!

На подначку я не повёлся, и, ступив на дно шлюпки, постарался взглядом пожелать ему всего хорошего, и особенно — настроения.

— Кхм… — озадаченно сказал речник, виляя взглядом и затыкаясь.

— Я тово… — не сразу сказал он, нервно дёргая неряшливый длинный ус, — руку потянул! Так что, тово… на руль сяду, а вы — тово… на вёсла.

Отец крутанул шеей, но смолчал, кривовато усмехнувшись — по-видимому, у них были какие-то договорённости, и капитан баржи сейчас нарушил их. Я мысленно поставил ему «плюсик» за умение держать себя. Скандалить, да и просто бубнить себе под нос что-то нелицеприятное, в такой ситуации было бы жалко и смешно, но сказать по чести, мало кто удержался бы!

— Может, я на вёсла сяду? — неуверенно предложила мама, глядя на меня извиняющимся взглядом. Я дёрнул плечом и сел скамью… или как она там правильно называется у водоплавающих?

«— Мужское и женское, — философски размышлял я, всем худосочным телом наваливаясь на весло и бездумно поглядывая вокруг, — кухня и прочее — женский мир, а ремонт или вот гребля — мужской. Хм… странное разделение, как по мне, ну да ладно. Надо такие вещи просто запомнить и принимать, как есть, чтобы не попасть в неудобную ситуацию!»

Стали понятней рассказы о том, как мужик, придя с работы голодным, при полном холодильнике ждёт задерживающуюся супругу, не в силах подогреть себе миску борща. Если он воспитан в такой патриархальной парадигме, то может даже не понимать, что в его поведении, в его модели семейного очага, что-то не так!

«— А вода, к слову, грязненькая!» — отмечаю машинально, провожая взглядом плывущее по реке мазутное пятно, причудливо играющее под лучами солнца. Эра пластиковых пакетов ещё не пришла, но дизельное топливо в реку сливают, не задумываясь, чему я не раз становился свидетелем за время нашего короткого путешествия.

Я быстро устал, двигая веслом тяжёлую шлюпку, и мысли остались обрывистые, да и те — матерные… Через несколько томительно долгих минут мы пристали среди бочек, штабелей брёвен и металла, пахнущего окалиной, выгрузив вещи в маленьком, пропахшем мазутом тупичке возле самой воды.

— Ну так вот… — косноязычно сказал речник, широким жестом поведя рукой, — а то сам понимать должо́н, Иван Аркадьич!

Отец смерил его тяжёлым взглядом, и матрос, откровенно ослабнув коленями, заюлил.

— Не, ну а я что… Сам понимать должо́н. Здесь вам не тут, а ого! Пригляд! Государево око, оно тово…

Он так откровенно юродствовал, что отец, ещё раз смерив его взглядом, смолчал, не став связываться с человеком, который, в общем-то, и не виноват в создавшейся ситуации. Винтик!

— Да ты не боись! — крикнул напоследок речник, выгребая от пристани, — Любому рупь дашь, и он тебя куда хошь довезёт!

— Ладно… — тяжело сказал отец после недолгого молчания, окидывая взглядом окружающие нас портовые пейзажи, полные звуков, запахов и своеобразной индустриальной жизни, — здесь постойте, а я, действительно, попробую попутный транспорт найти.

Я угукнул, и, оставшись на ногах, принялся рассматривать окружающую меня действительность, не отходя от сидящей на вещах мамы. Не являюсь любителем социалистического реализма и заводских пейзажей, но право слово, есть в этом что-то завораживающее.

Все эти гудки, скрежет металла, работающие портовые краны, то и дело проезжающие грузовики и трактора с прицепами и без, не вполне членораздельное рявканье начальников и диспетчеров из развешенных повсюду громкоговорителей не то чтобы сильно впечатляет, но какие-то струнки моей души несомненно затрагивает. Всего лишь небольшой речной порт в захудалом райцентре, а поди ж ты!

«— Кстати, почему такие странности с перевозкой?» — в который уже раз озадачился я вопросом. Родители, увы, отмахиваются…

Судя по всему, прежний-я не успел поставить себя достаточно серьёзно, а родители у меня хотя и любящие, понимающие и принимающие во внимание мои нужды и чаяния, в целом достаточно авторитарны. Хотя… с чем сравнивать! На местном фоне они, пожалуй, вполне либеральны…

Не думаю, что подвоз попутных пассажиров на барже является чем-то вовсе уж уголовным. Здесь, в этом времени, с такими вещами намного проще. Какие-то попутные шабашки и неофициальные договорённости пронизывают общество сверху донизу, что с одной стороны временами упрощает жизнь, а с другой…

Вот не верю я, что власти махнули рукой! Сексоты здесь везде, и, не утруждая себя большим документооборотом, можно быть в курсе всех мало-мальски важных вещей, не оставляя при этом подписей на документах, могущих оказаться компрометирующими.

Ну и полагаю, при существующем порядке вещей едва ли не любого можно брать за жопу и инкриминировать как минимум преступную халатность, сообщничество, предварительный сговор и прочие охранительские вкусняшки. Сама система заточена под регулирование в ручном режиме и телефонное право, и думаю, не случайно!

Сбивая с мыслей, подъехал отчаянно чадящий и тарахтящий старый грузовик, чуть ли не ленд-лизовских времён. А вернее всего и не «чуть» — здесь, в нашей глуши, можно встретить ископаемые механизмы и более давних, едва ли не легендарных времён.

Высунувшийся из двери водитель, коротко стриженый немолодой мужик с обветренным лицом, левую часть которого пятнает след давнего ожога, ловко развернулся и подал назад, остановившись в метре от нас. Заглушать грузовик он не стал, и, соскочив, похромал к вещам.

Откинув один из бортов, с кузова соскочил улыбающийся отец, и мы вчетвером, подсадив маму наверх, очень быстро и аккуратно загрузили вещи.

— Вы там не высовывайтесь, — велел мужик, закидывая в рот папиросу, — от греха. Оно конечно, сверху видно всё, но и дразнить начальство не стоит.

— Ага… — чуточку озадаченно кивнул я, усаживаясь на дно кузова, на почти чистую деревяшку. Очередные правила игры в этом времени, понимать которые я начну не скоро…

Отец уселся в кабину вместе с водителем, машина дёрнулась и мы поползли по территории порта на скорости едва ли в десять километров в час. Впрочем, я не жалуюсь… это много лучше, чем тащить все наши чемоданы, баулы и узлы самостоятельно!

Ехали сложными кривоколенными путями, и я, хотя и не высовывался за высокий борт, успел увидеть достаточно многое.

«Интересно», — невольно констатирую я, жалея, что там, в моём времени, никогда не бывал в порту, если не считать за таковые причалы с морскими трамвайчиками и катерами для аренды. А оказывается, чёрт возьми, это очень интересно… или это во мне подростковое любопытство говорит, помноженное на острую нехватку информации?

Мне попросту скучно… Я привык к огромному потоку информации, к её доступности и возможности выбора. Одна только платформа ЮТуба чего стоит, а ведь и помимо него есть масса интересного!

А здесь, в этом времени — скудные новинки Советского кинематографа, футбол-хоккей, да пожалуй, рыбалка, вот и все развлечения среднего обывателя, не считая «Беленькой». Ну а для эстестствующих интеллектуалов имеются театральные постановки и книги, хоть сколько-нибудь отличающиеся в лучшую сторону от кондовой советской литературы.

Ещё власть пытается впихнуть обществу некий культурно-пропагандистский эрзац с газетными передовицами, тонно-кубометрами и дружественными африканскими странами, ступившими на Путь Социалистического Развития, но силос этот откровенно не жующийся.

«— Я так скоро и в Мавзолей пойду, на мумию Вождя смотреть, — мелькает в голове странное, — От скуки! Какое ни есть, а впечатление!»

Через несколько минут территория порта кончилась, грузовик остановился перед символической границей, и какой-то мужик в фуражке, встав на подножку, пристально оглядел нас.

— Сидите пока! — приказал невидимый отец, о чём-то разговаривая с охранником. Минута… грузовик снова дёрнулся, и мы выехали в город.

— Всё! — заорал довольный отец, высунувшись из двери и перегнувшись к нам, — Можете нормально сесть! Только держитесь крепко!

Я воспользовался этим разрешением, и, встав, вцепился в кабину, воображая себя на римской колеснице. Воображалось хорошо…

Асфальтированная, но изрядно разбитая дорога (где ты, знаменитое советское качество?!) ведёт мимо промзоны и пустырей, между которыми тулятся дома и домишки частного сектора, и надо сказать, что они меня ни разу не впечатлили.

«— Какие-то они маленькие…» — озадаченно думал я, вглядываясь в неказистые строения, сделанные, судя по всему, из того, что под руку подвернулось. Во всяком случае, ни красного кирпича, ни чего-то подобного, видно не было.

Даже не брёвна, хотя казалось бы! Некоторые из них в процессе постройки, и строят, если верить тому, что я вижу, всё больше из самодельных шлакоблоков, шпал[30](!) и битого, невесть откуда притащенного, вторичного кирпича. Крыши покрыты всем подряд, от шифера и крашеных листов жести, до чего-то рубероидного, и порой всё это, в разных сочетаниях, я вижу на одном доме.

Народу на улицах немного, преимущественно белоголовые детишки сопливого возраста, вперемешку с козами и собаками, шатающиеся без всякого присмотра. В основном босиком, замурзанные… но вполне, кажется, счастливые.

Изредка попадаются возящиеся по хозяйству или бредущие по обочине немолодые женщины в платках, долгополых юбках и платьях таких фасонов, какие, наверное, они носили во времена своей давно ушедшей молодости, и не удивлюсь, если это было до Революции! Старики попадаются много реже, и они, как правило, одеты более современно, хотя встречаются вовсе уж архаичные типы.

Все взрослые, попавшиеся мне на глаза, за исключением парочки вовсе уж ветхих старух, дремлющих на лавочках и выглядящих так, будто готовы вот-вот отойти в лучший для них мир, заняты делом. Выливают на обочину помои, развешивают бельё, передвигаются, подняв к небу задницы, на огороде или в палисаднике, что-то чинят, пилят или колют дрова…

Общественный транспорт, судя по всему, представлен слабо. В последнем не уверен, но очень уж много идёт по обочинам стариков и старух, нагруженных связанными вместе узлами, перекинутыми через плечо, так что куда там ослику!

А это значит, что либо с автобусами серьёзные проблемы, по крайней мере здесь, в предместье…

… либо всё проще. С рублёвыми колхозными пенсиями особо не раскатаешься, а старики, как я уже заметил в посёлке, не ценят своё время и трудозатраты.

В который раз уже отмечаю, что старшее поколении в принципе не умеет отдыхать, и, кажется, не очень понимает, что это вообще такое…

Потянулись дома на несколько семей и бараки, несущие на себе отпечаток времени и некоторую благоустроенность. Снова промзона вперемешку с пустырями и домами, и наконец, миновав предместья, мы оказались на окраине города.

Потянулись двух и трёхэтажные дома, вывески магазинов, аптеки, здание школы, небольшой рынок с деревянными прилавками и таким же навесом. Несколько достраивающихся хрущёвок в окружении груды строительного мусора и отвалов, с отвычки кажутся едва ли не небоскрёбами.

Я прищурился, желая разглядеть приближающийся центр…

… а потом мелькнула вывеска «Районный комитет КПСС» и стало понятно, что вот это и есть центр!

Еще несколько минут езды, и мы оказались посреди квартала двухэтажных домов, обшитых серым, выветрившимся от времени и дождей тёсом. В глубине, во дворах, виднеются до боли знакомые туалеты, прячущиеся среди сараев и кустов, да время от времени показываются на глаза колонки с водой, окрашенные в синие цвета разной степени яркости и облезлости.

В один из таких дворов мы и въехали, спугнув зашедшуюся яростным лаем мелкую рыжеватую собачонку. Подъехав к деревянным столбам, меж которых, повиснув на натянутых верёвках, сушится чьё-то ветхое постельное бельё вперемешку со штопаными носками, сарафаном и лифчиками, мы остановились. Водитель, не заглушая мотора, помог выгрузиться, и, обнявшись на прощание с отцом, уехал.

— В одной дивизии служили, — мельком пояснил отец, заметив мой интерес.

«— Однако…» — озадачился, пытаясь вспомнить, упоминал ли отец хоть раз, что воевал? Впрочем, он и о том, что сидел, тоже не говорил…

Грузовик уехал, а мы остались посреди двора, на радость парочке стариков и ребятне, начавшей брать нас в полукольцо.

— Люда? — из окна второго этажа почти по пояс высунулась женщина, близоруко щурясь на нас и вытирая руки о клетчатое полотенце, — Приехала-таки со своими?

— Я, Фая, я! — задрав голову, радостно отозвалась мама, необыкновенно помолодевшая и воодушевившаяся.

— Сейчас! — тотчас отозвалась женщина, и, уже из глубины квартиры, ещё раз, глуше и тише, — Сейчас!

Несколько секунд спустя она выскочила из подъезда в тапочках на босу ногу, и они с мамой поспешили друг другу навстречу. Крепко обнявшись раз, да другой, они начали говорить почти одновременно, мешая русский с немецким.

А я, глядя на характерный профиль тёти Фаи, и разобрав-таки несколько слов, которые в моём времени знает едва ли не каждый, понял вдруг…

… что это — ни черта не немецкий, а совсем даже наоборот…

— Так что мы стоим?! — экспрессивно воскликнула тётя Фая, хватаясь за один из чемоданов, — Пойдём! Вы, наверное, устали с дороги…

— Лёва-а! Лёва-а! — неожиданно заорала она над самым моим ухом, и это таки-да — голос у неё есть! В смысле — громкий, а не оперный…

— Да-а! — раздалось вскоре откуда-то из-за домов, и вскоре показался мальчишка двенадцати, отчаянно носатый, с подживающим синяком под глазом и такими шалыми, нахальными глазами, что легко было догадаться — этот еврейский мальчик если днём и со скрипочкой, то вечером с футболом, и хорошо, если не с кастетом — после!

— Лёвочка, золотце! Это тётя Ханна! Ты давно её видел, но наверное, хорошо запомнил и очень любишь! — представила она мою маму. Мальчишка кивнул с некоторым сомнением, но согласился, что очевидно — таки да, помнит и любит! А куда он, собственно, денется от любящей мамы?

— А это Шимон, — представила тётя Фая моего отца, — и Моше!

«— Кто? Я?! А мама, значит… и папа?! О-о…»

Поймав себя на том, что начал трясти головой, как припадочный, я подхватил чемодан и один из баулов, пока тётя Фая говорит…

«— О она что, в самом деле тётя, или так? О-о… да какая разница?! Моше! Бля…»

… и принялся ждать, пока тётя (!) Фая закончит грузить сына информацией о драгоценных нас, и не отошлёт его к папе Боре, который служит здесь при Дворце Спорта, и совсем скоро будет здесь, и будет очень рад!

Затаскивая вещи на второй этаж по узкой, поскрипывающей деревянной лестнице, я всё никак не могу собраться с мыслями.

«— Моше! Я?!»

Попытки поднять пласты памяти, доставшейся мне по наследству, не привели ни к чему интересному. Вот что характерно — прекрасно помню всякое такое… эмоциональное, вплоть до (частично) отношения к разным учителям, хотя на хрена это мне…

Но о своём еврействе — ни черта! Вообще ничего! А ведь должно было, должно… Наверное, эту тему как-то поднимали, но вскользь, и она проскочила из одного уха в другое, не оставив в извилинах мозга заметных следов.

За несколько ходок перетащили вещи. Отчаянно суетящаяся и без умолку болтающая тётя Фая, распихивала их по антресолям и шкафам вместе с мамой, мягко, но непреклонно отстранив нас с отцом от столь важного и ответственного дела.

— Ой, вы ж с дороги! — спохватилась она, всплёскивая руками, — Вон, пройдите на кухню! У нас отдельная кухня! Борух тогда сказал, что если хотите, чтобы он работал там, где сейчас, то ему или да, или он нет! И что вы думаете?

Театральная пауза и игра лицом показались мне чрезмерными, но мама, по-видимому, росшая в такой атмосфере, явно наслаждалась всей этой МХАТовщиной местечкового разлива.

— Дали! — поставила наконец точку тётя Фая с видом Наполеона.

— Да что ты говоришь! — всплеснула руками мама, кинувшая на отца не расшифрованный мной взгляд.

— Да! Да! — с ещё большей экспрессией ответила хозяйка квартиры, для убедительности постукивая плотно сжатым кулачком по открытой ладони.

— Да, так что ж вы стоите? — тут же переключилась она на нас, — Кухня тама, и будьте, как дома!

Переглянувшись, мы с отцом поспешили зайти в малюсенькую, чистенькую кухню, где по очереди экономно умылись в рукомойнике, вода из которого с жестяным звоном капала в оцинкованное ведро. После этого нам провели быструю, но очень информационно наполненную экскурсию по крохотной двухкомнатной (!) квартире…

— … и кладовка, кладовка! — широким жестом показала тётя Фая на дверь, — А вид? Нет, вы даже не представляете, какой вид!

Она подвела нас к окну и заставила посмотреть вдаль, стоя рядом со скрещенными на груди руками и невероятно самодовольным лицом. Заверив её, что со второго этажа открывается чудесный панорамный вид на двор с сараями и туалетом, и на другой двор, с сараями и кривоватым турником из лома, закреплённого поржавелыми скобами на деревьях, мы поспешили ретироваться…

Отец — покурить, а я, пробормотав что-то о необходимости получше разглядеть столь чудесный двор, выскочил следом за ним, почти тут же наткнувшись на Лёву, идущего рядом с рослым мужиком, носатость и нахальный вид которого не оставлял никаких сомнений в том, что генетика — вот она! Работает!

— Здаров! — Борис, он же Борух, по-простецки протянул руку отцу, — Шимон, так?

— К Ивану больше привык, — ответил тот, покосившись на меня.

— Да я как бы тоже… — бормочу еле слышно. Отец на это только виновато пожал плечами и отвёл глаза.

— Уже, я так вижу, с Фаей познакомились? — с лёгкой улыбкой осведомился Борис, — Вы не переживайте! Она так-то спокойная…

— Угу, — скептически брякнул Лёва из-за спины отца, и, поймав мой взгляд, отчаянно замотал головой.

— … сейчас с Лидой наговорится, и успокоится, — продолжил мужчина, будто не слышавший своего сына, — А вы, я так понимаю, только что с дороги? Голодны?

— Нет, нет… на барже два часа назад позавтракали, — излишне резко отозвался отец, и я подтверждающее кивнул. В дорогу нас собрали капитально. Все эти пироги, пирожки, калёные яйца и ветчина были у нас в масштабах устрашающих. Едва ли не каждый знакомый хотел внести свою лепту, дав нам что-нибудь в дорогу, ну а знакомых у нас в посёлке, как выяснилось, очень много…

А на барже у мамы включилось извечное «Ешьте, чтобы не пропало!» И мы ели… Господи, как мы ели… через не могу, через не хочу, через надо и укоризненный взгляд…

Так что есть я не хочу, а вот…

— Туалет вон там? — осведомился я несколько напряжённо, ощущая старый, но ещё не прочитанный (для таких случаев и берёг) «Советский спорт» в кармане куртки.

— Ага… — отозвался Лёвка, — я покажу!

— А потом мыться с дороги! — решительно постановил дядя Боря, и добавил внушительно, веско проговаривая каждое слово:

— В нашем Дворце Спорта душ есть!

Намыливая руки крохотным, потрескавшимся коричневым обмылком, вполуха слушаю Лёву, который таки нашёл свободные уши…

«— Да тьфу ты! Всего пять минут, как еврей, а уже местечковый акцент в мыслях прорезался, — ужаснулся я, — Откуда только… А-а! Точно! Сериал „Ликвидация“ и Гоцман… что значит — мастерская работа! Намертво приклеилось, на две жизни!»

… а троюродный брат (!) тем временем, перескакивая с дворовых разборок до запутанных родственных связей, упоённо вываливает на меня всё, что считает важным.

— Ага… — рассеянно киваю я, смывая мыло, — а они? Так, так…

— Воду надо принести, — сообщил Лёва, привставая на цыпочки и заглядывая в бачок уличного рукомойника, — Сейчас… я тебе и колонку заодно покажу!

Заскочив в близлежащий сарай, стоящий без всяких замков, лишь с одной проржавевшей щеколдой, давно не используемой по назначению, он чем-то загремел и почти тут же выскочил со старым металлическим ведром.

— Пошли! — мотанул кузен стриженой головой, — Минут пять у нас точно есть! Пока мама не навешает папе уши, она его не отпустит.

Киваю, подмечая словечки из русского для не русских, ведь это теперь и моё, родное! Зачем мне вообще всё это…

«— А своих узнавать! — ёрнически вякнуло подсознание, — Я ж теперь этот… сионист! Скажет кто-то „Таки да“ или что-то такое же, и я тут же пойму, что он или из наших, или из Одессы! А нам, евреям, положено держаться вместе и стоить козни все остальным!»

Ёрничество моё, впрочем, несколько натужное, вымученное. Убедившись в туалете, что я — точно (!) еврей, и таки да — Моше не только по папе и маме, но и, судя по тому самому, ещё и по записям в синагоге, впал в несколько меланхоличное настроение.

В голове, разом, мешая друг другу, крутятся мысли о том, как я мог не заметить… хм, паспортных данных, так и о вынужденном пересмотре многих жизненных ценностей. Не знаю толком, чего уж мне там придётся пересматривать, но полагаю, какие-то вещи пересмотрятся сами собой…

Я не антисемит, упаси Боже! Были у меня и друзья евреи, и отношения, и деловые контакты, и всё было нормально. Собственно, о еврействе некоторых из друзей или деловых партнёров я узнавал годы спустя, и не то, чтобы они это скрывали, а просто всем было плевать.

Ну, евреи… а я вот русский! Был… Ещё немножечко финн, удмурт и эстонец, если верить генетической экспертизе. В прошлом…

Но вот как теперь быть с государством Израиль? Как теперь прикажете о нём думать? Раньше я относился к Израилю с ноткой осуждающего понимания. Дескать, молодцы и всё такое… но ведь есть и засилье религиозных мракобесов, а ещё они бедных палестинцев угнетают!

Не особо интересовался, да и вообще, можно сказать, не интересовался… а так, поверхностно всё. Но теперь меня всё это напрямую касается, и вот что-то мне подсказывает, что бытие может здорово переформатировать сознание!

«— А ещё есть дело врачей, — услужливо подкинуло подсознание давешнюю фотографию из пожелтевшей газеты, — безродные космополиты и знак равенства между сионизмом и расизмом[31], пятая графа и прочие радости… и всё это — на мне! Чёрт…»

Я ещё раз покосился на Лёву, идущего по левую руку от меня. Чернявый, носатый, изрядно лопоухий…

«— Но хотя бы имя нормальное! — иззавидовался я, — Лев! А тут… Чёрт! Я ж теперь натуральный персонаж из еврейских анекдотов. Там кого ни возьми — либо Рабинович, либо Мойша! А если я ещё и…»

Помотав головой и выбросив из неё самое страшное, я невольно ускорил шаги, проходя за угол.

— Во-он там колонка, — показал Лёва, и тут же пошёл медленнее, забормотав себе под нос что-то на идише.

— Прости? — переспросил я.

— Витька Долгов… — процедил сквозь зубы кузен с искренней ненавистью, — с дружками! Это, я скажу тебе, такой шнорер[32] и мудак!

— Ага… — озадаченно сказал я, в свою очередь замедляя шаг, и пытаясь разглядеть в фигурах подростков пресловутого Витьку.

Возле колонки, стоящей на бетонном возвышении, трое мальчишек примерно моих лет или чуть старше, и, чуть в стороне, две девчонки лет десяти-одиннадцати, одетые очень просто, и я бы даже сказал — бедно. Впрочем, здесь вообще бедненько одеваются, а дети носят латаное-перелатаное, доставшееся чуть ли не через пятые руки, ничуть этого не смущаясь.

— Эй! — услышал я, а затем раздался нахальный свист, от которого у меня на загривке волосы встали дыбом — от возмущения и предвкушения.

— Заметили… — выдохнул Лёвка обречённо.

— Бить будут? — деловито осведомился я, незаметно разминая кисти.

— Ну… может и нет, — дёрнул щекой кузен, не очень-то веря своим же словам.

— Носатый! Ты глухой ко всему, жидёныш? Давай сюда… — он добавил несколько выражений, от которых я поморщился. Лёвка выдохнул, и, покосившись на меня, как-то весь напружинился.

«— Драться приготовился, — понял я, — Никак гостя защищать собрался? А, ну да… мама чуть не сходу вывалила, что я мальчик болезненный…»

Лёва пошёл вперёд с обречённым видом, и троица недругов неторопливо, вразвалочку, двинулась навстречу.

— Я те чё говорил, Носатый… — как бы не замечая меня, начала предводитель, белобрысый, коротко стриженый мальчишка лет пятнадцати, держа руки в карманах.

«— Подрастёт ещё чуть, и все бабы его, — с невольной неприязнью отмечаю я, — практически Ален Делон в юности!»

— А это кто? — будто только сейчас заметив меня, поинтересовался красавчик, плюя мне под ноги так, что плевок лёг под самый рант ботинка, забрызгав носок, — Что за хуй мамин?

Его дружки с готовностью захихикали, а я, поморщившись, продолжил движение, и, не останавливаясь, провёл классическую «двоечку», многажды отработанную за последние недели. Левый прямой, правый боковой…

Дважды клацнула челюсть, и я, не глядя на оседающего у моих ног Долгова, делаю шаг вперёд.

— Ах ты су… — не договаривая, отшатнулся от меня второй, выставляя вперёд руки и делая спешный шаг назад, прогибаясь в пояснице. На автомате, не глядя, пробиваю ему по голени боковой частью подошвы, и, в лучших традициях уличного муай-тай, бью вдогонку коленом по физиономии, растягивая связки в паху.

— … вот тебе! — Лёвка уже повалил своего недруга в пыль, и, сидя на нём, с упоением колошматит по физиономии. Ощутимая разница в возрасте, росте и весе его не смутила… и да, в своих предположениях насчёт кастета в карманах приличного еврейского мальчика я оказался не прав. Свинчатка.

— Дамы… — слегка кланяюсь захихикавшим малявкам, приподняв кепку, и ставя пустое ведро с их тележки к колонке.

— Да я тебя… — начинает Долгов, неуверенно вставая с земли и добавляя цепочку грязных, но плохо связанных между собой ругательств, снова задевая маму, да не чью-то абстрактную, а вполне конкретную, мою.

— Фу, как некультурно… — не дав ему встать, пробиваю по-футбольному в голову, но впрочем, аккуратно, дозируя силу. Тот свалился и затих было, но вскоре завозился в пыли, а несколько секунд спустя, неуверенно сев, наблевал себе под ноги.

— Ну, жив будет… — отметил я, ставя девочкам на тележку полное ведро.

«— А сердце колотится, — отмечаю машинально, стараясь делать вид, что происшествия такого рода для меня ежедневная обыденность, — Всё ж таки опыт — это одно, а… хм, новенькое, необмятое подростковое тело, со всеми стандартными для подростка реакциями — совсем другое!»

Вместе с Лёвкой мы помогли хихикающим девочкам наполнить вёдра, а потом в четыре руки чистили изрядно увозившегося кузена от пыли, крови и бог весть, какой ещё дряни. Вышло откровенно неважно, но тот не расстроился, явно принимая подобные неприятности как неизбежную часть жизни.

Агрессоры за это время, поддерживая друг друга, потихонечку уползли, уже не пытаясь рассказать нам, что именно, как и с кем они сделают. Совесть попыталась было немного погрызть меня, но неуверенно, и, надкусив слегка, и облизав шершавым языком, удалилась в растерянности.

— Здоровски! — пылал энтузиазмом Лев, с натугой неся полное ведро (от моей помощи он с возмущением отказался, ибо я гость!), — Вот Давид обзавидуется!

— Ага… а Давид, это кто? — поинтересовался я.

— Брат! — живо отозвался Лев, — Младше на год! А эти… они постоянно к нам цепляются!

— Ага… — ещё раз отозвался я, вспоминая «жидёнка» и уже окончательно успокаиваясь. Никогда пацифистом не был…

— Только помалкивай, хорошо? — попросил я, — А то мама опять будет переживать.

— Ага… — закивал тот, давясь смешком, — ты ж слабенький! Болезненный!

На это я только плечами пожимаю, не желая объяснять двенадцатилетнему мальчишке, что между состоянием здоровья и умением драться, и даже физической формой, не стоит знак равенства.

— Вот… — опасливо глянув в сторону подъезда, Лёвка продемонстрировал вытащенную из тайника начатую пачку дешёвых папирос, — если вдруг уши опухнут…

— Да? Спасибо, что напомнил… — вытащив из кармана свои, я положил их туда же, а то ещё не хватало — в баню с ними тащится! Не сомневаюсь, что родители знают, но — правила игры…

Залив воду в рукомойник и поставив ведро на место, кузен небрежно пнул ногой дверь сарая, прикрывая его, и, засунув руки в карманы, приглашающе показал подбородком в сторону подъезда. Там нас почти сразу взяла в кольцо организованная группа малышни, и, угрожающе ковыряя в носах и пуская слюни, начали задавать вопросы, соответствующие возрасту и интеллекту.

— А ты сильный? — трогая меня за штанину замурзанной ладошкой, интересуется малявка лет четырёх с грязным бантиком в светлых волосах, и тут же, без перехода…

— … а у меня папа сильный! Он знаешь, какой сильный?! Он тебя может выше дома забросить!

— А мой папка… — перебил её мальчишка чуть старше, в забавных шортах с лямкой через плечо, и начался галдёж, от которого у меня заныли зубы.

— Вы Фаины родственники? — дребезжащим голосом поинтересовалась подкравшаяся бабка, опирающаяся на клюку и одетая во что-то очень выцветшее, ветхое и настолько дореволюционное, что мне на ум попросилось слово «салоп». Судя по возрасту и общей ветхости, она вполне может оказаться ровесницей Русско-турецкой[33]…

— Да, баба Клава, — ответил за меня Лев с нотками обречённости в голосе, — мамина двоюродная сестра с мужем и сыном.

— Ага… — пожевав челюстью, бабка придвинулась поближе, а от скамейки, шаркая калошами по пыли и стуча палками по земле (натурально палками, даже не костылями!), уже надвигалось подкрепление.

— Ждёте? — надвигающийся зомбиапокалипсис прервал голос дяди Бори, — Ну, молодцы!

— Родня Фа́ина! — повернувшись к бабкам, тут же поведал он, в несколько ёмких предложений вывалив, кто мы и откуда.

— Ну что, пошли? — уже повернувшись к нам, сказал он, пока бабки зависли, переваривая полученную информацию.

… и мы пошли, стремительно и неотвратимо удаляясь от сопливых малышей и старух!

Взрослые, вручив нам свёртки с чистой одеждой, ушли чуть вперёд, разговаривая о чём-то своём. Они, хотя и не были знакомы раньше, удивительно быстро нашли общий язык, и судя по всему, общее у них не только еврейство и запутанные родственные связи через жён, но и отчасти — судьбы.

Я слышу только обрывки фраз и отдельные слова, да ещё и Лёва с энтузиазмом грузит мне уши, отвлекая, но аббревиатуры вроде ИТЛ[34] в России, независимо от времени, известны, наверное, каждому. А складывая долетающие до меня географические названия, фамилии начальников и прочее, непроизвольно осевшее в моей памяти после общения с дядей Витей, я могу пусть грубо, приблизительно, но делать какие-то выводы о вехах в их биографиях.

— … а я ему такой — н-на! — глушит интересное Лёвка, — и этот поц — в пыли, а я такой…

Незаметно закатываю глаза, но не затыкаю фонтан его красноречия, и, чтобы не раздражаться, чуть замедляю шаги, чтобы взрослые прошли чуть дальше. А то сколько можно — пытаться слушать две радиостанции разом!

Перестав слышать отца с… хм, дядей Борухом, и вполуха слушая кузена, я начал с любопытством глазеть по сторонам, и признаться, выглядит всё это вполне живописно!

Двухэтажные деревянные дома в окружении деревьев и кустарника, с аккуратными дорожками, палисадниками и сараями, возле которых иногда виднеются козы. Лениво брешущие собаки, провожающие нас пару десятков шагов, до невидимой нам границы, и возвращающиеся назад с чувством исполненного долга. Всё это так и напрашивается на полотно…

Но жить вот здесь и вот так, с колонками и туалетами на улицах, с дровяными печами, с раскисающими после дождя грунтовыми дорогами, не хочу. Я, чёрт побери, не путаю туризм с иммиграцией…

Дворец Спорта ближе к центру города, так что мы фактически вернулись немного назад, и где-то там, на горизонте, показались хрущовки. Пройдя по аллее с куцыми молодыми тополями, вперемешку с гипсовыми статуями спортсменов, бюстиками вождей и стендами с местными ударниками и передовиками, мы оказались у цели.

— Вот здесь я и работаю, — не без гордости показал дядя Боря на бетонное здание, с неизменной и неизбежной в Союзе колоннадой. Выкрашенное в жёлтый цыплячий цвет, оно совершенно типичное и обыденное, таких на постсоветским пространстве десятки тысяч.

— А кем? — запоздало поинтересовался, оторвавшись от созерцания.

— Завхоз, — ответил дядя Боря, легко забегая на крыльцо и открывая массивную дверь, способную, наверное, выдержать атакующего носорога.

«— Ну а кем же ещё? — едко прокомментировал внутренний голос в голове, — А где ви видели еврея с лопатой!?»

Поймав себя на нотке антисемитизма, я смутился было, потом вспомнил, что я теперь еврей…

… и окончательно запутался в мыслях и собственном отношении к происходящему.

Спустившись на высокий цокольный этаж, мы прошли по бетонному коридору с десяток метров.

— Вот и моя каморка, — дядя Боря широким жестом открыл перед нами неказистую дверь, обитую оцинкованной жестью.

Первым попался на глаза большой, заслуженный письменный стол, этакий ветеран среди столов, с достоинством выдерживающий бремя папок, бумаг, скоросшивателя и массивной чернильницы. Он показался мне заслуженным пенсионером среди столов, этаким ветераном-орденоносцем, способным производить впечатление и дремать в президиуме.

В правом углу верстак и то, что можно назвать прототипом гаража мастеровитого мужика. Но большую часть большого помещения занимают деревянные, явно самодельные стеллажи, со стоящими на них банками, ящиками и ящичками, разложенными по порядку инструментами и малярными кистями.

— Я сейчас вас в душ провожу, чтоб вопросов лишних не было, — сообщил он, — а сам пройду — гляну, что там. Подтекает, зараза! В том году объект приняли, а уже…

Он загремел инструментами, и пожаловался, не оборачиваясь:

— Никаких фондов, но крутись, как хочешь! А мне эти макли… — повернувшись на секунду, он рубанул себя по горлу и снова отвернулся, ища нужное.

— Я свое… так, всё…

— Я два раза уже отсидел, — продолжил дядя Боря, подхватив деревянный ящик для инструментов и выходя в коридор, — Первый раз после присоединения Западной Украины, как буржуазный элемент по папеньке, имеющий неправильных родственников с обеих сторон, а второй уже после войны — за невосторженный образ мыслей, ну и до кучи — как сионист. Садиться в третий раз — ну никакого желания!

— А они — макли… — уже совсем тихо добавил он, поднимаясь вверх по лестнице. Дальше шли в молчании до самой душевой. Все думали о разном, а лично я просто вертел головой, впитывая глазами образчик советского провинциального дизайна.

Фрески в стиле социалистического реализма восхищения не вызвали. Нет, я не противник стиля как такового, но художник, то ли в силу собственного виденья и таланта, то ли (что вернее) руководствуясь вкусом местных чиновников, разрисовал стены на грани гротеска.

Спортсмены нарисованы с гипертрофированной, анатомически неправильной мускулатурой и рожами жизнерадостных олигофренов. Они вздымали над головой штанги, метали вдаль разнообразное железо, и стояли на пьедесталах с вовсе уж придурковатым видом. Всё это в обрамлении лозунгов, обещаний и цитат, тентаклями раскинувшихся по всей поверхности стен.

Народу во Дворце Спорта немного, наверное, из-за летнего времени, а может быть из-за того, что сейчас разгар рабочего дня, так что душ оказался полностью свободным. Лишь какой-то лысеватый, плотный мужик, похожий на тренера по борьбе, одевался в углу. Но он, бросив на нас короткий взгляд, перебросился парой слов с дядей Борей, и вышел, ничуть не заинтересовавшись новыми лицами.

— Потом во дворе подождите, — попросил дядя Боря, покидая нас, — я сильно долго не буду.

Сложив вещи в раздевалке, мы прошли в душ, где с удовольствием отмывались после дороги, с мочалками, натиранием спин друг другу и тому подобным груммингом. Лёва ещё всё лез с просьбами показать приёмчики, в силу возраста явно не понимая уместность просьбы, так что пришлось пообещать ему провести мастер-класс, но дома.

После, сидя перед Дворцом спорта на лавочках, чистые и благостные, мы ждали дядю Борю. Лёва успел поведать нам о городе, и о том, что Давид в лагере, зачем-то решив уточнить, что в пионерском. Видимо, навеяло…

Ждали довольно долго, и наконец, показался дядя Боря, деловитый и распаренный.

— Тоже в душ пришлось, — поведал он нам, сбегая по лестнице, — извозился, как свинья…

— Ну что, — почти без перехода предложил он, — по пиву?

— Можно, — с сомнением отозвался я, и отец с дядей Борей восприняли это как удачную шутку, изрядно, до слёз посмеявшись.

Пивная оказалась неподалёку, буквально в полусотне метров, и хотя пиво там наличествовало всего одного сорта, но главное, что оно — было! Несмотря на разгар рабочего дня, пивная не пустует, и работяги, в свой законный перерыв, выпивают, нисколько не таясь.

Взрослые взяли пиво и раков (!), мы с Лёвой обошлись без пива, насев на закуску. Раков я люблю, и они, крупные и отборные, свежие, сваренные по всем правилам, отчасти примирили меня с советской действительностью.

Глава 14 Учение Маркса всесильно, потому что оно верно!

Подходя к дому, Лёва потянул носом воздух, и, уловив, по-видимому, нужные нотки, расплылся в предвкушающей улыбке. Подмигнув мне, а несколько секунд спустя, не удовлетворившись этим, пхнув слегка кулаком в бок, он наклонился к моему уху и зашептал что-то возбуждённо, мешая идиш с русским.

Из всего этого я разобрал только слово «мама», и по собранным воедино обрывкам фраз и контексту, понял, что нас, наверное, ждёт что-то вкусное на обед. Здесь, в этом времени, удовольствий мало, и хороший стол относится к числу первейших, так что я, хотя и ожидал чего-то подобного, приободрился.

Ополоснув руки в уличном рукомойнике и подсушив их мотанием в воздухе с обтиранием о чистые штаны, мы поспешили в дом, а дядя Боря как-то очень ловко отбился от назойливых и бестолковых вопросов старушек, перезагрузив их ещё раз.

Лёва, первый забежавший наверх, остановился перед дверью, и, повернувшись ко мне с довольной улыбкой, приоткрыл её, выпуская на лестничную площадку всю палитру запахов. Богатую!

— Давай, заходи быстрее, — отвлёкшись от разговора с отцом, весело поторопил его поднимающийся по лестнице дядя Боря, — а то всё самое вкусное из дома выпустишь!

Лёвка, сделав гротескно-встревоженный вид, тут же ввинтился внутрь, потянув меня за рукав, а я с удовольствием поддался ему. Навстречу запахам!

— Мальчики? — зачем-то спросила высунувшаяся из гостиной тётя Фая, имеющая вид донельзя довольный и деловитый одновременно, — Пройдёмте на кухню, я вам на руки солью!

— Да мы уже помыли! — отозвался я, выставляя перед собой чистые руки.

— Это другое, — не вполне понятно отозвался Лев, пропуская меня вперёд. А запахи… не знаю, что там булькает в кастрюле и томится в большой чугунной сковородке, но пахнет так, что я чуть не захлебнулся слюной!

А на подоконнике, кухонной столешнице и небольшом столе, притулившимся в углу у окошка, ждут своей очереди советско-еврейские деликатесы — в мисочках, кастрюльках, вазочках и баночках, создавая то самое, нужное, праздничное настроение. Мозг, впечатлившись увиденным и унюханным, передал телу соответствующие сигналы, и внутри меня начало просыпаться вечно голодное хтоническое чудовище, по какому-то недоразумению называющееся «желудок подростка».

На кухне, отвлекая от стоящего на печке, мне полили на руки из ковша, по два раза на каждую, сопровождая это словами на иврите.

— Ага… — озадачился я, понимая, что вот это — что-то очень еврейское, и кажется, теперь моё…

— Тебя что, Ханна совсем традициям не учила? — мягко поинтересовалась женщина, подав мне полотенце.

— Да я, собственно, и не знал, что она — Ханна, — рассеянно отозвался я, и почти тут же спохватился, но как-то отговариваться уже поздно, ибо ситуация может стать ещё более запутанной.

«— Чёрт… а если она говорила?» — запереживал я, но вспомнив виноватое лицо отца, когда оказалось, что он не Иван, а вовсе даже Шимон — понял, что таки нет!

Тётя Фая завздыхала, мешая идиш русским, и кажется, польским, пробормотала что-то, что я для себя (с некоторым опозданием) перевёл как «Плен Египетский».

— Вы идите пока в комнату мальчиков, хорошо? — полив на руки сыну, мягко сказала она, — Мы сейчас на стол накроем, и позовём вас, а пока не путайтесь под ногами.

Угукнув понимающе, я бросил на выходе из кухни непроизвольный взгляд в гостиную, где вовсю идут приготовления к торжественному обеду. Мама, поймав мой взгляд, поставила на стол хрустальную салатницу, и, прищурив один глаз, упёрла руку в бок, уставившись на меня.

«— Знает, — тут же подсказал мне чуйка, — уже донесли о драке!»

Но тушеваться я не стал, и, прищурившись в ответ ничуть не хуже (семейное!), одними губами прошептал «Ханна».

Мама, хмыкнув беззвучно, покачала головой, и мимикой выразила что-то вроде «Потом поговорим».

«— Ещё как поговорим, — с мрачным предвкушением кивнул я, — вопросов у меня накопилось — море…»

Кузен, уловив атмосферное электричество в воздухе, попытался снизить напряжение, устроив что-то вроде экскурсии.

Сдавленное пространство квартиры Горовицев навевает мысли об экономии топлива и научно рассчитанной кубатуре общей и жилой площади, но никак не о комфорте её обитателей, по крайней мере — изначально.

Попытки создать какое-то подобие уюта в этом минималистичном пространстве, напоминающем мне отсеки подводной лодки, отчётливо видны, и, в общем, небезуспешны. С поправкой на советскую действительность с её тотальным дефицитом всего и вся, разумеется.

Наверное, толковый дизайнер, будь у него в распоряжении современные мне ресурсы, смог бы сделать квартиру много интересней. Но, глядя на людей на улицах, одетых в одёжку с многажды чужих плеч, ватники и калоши на босу ногу, начинаю лучше понимать ситуацию как с ресурсами, так и с дизайном[35].

Мне почему-то казалось, что это особенность нашего посёлка, с его неустроенностью и сезонниками, но нет…

Впрочем, несмотря ни на что, жильё у тёти Фаи и дяди Бориса достаточно уютное, носящее следы постоянной заботы и попыток сделать свой быт хоть чуточку лучше. Понятно, что обойтись без ковров на стенах и половиков, хоть как-то спасающих от сквозняков, они не смогли, да и вообще, квартира, на мой взгляд, изрядно захламлена.

Однако же самодельная мебель, сделанная руками хозяина, более или менее эргономична, а откровенной ерунды, вроде аляповатых ковриков с лебедями, не видно. Чувствуется претензия на хороший вкус… пусть даже и мещанский.

Да и понять, на черта все эти хрустальные вазы с салатницами, слоники и чеканка по меди, в общем-то, не сложно. Всякому хочется хоть как-то украсить свой быт, а выбирать приходится из имеющегося.

Ну и, полагаю, при тотальном здешнем дефиците, все эти слоники, вазы и посуда, являются заодно и неким фондом, который, при необходимости, можно обменять на некие блага или денежные знаки. Народ здесь всё больше рабоче-крестьянского происхождения, не изувеченный интеллигентностью, так что, наверно, для многих это весомые признаки достатка и хорошей жизни.

Лектор из кузена не самый лучший, в силу возраста, я полагаю. Он перескакивает с темы на тему и говорит излишне эмоционально, но суть, в общем-то, я улавливаю, и лишь изредка приходится переспрашивать.

— А вот это мы с отцом делали… — с особой гордостью Лев показывает свою и брата кровати, где внизу письменные столы, а собственно кровати наверху.

— Вот! — он суёт мне под нос руку, — Шрам! Видишь?

Угукаю, разглядев еле заметный шрам на суставе указательного пальца.

— Стамеска! — веско говорит кузен, с тем строгим видом, с каким иные говоря о боевых шрамах. Хотя прочих отметин, полученных в драках и тех мальчишеских приключениях, о которых годы спустя вспоминают, приговаривая «Не знаю, как я тогда жив остался», у него предостаточно, но вот этим, полученным при работе с отцом, он гордится, а остальные — так…

Киваю понимающе, и выслушиваю восторженную эпопею, как они, за неимением нужных деталей, изгалялись, и как, не найдя нужное, придумывали, как же им обойтись имеющимся.

— Ага, ага… — киваю я, действительно заинтересовавшись темой, — а вот здесь вот можно вот так…

Описываю, как вижу возможное решение проблемы, и спохватываюсь:

— Это, впрочем, так всё… я ж не знаю, что твой папа может достать, а что нет.

Лёва явственно подтормозил, жуя губу, переспросил ещё раз…

— Па-ап! — заорал он внезапно, — Иди сюда!

— Лёва… — дядя Боря явно был настроен на воспитательную беседу и закатывание глаз, но кузен, быстро заговорив, сбил его настрой, и вот уже мужчина, присев рядом на корточки, пытается понять, а что же я, собственно, имею в виду!?

А минуту спустя я увлечённо чертил схему на вырванном из старой тетради листочке в клеточку… и как же, оказывается, я соскучился по какому-то делу!

— Так, так… — сосредоточенно кивал дядя Боря, — А вот если…

Он тыкал пальцем в лист и спрашивал, а я иногда откровенно признавался, что не имею ни малейшего понятия, а иногда, задумавшись на чуть, начинал чертить. Немного погодя к нам присоединился отец, и комнатка, без того крохотная, стала совсем тесной, отчего наше перемещение по ней напомнило мне «Тетрис».

— Мужчины… — позвала нас тётя Фая, вставшая в дверях и весело переглядывающаяся с мамой, — идите уже кушать!

— А? — дядя Боря поднял голову, — Да, сейчас! А если…

— Боря… — обманчиво спокойно произнесла его супруга, и мужчина тут же опомнился.

— Да-да… всё, Фаечка, идём! — заторопился он, — Действительно, пошли кушать!

Мы довольно-таки спешно передислоцировались в гостиную и расселись за столом. Глаз сразу зацепился за хрусталь, соусницы и супницы…

Точно такие стояли в серванте у родителей, но я не припомню, чтобы мы хоть раз доставили их, и полагал обычным «пылесборником». А здесь — пожалуйста!

И ведь, судя по некоторым деталям, они действительно используют супницы с салатницами не ради того, чтобы пустить пыль в глаза.

— Кушайте, кушайте… — то и дело повторяет тётя Фая, не в силах усидеть на месте, хотя в маленькой гостиной с накрытым столом перемещаться весьма затруднительно. Её аж распирает от энергии, и, как я понимаю, от множества тем, которые ей хочется обсудить, причём все — одновременно!

От этого её говор получается обрывистым, неровным, а вместе со словечками из идиша и польского, я часто понимаю её с запозданием, либо не понимаю вовсе. Мама, раскрасневшаяся и помолодевшая, более чисто говорит на русском, но время от времени сбивается на язык своего детства.

Я ем, успевая только вертеть головой по сторонам, и (непроизвольно!) пытаясь расшифровывать разговоры.

Сперва был куриный бульон с фасолью и воспоминаниями о дедушке-раввине (здесь я чуть не подавился!), а потом, на второе, была фаршированная рыба, она же гефилте фиш, в качестве основного блюда, а приправой к ней разговоры о других родственниках, которые я, пытаясь переварить новость о дедушке-раввине (!), благополучно пропустил мимо ушей.

Закусок с десяток, и хочется попробовать не только форшмак, но и все остальные, и не от жадности, а от банального любопытства.

Всё очень вкусно, но разговоры, а более всего — попытки мысленно перевести их с идиша на нормальный, изрядно отвлекают от наслаждения пищей.

«— А какой теперь для меня — нормальный?! — мелькает странная мысль, — Идиш, иврит или русский?».

Да ещё и Лёвка отвлекает… Он нашел свободные уши в моём лице, и сейчас одновременно (!) рассказывает о своих делах, строит планы с моим участием на ближайшие несколько дней (успеть он хочет очень многое!), и влезает иногда в разговоры взрослых.

А женщины, перебрав воспоминания детства и родных, принялись хвастать успехами детей.

— … как Давид играет на скрипке, — закатывая глаза, говорила тётя Фая, — нет, вы должны это слышать! Жаль, что он сейчас в лагере!

Она завздыхала, и, будто, оправдываясь, сказала:

— Мальчику нужно немножко больше здоровья! Хотя конечно, там такие босяки! Это, я тебе скажу, ни разу не наш скаутский лагерь.

Мама, вздохнув ностальгически, покивала с мечтательной улыбкой.

«— Скауты? В СССР!?» — у меня появилось ещё больше вопросов к родителям…

— Лёва, конечно, тоже играет, — продолжила тем временем тётя Фая, — но я уже вижу, что мальчик будет инженером, а не музыкантом! Лёвочка, сы́ночек…

Сы́ночек послушно вставал, играл на скрипке, а мы все закатывали глаза и предрекали ему большое будущее в качестве инженера и музыканта разом, а если повезёт — то адвоката!

Сам же будущий гений всего и вся, спешно отнеся скрипку в комнату, шёпотом поведал мне, наклоняясь к самому уху, что он твёрдо решил стать военным, как Моше Даян! Но пока — тс-с… а то мама будет расстраиваться и делать нервы!

— А Моше… — не сразу соображаю, что речь идёт обо мне.

«— Моше, это я» — мысленно напоминаю себе, на время даже прекращая жевать. Нет, я не антисемит, но… бля, ещё и дедушка!

Есть разница, когда ты говоришь, что тебе всё равно, кто какой нации, а есть — когда ты говоришь то же самое, но не относишься к представителям нации титульной! А в стране хотя и декларируется равноправие, но судя по статьям и компании в прессе — не всем.

Задумавшись, не сразу понимаю, что мама хвастается моими успехами в науках и шахматах.

— … но драчлив! — она поджимает губы, — В кого только?

— Да уж есть в кого, — замечает тётя Фая, покосившись на отца, на что тот, усмехнувшись, только плечами пожал.

— Да уж… — соглашается мама, подпирая подбородок рукой, — есть!

— А Шломо? — не унимается тётя Фая, и они углубляются в воспоминания, и я понимаю, что родственники у меня боевитые! Мелькает упоминание еврейской самообороны, БУНДа[36], Савинкова…

… а я сижу, пытаясь подобрать челюсть.

«— Нет, с одной стороны оно как бы да…»

Женщины начинают спорить, мешая слова, и я смутно понимаю, о чём вообще они говорят. Главное, чтоб я был здоров и не сел…

— … а о гоях пусть беспокоятся их матери! — подытоживает тётя Фая, и добавляет:

— Одна умная еврейская голова стоит сотни гойских!

«— Вот это да! — подбираю упавшую челюсть, — Вот это вишенка на торте! Хотя казалось бы…»

Выпав из разговора и погрузившись в себя, я принялся мысленно рассуждать, имеют ли евреи право быть шовинистами и националистами? Получается… если честно, то ничего не получается!

Если рассуждать логически, то евреи, ничем, в общем-то, не отличаясь от других народов, имеют полное право быть кем угодно, в том числе и мудаками… Оставаясь при этом, разумеется (в рамках своей религии), богоизбранным народом!

С одной стороны, имеют ли право представители нации, испытавшей ужас Холокоста, высказаться вот так шовинистически… или националистически? Никогда не был силён в определениях такого рода…

«— С другой стороны, — озадачился я, — если есть компания против еврейства со стороны официальных властей, то неизбежно появляются „мы“ и „они“. А иудеи, как ни крути, за многие века привыкли быть наособицу, и значит, есть какие-то, давным-давно выработанные алгоритмы на этот случай. Веками отработанные!

— Но и представителей Советской власти можно понять, — пытался рассуждать я, с чудовищным скрипом втискиваясь в шкуру партийного деятеля и пытаясь уловить ход их мыслей, — Народ, который не просто плохо поддаётся идеологическому контролю и пропаганде, но ещё и умеет выстраивать собственные идеологические структуры внутри любого государства, опасен для любой диктатуры! А фашистская это диктатура или диктатура пролетариата, не суть важно! Хотя…»

Начав оппонировать сам себе, в какой-то момент поймал себя на том, что если я помню о своём еврействе, то и думаю иначе! В голове такая каша, что попытавшись разобраться в ней, я запутался совершенно.

Слишком много здесь «с одной стороны», да «с другой стороны», и к тому же, ситуация выглядит по-разному, если смотреть на неё с философско-нравственной или отвлечённо-логической позиции.

«— Однако! — поразился я, — Понятно, что бытие определяет сознание, но чтоб настолько!? Ладно… подумаю об этом потом!»

Вернувшись в тварный мир, я обнаружил, что сижу, засунув в рот пустую вилку, и, по всей видимости, не одну минуту, потому как Лёвка (а кто ж ещё!), расшалившись, из накрахмаленных льняных салфеток, соорудил нечто вроде треуголки, и она сейчас у меня на голове!

— Н-да… тяжела ты, шапка Мономаха, — неуклюже пошутил я, осторожно сняв получившуюся конструкцию. Чувствуя себя предельно неловко (уши аж горят!), решаю довести ситуацию до абсурда, и, водрузив треуголку назад, засовываю руку за пазуху и принимаю надменный вид.

Мама, прежде старательно не глядевшая в мою сторону, не выдерживает первой, прыская совершенно по-девчоночьи, звонко и неудержимо. Потом басовито захохотал отец, вздёрнув голову вверх, и вытирая слёзы… Ему вторил дядя Боря, трясущий головой, и тётя Фая, прикрывшая лицо руками. Лёва же, пребывающий в необыкновенном восторге (шалость удалась!), чуть не задыхался от избытка чувств.

— Задумался, — смущённо пожимаю плечами, — о нравственно-философских вопросах иудаизма.

— Ого… — сказала мама после короткого молчания, — быстро ты!

— Совсем как папа, — добавила она чуть погодя, ностальгически улыбаясь, — Он иногда также сидел… глубоко в мысли погружался!

— Ушёл в себя, вернусь не скоро… — пробормотал я, кусая губу.

— Ну совсем как твой дедушка! — умилилась мама, и я, вспомнив о дедушке-раввине (!), ещё сильнее прикусил губу…

— Один в один, — припечатала она, — вы даже похожи так, ну просто ужас! У нас, пока советские не пришли, фотография хранилась, с дедушкой в твоём возрасте. Одежда и причёска, конечно, другие, а так…

Выдержав поток несколько бессвязных воспоминаний мамы, и несколько оглушённый действительным или мнимым сходством с дедушкой, я покивал, и наконец, мама отстала от меня, переключившись на разговоры с тётей Фаей.

— Да иди ты… — зашипел я на Лёву, решившего повесить мне на уши какую-то бахрому.

— Сам иди, — весело ответил кузен, и некоторое время мы попихались локтями, не переходя, впрочем, некую грань, — Я думал, ты опять выключился из розетки!

— Сам ты… — огрызнулся я, — задумался вот просто.

— О чём? — осведомился Лёва, вполуха слушая разговоры взрослых.

— Да так… — неопределённо отозвался я, не желая вываливать на него поток неоформленных мыслей, — о разном!

Выбросив из головы всю эту муть, я привстал, выцеливая вилкой всякие вкусности, и, натащив себе на тарелку изрядную горку, принялся медленно, но неотвратимо, уничтожать еду.

«— Пока советские не пришли» — с некоторым запозданием дошло до меня, и жевать я стал несколько медленней. Отчасти — чтобы вот это вот всё улеглось в голове, а отчасти — потому что знаю уже, что такие вот застолья длятся часами.

«— Вроде как мама, по документам, уроженка Винницкой области, — припоминаю не без труда, — или губернии? Надо будет уточнить, мало ли… По документам мы вообще русские…»

— А ты действительно не знал? — наклонился ко мне Левка, будто прочитавший мысли, — Ну… что вы евреи?

— Да откуда… — пожимаю плечами, лихорадочно вспоминая, а точно ли не было у нас разговоров в семье? Да нет, вон как отец смутился!

— А… в бане? — ещё тише говорит он, покосившись на мать.

— А что в бане? — отвечаю вопросом на вопрос, — Есть и есть… полный комплект! Ну а чем отличается… вот честно, не задумывался и… хм, не приглядывался!

— Да и задумался бы… — нервно дёргаю плечами, — знаешь, сколько там, в посёлке, восточных людей? У-у! А сразу и не скажешь, кстати! Водку пьют не хуже других, и за столом всё подряд метут.

— По имени тоже не вдруг поймёшь, — вспоминаю поселкового знакомца, — Человека все Сашкой зовут, а оказывается, что он вовсе даже Саид!

— А… ну да, — и кузен наконец отстал от меня, удовлетворившись ответом.

Выдыхаю осторожно… и еда становится чуть вкусней. Не то чтобы я чего-то боюсь… но опасаюсь. До сих пор чувствую себя в этом времени и в этой стране, как разведчик-нелегал, заброшенный во вражескую державу, и боюсь, это надолго, если не навсегда…

Тем временем, мама с тётей Фаей, выпив по паре рюмок, слегка раскраснелись и изрядно расслабились. В разговоре их всё меньше русского языка, и всё больше идиша, и не то польского, не то украинского… а вернее всего, смеси этих языков с идишем. Суржик. Язык детства.

— Ма-ам… мама! — перебиваю их, — А вы про скаутов говорили… это вообще как?

— Скауты? — её взгляд затуманивается воспоминаниями, — Ну… это в буржуазных государствах, как у нас пионеры.

Угукаю, принимая упрощённое (пока хватит!) объяснения.

— Я ещё в Варшаве вступила в ряды еврейских скаутов, — ностальгически продолжила мама, и вздохнула.

— А когда вы к нам переехали, — перебила её тётя Фая, — во Львов, и в наш отряд записалась, помнишь?!

Они, перебивая друг друга, начали рассказывать — то смеясь, когда вспоминали весёлые детские проделки, то промокая глаза, когда вспоминали, что от товарищей по детским играм, по сути, никого не осталось.

Весь обратившись в слух, киваю, боясь пропустить хоть единое слово. Это ведь история… история моей семьи, и отныне — моего народа, разворачивающаяся на фоне огромной общей трагедии…

— А помнишь Шломо?! — наклонившись к маме, заговорщицким громким шёпотом спрашивает тётя Фая, лукаво кося глазами на моего отца, — Он так мило за тобой ухаживал…

— Цветы дарил, — завздыхала мама, — красивый мальчик был, и так смущался…

— Да, да… — в такт кивает тётя Фая, — В сорок восьмом… Лагеря прошёл, сбежал, в Сопротивлении воевал… помню, какой он ввалился тогда к нам — грязный, тощий, одни глаза остались! А ничего, уже через месяц на задания ходил…

— А в сорок восьмом убили, — меланхолически добавила она после короткой паузы, — за три дня до Войны за Независимость. Совсем молодой был! Араб, ножом сзади…

— Да, писали… — кусая губу, кивает мама, — Меня тогда, после письма из Израиля, на допрос вызывали, но обошлось. Хотя напугали здорово…

— Я тогда тоже письма писал… — задумчиво сказал отец, — молодой был, наивный! Ничего после фронта не боялся! Просил отпустить меня в Израиль, воевать за независимость страны. Ну и сел… как террорист и член сионистского подполья.

— Многие тогда сели, — задумчиво сказала тётя Фая, — даже если писем никому ни писали. А так… время такое было.

— Время!? — выпалила мать, сжимая кулаки, — Да не время, а люди! Люди делают времена!

Она, явно в сердцах, добавила несколько слов на идише, и, тут же покосившись на меня, сказала строго:

— Ты таких слов не запоминай! Не стоит их вообще употреблять!

— Есть такие люди, ради которых новые слова придумать нужно, — неожиданно сказал отец, как-то очень ловко крутанувший в руках столовый нож.

— Я даже знаю парочку таких, — хмыкнул дядя Боря.

— Парочку? — тётя Фая вскинула бровь, — Я думала, много больше! Ты иногда с работы приходишь такой, что мне жалко становится, что моя фамилия не Даль! За тобой записывать надо, для новой редакции!

— А ты как думаешь? — возмутился тот, отвечая вопросом на вопрос, — Когда нас снабжают по третьей категории[37], а спрашивают так, будто у меня лично — первая!

Разговор перескочил на категории снабжения, и я не то чтобы не слышал раньше этих понятий… Но одно дело что-то отвлечённое, между делом, а взрослые ещё и отмахиваются раздражённо, бросив пару слов, которые, по их мнению всё объясняют, и другое — вот так, развёрнуто и обстоятельно.

— Погодите… — не выдержав, перебиваю дядю Борю через несколько минуть, — это как? Даже когда продукты есть и логистика позволяет, всё равно нельзя? Какого…

Покосившись на маму, не договариваю фразу.

— А вот так! — флегматично отозвался мужчина, — Плановая экономика, слышал?

— Слышал, — озадачиваюсь я, не вполне понимая, что он имеет в виду.

— Вот, — с усмешкой кивнул дядя Боря, — Они, наверху, тоже слышали… и думают, будто понимают, что это значит.

— Ага…

— Отдельные недостатки ничего не значат, — добавил отец, и я не сразу понял, что он кого-то цитирует, — Плановая экономика основана на базовых постулатах марксизма-ленинизма, а учение Маркса всесильно, потому что оно верно!

— Ого… — до меня наконец дошло, что здесь, в СССР, фундаментом всего и вся является идеология, сомневаться в которой просто нельзя. А экономика, да, наверное, и всё прочее, подгоняется, чтобы пусть криво, косо, но влезло в догматические рамки советской идеологии. Хорошо ли, плохо ли…

…неважно! Учение Маркса всесильно, потому что оно верно!

Глава 15 Не «Мы», а «Они»

Незаметно опустела бутылочка пейсаховки, и разговоры взрослых, раскрасневшихся от алкоголя и чувств, стали куда как более откровенными и интересными. Нас с Лёвкой не гонят из-за стола, и лишь изредка, покосившись, приглушают голос или переходят на идиш, на немецкий и польский, а то и на какой-то Эзопов язык, полный иносказаний и недомолвок.

Все эти тайны, по большому счёту, не стоят выеденного яйца. Воспоминания юности, работа, родственники… Разговоры рваные, обрывистые, с одной темы на другую взрослые переключаются, будто нажали кнопку на пульте, и так же легко перескакивают назад.

Весёлые смешки, которыми сопровождаются воспоминания детства, сменяются прикушенной губой или влажными глазами, потому что их товарищи по детским играм и проказам, как и большая часть родни, сгинула, как и не было! Это не блокадный дневник Тани Савичевой, но… страшно.

Пропавшие без вести при эвакуации и отступлении, убитые при погромах, сгинувшие в концлагерях, закончившие жизнь на виселицах с табличкой «Еврей и партизан» на груди, поймавшие пулю, шагнув из окопа навстречу накатывающейся волне в фельдграу, умершие от болезней и голода…

Десятки имён. Не посторонних людей, а дедушек, бабушек, кузенов…

Озноб по коже. Наша семья, да и евреи в целом, в этом не уникальны, но легче от этого не становится.

Понимание, почему евреи так вцепились в Израиль, в собственное государство, пропитывает меня. Страна, которая будет отстаивать (и отстаивает!) интересы твоего народа.

Моего…

Вечер встречи, вечер воспоминаний, каким-то странным образом похож на склеенную из кусочков старую киноленту. То пропадает звук, то вообще ничего не видно и не слышно, то какой-то кадр задерживается на экране несколько минут, и невольно врезается в память.

— Не слишком об этом распространяйся, хорошо? — в какой-то момент негромко просит меня мама, — Ничего такого в этом нет, но…

— Понимаю, — перебиваю, видя, как она мучительно пытается подобрать аргументы, — всё понимаю.

— Хорошо… — выдыхает она и гладит меня по голове, — А позже мы поговорим, обязательно поговорим! Обещаю…

… и снова — разговоры, разговоры…

Мелькают имена, даты и географические названия. Это не эпическое полотно, разворачивающееся специально для нас, а старый кинофильм, записи в небрежно перелистываемом блокноте.

Мельком, очень походя, как о чём-то несущественном, упоминается о том, что мама была в концлагере.

— … облава, а у меня листовка подобранная! Ну и… — она замолкла, подперев подбородок ладошкой.

— Бургомистра тогда у вас взорвали, — со знанием дела кивает тётя Фая, подхватывая с тарелки ниточку капусты, — вот немцы и зверствовали. Одного бургомистра партизаны убили, притом не самого плохого, а народу тогда похватали — ужас!

— Да, — выдохнула мама, — зверствовали… я меньше чем через сутки в товарном вагоне была, в Германию ехала. Благо, еврейку во мне никто так и не заподозрил, и в концлагере я недолго побыла, через неделю уже на ферме работала. А там ничего… в коровнике спали, с телятами. Тепло…

… и снова — советские. Аннексия. Не «Мы», а «Они».

Странно? Да нет… мама и тётя Фая были гражданами другой страны, а их, не спрашивая, освободили. Присоединили.

А потом кого как… дядя Борух, как буржуазный элемент, отправился на одну из Комсомольских строек. На перевоспитание, как ЗК.

Там он и перевоспитывался до сорок седьмого года, а после, в сорок восьмом, отправился на пять лет в Среднюю Азию, где и познакомился с будущей женой, жившей там в ссылке.

Маму, вместе с родителями, сперва уплотнили, потом выселили, а потом её отправили в Винницкую область, в детдом. Подальше, так сказать, от религиозного мракобесия. Религия яд, береги ребят!

А родителей, как буржуазных, националистических и религиозных элементов разом, посадили… При Советах посадили, а при немцах — расстреляли[38].

— Помалкивайте, ладно? — просит нас тётя Фая, и тут же, глянув на ходики, экспрессивно всплёскивает руками.

— Ой-вэй! — а эмоций-то…

— Фая? — дядя Боря, встревоженный, тут же повернулся к ней, готовый… вообще готовый, ко всему.

Меня аж в сердце кольнуло… неспроста такая реакция, она ж годами нарабатывается, и не только от любви к супруге…

«— Лагеря, — приходит понимание, — они ж или в лагере познакомились, или сразу после, когда среди ссыльных и бывших ЗК жили. А народ там ох какой разный… да и скотские условия своё накладывают».

— Скоро люди с работы приходить начнут, — объяснила она понятное всем, кроме меня, виновато погладив супруга по плечу.

— А… да, действительно, — успокоился дядя Боря, на миг прижавшись щекой к её руке.

— Мальчики, помогайте! — весело скомандовала тётя Фая, подхватываясь из-за стола и собирая тарелки, — Ханна…

Она бросила несколько слов на идише, на что мама, кивнув понятливо, начала с охотой помогать.

— Сидите! — тётя Фая замахала руками на мужчин, начавших было вставать, — Вы два слона в посудной лавке!

Собственно, и наша с Лёвкой помощь в общем-то не нужна женщинам, но навести суету мы помогли! Бегая туда-сюда с блюдцами, блюдечками, чашками и салатницами, сталкиваясь то и дело в проходах, мы почувствовали себя нужными, а я слегка отошёл. А то очень уж настроение у меня было… своеобразное.

Очень странное чувство, когда ты одновременно — наследник победителей в обеих жизнях, и в то же время «Они», а не «Мы». Голова кружится… и если бы не эта суета, я бы, наверное, снова завис…

«— Кстати, надо будет разобраться с этим чёртовым зависанием» — делаю себе мысленную пометочку, и тут же вспоминаю, что интернета нет, и работа с информацией, работа с источниками, в этом времени куда как сложнее…

«— А в этой стране ещё и дурнее» — расстраиваюсь я, вспоминая о паранойе и охранительстве, растущих на обильно унавоженной почве СССР, подобно грибнице. Настроение портится ненадолго, но праздничная суета и разговоры родных быстро возвращают мне нормальное расположение духа.

Чуть погодя мама принялась мыть посуду, а тётя Фая разбирать со стола, или вернее — накрывать его заново. Попроще.

Мама, переговорив с отцом, выложила на стол снедь, взятую нами из посёлка, и тётя Фая приняла это с благодарностью. Ну и правильно… без холодильников, по летней жаре, какой-то шанс имеют разве только варёные яйца и тёть Зинины шанежки со сгущёнкой и изюмом — плотные, ни разу не сдобные, по консистенции ближе к пряникам, которые та пекла на две недели вперёд, и которые, кажется, могут храниться много дольше.

— Давайте ведро вынесу, — подхватился я, — пока на пол не заплескалось. Куда его?

— Я покажу! — подскочил застоявшийся Лёва, — Пошли! Заодно и свежей принесём!

— Сейчас гости пойдут, — деловито сообщил он, спускаясь по лестнице, и, шаля, пытаясь на ходу составить из их скрипа какое-то подобие мелодии. Получалось так себе, и его прыжки со скрипом терзали мой слух и нервы соседей, но Лёва не сдавался, показывая не только упорство, но и немалый опыт.

— Здрасте, дядь Саш! — сделав длинный прыжок с последней ступеньки навстречу солнцу, лету и свободе, поздоровался кузен с немолодым жилистым мужиком, подходящим к подъезду, — Это Мишка! Сын маминой двоюродной сестры, они два часа как приехали!

— Гости, значит… — заинтересованно и несколько неопределённо отозвался тот, зашарив по мне глазами и доставая папиросы.

— Да! — закивал Боря, — Вы заходите! Мама с отцом очень рады будут!

— Рады, говоришь? — протянул он, чиркая спичками и прикуривая.

— Конечно! — убеждённо (и почти искренне) отозвался кузен, — Ну… мы пошли, дядь Саш? Ведро вот выплеснуть надо, и свежей воды набрать!

— Ну идите, идите… — отпустил нас сосед, и у меня сложилось впечатление, что «отпустил» здесь ничуть не формальность! Такое в нём чувствуется… жёсткое, аж пробирает. Хотя по внешности — ну ничего особенного, на пучок пятачок.

— Неплохой мужик, — понизив голос, охарактеризовал его Лёва, едва мы отошли подальше, — не вредный.

Вернувшись в квартиру несколько минут спустя, мы застали там дядю Сашу с папиросой во рту, рюмкой в правой руке, и бутербродом — в левой. Он, очевидно, уже успел тяпнуть, и сейчас настроен благодушно и предвкушающе.

— А-а… огольцы! — вздыбливая вверх щетинистые усы, заулыбался он, увидев нас в дверях, — Как же, слышал!

Выдохнув, он закинул рюмку в рот, сдвинув папиросу в угол рта, и, не став, закусывать, блаженно втянул воздух.

— Ох и хороша… — сипловато протянул мужик, затягиваясь и выпуская дым через ноздри, — Умеете же вы устроиться!

От его слов, сказанных вполне благодушно, повеяло чем-то этаким… с душком.

— Не успел приехать, а шороху навёл! — переключился он на меня.

— Ну так есть в кого, — вздохнула мама, присаживаясь на краешек стула и складывая руки на коленях.

— Да? — дядя Саша перевёл взгляд на отца и несколько секунд они играли в гляделки.

— Сталинград? — неожиданно осведомился сосед, перервав неловкое молчание.

— Кёнигсберг, — отозвался отец, будто дав отзыв на пароль, — штурмовая инженерно-сапёрная бригада, два года себе приписал.

— Уважаю… — серьёзно сказал мужик, и атмосфера почти неуловимо, но изменилась.

— Действительно… — переведя на меня взгляд, скривил рот дядя Саша, — есть в кого!

— Да ты закусывай! — тётя Фая живо переключила внимание на прозу жизни, — А то сидишь, как не родной!

— Действительно, — весело хмыкнул мужик, — чего это я…

Посидев так несколько минут, он ушёл к себе, ещё раз на прощание пожав руку отцу и подмигнув мне.

— Есть в кого, — снова повторил он, — Есть! Все бы у вас такие…

— Ну, вот и хорошо… — непонятно сказала тётя Фая, обмахивая полотенцем, — уже легче!

Дверь закрывать мы не стали, и буквально через минуту в квартиру заглянул чернявый, уже нетрезвый мужичок.

— Боря! Фая! — громогласно возопил он, — Родня приехала? Рад, очень рад… Фатих, очень приятно…

Несмотря на имя, ничего восточного в нём не чувствовалось, даже чернявость какая-то среднерусская. Он, очень уверенно угнездившись на табурете, принялся, не чураясь, выпивать и закусывать, травя байки и донимая бестактными вопросами.

— Соседи? — в дверь протиснулась немолодая полная женщина с картонной коробкой в руках, — Я слышала, к вам родственники приехали? А я вот…

Она протянула тёте Фае коробку, и пояснила:

— В магазине выкинули! Заведующая каким-то чудом в области перехватила! По одному в руки давали, но мне Гришка уже сказал, что к вам родня приехала, ну я Зинке и объяснила, что для вас…

— Ой, Фирочка… — всплеснула руками тётя Фая, — какой ты молодец! Ханна, Шимон, знакомьтесь… а это Моше…

— Очень приятно, — бормочу я, кивая новой знакомой, пытаясь найти в ней хоть что-то еврейское, кроме имени, и не находя решительно ничего! Впрочем, и мама никак… вот совсем никак не похожа на иудейку, хотя казалось бы…

— Люда! — тётя Фая повернула голову к маме и заговорила, будто боясь, что её перебьют, — Запиши для Фиры рецепт той рыбы, ладно?

— Ваня, Миша… пойдёмте в гостиную, — громко сказала она, — а то Фатих там совсем заскучал!

«— Ага…» — озадаченно отмечаю я, не зная даже, как реагировать на такое.

В коробке оказался торт, и нам всем досталось по маленькому, я бы даже сказал — символическому кусочку.

— Ещё много гостей будет, — пояснила хозяйка дома, пока я размазывал ложечкой по блюдцу свой кусок, пытаясь уловить тот самый, знаменитый советский вкус, и не находя решительно ничего[39].

Дверь так и осталась открытой, и вскоре квартира стала напоминать площадку перед лифтом в многоквартирном доме. Люди приходят, уходят, интересуются, задают одни и те же вопросы…

Мужчины все, без исключения, закуривают, и курят одну за другой, так что табачный дым не успевает выветриваться. Некоторые, причастившись и сходив домой, поужинать как следует и переодеться в домашнее, возвращаются за компанией и настроением.

Не могу даже понять, сколько же их?! Кто-то заходит, кто-то выходит… один из гостей неизменно донимает вопросами меня, интересуясь учёбой, и не хулиган ли я?

Мужчины то и дело выходят на улицу — покурить. Не вполне понимаю этот момент, потому как они и в квартире курят, ничуть не стесняясь. Ну да наверное, это что-то из местных особенностей, которые нужно принимать, а не понимать.

Женщины, забежав на минуточку, щебечут с тётей Фаей и «Людочкой», сообщают мне, что я «Совсем жених», и что Лёва «стал совсем большой» и убегают, обещая принести что-то особенное.

«— Терпи» — шепчет мама одними губами, поймав мой выразительный взгляд. А, ну да… местный этикет! Меня необходимо представить всему здешнему бомонду, не пропустив никого.

Нам это ничуть не нужно, а вот для Горовицев важно. Они здесь живут и пока не намерены никуда переезжать.

Соответственно, это важно и для мамы, поэтому мы с отцом улыбаемся, жмём руки и говорим, что нам очень… очень приятно!

— … для Верочки, возьми для Верочки! — тётя Фая пихает судок в руки очередной гостье, — Специально для неё делала! Я ж помню, как она мою курочку любит!

Сколько в этом игры, а сколько искренности, сказать, наверное, не возьмётся и она сама…

— … ну-ка, малой, подь сюды! — подзывает меня один из гостей, оседлавший стул совершенно по-ковбойски, — Как ты там этих… покажь давай!

Я, уже ничуть не удивляясь, показываю, как именно и кого…

— А… — дилетантски, но ничего, сойдёт! — резюмирует тот, продемонстрировав оттопыренной нижней губой с налипшей на неё папиросой своё экспертное мнение, — Но ты в другой раз вот так…

Зацепив меня за ворот рубашки и дыша в лицо сложной, очень невкусной смесью запахов, он показывает, как именно мне надо действовать, если вдруг что.

— Да, — киваю я, следя за папиросой, летающей иногда в опасной близости от моего лица, — понял, а как же!

Высвободившись, спешно смываюсь — это не первый тренер за сегодня, и как они меня достали…

Женщины хлопочут, успевая принимать гостей, возиться с едой, мыть посуду, делиться рецептами и сплетничать. Никакого идиша, боже упаси! И уже тем более никаких лишних разговоров… они даже будто протрезвели…

— Ведро надо вынести, — негромко сообщает мама.

— Ага! — тут же подхватывается Боря, и я провожаю его с завистью.

— Не хулиганишь? — интересуется очередная тётушка.

— Шалопай… — вздохнув, отвечает за меня мама, — весь в отца! Но учится отлично, этого не отнять!

— Ну это понятно… — кивает тетушка с химической завивкой и перхотью, снегом лежащей на полных плечах, — когда ж у вас, евреев, иначе было!

Застолье начало выплёскиваться на улицу, и уже вытаскиваются из сараев козлы, доски и старые двери, а женщины, напоминая цепочку муравьёв с добычей, снуют с кастрюльками, тарелками, судками и авоськами. Знакомо…

— Витька-а… — слышится пронзительный, надорванный женский голос, — да чёрт полосатый, где же ты?! Уже нажрался? Нет? Ну смотри у меня! Возьми авоську и сходи в хлебный, там…

… и это знакомо.

— В шахматы, эт хорошо, — уцепившись за мою рубаху, глубокомысленно замечает один из гостей, неказистый мужичонка в клетчатой рубахе, крепко пахнущий потом и табаком, — я тож в школе играл, когда эт… в октябрятах… Эндшпиль знаешь?

Признавшись ему, что знаю эндшпиль, и что почти никогда не ошибаюсь, когда хожу конём, вывернулся и удрал, оставив его с отцом и дядей Борей.

— Чёрт…

— Не ругайся! — мама для острастки шлёпнула меня полотенцем, — А то что люди о тебе подумают!?

В последний момент перекрыл частоколом плотно стиснутых зубов своё мнение о людях вообще и этих конкретных в частности, но мама, по-видимому, уловила что-то этакое…

— Нехорошо? — беспокойно спросила она.

— Ну… так, — неопределённо пожимаю плечами, — курят же все беспрерывно, и вопросы эти…

«— А ещё запахи» — додумываю я, но об этом не могу, да наверное, и не буду, говорить даже с родителями. Бессмысленно…

Ежедневное мытьё большинством воспринимается как странная блажь, и, с учётом бытовых условий, я не могу их за это осуждать. Да собственно, это самое большинство просто не знает, что может быть иначе!

Баня раз в неделю, вечером ноги помыть, иногда, если жарко или на танцы собрался, подмышками сполоснуться. Многие, даже молодые, и зубы-то чистят не каждый день, не считая это за грех!

Здесь, в маленькой, плохо проветривающейся квартире, это ощущается куда как явственней, чем во дворе барака…

— Мы же ещё и с дороги, — пробормотала мама, кусая губу и с некоторой тревогой поглядывая на меня, — Устал?

Пожимаю плечами, не зная даже, как ответить на такой вопрос.

— Пусть мальчики погуляют, — влезла тётя Фая, — они не цирковые пуделя, чтобы пьяных развлекать! Хватит! Всем соседям представлены, и довольно!

— Я с Мишей? — просунулся в кухню кузен, горящий желанием вырваться на волю. Свободолюбивая еврейская кровь кипит в нём, призывая к чему-нибудь р-революционному, или хотя бы — к разучиванию приёмчиков!

А ещё ведь надо похвастаться перед приятелями двоюродным братом, который (я, то бишь) ух какой! Чтоб знали, и вообще!

Лёвка всё это уже многажды озвучил, и честно говоря, даже утомил немного, а ему — ничего, как только что проснулся! Свеж и бодр! Он аж подпрыгивает от нетерпения и распирающей его энергии, а меня, натурально, немножечко мутит.

— Погодите, — остановила его тётя Фая, — вы же к мальчишкам пойдёте?

— Ну… да, — осторожно отозвался Лёвка, напомнив мне стоящего у норы сурка, почуявшего вдруг опасность, — к своим!

— Сейчас тогда я немного соберу… — она засуетилась, и буквально через минуту, всучив сыну большой бумажный пакет, в котором навалом были пряники, печенья и карамельки без обёртки, а мне — несколько липких бутылок ситро, выставила на улицу.

— Далеко не уходите! — прокричала тётя Фая нам вслед, — Узнаю, уши надеру!

— Она может, — констатировал кузен, уже засунувший в рот несколько карамелек разом, — Она в школе работает, гардеробщицей и уборщицей, так знаешь, любого старшеклассника, если что — за ухо! Да что старшеклассника! Один там пришёл… на родительское собрание, пьяный. Так она знаешь что? За ухо его! Как-то хитро, что и вырвешься! Этот поц маму то ли толкнуть, то ли ударить хотел, а не вышло! Цап, и за ухо!

— Держала так… — захихикал он, вспоминая приятное, — пока милиция не приехала. На весь город слава!

— Ну а потом, — хищно усмехнулся он, — папа с ним поговорил…

— Зато сейчас, наверное, в школу пьяными не приходят, — предположил я.

— Ну ты вообще… — искренне удивился кузен, — как это не приходят? Приходят, конечно! Но так… по струнке! Дышат через раз!

— Ну что, пошли? — перескочил он, забегая вперёд и останавливаясь передо мной, — У нас хорошая компания! Даже девчонки не задаваки!

— Пошли, — соглашаюсь без особой охоты. Мне бы сейчас вздремнуть… в самом деле, устал я с дороги.

— Да! — притормозил я, — У тебе ещё здесь враги есть?

— А зачем… — начал было он, — А-а… понял. Нет, никого. Я ж говорю, у нас хорошая компания. С другими, бывает, и дерёмся, но так… не всерьёз.

Лёвкину компанию не пришлось долго искать. Какой-то мелкий шкет, лет девяти на вид, со скучающим видом опирающийся спиной на разлапистое дерево и изучающий содержимое носа, при виде нас встрепенулся, прервав геологические изыскания, и нырнул за сараи с криком «Вышел!»

Почти тут же навстречу нам высыпала разновозрастная ватага мальчишек и девчонок, лет примерно от восьми-девяти до четырнадцати. Пылая любопытством и гостеприимством, они окружили нас.

Девочки, не тушуясь, тут же принялись строить мне глазки, хихикать и задавать, перебивая самих же себя, десятки вопросов.

— Лариса, — суёт мне сложенную лодочкой ладошку беленькая до прозрачности девчонка, — я в 5 Б учусь, а ещё в Доме Пионеров в двух кружках занимаюсь — шитьём и танцами! А тебя я знаю, ты Миша!

— Это моя дочка… — какая-то малявка лет шести — очевидно, младшая сестра одного из членов компании, суёт мне свою куклу в самодельном платье, — её Настя зовут!

— Вилена, ну сколько раз… — не договорив, плотная девчонка лет тринадцати, подхватив подмышки младшую сестру, унесла её, одарив меня извиняющимся взглядом.

— … ты почему от бабушки опять сбежала? — донеслось до меня удаляющееся.

— Виктория, — некрасивая, носатая и очень властная девочка лет двенадцати, с близко посажеными глазами и ногами потомственного кавалериста, протянула мне руку и с силой встряхнула.

— Да вечно ты… — такой же носатый парень, старше сестры на год-два, оттёр её и протянул руку, — Привет, тёзка! Рад знакомству!

Пожимая руки и отвечая на летящие со всех сторон вопросы, я ощутил себя членом правительственной делегации в диковатой, но несомненно дружелюбной африканской стране.

— … я член совета пионерских дружин, — втолковывает мне полноватая девочка в очках, в которой уже сейчас можно опознать личинку будущей общественницы, — и ты должен пообещать мне, что…

— Да погоди ты! — отпихивает её один из парней, — Вечно ты всех запрячь пытаешься! Человек только что приехал, и вообще… покажешь приёмчики?

Не отпуская мою руку, он просительно заглядывает в лицо.

«— Как здесь всё… живенько» — с некоторой оторопью думаю я, только сейчас понимая, что из моей памяти выпал изрядный кусок, и как я оказался за сараями — убейте, не вспомню!

Постепенно всё немного успокоилось, и мы, рассевшись на лавочке, брёвнышках и на корточках, привалившись спинами к деревьям и сараям, начали общаться более-менее нормально. Бутылки с ситро, пряники и конфеты уже пошли по рукам, а как и кому я отдавал бутылки…

«— Другая субкультура, — констатирую, пытаясь оттереть носовым платком липкие руки и вспоминая посёлок, — хотя казалось бы! Какие непосредственные! Но… такие, наверное, они и должны быть. Дети! У нас, в посёлке, где каждый второй бывший ЗК, очень уж много отголосков лагерной… хм, культуры. Если начать разбирать, то ведь совсем иное отношение к словам и вообще…»

Что именно «вообще», додумать мне не дали, сунув в руки бутылку с ситро. Бросив короткий взгляд на горлышко бутылки, к которому прилипла крошка, и на липкий отпечаток детской ладони на стекле, я передал её дальше.

— Чево ты? — удивился мальчишка, сидящий от меня по левую руку, — Это, что ли?

Он рукавом рубашки оттёр горлышко и снова протяну мне бутылку.

— Да нет… наелся и напился уже, — снова отказываюсь я, — только что из-за стола.

— Дай сюда! — потребовал кузен, захватывая бутылку, — У меня на такое место всегда найдётся!

— Да уж, чёрная дыра вместо желудка, — едко прокомментировала носатая Виктория, аккуратно грызущая печенье ровненькими мышиными зубками.

— Точно! — ничуть не обиделся Лёвка, делая глоток. Я, чтобы вовсе уж не выделяться в компании, взял одну карамельку и положил за щёку.

— Зря, — прочавкал пряником сосед слева, — вкусно! Мамка с зарплаты и аванса всегда по бутылке ситро покупает, а ещё — карамелек полкило, и пряников!

— Ну так я о чём? — согласился с ним кузен, — Праздник же!

Девочки напротив, сидящие на низенькой лавочке, хихикая о чём-то с подружками и лукаво поглядывая на меня, едят аккуратно.

— Мама в том году на всю премию конфет и пряников накупила! — слышу продолжение, и разговор как очень плавно перетекает на то, что из вкусного и сладкого в магазинах есть, и а чего нет, и кто что ел. А потом на цены, и, косвенно — на зарплаты, и выходит — грустно[40]…

Но грустно — мне, привыкшему жить иначе. А местные, сроднившиеся с бараками и сортирами во дворах, с Железным Занавесом не только на границах страны, но и в головах, просто не знают, что можно — иначе. Для них это априори — лучшая страна на свете!

— … нигде больше такого нет, чтобы бесплатное жильё давали! — вещает активистка, выплёвывая газетные штампы.

Какого чёрта? Вряд ли она всегда такая… Может, решила произвести впечатление на свежего человека?

«— Ох, знала бы ты, что койку в общаге, а то и комнату в бараке, в США даже не считают жильём, и что уровень советской бесплатной медицины в цивилизованных странах доступен даже бездомным! Иначе бы тогда говорила, или подняла бы волну „Это потому, что Запад ограбил весь мир“? Интересно… хотя нет, не очень, на самом-то деле».

Кошусь на ребят… Они, судя по всему, воспринимают её как привычный фон, как бубнящее на кухне радио, которое вроде бы и не слушаешь, но с ним как-то веселей, и… в голову, наверное, что-то да проникает… Да, не так уж безобидно!

— А медицина? — продолжает она, привычным жестом поправляя очки, — В Западных странах…

— Вер! — не выдерживает одна из девочек, закатывая глаза, — Ну хватит! Сейчас каникулы, а ты тут… политинформацию затеяла!

Это прозвучало, как крик души, задавленной идеологией, формализмом и постановлениями. В самом деле! Сейчас лето, солнце, пряники, ситро… Какая, к чёрту, политинформация!? Здесь более насущные вопросы обсуждаются…

— Я пионер! — взвилась активистка, — Член Совета Дружины! А пионер не может быть пионером только в школе, на каникулах переставая им быть!

«— Раньше в Китае бинтовали ноги, а у инков, и, кажется, у кого-то ещё — головы, деформируя черепа» — пришло мне на ум, и я ещё больше пожалел, что слишком мало внимания уделял психологии.

Сейчас бы… впрочем, сейчас очень многое пришлось бы кстати! Знать бы заранее…

— Опять Носорожка за своё, — буркнул негромко кто-то из ребят, а я открыл было рот, чтобы спросить, а на черта они тогда её терпят… но тут же закрыл.

Судя по разнополости и разновозрастности, это компания сугубо территориальная — что называется, «ребята с нашего двора». Дружба, или хотя бы приязненные отношения между всеми членами компании в таком случае необязательны, а девочка, судя по прозвищу, тонкости взаимоотношений может просто не учитывать… или не понимать.

«— А в ответ на игнор или бойкот она не постесняется подключить ресурсы пионерии и комсомолии, — сделал я вывод, — и в итоге, её, похоже, воспринимают то ли как неизбежное зло, то ли как природное явление».

Дискуссия тем временем увяла по естественным причинам. Когда одна сторона, то бишь Носорожка, лупит наотмашь фразами наподобие «мы, пионеры», а вторая уже достаточно взрослая, что понимать всю сложность такого спора, и уже жалеет о сказанном, ничего удивительного в этом нет.

Активистка, добив оппонентку несколькими трескучими фразами, снова поправила очки, и в её глазах мелькнуло что-то такое…

«— У инков головы бинтовали, чтобы черепа были деформированные, а здесь, кажется, мозги… — додумал я, прикрывая глаза»

«— Вот, к слову, ещё одна причина, почему местные вожди так любят бараки и коммуналки для простого народа, — понял я внезапно, — Контроль! В идеале — чтобы в каждом бараке, в каждой коммунальной квартире, в каждом рабочем или учебном коллективе была такая Носорожка! Большой Брат смотрит на тебя!

— А это ведь не только цензура, не только Законы СССР, но и самое важное — самоцензура! Люди, пусть не все, но большинство, приучаются… а вернее — сами себя приучают, думать с оглядкой. В едином строю!»

— … мы все, как советские люди, должны дружно осудить агрессию израильской военщины, — Носорожка, читерски победив в споре, на всех парах погнала дальше, — и советские евреи должны делом доказать, что они прежде всего — советские граждане, выступив с осуждением Израиля!

Однако… Она это серьёзно?

— Михаил! — тут же отреагировала девочка.

«— Упс! Я это вслух сказал?» — начинаю лихорадочно вспоминать, а о цензуре и Большом Брате я тоже… вслух? Да вроде нет, иначе бы раньше взвилась…

— Неужели ты не понимаешь? — глаза её светятся фанатизмом и предвкушением грядущей карьеры в Комсомоле, — Ты, как советский еврей, должен публично осудить акт…

— В жопу… — не выдержал я, вставая. Я! Должен?! Настроение такое, что хочется… да много чего хочется, и что характерно — сплошь деструктивного!

— Михаил! Как тебе не стыдно!? Я девочка и член… — взвилась активистка.

— В жопу… — ласково повторил я, глядя ей в глаза, как кобра перед атакой. Не понимает? Всё-то она понимает… всё!

Просто бывает — вот так, когда с детства человек нацелен на карьеру, и, несмотря на возраст, готовность пойти ради своей Цели по головам.

Мельком глянув на Лёву, котором она может испортить жизнь, уже жалею, что сорвался, не отшутившись… Но какого чёрта?! Это разум у меня взрослые, а эмоции, мироощущение и гормоны ровно такие, какие положены четырнадцатилетнему подростку!

Но в эти игры, пусть даже без идеологической подоплёки, играть я умею лучше тебя, девочка…

— В жопу, — ещё раз повторяю я, и оглядываюсь, ловя взгляды остальных, — Лично ты — в жопу! Не как член! Ребята! Неужели вы не понимаете?! Она же сталинистка!

Вера-носорожка, уже набравшая было воздуха в грудь, поперхнулась, дико уставившись на меня.

«— Так вот… — зло думаю я, не отводя взгляда, — Хотела сделать меня очередной ступенькой в карьерной лестнице? Продавила бы, прогнула бы с этим чёртовым публичным осуждением если не меня, то Лёву — плюсик к досье! Нет? Ну она, по крайней мере, показала себя перед вышестоящими товарищами человеком неравнодушным, идейным, пробивным… Тоже плюсик, просто поменьше, поскромнее».

— Сталинистка! — ещё раз повторяю я, видя в глазах недавней оппонентки Носорожки огонёк если не понимания, то — одобрения. Горячего!

— Она же махровая, убеждённая сталинистка! — снова повторю я, — Это же какой-то тридцать седьмой! Да, мы пионеры! Но мы прежде всего дети, и должны заниматься прежде всего детскими делами…

Одна из девочек, не отрывая от меня влюблённого взгляда, начинает мелко кивать.

— … а наша помощь партии и стране прежде всего в хорошей учёбе, в достойном поведении, в сборе макулатуры и металлолома! Политикой, тем более международной, занимаются взрослые люди, и втягивать нас в неё, не посоветовавшись со старшими, более опытными товарищами, глупо!

— Я не… — начала было Носорожка.

— А может быть, ты троцкистка? — сурово спрашиваю у неё, не давая оправдываться, — Они, как известно, делали всё возможное, чтобы внушить отвращение к политике Партии, наполнить смысл даже не формальностью, а формалином!

— Я не… — начала было она, но расплакавшись, убежала. Стало немного стыдно…

«— Герой, победил ребёнка…»

А потом вспомнил её глаза, эту готовность рвать, душить, идти по головам… А ещё то, что я сейчас — тоже ребёнок, и что такие вот девочки и мальчики, спешащие делать партийную карьеру с младых лет, идут наверх по исковерканным судьбам своих соседей и одноклассников.

«— Сеющий ветер да пожнёт бурю[41]!»

— Вам надо непременно поднять этот вопрос на ближайшем собрании, — говорю, не отрывая взгляда от недавней оппонентки Носорожки, и вижу в её глазах не только понимание, но и принятие… а потом и злорадство. Поднимет! Непременно поднимет!

— Лучше всего — не дожидаться собрания, — рассудительно сказала носатая Виктория, — а организовать его самим. Я считаю, что такой человек не должен занимать руководящих позиций в Совете Дружины, да и где бы то ни было ещё, пока делом не докажет, что перевоспиталась!

«— Прелестно, — умилённо думаю я, — вскрыли гнойник! И что характерно, ни одного голоса против!»

— Ну, это вам видней, — вслух говорю я, пока в голове мелькают десятки мыслей и идей.

А пойдёмте, что ли, купаться?! — отчаянным голосом сказал один из мальчишек, по-видимому, не желая больше никаких политических повесток сегодняшним вечером, — В затон, а?! Вода прогрелась, я вчера проверял!

— В самом деле! — поддержал его Лёвка, уловив мой предостерегающий взгляд, — Айда купаться!

«— С детства, ещё в пионерских отрядах шоры вешают, флажками запретные темы обносят, — размышляю, шагая в гомонящей толпе и машинально, иногда невпопад, отвечая на вопросы новых приятелей, — А потом, уже взрослые, они даже не понимают, насколько узкое у них мышление! Не понимают, что у них сознание покорёжено, и, чёрт подери, считают себя очень умными, потому что они из „Самой читающей в мире страны“».

— … а он ка-ак дал, — Лёва азартно размахивает руками, и по контексту я понимаю, что речь идёт обо мне, — и тот как бряк! В пыль, как мешок навоза!

«— Но это ведь не ум, а всего лишь эрудиция, да и то — в рамках» — в голову протиснулся незабвенный образ неряшливого девственника в жилетке с карманами, к чьему уровню интеллекта лично я относился весьма скептически. Посмотрел, знаете ли, несколько передач, в которых это… хм, существо, выступало аналитиком.

— Мишка обещал приёмчики показать! — хвастает Лёвка, и я машинально киваю, ненадолго отвлекаясь от лезущих в голову мыслей.

— Да там ничего хитрого, на самом-то деле, — искренне, ничуть не лукавя, говорю мальчишкам. Не вру, нет… сами приёмчики дело нехитрое, все эти секретные ухватки из покрытых мхом древних восточных школ — полная ерунда! Анатомия у всех одинаковая… важнее подобрать какие-то связки и тактику под себя, ну и разумеется — тренироваться! Регулярно. Но вот поймут ли меня мальчишки? Не уверен… Ладно, Лёвке попытаюсь втолковать отдельно, ну а нет, так значит, и не очень надо!

— … я такой — н-на! — один из ребят не сбавляя шага, показывает другому нечто условно-фехтовальное. Впрочем, не уверен… очень уж криво.

— Да, я когда «Три мушкетёра» прочитал, тоже хотел в секцию записаться, но у нас пока нет, — горестно вздыхает собеседник.

— Через три года по плану! — авторитетно сообщил им Лёвка, вклиниваясь в разговор, — Мне папа говорил!

«— А, всё-таки фехтование…»

Вскоре мы свернули в какие-то овражистые закоулки, состоящие из сараев и маленьких домишек, выстроенных чёрт те из какого хлама, которым, по-хорошему, давно пора на реконструкцию, а скорее — на слом. Всё носит следы развитого запустения, некоторые сараи стоят полуразобранные, с обвалившимися стенами.

Вообще, судя по сложной, и я бы даже сказал — хаотичной планировке и совершеннейшей запутанности улиц, с участками, спускающимися порой в низину оврага, очень похоже, что это местный «Шанхай», построенный в самые первые послевоенные годы. Быть может, строения даже не узаконены толком, и по документам здесь ничего нет.

— Так короче, — сбивая с мыслей, деловито сообщила мне Виктория, отодвигая доску покосившегося забора, и первой ныряя в чей-то огород, спускающийся вниз под довольно-таки крутым углом. Судя по вымахавшим чуть ли не до пояса сорнякам, и широкой вытоптанной тропинке, наискось пересекавшей картофельные грядки, владелец огорода не слишком следит за своей собственностью, и, кажется, не пользуется у окрестной детворы ни малейшим авторитетом.

— … нет, не дают! — выходя через пролом в заборе в переулок, слышу обрывок разговора, — У Витьки Комова на руках, а он, зараза, продлил абонемент! Говорит, не дочитал!

Разговоры соскочили на книги, над проулками, заросшими лопухами и лебедой, зазвучали имена литературных героев, и, что меня нисколько не удивило, это не герои Диккенса или Золя, а всё больше Дюма, Жюля Верна и Майн Рида.

«— Самая читающая страна в мире» — невольно вспомнил я отца из той, прежней жизни, произносящего эти слова с неизменным пафосом. Потом, если его не перебивали, следовала лекция о том, как они доставали книги, и что домашняя библиотека была одним из показателей статуса.

Слушая, как новые приятели обсуждают книги, невольно усмехаюсь. Книги… стоит дать им хоть какой-то выбор, какой имеются уже сейчас у среднего подростка в Европе, а хоть бы и у американского, притом из ещё более захолустной глубинки, станут ли они читать «Три мушкетёра», а тем более по второму, третьему, пятому разу?

Если дома есть телевизор, да не с одним каналом, а с десятком, не считая кабельных, а в кинотеатре ты можешь выбирать не между фильмом про завод и передовиков производства, и фильмом про село и передовиков производства, то многие ли будут читать?

Относиться к этому можно по-разному, и, действительно, книги дают некоторую эрудицию и кругозор. Но, положа руку на сердце, «Три мушкетёра» и кочующий в сельской глубинке цирк и бурлеск, равно как и голливудская продукция, это блюда из одного котла!

Люди попроще что там, что здесь, в общем-то одинаковы и потребляют интеллектуальную жвачку. Ну а те, кто стремится к знаниям… Право слово, демократия, пусть даже сто раз кривая, хороша хотя бы тем, что в ней представлены разные точки зрения!

— Здесь собака иногда вылетает из-под забора, — прервала мои размышления Вика, — во-он там!

Как под заказ, из-под забора вылетела маленькая кудлатая собачонка с кривыми зубами, торчащими во все стороны и проседью на морде. Молча, без лая, она бросилась вперёд, пробуксовывая кривыми лапами по всякому сору, устилающему землю, нацелившись на пятку одной из девочек. Но тёзка, такой же кривоногий и решительный, как старшая сестра, весьма ловко подцепил собачонку носком сандалия под брюхо, и запулил её, залившуюся отчаянным лаем и визгом, по низкой дуге куда-то в кусты.

— Тикаем! — скомандовала Вика, — Сейчас Амалия Львовна скандалить начнёт!

Мы ускорили шаги, а она на ходу пояснила:

— Вредная бабка! Из бывших, но не наших. Чуть что — жаловаться!

— И управы нет? — поинтересовался я, сделав было стойку при словах «бывшая, но не наша».

— Откуда? — удивилась девочка, оглядываясь назад, — Раньше-то да, а сейчас её и райкомом не напугать!

— Бабка же, — с авторитетным видом влез в беседу тёзка, — Возраст уже того… на кладбище давно пора! Ей по закону ничего не сделаешь!

Не сказать, что я много понял… но переспрашивать не стал, потом уточню. Да и тем более, мы уже почти пришли, и проблемы склочных бабок и их собачонок остались позади.

Затон по краям обрамлён широкими, раскидистыми елями, нижние ветки которых отсохли, а местами были обрублены — так, что образовалось подобие шатров, весьма живописных, и, наверное, дающих надёжный приют в непогоду. Но вот мошки…

Отмахиваясь то и дело от назойливых насекомых, извилистыми тропами просочились к затону, и, спустившись вниз по невысокому обрыву, оказались на весьма уютном и довольно-таки чистом песчаном пляже. Хвоя, мелкие веточки и шишки, утопленные в песке, смотрятся ничуть не чужеродно, и, по-моему, лишь украшают пляж.

По какой-то прихоти природы, камыша или рогоза в затоне почти нет, лишь чахлые колоски растут по самым краям, а в центре видно пологое песчаное дно, на добрых пять, а то и семь метров мелководное. Народу (о чудо!) почти никого, лишь греется поодаль компания дебелых молодых мамаш с детьми ползункового возраста, да с противоположной стороны, у самых зарослей рогоза, парочка разнополых подростков лет шестнадцати, воркующих между собой и не замечающих никого вокруг.

— Ну, — толкнул меня Лёвка, уже успевший стянуть с себя всю одежду и оставшийся в одних сатиновых трусах, изрядно вытертых и вылинявших, — чего ждёшь?!

Быстро раздевшись, я оглядываюсь назад, и невольно застываю, поражаясь невообразимой красоте. Разлапистые ели, нависающие над обрывом, сам обрыв и затон, рогоз и блики на воде, составляют какой-то нездешней, неземной красоты пейзаж, просящийся на полотна Васнецова, а после — в одну из русских сказок, наполненных мрачноватым этнографическим величием, эхом отзывающимся из глубины тысячелетий.

Выдохнув восхищённо, обещаю себе обязательно научиться рисовать как следует…

… и бегу в воду. Попадающиеся под ногами веточки и даже шишки отзываются ничуть не болезненно, мягко пружиня под подошвами босых ног. И всё это так здорово, так сильно перекликается со сказочным пейзажем, с летом и солнцем, что беспричинная радость охватывает меня, и я влетаю в тёплую, прогревшуюся воду, вскоре падая навзничь и переворачиваясь на спину…

Лёжа так, я слушаю крики, взвизги девчат, и плеск воды… и всё это так хорошо…

— Ну? — нетерпеливо сказал Лёвка, как-то очень удачно вписываясь в момент, — Чего разлёгся? Айда в догонялки!

Следующие полчаса мы играли в догонялки, салили друг друга ладошками и кидались сосновыми шишками, подныривали под ноги и пытались утопить, схватив за пятки. Я в этой вакханалии участвовал на общих основаниях, ничуть не обременённый возрастом сознания, и восторг, с которым я, осаливая, касался девчоночьих плеч, был точь-в-точь такой же, как тогда…

Быстро утомившись, я разлёгся на песке, и, отмахнувшись от попыток кузена снова втащить меня в воду, принялся бездумно глядеть в небо, по которому плывут белые перистые облака. Мыслей никакие, а есть только ощущения… и чёрт подери, до чего же здоровские! Трогающий кожу ветерок, солнечные лучи, звуки плещущейся воды и полная, абсолютная беззаботность…

Впрочем, взрослое моё сознание, привыкшее всё время перерабатывать массивы информации и что-то анализировать, быстро нашло себе занятие. За каким-то чёртом я начала перебирать события дня, зацепившись почему-то за «Израильскую военщину», и крутя это так и этак.

«— Шестидневная война[42]! — дошло до меня наконец, — Вот что она имела в виду! Блин… как я пропустил? Хотя чего это я?! Только-только из больницы вышел, и вообще неинтересно было, что там в мире происходит. Это ж всё пусть и настоящее, но в прошлом! Да ещё и евреи… Ругают их, ну и пусть ругают, я-то тут причём?

— Вот отношения с ребятами — это да, важно было. А евреи, арабы… попадалось в газетах, и никакого отклика не вызывало. Воюют и воюют… для меня Израиль уже состоялся как могучее, уважаемое в мире государство, и всё это воспринималось, как шелуха!»

Вспомнилось, что в посёлке эту тему особо и не обсуждали. Народ у нас такой… своеобразный, политики лучше не касаться. Сейчас, если в памяти покопаться, можно уверенно сказать, что были у нас не только, а может, и не столько бывшие уголовники, но и политические.

А это дело такое… Зачем соседа или коллегу по работе за просто так драконить? Даже если считаешь его сто раз неправым…

«— Да ещё и таким языком писали… — вспомнилось мне, — суконным, шершаво-канцелярским, захлёбываясь от казённой ненависти и канцелярита, в лучших традициях сталинских Больших Чисток!»

Постаравшись выкинуть всё это из головы, я повернулся на живот и принялся наблюдать за новыми приятелями, резвящимися в воде и на берегу. Вода в затоне хотя и прогрелась, но всё ж таки не слишком, и губы у многих синие!

«— Неловко как-то», — поморщился я, старательно отводя глаза от девичьей груди, топорщащей промокшую майку. Купаются в чём есть, и… это не всегда удобно. Особенно если с одной стороны тебе четырнадцать, и у тебя стоит на всё, что движется и не ёжик, а с другой — помнишь, что ты как бы взрослый дядька, и всё это как-то нехорошо попахивает…

«— Вот странная двойственность! Взрослый я, или подросток с разумом взрослого?» — озадачиваюсь в который уже раз.

Прикрыв глаза, думаю, как бы мне дойти до реки и… хм, охладиться, дабы кое-что уменьшилось в размерах. Начинаю сложные манёвры с сесть-встать, повернуться на бок, перекатиться… всё, чтобы стать чуть ближе к реке.

Потихонечку девочки начали выбираться на берег, а мальчишки постарше, напротив, затеяли отчаянную демонстрацию храбрости и дурости, заплыв подальше и ныряя в глубину, хвастаясь добытыми ракушками, просиженным под водой временем, да попутно хватая друг друга за ноги или пытаясь стянуть трусы.

— Да я больше минуты просидел! — вынырнув и хватая воздух, орёт рекордсмен срывающимся голосом.

— Какая минута?! — возражает оппонент, — Лёх, ну скажи ему! Секунд сорок от силы!

— Да я считал! — летит над водой возмущённый вопль.

— Как? Раз-два-три-четыре-пять? — скороговоркой возражают ему, и, после спора, снова мелькают пятки над поверхностью воды, и мальчишеская задница, облепленная семейными трусами, уходит в глубину.

Идиллия…

— Лёха уже почти две минуты под водой! — раздаётся заполошный крик, и все срываются, начиная нырять и больше мешая друг другу.

— Чёрт… — выдыхаю я, и не обращая уже внимания на всякую ерунду, тороплюсь туда, высоко поднимая над водой ноги и не отрывая взгляда от места, где, предположительно, в последний раз нырял Лёха. В последний момент вспоминаю, что разряд по плаванию у меня был в той, прошлой жизни…

… но уже плыву туда изо всех сил, старясь держать дыхание ровным.

— Там, он там… — вынырнув, и обтирая рукой лицо, хрипит Лёвка, — Я за руку зацепил, выскользнул!

Почти тут же ныряет один из мелких, потом второй… и они больше мешают.

Но подцепили, подцепили! Тело поднимается с глубины… выскользнуло… ах ты чёрт!

Ныряю вдогонку, мимоходом получая чей-то ногой по ключице, но успеваю ухватить необычно скользкую руку Лёхи, оседающего на дно со страшно открытыми глазами. Он выскальзывает, но я, преодолевая страх и неожиданную нехватку воздуха, ныряю глубже, и, подхватив его сзади под руки, всплываю наверх на остатках сознания.

К берегу нас волокут все вместе, хватаясь чёрт те за что, и всё это так томительно, мучительно, с нехваткой воздуха и утекающего времени, что необыкновенно остро ощущается даже каждая секунда, а миг! На берегу я, по всем правилам, делаю ему искусственное дыхание…

… а потом меня сменяет тёзка, потом Лёвка…

Но тщетно. Стриженый, лопоухий Лёха, которого я не успел узнать, не хочет дышать.

Минута проходит за минутой… Мамаши, спешно подхватив детей, убегают от страшного, закрывая им глаза. Долговязый подросток, бросив свою подругу, вбил ноги в кеды и бежит за врачами, но…

… Лёха не дышит, а мы, продолжая делать ему искусственное дыхание и на что-то надеясь, уже не надеемся ни на что…

Стряхнув со лба то ли пот, то ли речную воду, я мельком оглядываюсь, надеясь увидеть спешащих к нам работников «Скорой», но не видя их. Лишь покачивающиеся на ветру ели, невысокий песчаный обрыв и вся эта красота, по-прежнему сказочная…

… и Лёха, нескладный и немного нелепый мальчишка, бесповоротно мёртв. Такая вот страшная сказка…

Глава 16 Милые кости

Я сижу на мелком, прогретом солнцем песке, вытянув вперёд ноги, и, обхватив голову руками, опираюсь локтями в ободранные, исцарапанные колени. В голове звенящая, бесстыдная, горячечная пустота, полная сожаления о несбывшемся. Лишь крутится бесконечно, повторяясь раз разом, полное внутренней укоризны «Если бы…»

Рядом всхлипывает одна из девочек, перемежая рыдания шмыганьем, и это кажется отчего-то донельзя неуместным, вызывая раздражение.

— Как же так… ну как же так, — потерянным голосом спрашивает невесть у кого Вика, давясь слезами, — Ну он же… Почему?

— Это я, я виноват… — ест себя поедом Лёвка, раскачиваясь на месте, — я на затон всех позвал!

— А куда ещё? — меланхолично отзывается тёзка, обгрызающий ногти до крови и не замечающий этого, — Мы всегда, когда погода нормальная, на затон ходим. Куда ещё? Куда?

Сказав это, он снова принялся обгрызать ногти, беспрестанно сплёвывая и морщась, кривя губы и часто моргая.

— Это я… — не слышит никого Лёвка, а рядом, давясь воздухом, вхлипывает одна из девочек помельче, уткнувшись в плечо подруге. А та, невидяще уставившись куда-то вдаль и приобняв подругу, сидит почти недвижимо, и только слёзы текут и текут по лицу, высыхая и оставляя на коже солёные дорожки.

«— Если бы…» — снова и снова прокручивается в голове, но и сам не знаю, а что именно — если?! Если бы что?!

А погода, будто назло, под самый вечер стала такой, что хоть в рамочку вставляй, как образец, как эталон того русского лета, о котором много говорят, но которое случается не каждый год. Тёплый, но не жаркий воздух обволакивает тело пушистым покрывалом, едва заметный ветерок ерошит волосы, и красота вокруг — просто неописуемая!

Солнце уже начало заходить за окоём, и небо, да и весь этот еловый лесок, затон и река, окрашены так, что кажется, будто кто-то уже поработал в фотошопе. Настолько всё красиво, ярко, сказочно…

… вот только Лёха — мёртв, и по его лицу уже ползают мухи.

— Вот здесь… — услышал я, произнесённое задыхающимся голосом, и обернулся, увидев спускающихся по обрыву работников «Скорой помощи». Немолодая женщина, полное лицо которой покрыто жемчужинами пота, и сухой, скорее даже тощий мужчина, сплошь почти седой, хотя и не слишком старый, несущие носилки.

— Та-ак… — протянула женщина, отпустив носилки на песок и неловко присаживаясь рядом с Лёхой, касаясь его шеи.

На миг вспыхивает безумная надежда, и оживают все те кадры о чудесных спасениях, которые я много раз видел в интернете, но…

Качнув головой, она пальцами прикрыла ему глаза, и внутри у меня всё будто обвалилось.

— Всё… — прошептал я, — Всё?

— Да, ребята, — хрипло сказал мужчина, — всё… Бывает и вот так.

Страшно, надрывно завыла одна из девочек, и почти тут же ей вторили остальные. Врачиха, нервно дёрнув головой, тут же подхватилась, и, покопавшись в чемоданчике, достала какие-то лекарства и силой заставила девочку проглотить их.

Затем, не отпуская её лица, она принялась говорить ей что-то негромко, монотонным голосом, время от времени сжимая челюсть. Не знаю, что именно она сделала, но рыдания прекратились.

— Глотай! — мне в лицо ткнулась сухая мужская ладонь с таблеткой, — Ну!

Давясь, глотаю её, и, немного погодя, спохватываюсь и начинаю прикидывать, а что именно мне могли скормить работники «Скорой»?

— Смерть наступила около… — слышу голос женщины, и уши будто закладывает ватой. Сразу всё… и отпустило малость, и лекарства подействовали…

С чувством лёгкого отупления наблюдаю за действиями врачей и за участковым — невысоким, плотным мужиком, пахнущим ваксой для сапог, луком, чесноком, и ничем не перебиваемым запахом алкоголя. С расплывшимися кругами пота под мышками и на спине, держа в руках планшет, он деловито записывает слова медиков, а после, чуть погодив, подошёл к нам.

— Сочувствую, ребята… — негромко и очень проникновенно сказал милиционер, — я сам товарищей терял, но так и не привык. Да и не привыкнешь к такому… невозможно привыкнуть.

— Ладно… — он вздохнул, — приступим к опросу. Понимаю, что вам сейчас трудно, но пожалуйста, соберитесь!

— Спрашивайте, — каркающим голосом отвечаю я, и участковый, кивнув каким-то своим мыслям, подошёл ко мне поближе, присаживаясь на корточки. Запахи лука, пота, ваксы и алкоголя стали ещё резче, ещё ядрёней, но я воспринимаю их отстранённо, просто констатируя, что они, эти самые запахи, есть.

— Итак… кто первым заметил отсутствие умершего? — интересуется участковый.

— Я, — вхлипывая, отозвался мелкий Вовчик, часто-часто моргая глазами, из которых всё ещё катятся слёзы, — Мы ныряли, кто дольше просидит, а я запыхался, и просто так, на месте руками грёб, чтоб отдышаться! Он долго…

Мальчишка отвечает достаточно сумбурно, но участковый терпелив, выдержан и раз за разом возвращает его к вопросу. Наконец, сделав пометки, он переходит к следующему вопросу, и вот уже я в подробностях отвечаю, как подныривал, волок к берегу…

— … а потом вот так! — на одной из девочек показываю, как делал искусственное дыхание, и врачиха одобрительно кивает.

— Всё правильно делал, всё… — говорит она негромко, наблюдая за моими действиями.

— Почему же… — начинает Вика, и, не окончив, закусывает до крови губу.

— Да бывает вот так, девочка, — вздыхает медичка, доставая папиросу и закуривая, — Вроде бы всё правильно сделаешь, а спасти не удаётся. Знала бы ты…

Не договорив, она замолкает, делая затяжку. А участковый снова и снова опрашивает нас, возвращаясь к тем страшным событиям.

Не уверен, насколько правомочны и этичны его действия, но делать ему замечание…

— Иваныч… — коротко, как бы предостерегающе, говорит милиционеру седой фельдшер, и участковый, цыкнув зубом, явно нехотя завершает опрос.

Тело Лёхи уже в машине, но нас почему-то не отпускают, хотя и участковый, и медики, уже закончили де-факто свою работу и сейчас, встав поближе друг к другу, сверяют записи.

— Погодите пока, — мимоходом бросает нам милиционер, спрятав записи в планшет и уходя куда-то.

— Я на соревнованиях так не бегал… — помявшись, неловко сообщает нам подошедший паренёк, держа за руку свою девушку, глаза у которой на мокром месте, а носик покраснел.

Киваю ему — дескать, вижу, ты молодец… и он, невесть чем успокоенный, замолкает.

«— А девушка милая, — невольно констатирую я, — некрасивая, но милая. Славная.»

Глянув ещё раз на них мельком, замечаю, что хотя парень уже одел футболку, по кровавым ссадинам и царапинам на шее видно, что, действительно, бежал он, не особо разбирая дорогу, лишь бы побыстрее.

Остро захотелось курить… Вспоминаю невесть к чему, что сегодня ещё не курил, и отхожу чуть в сторону, присаживаясь на песок, подальше от табачного дыма, который ветерок приносит от дымящих медиков. Да, кстати, нужно одеться…

Встав нехотя, стряхиваю давно высохший песок, невольно замечая, что изрядно обгорел, и бреду к одежде, оставленной под самым обрывом, на чахлой траве.

— Давно говорим, что здесь телефон нужно ставить, — слышу голос медички, усталый и раздражённый одновременно, — хоть один на весь район! Случись что, и…

— Да вот как сейчас, — затянувшись, отозвался фельдшер, — Ну вот добежал парень до домов, и быстро добежал, а дальше что?! Понятно, в домах телефона нет, но хотя бы один на улице! Благо, Иваныч к Надьке заехал — выпить-закусить, ну и это самое…

— Телефонизация района в планах не предусмотрена, — не слушая его, сказала женщин, явно кого-то цитируя, — Тратить фонды, поощряя беззаконный самострой, считаю бессмысленным!

— Вот именно, — угрюмо, будто на пароль, отозвался шофер, — Зато с трибун!

Скривившись, он сплюнул, а я, от действия лекарств и от усталости, просто зафиксировал этот разговор, не находя в себе сил на хотя бы примитивный анализ.

«— Я подумаю об этом завтра…»

— Собирайтесь, — прервал мои размышления вернувшийся участковый, — ну же… Быстрее, быстрее!

Торопясь, мы поднялись за ним на обрыв, и я было свернул на уже знакомую тропу, но оказалось, что к затону ведёт не только она, и, минут через десять, мы уже подходили к грузовику, стоящему на узкой просёлочной дороге. Водитель, молодой парень, коротко о чём-то переговорив с участковым, покивал, и, пожав тому руку, подсадил нас в кузов.

— Не балуйтесь и не вставайте, — коротко предупредил он нас и взобрался в кабину.

С места тронулись резко, рывком, и поначалу ехали ухабисто, так что меня чуть не укачало. Да ещё ни сесть толком, ни прислониться к чему, очень уж внутри мазутно, грязно, аж лужицы какие-то на дне кузова расплываются. А всевозможные промасленные тряпки, несколько таких же промасленных досок, трос и две лопаты, съедают и без того ограниченное пространство.

Чуть привстав и придерживая взметнувшийся подол в ущерб безопасности, Вика сообщила нам, что мотоцикл участкового едет впереди, и снова села на место, поджав под себя ногу и подоткнув платье.

Через несколько томительных минут мы подъехали к дому, освещённому лучами закатного солнца. Сползая с грузовика на землю и помогая спуститься девочкам, ловлю встревоженные взгляды родителей и криво улыбаюсь в ответ.

Грузовик, взревев напоследок двигателем, как-то очень спешно уехал прочь, а участковый, спросив что-то у одной из бабок, подошёл к женщине, начавшей вставать при его подходе…

… и все разом замолчали, уже понимая, что случилось что-то страшное. Несколько томительных секунд… и под куполом закатного неба раздался истошный, совершенно нечеловеческий крик:

— Лёшенька-а! Сыно-очек…

… и лишь вороны отозвались, взлетев с деревьев и оглашая окрестности возмущённым карканьем.

Всё будто разом сломалось, скомкалось… А солнце, закатывающееся за горизонт, убрало не только краски и тепло, но и звуки. Всё, что не выцвело, окрасилось в багровые тона… и хотя я понимаю, что отчасти это игра воображения, легче от этого не становится.

На какое-то короткое время люди будто застыли, пытаясь осмыслить произошедшее, а потом, будто сговорившись, задвигались вдвое, втрое быстрее, чем раньше. Женщины принялись убирать со столов, а мужчины, вставая, не отходили никуда, и только жахали одну за одной рюмки, или, застыв со стопкой, кривили лица и мотали головами, и только пальцы, сжимающие стопки и стаканы, белели.

— Это я… я во всём виноват, — не ко времени выдал Лёвка, — Если бы не я…

— Ты-ы! — взвыла женщина, только что сидевшая на табуретке и беззвучно рыдающая, — Ненавижу!

Скрючив пальцы, она кинулась в сторону брата, страшная в своём безумии так, что ко мне, наверное, она будет приходить потом в кошмарах.

«— Зомби, — подкинул мозг совершенно, казалось бы, неуместное сравнение, — уровня этак пятого».

Я постарался выбросить это из головы, но действительно… Это искажённое лицо, пузырящаяся на губах слюна и совершенно инфернальные хрипы… нет, я не хочу об этом думать!

— Жиды-ы! — выла на одной ноте женщина, перехваченная, и с трудом удерживаемая крепкими мужиками, — Жиды-ы! Всё из-за вас! Ненавижу! Всех вас! Всех! Всё ваше семя проклятое…

Её, подхватив под руки, потащили куда-то, но мать погибшего мальчишки, поворачиваясь назад, продолжала выплёвывать страшные проклятия.

— Не обращайте внимания, — с фальшивой, приклеенной улыбкой попросила нас одна из женщин, — Горе, сами понимаете!

Судя по лицам, не все разделяют эту точку зрения… Хотя вернее, им просто не до того. Новости такого рода, они ж как дубиной по голове, и народ сейчас как контуженный.

— Да не так всё… — хрипло сказал я, — не виноват он! Просто Лёвка на затон предложил пойти, хотя и так…

Не знаю, слышали ли меня, и есть ли от этого толк. Бо́льшая часть соседей разошлась, а немногие оставшиеся уже убирают столы, растаскивая доски, козлы и скамейки по сараям.

«— Как меня рубит» — мелькает мысль, и, почувствовав на плече отцову руку, не стал противиться и поплёлся вслед за ним в квартиру.

Мама уже внутри, суетится в комнате Лёвки и отсутствующего Давида, постилая нам. А тётя Фая, выглянувшая из кухни и покачавшая головой, скрылась в ней, и очень скоро выглянула назад с рюмкой пейсаховки, в которой плавала разбухшая изюминка.

— На вот… — переглянувшись с мамой, она сунула мне рюмку, в последний момент выловив пальцем изюм, — залпом. Ну!

Послушно выпив, я получил в зубы какой-то бутерброд, и, укусив его и даже не почувствовав вкуса, поплёлся следом за мамой, засыпая на ходу.

Снилась всякая гадость, о которой забыл вскоре после пробуждения, но как ни странно, я, в общем-то выспался. Голова, правда, тяжёлая и будто стянута верёвками, но в целом сносно, бывало и хуже.

Встав с кровати, я подтянулся, глянув на спящего Лёвку, и успокоился… дышит. Почему-то показалось важным убедиться в этом.

В комнате, несмотря на приоткрытую форточку, немного душно, и, приоткрыв её пошире, я, не обувая тапочки, вышел из комнаты, осторожно прикрыв за собой чуть скрипнувшую дверь. Несмотря на совсем ещё раннее утро, взрослые уже встали, а судя по взъерошенности и помятости, быть может, и не ложились вовсе.

— Доброе утро, — поприветствовал я их, остро почувствовав фальшь этих слов.

— Доброе, — вразнобой ответили они, и я, предупреждая все разговоры, выставил перед собой руку.

— Потом… всё потом. Сперва умоюсь и… кофе есть?

— Есть, — вставая, отозвался дядя Боря, — сейчас сделаю.

Умывшись и почистив зубы, я сел за стол, подтянув к себе чашку, от которой поднимался ароматный пар, и сделал первый глоток. Не знаю… то ли кофе такой хороший, то ли, что вернее, дядя Боря знает в нём толк, но всё эти пряные нотки ванили, перца, кардамона и бог весть, чего ещё, сделали это утро немного лучше.

«— Мне теперь, как еврею, слово „Бог“ нельзя писать и говорить, кажется… — пришло в голову странное, — Интересно, а думать тоже надо Б-г? Или только говорить и писать?»

— Съешь чего-нибудь, — мягко сказала мама, подвигая ко мне блюда со всякой всячиной, оставшейся от вчерашнего празднества. А надо сказать, осталось немало… Насколько я знаю, здесь, поскольку холодильников почти ни у кого не бывает, принято раздавать гостям остатки еды, иначе всё равно пропадаёт. Ну а вчера, очевидно, не сложилось… не до того было.

— Непременно, — согласился я с ней, — но позже, не хочу пока есть.

— Ладно… — потерев лицо, я коротко рассказал о вчерашнем происшествии, а потом, отвечая на вопросы, уже более развёрнуто.

К моему удивлению, женщины повели себя адекватно, а не как… ну, как почти всегда ведут себя женщины! Вся эта буря эмоций, переживания… нет, ни черта подобного, очень собранные, вопросы задают по существу, и, хотя их иногда потряхивает, но в руках себя держат, и очень даже хорошо!

«— Опыт, — понял я, — и ох какой немалый… а ещё очень тяжёлый — из тех, что не дай Бог никому! Хм… или Б-г?»

Больше всего их интересовало поведение участкового, и, вспоминая специфический опыт Посёлка, не могу с ними не согласиться! Я уже успел накрепко уяснить, что участковый милиционер, это достаточно значимая фигура, а для бывших ЗК и подавно.

Что-то он может спустить на тормозах, а что-то, напротив, раздуть до размеров уголовного дела. Все эти жалобы и «сигналы от неравнодушных граждан», в умелых руках немалая сила, и чем толще у человека ведущаяся участковым «Хроника» (притом неважно, действительная или мнимая) тем проще на него воздействовать.

Особенно если контингент на районе в своей массе неблагополучный, с разного рода болевыми точками, на которые можно надавить. Не давится напрямую, можно воздействовать через соседей…

А если брать во внимание административный ресурс, доступный всякому служивому, тем более со стажем, да количество должников на участке, то и выходит, что участковый милиционер — не та личность, с которой хотелось бы испортить отношения!

Достаточно подробно ответив на все вопросы, я наконец-то ощутил голод, и, заварив себе большую чашку чаю, приступил к завтраку. Взрослые, в первую очередь тётя Фая с дядей Борей, совещаются с озабоченным видом.

Они то приглушают голоса, а то и вовсе выходят на кухню, чтобы, как полагаю, я не услышал лишнего. Да в общем, особо и неинтересно…

Особого аппетита нет, но мама, наперегонки с тётей Фаей, подсовывающие мне вкусности со словами «А это ты вчера даже не пробовал» или «А то ведь пропадёт!», не оставили мне шансов встать из-за стола как положено, то бишь с чувством лёгкого голода. Изрядно переев, я наконец нашёл в себе силы, и так решительно отодвинул очередную предложенную вкусняшку, что они наконец отстали.

Встав у окна, без особого воодушевления поглядел на серую утреннюю хмарь — с нависшими над домами грязно-серыми облаками, оставшимися после ночного дождя лужами и туманом, пахнущим лесом и расположенным поблизости химическим цехом. На улицу уже выползла утренняя бабка, усевшаяся на лавочке, и кажется, тут же задремавшая.

Пройтись… обкатав эту мысль, я решил, что может быть, позже, а пока, без особого воодушевления взяв с книжной полки Достоевского в потрёпанной обложке, раскрыл его, и, постоянно отвлекаясь, в который уже раз принялся перечитывать. Внезапно зазвенел будильник, и мы ошарашено уставились на него.

— Завела вчера, — смущённо оправдалась тётя Фая, выключая его, — чтоб на работу не проспать. А теперь-то чего уж…

Угукнув, я снова открыл книгу, хотя, кажется, не на той странице… впрочем, неважно. Мысли текут вяло, тяжело. Вроде и спать не хочу, но может быть, просто прилечь?

Наверное, если бы меня не тормошили иногда вопросами, я, быть может, задремал бы прямо в кресле, забывшись дурным сном, который приносит не отдохновение, а тяжесть и ощущение разбитости.

— … нет, они постоянно о затоне говорили, — в который уже раз отвечаю я, заложив страницы пальцем, — Лёвка просто последний сказал, когда мы действительно встали и пошли. Я так понимаю, здесь не так много мест, куда можно пойти, особенно летом, ну и вот…

— Неудачно вышло, — подытожил дядя Боря, весь какой-то скукоженый.

— А когда у нас иначе было? — в тоне ему отозвалась супруга, — Знаешь же — додумают, что было и чего не было…

Отец с мамой задумчиво покивали, похмыкали чему-то своему, и я понял, что быть евреем, кажется, ещё сложнее, чем мне думалось раньше…

— Да просто эта, как её… активистка пионерская, — я зачем-то защёлкал пальцами, силясь вспомнить.

— Вера? — помог мне дядя Боря из кухни, откуда тянутся запахи кофе.

— Она! Начала политинформацию проводить, да такую… не знаю даже, как назвать. Лубок какой-то! Газетные передовицы эпохи Сталина!

— Её не особо любят, — украдкой зевнув в ладонь, покивала тётя Фая, — и если бы девочка в наших домах не жила, то ни за что бы в компанию не приняли бы.

— Вот! — обрадовался я, — А она потом ещё что-то такое… про израильскую военщину, и то, что я должен… Должен, понимаете?! Идти куда-то, и осуждать публично! Да кто она такая, чтобы приказывать? Сикиялявка какая-то, а туда же… в лучших традициях Больших Чисток! Должен!

— Да ничего ты не должен, — рассеяно отозвалась мама, переглядываясь с отцом, — не те уже времена. Игнорируй её, не обращай внимания.

— Да я, хм… не сдержался, — чувствую, как уши начинают полыхать, — и, хм… в жопу. Лично ей предложил пойти, а не как члену Пионерской… чего-то там.

— Девочку, — вздохнула мама, не став добавлять ничего.

— Бывают такие девочки… — будто парировала тётя Фая, и они с мамой переглянулись весело, явно вспоминая что-то о временах юности.

— Ну… не сдержался, — вздыхаю я, — знаю, что виноват! Но я дальше по уму! Сказал, что с такими словами лозунгами, она, наверное, сталинистка или троцкистка…

Дядя Боря опрокинул на себя кофе и заругался, зашипел сдавленно. Тётя Фая принялась хлопотать вокруг него, а родители…

— Я так понимаю, зря сказал? — поинтересовался я, совсем уж сдуваясь и сползая на кресле в натуральную лужицу.

— Эх, Моше… — ответил дядя Боря, стоящий уже без штанов, но с примочкой на ляжке, аккурат под краем синих семейников.

— В том-то и дело, что он недавно Моше, — не совсем понятно отозвалась тётя Фая. Мама на это, переглянувшись с отцом, виновато пожала плечами, и открыла было рот, но, ещё раз пожав плечами, смолчала.

— Всё так плохо? — поинтересовался я упавшим голосом, понимая, что явно сказал что-то лишнее, но не вполне понимая, что же именно?! Я же в этих… традициях… Как в газетах читал, так и… неужели неправильно??!

— Да нет… — отозвался дядя Боря, снимая компресс с ноги и критически осматривая его, — не так всё страшно, на самом-то деле. В другой ситуации и вовсе ерунда, в худшем случае обоих пропесочили бы на пионерском собрании, а скорее всего, просто вызвали бы к директору, и без лишних ушей…

— Просто не вовремя всё вышло, — сказал отец, и, потерев губу, дополнил:

— Израильская военщина… понимаешь?

— А… — до меня начало доходить, — Это можно как-то… ну, поправить?

— Да можно, — вздохнула тётя Фая, — скорее всего. В школе я не последний человек, и думаю, ко мне прислушаются. А пока иди, Лёву разбуди. Нам на работу скоро собираться, надо будет обговорить кое-что.

Подивившись советским реалиям, в которых уборщица и гардеробщица «Не последний человек в школе», я разбудил кузена, и вскоре он, невыспавшийся и нахохлившийся, сидел в гостиной на стуле, поджав под себя одну ногу.

Взрослые, достаточно слаженно и умело, занимаются каким-то подобием психологической помощи, мягко убирая в нём установку вины. Хотя… уловив некоторые знакомые термины, я начал прислушиваться внимательней, и понял, что мама как минимум знакома с азами психологии, владея притом не только практическими навыками, но и как минимум базовой теорией!

«— Однако, — удивился я, — как много я ещё не знаю о родителях!»

Наблюдая за тем, как тётя Фая и мама обрабатывают Лёвку, снимая с него, будто стружку, нелепое чувство вины, в которое кузен, склонный, очевидно, к самоедству и ответственности за всё, происходящее вокруг, закутался, будто в кокон. Окуклился.

Работы, наверное, предстоит ещё много, но самую первую, острую фазу, женщины, на мой непросвещённый взгляд, купировали достаточно удачно.

«— Перепрошивка» — мелькнуло в голове, и я задумался. Откуда, чёрт возьми, у мамы такие знания?! Понятно, что до настоящего психолога ей далеко, но видно, чёрт подери, что ей не впервой решать вот такие вот проблемы!

«— Как?! Она же совсем ребёнком была, когда война началась! Потом оккупация, концлагерь, работа на ферме, освобождение и ссылка чёрт те куда, а потом уже ссылка добровольная, когда она с отцом по медвежьим углам жила!»

Голова от таких размышлений заболела ещё сильней, а потом верёвки, будто стягивающие голову, лопнули, и сперва прошла головная боль, а чуть погодя, будто компьютер, очищенный от вирусов и хлама ненужных файлов, мозг стал работать без подтормаживания.

«— Еврейское воспитание, — постановил я для себя предварительно, — да ещё и дедушка раввин. Ну то есть для меня дедушка, а для неё — отец! Я с еврейской культурой не знаком, но из того, что мне известно, религиозные, да и не очень-то религиозные, евреи, по всякому серьёзному вопросу идут к раввину. Нахваталась, наверное… в привычку вошло»

«— А потом? — снова озадачился я, несколько выпадая из повестки, — Любознательность и практика? Не-ет… тут что-то большее… Хотя чего это я?! Можно ж спросить…»

— Мам, — негромко сказал я, видя, что перепрошивка в обще-то подходит к концу, и Лёвкой, подозрительно шмыгающим носом, занимается уже его собственная мать, — а тебя когда после лагеря сослали, там какой народ был?

— Да всякий… — не сразу ответила она, — и полицаев бывших хватало, и дезертиров. Но в основном обычные люди. Скажем, при немцах работал где-то.

— В управе? — живо поинтересовался я, знающий о войне только из фильмов.

— В управе… — усмехнулась она, — этих, после прихода советских войск, быстро… убрали. Нет, в основном просто — при немцах. Хватало и этого.

— Да, хватало, — повторила она задумчиво, — На складе где-нибудь, на железной дороге или ещё где. А что делать? Просто так тебя кормить никто не будет, да и мобилизуют человека оккупационные власти, и что делать? Спорить начнёшь, так значит, ты или партизан, или подпольщик… А если семья?!

— А потом… — она еле заметно усмехнулась, — наши пришли. Ну, самых одиозных из тех, кто убежать не успел — на виселицу.

— Не только, — негромко добавил отец, прислушивающийся к нашему разговору, — иногда и мелкую сошку к стенке ставили. Это смотря кто в руководстве политотдела части был, и какие установки сверху на тот момент были спущены.

— Да, — согласилась с ним мама, — многих в горячке тогда… не разбирались особо. А потом живут себе люди и живут… как могут, как раньше. Все под оккупацией жили, все так или иначе на немцев работали. Ну а позже, иногда несколько лет спустя, суды, ссылки…

— Иногда действительно что-то всплывало, — дёрнув плечом, сказал отец, доставая из портсигара последнюю папиросу и прикуривая её, — но чаще — будто жребий кидали. Бывало — полицай, если не слишком замарался, получал символическое наказание, и жил себе дальше, а бывало — срок кому-то на всю катушку за то, что он, мобилизованный оккупационными властями, на железной дороге работал, ремонтировал её после налётов.

— Родственники ещё, — добавил дядя Боря задумчиво, не поясняя больше ничего.

— Да, — подтвердил помрачневший отец, — если неправильные родственники, или происхождение не то, это как отягчающее…

— Ага… — озадаченно сказал я, пытаясь собрать полученную информацию в кучку и не потерять её. А, да… это всё интересно, но я ж немного другое хотел узнать!

— Мам, а у тебя в ссылке какое окружение было? — интересуюсь негромко, стараясь не глазеть на Лёвку, который, всхлипывая, уткнулся халат тёти Фаи, и, негромко и очень быстро, мешая русский с идишем, рассказывает ей что-то.

— Окружение? — задумалась мама, — Да знаешь, повезло с окружением! Всякий народ был, да… но мне повезло, в основном буржуазная интеллигенция, много бывших адвокатов, профессуры.

Она начала было рассказывать о своих соседях по ссылке, очень живо и ярко, но тут спохватилась тётя Фая.

— Боря! — перебила она маму, — Ханна, золотце… прости, что перебиваю, но об этом ты потом можешь рассказать, а сейчас народ и люди пошёл на работу, и нам надо туда же, но сначала поговорить!

— Ой, в самом деле… — засуетилась мама, собираясь вместе с кузиной, — Я с тобой, да?

Тётя Фая закивала, сказав несколько слов на идише, и я, в который уже раз, пообещал себе выучить его! Не потому даже, что это теперь часть моей культуры, но и потому, что у евреев, пусть даже не всех, это разговорный язык, и что-то подсказывает мне, что если я не буду его знать, то пропущу много интересного!

Они начали собираться, негромко переговариваясь и то и дело перескакивая на идиш, мешая его с русским и польско-украинским.

— Если Вера, — с помощью длинной ложечки обувая туфли, быстро говорила тётя Фая, — то ей…

Покосившись на меня, она переключилась на идиш, но в общем, понять не сложно — обговаривают, что, кому и как говорить. Люди по-разному воспринимают информацию, и одним надо в лоб, а другим непременно как бы между прочим.

— Потом обязательно, — выделила голосом мама, — выйдете во двор погулять.

— О затоне начали говорить с самого начала, — подхватываю я, — а Лёва, вообще-то первым заметил Лёшку под водой, и винит себя за то, что не сумел ухватить его сразу.

Мать замерла, переглянувшись с отцом.

— Взрослый… — задумчиво сказал он, — уже совсем почти взрослый.

— Ну… мы пошли, — неловко сказала мама, выходя за дверь, — не скучайте! Часа через два или три придём.

— И пожалуйста, никуда сегодня со двора не ходите… — совсем тихо добавила тётя Фая.

Взрослые ушли, а я, глянув в окно и убедившись, что они не пустили ситуацию на самотёк и прямо сейчас доносят до выходящих на работу соседей правильную точку зрения, длинно выдохнул и принялся хлопотать, всячески тормоша кузена.

— Кофе умеешь делать? — поинтересовался я у Лёвки, несколько отживевшего, но всё ещё изрядно безучастного, сидящего с красными глазами.

— А? — вяло отозвал он, длинно втянув носом воздух, — Да, умею…

— Сделаешь?

Несколько минут спустя мы уже сидели за столом, подъедая вчерашнее. К своему удивлению, я не то чтобы успел проголодаться, но место в желудке нашлось!

Напомнив себе, что я — растущий организм и что чувство лёгкого голода, оно относится к организмам выросшим, ел без особой жадности, но с удовольствием, иногда аж зажмуривая глаза.

— Если бы… — начал было Лёвка, замерев с вилкой в руке.

— Забудь! — перебил я его, щёлкнув по лбу чайной ложечкой, — Понял? Забудь! Ты вообще ни при чём! Я познакомиться с вашей компанией не успел, как малявки ныть начали про затон!

— Да, но…

Я пхнул его в плечо и понёс какую-то околесицу, отвлекая от мрачных мыслей. А заодно и себя…

Это не первая смерть, которую я видел. Приходилось помогать «Скорой» на трассе и закрывать глаза сгоревшему от рака другу, не говоря уж о бесчисленных животных, которых спасти не удалось, или, что ещё хуже, которых пришлось усыплять, хотя не все из них были смертельно больны, и даже не все — больны… Это крест, который приходится нести, наверное, любому ветеринару.

А вчера… Несмотря на все воспоминания взрослого человека, я всё-таки подросток, и воспринимаю мир через призму подростковых эмоций! Не то чтобы это большая новость для меня, но каждый раз — как впервые…

— Лёв, — начал я, переключая внимание, — да никто бы не успел схватить его!

— А?! — не понял кузен.

— Ну, под водой тогда… — нарочно подтормаживаю, делая вид, что не понимаю, — за руку!

— Д-да… — кузен было завис, но я, имея некоторый опыт, продолжил перепрошивку, делая акцент именно на том, что он не успел. На том, что он переживает о том, что для спасения Лёхи не хватило этих нескольких секунд, хотя это, разумеется, несусветная глупость!

Получасом позже, когда во дворе, как куры на насесте, расселись по скамеечкам бабки, вроде как приглядывающие за малышнёй, и мелькнули ребята из Лёвкиной компании, мы с кузеном тоже выползли из квартиры. К этому времени уже распогодилось, и небо, по-прежнему сероватое и скучное, уже не грозится разродиться сиюминутным дождём.

— Жиденята, — услышал я старческий голос, и, не удержавшись, дёрнулся и чуть повернул голову, ловя боковым зрением ветхую бабку в каком-то подобии телогрейки, только что длинной, чуть не до колен, вытертой и лоснящейся.

Опираясь на клюку, она сидит на скамейке, глядя на нас старческими глазами. Из-под заношенного, некогда цветастого платка, повязанного так, что он слегка врезается в морщинистые, несколько обвисшие щёки, виднеется несколько прядок седых волос, начавших уже желтеть. Вид — патриархальный и благообразный, так и просится на открытку, иллюстрирующую русскую деревню.

— Вон тот, носатый… — продолжила бабка с открытки, обращаясь к товарке по левую руку, одетой в жакет из зелёной пряжи, одетый поверх ситцевого чёрного платья в крупный белый горох, — Он и предложил купаться, да наверное, сам и утопил.

— Известное дело, — не сразу отозвалась зелёная жакетка, — жиды! Небось праздник какой у них, вот кровь христианская для мацы и понадобилась.

— Праздник… — задумалась первая, пожевав дряблыми губами, в церкву надо зайти, свечку поставить. Давно, грешная, не была…

Она мелко перекрестилась, и вторая, будто подхватив вирус, закрестилась тоже.

Я недобро глянул на бабок, борясь с желанием сказать… ну хоть что-нибудь!

— Ишь, пялится! — тут же отреагировала первая, благообразная.

— Известное дело, — авторитетно отозвалась товарка в зелёном, широко перекрестив нас, — Честной крест Господень для их как огонь!

— Не обращай внимания, — равнодушно сказал Лёва, потянув меня от подъезда, и я, несколько выведенный из строя этим равнодушием, и, кажется, привычкой к подобным словам, послушно последовал за ним.

За сараями уже несколько человек из Лёвкиной компании. Вика с братом, двое мелких, лет по девять, насупленных мальчишек с неизбежными в таком возрасте ссадинами на коленках и локтях, и беленькая, полупрозрачная девочка лет десяти-одиннадцати, с покрасневшими глазами и носиком. Негромко поприветствовав друг друга, уселись рядом и замолчали.

Вот надо что-то сказать… хотя бы для того, чтобы разбавить эту сгустившуюся атмосферу безысходности и уныния. Да и нужно двинуть в массы правильную версию произошедшего, не мешало бы… Но с чего начать?!

Потихонечку разговорились, роняя по одному-два слова, и, медленно, мы начали проговаривать вчерашнюю ситуацию, не касаясь, будто сговорившись, утонувшего мальчика. Всё как-то мучительно, вокруг да около…

Постепенно подтянулись и все остальные из компании, рассевшись на лавочках и брёвнах нахохлившимися воробьями. Но, впрочем, разговоры пошли чуть живей, и я, пользуясь случаем, вбросил в массы, почему именно Лёвка считает себя виноватым, и версия эта, к великому моему облегчению, не вызвала у ребят какого-то внутреннего протеста.

Напротив, его начали утешать и сочувствовать.

— Я вот тоже… — шмыгнул носом один из мелких, — если бы раньше внимание обратил, что Лёха долго не выныривает…

Не договорив, он зашмыгал вовсе уж отчаянно и подозрительно, но справился, не заплакав и не засопливившись.

— Да… — глухо сказал тёзка, — мама постоянно нам твердит — не балуйтесь на воде, не балуйтесь! А вчера так полотенцем…

— Ага, — вздохнула его сестра, — лупит и сама плачет, плачет и лупит… а потом села прямо на пол, и ну реветь! В голос! Ну и мы…

— Я вчера так плакала, что два раза за ужином подавилась, — мрачно добавила беленькая девочка, — Чуть не задохнулась! Я и есть не хотела, но бабушка…

Она так дёрнула плечиком, что и без слов стало ясно, что бабушка там — домашний тиран, что, собственно, в этом времени воспринимается скорее как норма.

— Ага… — озадачился я, и в голове закрутилось что-то очень и очень важное… — Чуть не задохнулась, говоришь?

Хмыкнув смущённо, та пожала плечами, и разговор начал было сворачивать куда-то в сторону. А вот хрена…

— Лёвка! — скомандовал я, — Ну-ка встань!

Хмуро покосившись на меня, кузен встал, а я, будто обретя крылья, забегал вокруг, подбирая нужные слова и интонации.

— В посёлке один ссыльный показывал, — обойдя Лёву сзади, поясняю на ходу, — Если задыхается человек, если подавился чем-то, то не по спине надо, а вот так…

Лёва пыхтит, но послушно изображает из себя медицинский манекен, на котором я демонстрирую метод Геймлиха[43].

— Как? — заинтересовался тёзка, — Покажи! А то отец с работы когда приходит, вечно давится…

— Балда! — констатировала Вика, отвесив брату звучный подзытыльник, и уже для нас пояснила:

— У отца горло повреждено. На фронте сперва, осколком, а потом, в сорок седьмом, уголовники чуть не убили, в…

Договаривать она не стала, осёкшись, и я мысленно договорил за неё «— В лагере…»

— Он всё время на работе задерживается, — продолжила она, — усталый приходит, иногда в девять вечера.

— В автобусном парке работает, слесарем, — влез тёзка, — Автобусов мало, деталей не достать, а эксплуатируют их — в хвост и в гриву! Давай-давай!

— Ну да, — кивнула его сестра, — и спрашивают… А у папы горло. Ему медленно есть надо, и аккуратно, а у него глаза прямо за столом закрываются!

— Так что давай… — она не договорила, и я начал показывать, объясняя всё подробно.

— Ух… — выдохнул тёзка, распрямляясь, — так не только еду, но и лёгкие выплюнешь!

— Это так кажется, — уверенно ответил я, — Проверенный метод.

— А почему тогда нас не учат? — засомневалась беленькая девочка, — Спасение на водах все знают, а это ведь тоже важно!

— Балда, — негромко сказал Вика, закатывая глаза, и наклонившись к ней, зашептала.

— … ссыльный, — смог разобрать я, — мало ли, кто…

— А-а… — «поняла» беленькая Алёнка, — ясно! Но…

— Балда, — ещё раз повторила Вика, и подруга замолкла, нахмурившись. Ясно, что она подбирает какие-то аргументы, но…

… ясно и то, что в СССР даже дети в возрасте десяти-одиннадцати лет понимают, что иногда лучше — молчать!

— Участковый! — сдавленно прошипел выскочивший из-за сараев Вовчик, на ходу застёгивая пуговицу на штанах, — Сюда идёт!

— А, вот вы где… — сказал вчерашний милиционер, несколько вымученно улыбаясь.

— Здрасьте, дядь Петь! — вразнобой загомонили мы, и, поскольку участковый решил присесть, задвигались, освобождая ему место на бревне.

— Здравствуйте, дети, — несколько запоздало поздоровался он, щуря набрякшие глаза и доставая портсигар. Прикурив, он помолчал, сделав несколько затяжек, а после прочитал нам короткую и достаточно казённую лекцию о безопасности, и о том, что старших нужно слушаться!

От участкового пахнет табаком, алкоголем, «Тройным» одеколоном, сапожной ваксой, по́том и чем-то неуловимо, но явственно казённым, проявляющимся у всякого служивого, с корнями вросшего в Систему и не мыслящему себя вне её. Запах этот, будто вплетённый в ауру человека, причастного Власти, обволакивает нас с сигаретным дымом, приводя к покорности и послушанию.

Докурив, он помолчал, встал, щелчком пальцев выкинул окурок в лопухи, одёрнул китель и пошёл прочь, поскрипывая сапогами. Уже почти повернув за сараи, участковый остановился, и, развернувшись к нам вполоборота, сказал, будто вспомнив о чём-то не слишком значительном…

— Да! У него не было воды в лёгких. Сердце.

Вместо эпилога…

Проснулся я незадолго до рассвета и некоторое время лежал без сна, прислушиваясь к ровному сопению Лёвки. Заснуть, наверное, уже не удастся… а поглядев на часы, я понял, что оно, пожалуй, и ни к чему!

Зевая в ладонь, я встал, нашарил ногами тапки и прошёл на кухню, где, уперевшись лбом в оконное стекло, некоторое время смотрел, как сквозь темноту ночи начинают проступать первые признаки рассвета. Ощутив позывы в мочевом пузыре, покосился было на прикрытое крышкой поганое ведро, приготовленное для таких случаев, но побрезговал, решив, что от меня не убудет прогуляться полсотни метров.

Вернувшись, застал на кухне отца, задумчиво стоящего у окна, и, не удержавшись, подошёл к нему, боднув головой в плечо. Он хмыкнул и обхватил меня рукой, и некоторое время мы молча стояли, вместе встречая рассвет.

На вокзале нам нужно быть достаточно рано, поскольку поезда, идущие на Москву, проезжают через райцентр не слишком часто, и, вдобавок, с билетами есть какие-то сложности. Нужно успеть не то купить билеты, не то подтвердить бронь, и, вроде как, есть ряд сложностей, из-за которых мы выдвигаемся на вокзал сильно загодя, и притом не одни, а имея группу поддержки.

Все вещи уже собраны с вечера и стоят, мешаясь в крохотной квартирке. Скоро начнётся суета и суматоха, но сейчас у нас есть время для разговора…

— Раввин, значит, — сказал я, начиная разговор. Хмыкнув ещё раз, отец взял было папиросы, лежащие на подоконнике, но, помедлив, положил их обратно, занявшись кофе.

— На тебя делать? — не поворачиваясь, поинтересовался он.

— Делай, — согласился я, и вскоре по кухне поплыл запах кофе. Мы молчали…

— Раввин, — сказал он и вздохнул, закусив верхнюю губу, снова замолкая.

— Но об этом ты у матери спросишь, — добавил он, — а мы… Всё ещё сложней.

Он замолк, разливая кофе по чашкам, а я, хотя и распираемый от любопытства, молчу.

— Раввин, — повторил отец, невидящим глазом уставившись в окно, — А папа моей мамы, мой дедушка — банкир…

— Ага, — озадаченно сказал я, просто чтобы нарушить эту тишину.

— Мама в Революцию пошла, — неожиданно сказал он, — Сперва еврейская самооборона, потом БУНД, а потом, в семнадцатом, к меньшевикам примкнула. Н-да…

— С Троцким знакома была, — ностальгически сказал отец, делая глоток, — Да и… со всеми, в общем. Ну и…

Усмехнувшись криво, он дёрнул плечом, а я, открыв было рот, закрыл его обратно, не находя слов. В голове — пусто, аж до звона! Историю тех лет я знаю неважно, но об антагонизме большевиков и троцкистов наслышан.

Да и с меньшевиками, кажется… и с БУНДом, и… собственно, со всеми! Хм, а ещё и между своими…

— И… — начал я каркающим голосом, собравшись с разбегающимися мыслями, — сильно она… ну, в Революции? Участвовала?

— Да нет, — вздыхая, ответил отец, — совсем нет. Так… восторженная девочка. Семнадцать ей было, какое там серьёзно! Но красивая, да… Не единственная наследница, но…

Пытаюсь собраться с мыслями, но выходит плохо.

— Везде вхожа была, сам понимаешь, — отставляя чашку, вздохнул отец, — Сотни, тысячи знакомых… Большевики, меньшевики, эсеры, анархисты! Все!

— Понимаю… — сдавленно ответил я после короткого молчания.

Отец на это утверждение только усмехнулся невесело, но промолчал, по-прежнему глядя в окно.

— А… дедушка? — сдавленно поинтересовался я, смутно понимая, что и с ним может быть не всё так просто.

— Дедушка? — переспросил отец, старательно глядя в сторону. Киваю зачем-то, будто он может увидеть меня, но папа молчит, и, держа в руке уже остывшую чашку кофе, всё также смотрит в окно.

— Дедушка… — вздохнул он, — мой папа в КОМИНТЕРНе работал, н-да… Немец.

— Кха… — закашлялся я, а отец, всё так же отвернувшись, рассказывал об офицере кайзеровской армии, потомке знатного прусского рода, который, вопреки всему, проникся социалистическими идеями…

— Это мы, значит… с титулом? — ошарашено поинтересовался я у отца.

— Нет, — усмехнулся он, слепо нашаривая папиросы и закуривая.

— Но… ты сам говорил, он старший в роду, — не понял я.

— Они с матерью женаты не были, — снова усмехнулся он, — и… у моего отца жена осталась в Германии. Формально, да и детей у не было, но…

Отец пожал плечами и затянулся, выпустив дым в открытое окно.

— А что не развелись? — поинтересовался я, не желая отпускать тающую мечту о титуле, замке и гражданстве Европы.

— Тогда на это иначе смотрели, — не сразу отозвался отец, — коммунисты, по крайней мере.

— Да… — сделав ещё одну затяжку, он с силой потушил окурок в пепельнице, — и титул с замком достались младшему брату отца. А потом, после войны, когда его повесили по приговору Нюрнбергского трибунала, перешли к его сыну.

— К-как повесили? — не понял я.

— За шею, — спокойно отозвался отец, — Как военного преступника.

— А… — я открыл было рот, но понял, что мне нужно переварить полученную информацию. В голове вертятся десятки, сотни вопросов…

… и ясно только одно — всё очень сложно!