Издание этой книги стало возможным благодаря финансовой помощи председателя совета директоров АО «Донаэродорстрой» Алексея Владимировича Кнышова и председателя правления ОАО «Группа строительных компаний «Дон» Владимира Анатольевича Кирсанова, за что авторы искренне признательны им

В моих руках очутилась одна из самых интересных работ, посвященных истории России и выдающемуся полководцу и правителю России барону Петру Врангелю.

Эпоха Гражданской войны и Исхода особенно важна для меня по многим причинам. Мой отец, князь Александр Евгеньевич Трубецкой, принял участие в этой войне. Он был офицером лейб-гвардии конно-гренадерского полка, и этот полк был частью Добровольческой армии, которую Врангель переименовал в «Русскую армию». Как и его однополчане, он мало рассказывал про исход. Покинуть Россию было для них неизлечимая рана. Они не говорили, что уходили из Крыма. Они, как я помню тех, кого застал в детстве, всегда напоминали, что «они покинули Россию из Крыма».

В книге упоминается князь Григорий Николаевич Трубецкой. Это брат моего деда, он был известным дипломатом в Крыму и заместителем министра Кривошеина. Сын Григория Николаевича, Константин, был легко ранен при Перекопе, отдал свою лошадь тяжелораненому солдату, а сам пропал без вести. Во Франции князь Г.Н. Трубецкой построил первую в эмиграции маленькую церковь под Парижем, посвященную святым равноапостольным царям Константину и Елене.

И, наконец, в книге упомянуто святое место Багреевка, недалеко от Ялты, где беспощадно были убиты) наши родственники. Так что эпопея русской армии на юге России, русского правительства в Крыму и, конечно, сам исход являются неотъемлемой частью не только истории России, но и моей семьи.

Очень хорошо описаны военные успехи Врангеля после того, как он поднял дух армии, и, конечно, его реформы: аграрная, торгово-экономическая, организация образования и вообще всего гражданского общества, взаимодействие с православной церковью и другими религиями. Врангель мечтал создать Россию будущего.

Князь Александр Александрович Трубецкой

Париж, 2020 год

Николай Туроверов,

донской казак, участник Крымской эпопеи 1920 г.

Потерпев поражение в кровопролитной борьбе с красными армиями к марту 1920 года, главнокомандующий Вооруженными силами на Юге России генерал-лейтенант Антон Иванович Деникин эвакуировал остатки своей армии из Новороссийска в Крым, находившийся под контролем белых, передав власть на юге России генерал-лейтенанту барону Петру Николаевичу Врангелю.

В приказе Главнокомандующего Вооруженными Силами на Юге России № 2899 от 22 марта (ст. ст.) 1920 года, подписанном в Феодосии, говорилось: «Генерал-лейтенант барон Врангель назначается Главнокомандующим Вооруженными Силами на Юге России. Всем, честно шедшими со мной в тяжелой борьбе, низкий поклон. Господи, дай победу армии, спаси Россию»[1]. «Назначая себе преемника, Деникин вполне отдавал себе отчет в том, что он делал, – писал военный прокурор Донской армии И.М. Калинин[2], в Крыму возглавивший военно-судную часть штаба Донского корпуса. – Он отлично знал, что имя Врангеля очень популярно в монархических кругах; что чиновная знать считает его, аристократа, своим; что Врангель жаждет деятельности и бредит властью; что из среды других видных полководцев он счастливо выделяется прекрасным образованием, воспитанностью и т. д. Все это, вместе взятое, и побудило Деникина избрать в преемники не кого иного, как того, кто вел под него подкопы»[3].

«Особо много надежд на генерала Врангеля возлагалось в правых кругах, видевших причину невзгод, окружавших Деникина, – отметил тогдашний председатель земской управы Таврической губернии, бывший депутат 1-й Государственной Думы России В.А. Оболенский. – И по мере того, как на фронте дела ухудшались, все ярче сиял ореол опального генерала»[4].

Генерал-лейтенант, барон Петр Николаевич Врангель (15.08.1878—25.04.1928) родился в Литве и происходил из знаменитого в России рода Врангелей, давшего генералов, ученых, политиков. Окончив Горный институт в Петербурге, он пошел служить в Лейб-гвардии конный полк, после чего окончил Офицерскую кавалерийскую школу и Николаевскую военную академию. Участник русско-японской войны 1904–1905 гг., он был награжден орденами Святой Анны 4 степени с надписью на холодном оружии «За храбрость» и Святого Станислава 3 степени с мечами и бантом. Активный участник Первой мировой войны, барон Врангель за конную атаку под Каушеном 23 августа 1914 года был удостоен ордена Святого Георгия 4 степени. В июне 1915 года Врангель получил) почетнейшую награду – Георгиевскую шашку с надписью «За храбрость». В 1916 году, командуя казачьим полком, участвовал в знаменитом Луцком (Брусиловском) прорыве. К концу Первой мировой войны барон Врангель в чине генерал-майора командовал сводным конным корпусом. Во время Гражданской войны командовал 1-й конной дивизией, 1-м конным корпусом, Кавказской Добровольческой армией.

С этого момента началась последняя трагическая страница в многострадальной истории Гражданской войны, завершившаяся исходом значительного числа русских людей из Крыма и России ровно 100 лет назад.

В тот же день, 22 марта[5], новый главнокомандующий на корабле «Император Индии» прибыл в Севастополь, поселившись в Большом дворце, ранее принадлежавшем командующему Черноморским флотом. «Стоял чудный весенний день, – писал в своих «Воспоминаниях» барон П.Н. Врангель. – В неподвижном море отражалось голубое небо и, залитый лучами солнца, белел и сверкал, раскинувшийся по высоким берегам бухты, Севастополь. На набережной виднелись снующие по всем направлениям люди, бухту бороздили многочисленные ялики и челны… Жизнь, казалось, шла своей обычной чередой и дикой представлялась мысль, что, может быть, через несколько дней его зальет кровавая волна и здесь будет справляться красная тризна»[6].

Ситуация в Крыму в это время была весьма тяжелой… Прежде всего ощущалась нехватка продовольствия, обмундирования и снаряжения для многочисленного населения и войск. Относительно небольшой по размерам Крым при отсутствии естественных богатств, живший обычно за счет богатств Северной Таврии, должен был теперь самостоятельно кормить и оплачивать содержание 150-тысячной армии, большую часть которой составляли раненые, больные, инвалиды различных категорий, воспитанники кадетских корпусов и военных училищ.

«В городах южного побережья Севастополе, Ялте, Феодосии и Керчи, благодаря трудному подвозу с севера, хлеба уже не хватало, – писал в своих воспоминания П.Н. Врангель. – Цены на хлеб беспрерывно росли. Не хватало совершенно и необходимых жиров. Не было угля и не только флот, но и железнодорожный транспорт были под угрозой. Огромные запасы обмундирования и снаряжения были брошены на юге России и раздетую, в значительной части безоружную армию, нечем было снабжать. Винтовок было в обрез, пулеметов и орудий не хватало, почти все танки, броневые машины и аэропланы были оставлены в руках противника. Немногие сохранившиеся боевые машины не могли быть использованы за полным отсутствием бензина. Огнеприпасов, особенно артиллерийских снарядов, могло хватить лишь на короткое время. Уцелевшие орудия нечем было запрягать. Конница осталась без лошадей…Кроме этого корпуса, все отошедшие в Крым войска лишились своих обозов. В бедном коневыми средствами Крыму, недостаток конского состава не представлялось возможным пополнить, особенно при наступавшем времени весенних полевых работ»[7].

Многим военачальникам и политикам Белого стана казалось, что в этих тяжелых условиях продолжать борьбу с большевиками, фантастически окрепшими в победоносной для них Гражданской войне, бессмысленно и бесперспективно. Даже начальник штаба Врангеля и его ближайший друг генерал-лейтенант П.Н. Шатилов позже, в победоносные июльские дни, признавался барону, что в марте 1920 года он «считал дело проигранным окончательно». Такого же мнения в тот момент придерживались и союзные белым англичане.

Премьер-министр правительства Великобритании Дэвид Ллойд Джордж еще в начале 1919 года предложил всем противоборствующим сторонам в России встретиться на Принцевых островах, недалеко от Стамбула в Мраморном море, для обсуждения условий прекращения гражданской войны. Интересно, что большевики, не имевшие в ту пору успехов в гражданской войне, согласились участвовать в мирной конференции, пообещав выплатить все царские внешние долги, прекратить революционную пропаганду в Европе и отказаться от ряда территорий, в числе которых был и Крым. Но к началу 1920 года большевики, захватив Украину, Дон и Кубань, уже не желали вести переговоры с белыми, тем более отказываться от Крыма[8].

Отверг британскую ноту и новый хозяин Крыма барон Врангель, решив продолжить борьбу, объединив для этого все антибольшевистские силы полуострова. В одной из своих деклараций крымского периода Врангель признавался что «он готов бы был прекратить гражданскую войну, как только им получены были бы сведения о действительных гарантиях неприкосновенности его территории, а также территорий казачьих и как только русский народ, стонущий под большевицким ярмом, получил бы возможность свободно высказать свою волю»[9].

25 марта 1920 года, в праздник Благовещения, генерал Врангель в сопровождении немногочисленной свиты появился в Морском Владимирском соборе (усыпальнице адмиралов русского флота) Севастополя, где собрались члены Южно-Русского правительства, сенаторы, военные, политики, журналисты, церковные и общественные деятели, бывшие члены Государственного совета. Богослужение вел 35-летний епископ Севастопольский Вениамин (Федченков). После литургии он огласил указ Правительствующего сената, составленный его членами, оказавшимися на тот момент в Крыму, о назначении П.Н. Врангеля главнокомандующим войсками Юга России.

В указе было написано: «Именем Закона из Правительствующего Сената, всем подчиненным ему присутственным местам и должностным лицам и во всеобщее сведение. Именем закона, правительствующий Сенат слушали: Приказ от 22 марта 1920 года бывшего главнокомандующего генерала Деникина о назначении Главнокомандующим всеми вооруженными силами на Юге России генерал-лейтенанта барона Врангеля и приказ последнего о вступлении его в должность.

Приказали: Промыслом Божиим предначертано новому Главнокомандующему стать во главе воинских сил и гражданского управления в исключительной важности исторический момент, когда, невзирая на героические усилия доблестной армии, большевицкие полчища стоят на подступах к Крыму и мирное население, истощенное чрезвычайными тяготами жизни, теряет уверенность в будущем. В этот грозный час с честью вывести армию и население из настоящего беспримерно трудного положения и отстоять оплот русской государственности на Крымском полуострове может только крепкая вера в нее и сильная воля любимого войсками вождя. Проникнутая беззаветной любовью к Родине, решимость не знавшего поражений и заслужившего всеобщее доверие генерала Врангеля принять на себя великий подвиг предводительства вооруженными силами, борющимися с врагами Веры и Отечества, обязывает всех истинных сынов России сплотиться вокруг него в служении святому делу спасения Родины. Правительствующий Сенат со своей стороны, в сознании лежащей на нем обязанности утверждения законности и порядка, почитает своим долгом призвать все органы государственного управления и все население страны к дружному объединению под властью нового Главнокомандующего, к полному повиновению, к честному и самоотверженному служению нуждам армии, не за страх, а за совесть и не щадя живота своего, и к сохранению в тылу спокойствия, порядка и бодрости духа. В благоговейном уповании на милосердие Господне к исстрадавшейся родине нашей и с непоколебимой верой в нового народного вождя, которому отныне принадлежит вся полнота власти, военной и гражданской, без всякого ограничения»[10].

Затем епископ Вениамин сказал, обращаясь к барону: «Дерзай, вождь! Ты победишь, ибо ты Петр, что значит камень, твердость, опора. Ты победишь, ибо сегодня день Благовещения, что значит надежда, упование…На вас указал промысел Божий устами тех людей, которые верят в вас и готовы вам вручить свою участь»[11]. Благословив Врангеля «иконой Божьей Матери, старинного письма в золотой оправе с ризой, расшитой жемчугами», епископ завершил церемонию.

Поднявшись на пьедестал памятника адмиралу П.С. Нахимову, Врангель в ответной речи сказал: «Три года тому назад, забыв присягу, честь и совесть, непобедимые дотоле русские войска открыли фронт германцам, и обезумевший русский народ пожаром и кровью залил Россию. Горе и страдания – вот что увидела русская земля. Без снарядов, без патронов, босые и раздетые, в мороз и в стужу, в палящий зной в степях, на высотах Кавказа, в безводных степях калмыцких шли они на великий крестный путь. Ширилась и развивалась эта небольшая кучка верных сынов Родины, и освобождалась от красной нечисти русская земля. И чудился уже нам трезвон московских колоколов, уже белели стены Кремля.

Но Господу Богу угодно было покарать нас за наши прегрешения, и наше победоносное движение перешло в тяжелый и крестный путь страданий, невзгод. Теперь исстрадавшиеся, измученные, поредевшие наши ряды нашли убежище в Таврии. Грудь против груди стоим мы против наших родных братьев, обезумевших и потерявших совесть. За нами бездонное море. Исхода нет…

И в этот грозный час я призван был стать во главе вас. Без трепета и колебания я сделал это. Я твердо знаю, что Россия не погибла. Мы увидим ее свободной и счастливой. Я верю, – Господь даст мне ум и силы вывести армию из тяжкого, безвыходного почти, положения. Сейчас Великий пост, Великая неделя, когда русский человек очищается, чтобы без греха встретить радостное Святое Воскресенье. Пусть тяжелый крестный путь будет для нас искуплением, после) которого настанет Воскресение. Пройдем через горнило испытаний, и, подобно тому, как железо, пройдя через горнило переходит в сталь, будем тверды, как сталь.

Твердо верю, что Русская армия явится оплотом действительно свободной и счастливой России. Воскресение Родины увидим скоро»[12].

Поддержку Врангелю в его намерении продолжить борьбу с большевиками оказали государственные, политические и общественные деятели, сенаторы, бывшие члены Государственного совета и Государственной думы, крымские земцы-аристократы, выступив со специальным посланием к новому главнокомандующему.

Получив общественную поддержку, Врангель в своем приказе от 22 марта писал: «В глубоком сознании ответственности перед Родиной, я становлюсь во главе Вооруженных Сил на Юге России. Я сделаю все, чтобы вывести армию и флот с честью из создавшегося тяжелого положения. Призываю верных сынов России напрячь все силы, помогая мне выполнить мой долг. Зная доблестные войска и флот, с которыми я делил победы и часы невзгоды, я уверен, что армия грудью своей защитит подступы к Крыму, а флот надежно обеспечит побережье. В этом залог нашего успеха. С верой в помощь Божью приступим к работе. Генерал-лейтенант барон Врангель»[13].

Началась тяжелая ежедневная работа по формированию структур гражданской власти. «С самых первых дней приезда в Крым, – писал Врангель в своих воспоминаниях, – я работал ежедневно десять-двенадцать часов, требуя такой же работы и от своих сотрудников. Мой день начинался с семи часов утра; с восьми открывался прием начальника штаба, командующего флотом, начальника военного управления, представляющихся лиц и просителей. С двух до пяти принимал доклады прочих начальников управлений, а с шести до восьми, до ужина, почти ежедневно назначал прием тем или иным прибывающим в Севастополь лицам, с которыми хотел побеседовать более подробно, начальникам союзнических миссий и т. д. В редкие дни, когда перед ужином находился свободный час, я с адъютантом делал прогулку по городу, осматривая лазареты, общежития. Вечером я или присутствовал на заседании совета начальников управлений, или прочитывал доклады, или отвечал на многочисленные письма. Ложился не ранее одиннадцати – двенадцати часов»[14].

Большевистская власть очень быстро поняла, что в лице Врангеля они имеют сильно, волевого и опасного противника. Одна из большевистских газет опубликовала по этому поводу большую статью, которую перепечатали некоторые крымские газеты. В ней говорилось: «Надо сознаться, что наше командование упустило удобный момент одним взмахом раздавить гидру контрреволюции на юге России. Увлекшись преследованием армий Деникина на Кавказе, оно не обратило должного внимания на Крым, оставив его в руках белых. Теперь туда собрались остатки деникинских армий и они превратят полуостров в неприступную твердыню. Стальной Врангель, ставший у власти, легко выкует из добровольцев и казаков могучую силу, а черноморский флот, находящийся в его распоряжении, создаст нам вечную угрозу десантами. В случае наших неудач на польском фронте, крымская армия легко может сыграть решающую роль в нашей судьбе. Поэтому нельзя не пожалеть, что вовремя не было уничтожено последнее гнездо контрреволюционной заразы на юге. Мы снова стоим лицом к лицу против нашего сильнейшего врага»[15].

Одновременно развернула пропаганду православная церковь во главе с епископом Вениамином. Многочисленные «рясофорные проповедники», ранее служившие в войсковых частях, разъехались по подразделениям разложившейся армии, призывая к борьбе против нехристей-большевиков под знаменами «христолюбивого вождя, имевшего в руке меч, а в сердце – крест», как говорил епископ Вениамин, утвержденный 31 марта Врангелем в должности «управляющего военным и морским духовенством».

Сам барон начал активно разъезжать по различным городам Крыма (Ялта, Симферополь, Евпатория, Феодосия и др.), энергично объясняя военным и гражданским людям цель своей борьбы против большевиков и призывая к сплочению на антибольшевистской платформе.

В конце пасхальной недели Врангель прибыл в Евпаторию, где базировались остатки Донской армии. С крыльца главного городского храма новый хозяин Крыма обратился к донцам с речью. «Донцы! Я знаю, что ваши сердца гложет тоска по своим хуторам и станицам. Столько жертв принесли вы на благо родины, но оказались у разбитого корыта. Я выведу вас с честью из создавшегося положения. Через самое малое время к нам придут пароходы, полные винтовок и пулеметов. Я дам вам лошадей и шашки, пришлю обмундирование, и вы снова двинетесь в бой отвоевывать у насильников-большевиков свои родные степи. Там ждут вашего прихода с нетерпением. Мира быть не может. Пусть англичане идут на мировую, это их дело. Нам же святой долг перед родиной повелевает не слагать оружия до тех пор, пока в наших грудях бьются сердца»[16].

В течение нескольких дней на штабном поезде и автомобилях П.Н. Врангель объехал наиболее значимые стоянки войск, произнося зажигательные речи, объясняющие цель предстоящей борьбы с большевиками. Выступая в Севастополе перед представителями общественности и местной печати, правитель и главнокомандующий «обещал в вопросах, касавшихся внутреннего устройства Крыма и России руководствоваться демократическими принципами и широко раскрыть двери общественности»[17].

Быстрыми темпами началось формирование нового управленческого аппарата, замена чиновников деникинского периода на более энергичных и понимающих цели, которые ставил перед всеми Врангель. «Я все более убеждался, – писал новый правитель Крыма, – что те лица, которые до сего времени стояли во главе различных отраслей государственного управления на Юге России, не были в состоянии справиться с той огромной задачей, которую судьба ставила нам. Вся гражданская и экономическая жизнь в стране была разрушена, все приходилось создавать сызнова»[18].

29 марта 1920 года генерал Врангель обнародовал «Положение об управлении областями, занимаемыми вооруженными силами на Юге России». В нем говорилось: «Правитель и главнокомандующий вооруженными силами на Юге России обнимает всю полноту военной и гражданской власти без всяких ограничений. Земли казачьих войск независимы в отношении самоуправления, однако с полным подчинением казачьих вооруженных сил Главнокомандующему.

Непосредственно Главнокомандующему подчиняются: помощник главнокомандующего, начальник его штаба, начальник военного управления, начальник морского управления – он же командующий флотом, государственный контролер, начальник гражданского управления, ведающий: внутренними делами, земледелием и землеустройством, юстицией (выделено в отдельное управление юстиции) и народным просвещением, начальник хозяйственного управления, ведающий: финансами, продовольствием, торговлей и промышленностью и путями сообщения, начальник управления иностранных сношений. Все эти лица составляют при Главнокомандующем совет, имеющий характер органа совещательного»[19].

Во главе своего штаба, куда входили военное управление, военно-техническое управление, военно-морское управление, отделение Генштаба, управление обер-квартирмейстера, особый отдел (контрразведка), ВОСО (военные сообщения), главная квартира (Севастополь) и другое, Врангель поставил своего ближайшего друга и давнего соратника генерал-лейтенанта П.Н. Шатилова.

Объявив себя Правителем Юга России, П.Н. Врангель сформировал Совет при Главнокомандующем, который 6 августа был преобразован в Правительство Юга России во главе со статс-секретарем Александром Васильевичем Кривошеиным (1857–1921), который «оставил семью, прочно материально обеспеченную службу, удобную и спокойную жизнь в Париже и, не колеблясь, прибыл туда, куда его звал долг». Это был опытный управленец, в 1908–1915 гг. являвшийся главноуправляющим землеустройством и земледелием, членом Государственного Совета и Совета министров, бывшим ближайшим помощником П.А. Столыпина в проведении аграрной реформы. Врангель характеризовал его как «выдающегося администратора, человеком исключительной эрудиции, культурности и широкого кругозора, умеющим быть терпимым и стать на точку зрения другого»[20].

Начальником управления земледелия и землеустройства стал бывший сподвижник П.А. Столыпина сенатор ГВ. Глинка, Государственным контролером, осуществлявшим контроль за финансовой деятельностью ведомств (расходом отпускаемых бюджетных средств) был назначен депутат Государственной Думы 3-го и 4-го созывов Н.В. Савич; министром иностранных дел стал известный философ, экономист и общественный деятель П.Б. Струве, начальником финансового управления – профессор М.В. Бернацкий, управление торговли и промышленности возглавил бывший член Таврической губернской земской управы и государственный контролер в правительстве Северного Крыма в 1919 году В. С. Нал банд ов.

«Несомненно, что это был человек очень умный, лучше многих понимавший всю глубину происходивших в русской жизни изменений и ясно представлявший себе, что возврата к прошлому нет, – писал знавший в это время А.В. Кривошеева и работавший с ним председатель земской управы Таврической губернии, бывший депутат 1-й Государственной Думы В.А. Оболенский. – Головой он понимал, что нужны новые методы управления в смысле приближения власти к населению, упрощения административного аппарата, расширения прав самоуправлений и т. п., но долгая бюрократическая служба создала в нем известные привычки, навыки, а главное – связи с определенным кругом людей»[21].

П.Н. Врангель поставил А.В. Кривошеину задачу сформировать небольшое, но дееспособное правительство, могущее в короткий срок провести в жизнь намеченные им важнейшие преобразования. «Кривошеин на словах неоднократно высказывался против «большого» правительства для маленького Крыма, а между тем в Севастополе опять создались министерства с отделами, отделениями и пр. – с горечью отмечал председатель земской управы Таврической губернии В.А. Оболенский. – В Симферополе был губернатор, вице-губернатор, управляющий государственными имуществами, казенная и контрольная палаты, словом полный бюрократический аппарат, некогда управлявший целой губернией, все эти местные ведомства были возглавлены центральными министерствами в Севастополе. В которых количество чиновников было больше, чем в Симферополе. Работы у этих чиновников было немало, но большая ее часть заключалась в переписке с подчиненными им губернскими учреждениями. Это уродливое двухэтажное управление половиной губернии обходилось крайне дорого. Колоссальные средства продолжали тратиться и на заграничные дипломатические учреждения, в которых сохранялись прежние штаты служащих, получавших большие жалованья. Такие расходы ускоряли падение курса рубля. Кроме того, нужды центральных и заграничных учреждений удовлетворялись в первую очередь, а учреждения местные, связанные с насущными нуждами населения, чахли, получая ничтожные ассигнования…Итак, вместо упрощения аппарата управления была создана громоздкая бюрократическая надстройка над прежними губернскими учреждениями».

Сформировав правительство, Врангель обнародовал его стратегическую программу и цель своей деятельности. В ней говорилось: «Правительство юга России, обладающее полнотой власти и являющееся носителем русской национальной идеи, верное союзам и симпатиям России в полном единении с русским демократическим и патриотическим движением, кладет в основу своей политики, согласно своим декларациям, следующие начала: 1) в отношении будущего государственного строя России – главной целью, преследуемой правительством юга России, является предоставление народу возможности определить форму правления России путем свободного изъявления своей воли; 2) равенство гражданских и политических прав и личная неприкосновенность всех русских граждан, без различия происхождений и религий; 3) предоставление в полную собственность земли обрабатывающим ее крестьянам, как законное освящение захвата земли, совершенное крестьянами в течение революции; 4) защита интересов рабочего класса и его профессиональных организаций; 5) в том,) что касается государственных образований, создавшихся на территории России, правительство юга России, в духе взаимного доверия и сотрудничества с ними, будет преследовать объединение различных частей России в одну широкую федерацию, основанную на свободном соглашении, – объединение, которое явится естественным результатом общности интересов, прежде всего общих экономических нужд; 6) в отношении народного хозяйства – восстановление производительных сил России на основах, общих всем современным демократиям, предоставляющих широкое место личной инициативе; 7) формальное признание международных обязательств, заключенных предыдущими правительствами России по отношению к иностранным державам; 8) выполнение обязательств по уплате долгов России – реальной гарантией коего является осуществление программы восстановления народного хозяйства»[22].

Даже недруги П.Н. Врангеля признавали, что «никак нельзя отрицать, что барон наряду с безумным, чисто наполеоновским честолюбием обладал энергией, решимостью, даже политической изворотливостью. В лице Врангеля старая Россия, поддержанная французским капиталом, делала последнюю ставку в своей смертельной борьбе с Октябрьской революцией»[23].

Стремясь привлечь на свою сторону бойцов Красной армии, которая в основном состояла из крестьян, П.Н. Врангель издал 29 апреля приказ, в котором он освобождал от «всяких наказаний и ограничений по службе всех офицеров и солдат, если они сдались и перешли на нашу сторону, безразлично до сражения или во время боев, а равно и всех служивших ранее в советской армии».

В конце мая 1920 года Правитель и Главнокомандующий Крыма обратился к офицерам Красной армии со следующим воззванием: «Офицеры красной армии! Я, генерал Врангель, став во главе остатков Русской армии – не красной, а русской, еще недавно могучей и страшной врагам, в рядах которой служили когда-то и многие из вас. Русское офицерство искони верой и правдой служило Родине и беззаветно умирало за ее счастье. Оно жило одной дружной семьей. Три года тому назад, забыв долг, Русская армия открыла фронт врагу, и обезумевший народ стал жечь и грабить Родную землю. Ныне разоренная, опозоренная и окровавленная братской кровью лежит перед нами Мать-Россия…

Три ужасных года, оставшиеся верными старым заветам, офицеры шли тяжелым крестным путем, спасая честь и счастье Родины, оскверненной собственными сынами. Этих сынов, темных и безответных, вели вы, бывшие офицеры непобедимой Русской армии…

Что привело вас на это позорный путь, что заставило вас поднять руку на старых соратников и однополчан. Я говорил со многими из вас, добровольно оставившими ряды красной армии. Все они говорили, что смертельный ужас, голод и страх за близких толкнули их на службу красной нечисти. Мало сильных людей, способных на величие духа и на самоотречение… Многие говорили мне, что в глубине души сознали ужас своего падения, но тот страх перед наказанием удерживал их от возвращения к нам. Я хочу верить. Что среди вас, красные офицеры, есть еще честные люди, что любовь к Родине еще не угасла в ваших сердцах. Я зову вас идти к нам, чтобы вы смыли с себя) пятно позора, чтобы вы стали вновь в ряды Русской, настоящей армии.

Я, генерал Врангель, ныне стоящий в главе ее, как старый офицер, отдавший Родине лучшие годы жизни, обещаю вам забвение прошлого и предоставляю возможность искупить ваш грех»[24].

Это воззвание было напечатано во всех газетах, отпечатано в тысячах листовок, которые сбрасывались с аэропланов над позициями красных войск и распространялись через специальных агентов, направлявшихся за линию фронта.

Одновременно во многих крымских газетах было напечатано обращение к дезертирам командующего войсками тылового района и Керченского полуострова генерал-лейтенанта Н.Н. Стогова. В нем говорилось: «Дезертиры, скрывающиеся в горах и лесах Крыма! Кто из вас не запятнал себя из корысти братской кровью – вернитесь!.. Так скорее же в ряды русской народной армии! С нею заодно и неутомимый Махно, и украинские атаманы. Мы ждем вас, чтобы плечо к плечу биться за поруганную Мать-Родину, за оскверненные храмы Божии, за распятую Русь»[25].

Стремясь объединить вокруг себя все антибольшевистские силы Крыма, прекратить политические споры и распри во имя единой и главной цели – освобождения от большевизма – П.Н. Врангель на время военных действий запретил «всякие публичные выступления, сеющие политическую и национальную рознь». В его приказе по этому поводу говорилось: «Русская армия в тяжелых боях освобождает родную землю. Ее право требовать единодушной поддержки всех, кому она обеспечивает мирное существование. В этой поддержке должны объединиться все силы страны, отбросив несогласие и распри. Пока враг у ворот, я не допущу политической борьбы. Запрещаю всякие публичные выступления, проповеди, лекции и диспуты, сеющие политическую и национальную рознь. Вменяю в обязанность начальникам гарнизонов, комендантам и гражданским властям следить за выполнением моего приказа. Нарушивших его невзирая на сан, чин и звание, буду высылать из наших пределов»[26].

Вооруженные силы, которые достались генералу П.Н. Врангелю в наследство от А.И. Деникина, мало напоминали армию. «В Крым переброшено было, включая тыл, около двадцати пяти тысяч добровольцев и до десяти тысяч донцов, – вспоминал Врангель. – Последние прибыли без лошадей и без оружия. Даже большая часть винтовок была при посадке (на корабли в Новороссийске. – Авт.) брошена. Казачьи полки были совершенно деморализованы. Настроение их было таково, что генерал Деникин, по соглашению с донским атаманом генералом Багаевским и командующим Донской армией генералом Сидориным, отказался от первоначального намерения поручить донским частям оборону Керченского пролива и побережья Азовского моря и решил немедленно грузить их на пароходы и перебросить в район Евпатории, отобрав от полков последнее оружие. Добровольческие полки прибыли также в полном расстройстве. Конница без лошадей, все части без обозов, артиллерии и пулеметов. Люди были оборваны и озлоблены, в значительной степени вышли из повиновения начальников. При этих условиях и Добровольческий корпус боевой силы в настоящее время не представлял»[27].

Было очевидно, что эвакуированные из Новороссийска в Крым остатки Вооруженных Сил Юга России являлись практически небоеспособными. Без реорганизации армия не годилась ни для обороны, ни, тем более, для ведения боевых действий за пределами полуострова. А эти действия были жизненно необходимыми для обеспечения Крыма ресурсами и продовольствием. Сложившееся положение требовало принятия быстрых и решительных мер.

8 (21) апреля генерал-майор П.С. Махров, на тот момент начальник штаба ВСЮР представил Главнокомандующему П.Н. Врангелю секретный доклад, в котором содержался план реорганизации вооруженных сил и дальнейшей вооруженной борьбы с большевистской властью. Автор книги «Врангель в Крыму» Н.Г. Росс отмечает, что в последующие месяцы «армия была реорганизована в направлении, близком пожеланиям генерала Махрова»[28].

Исследовать военной реформы генерала Врангеля Р.Г Гагкуев так представил ее содержание. Первой мерой, проведенной Врангелем в рамках военной реформы, стала серьезная организационная перестройка армии. Новый главком считал жизненно необходимым не просто «сменить вывеску», а сделать части армии более боеспособными путем их сокращения и создания крупных воинских формирований. «Бесчисленное количество войсковых частей необходимо было свести в более крупные соединения, сократить многочисленные штабы и усилить боеспособным элементом боевой состав полков, дать армии правильную организацию», – отмечал впоследствии Врангель[29].

Весной 1920 года Врангель отдал ряд приказов, согласно которым была проведена организационная перестройка армии. Наиболее важным был приказ № 3012 от 29 апреля, согласно которому многочисленные ячейки добровольческих полков, среди которых существенную часть составляла «возрождавшаяся» кавалерия, сводились в номерные части. В отдельных эскадронах номерных полков разрешалось лишь «сохранение формы обмундирования полков старой Русской армии в отдельных взводах, эскадронах и дивизионах». Все «излишествующие штабы, управления, учреждения и обозы» Врангель приказывал расформировать, а их личный состав «обратить на укомплектование строевых частей». «Боеспособных людей в тылу не должно быть, – указывал главком. – Буду проверять и строго взыскивать с виновных, несмотря ни на какие их заслуги». Немалое число воинских частей было влито в состав наиболее боеспособных Добровольческого (1-го армейского) и Крымского (2-го армейского) корпусов.

Помимо преобразования частей действующей армии была упорядочена и система запасных формирований. К весне 1920 года ряд воинских частей имел по несколько запасных батальонов, в то время как некоторые из действующих формирований комплектовались без запасных частей, включая пополнения в свой состав напрямую. На смену существовавшей практике, когда действующие на фронте части произвольно и несвоевременно пополнялись из армейских запасных бригад, пришла система, при которой запасные части оставались только на уровне армии, дивизии и полка. Из армейских запасных батальонов, сведенных в 1-ю армейскую запасную бригаду, пополнения регулярно направлялись на фронт, в состав тех частей, которые несли большие потери. Сохранили собственные запасные части и отдельные полки и дивизии ВСЮР для дальнейшей вооруженной борьбы с большевистской властью.

28 апреля Врангель подписал приказ № 3049 о наименовании «впредь армии Русской». Необходимость переименования армии обуславливалась следующими причинами. Во-первых, армия перестраивалась на новых началах. Принципы комплектования армии были изменены – части войск комплектуются не добровольцами, а лицами, призванными на военную службу по мобилизации. Новая организационная схема не имела ничего общего со старой, добровольческой. Добровольцы и Добровольческий корпус должны теперь иметь наименования – армейские по номерам, а казачьи – по соответствующему войску»[30].

Во-вторых, «переименование имело и серьезное идеологическое значение: «Название «Добровольческая» переносилось с Добровольческой армии и на политику ее руководителей. Оно перестало быть достоянием определенных воинских частей, оно стало нарицательным для всего возглавляемого генералом Деникиным движения. «Добровольческая политика», «добровольческая печать», «добровольческие власти» стали ходячими формулами. Славное в прошлом, связанное с первыми шагами героической борьбы генералов Алексеева и Корнилова, «добровольчество», название столь дорогое для всех участников этой борьбы, потеряло со временем свое прежнее обаяние»[31].

На вопрос о том, почему армия стала называться «Русской», генерал П.Н. Врангель отвечал: «Из двух сражавшихся в России армий, конечно, право называться Русской принадлежало той, в рядах которой сражались все те, кто среди развала и смуты остался верным родному национальному знамени, кто отдал) все за счастье и честь Родины. Не могла же почитаться Русской та армия, вожди которой заменили трехцветное русское знамя красным и слово Россия – словом Интернационал»[32].

Позже, 26 августа (в приказе № 3580), Врангель еще раз подчеркнул преемственность новой армии со старой Русской: «Величие Российского государства покоилось на могучих армии и флоте. В переживаемое нами лихолетье небольшие числом, но крепкие духом возрождающиеся Русская армия и флот грудью своей отстаивают от красного интернационала последний клочок необъятной когда-то нашей Родины. Верю, что настанет время, и Русская армия, сильная духом своих офицеров и солдат, возрастая, как снежный ком, покатится по родной земле, освобождая ее от изуверов, не знающих Бога и Отечества. Будущая Россия будет создана армией и флотом, одухотворенными одной мыслью: «Родина – это все». Вдохнуть в армию эту мысль могут, прежде всего, офицеры – душа армии»[33].

Энергичными усилиями новому Правителю и Главнокомандующему Крыма удалось создать боеспособную армию, насчитывавшую к концу мая 1920 года до 40 тысяч солдат и офицеров. Русская армия барона Врангеля делилась на четыре корпуса: 1-й армейский (Добровольческий) во главе с генерал-лейтенантом А.П. Кутеповым, 2-й армейский (Крымский) корпус генерал-лейтенанта Я.А. Слащева, Донской под командованием генерал-лейтенанта Ф.Ф. Абрамова, Сводный корпус с генерал-лейтенантом П.К. Писаревым во главе.

В состав армии Врангеля кроме того входили 6 авиационных отрядов (20 аэропланов), два дивизиона танков (10 танков), четыре бронепоездных дивизиона и позиционные артиллерийские части в составе двух дивизионов и двух бригад. Подготовка военных кадров для армии Врангеля велась в Константиновском, Александровском, Корниловском и Кубанском Алексеевском военных училищах, Сергиевском артиллерийском училище и военных курсах.

Танки, аэропланы, орудия, в том числе и корабельные шестидюймовые пушки Канэ, снаряды, телефонные и телеграфные аппараты, телефонный кабель, хирургические инструменты, инфекционные и перевязочные средства в армию Врангеля поставлялись союзниками-французами.

Планировалась сформировать еще один корпус в Польше «из остатков отряда генерала Бредова, отрядов Булак-Балаховича и полковника Перемыкина и русского населения вновь занятых поляками областей»[34]. С этой целью в Польшу был направлен генерал-майор П.С. Махров, произведенный Врангелем в генерал-лейтенанты.

В эти месяцы П.Н. Врангелю и его правительству приходилось работать в авральном режиме. «Наш рабочий день начинался с семи часов и продолжался, почти непрерывно, до одиннадцати-двенадцати часов ночи, – писал барон в своих воспоминаниях. – Внимание приходилось уделять самым разнообразным вопросам: военным, внутренней и внешней политики, экономическим, финансовым»[35].

В целом, меры проведенные генералом Врангелем в рамках военной реформы, значительно повысили боеспособность его армии. С этим выводом соглашались как сторонники, так и противники Врангеля.

Военный журналист А.А. Валентинов, служивший в это время в отделении связи полевого штаба главнокомандующего, в своих воспоминаниях отмечает, что «в течение крайне незначительного промежутка времени была закончена с огромной энергией и настойчивостью бесконечно трудная работа по приведению армии в боеспособное состояние. Разрозненные, потерявшие после Новороссийска и «сердце», и веру толпы солдат, казаков, а нередко и офицеров, были вновь сведены в определенные войсковые соединения, спаянные между собой и общей дисциплиной, и доверием к командному составу. Разгул, хулиганства и бесчинства, наблюдавшиеся в первые дни по прибытии армии в Крым, были пресечены. И были пресечены, несомненно, тем подъемом, который сумел создать своими выступлениями и приказами генерал Врангель, а также теми элементарными мероприятиями по оздоровлению армии, которые стали проводиться решительно в жизнь… Справедливость требует отметить, что стихийная разнузданность, царившая в тылу в начале весны, к концу ее была сведена почти на нет»[36].

«Армия снова воспаряла духом, явилась вера в победу, – вспоминал штаб-ротмистр эскадрона Лейб-гвардии Драгунского полка Д.Л. де Витт. – Армия возрождается в перерожденном виде – утрачивая прежний дух добровольчества и партизанщины, неотъемлемых спутников ее несчастий. Полки принимают вид прежних регулярных частей»[37].

Высоко оценивал проведенную Врангелем реорганизацию Русской армии и его непосредственный противник, командовавший осенью 1920 году Южным фронтом Красной армии, М.В. Фрунзе. «Сделавшись главнокомандующим белой армии и главой правительства, барон Врангель, начиная с апреля, развертывает в Крыму колоссальнейшую работу, – писал Фрунзе в ноябре 1921 г., спустя год после взятия РККА Крыма. – …В результате… Врангелю удается превратить разложившиеся, деморализованные, утратившие боеспособность банды в крепко сколоченные, хорошо снабженные и руководимые опытным комсоставом войсковые части. К началу июня 1920 года эта реформаторская деятельность заканчивается, и в распоряжении Врангеля оказывается внушительная боевая сила, приблизительно в 30 000 чистых штыков и сабель. С этой армией в начале июня он и переходит от обороны к наступлению…Во всех операциях полугодичной борьбы Врангель как командующий в большинстве случаев проявил и выдающуюся энергию, и понимание обстановки. Что касается подчиненных ему войск, то и о них приходится дать безусловно положительный отзыв»[38].

«Ядром для образования армии Врангеля послужили наиболее крепкие, уцелевшие кадры бывшей Добровольческой армии Деникина, в большинстве своем состоявшие из… офицеров, прошедших через школу империалистической и Гражданской войны, и из остатков наиболее стойких частей донцев и кубанцев, сплотившихся вокруг своих станичников-офицеров, – характеризовал Русскую армию в Крыму красный военный специалист, бывший генерал-майор императорской российской армии В.А. Ольдерог-ге, командовавший в 1919 году Восточным фронтом красных. – Лучшими и наиболее стойкими частями пехоты в качественном отношении являлись части 1-го корпуса, входившего в состав 1-й армии генерала Кутепова и состоявшего из Дроздовской, Марковской и Корниловской дивизий, стяжавших себе прочную репутацию и известность еще со времени Добровольческой армии Деникина. Полки этих дивизий, немногочисленные по боевому составу (от 100 до 1000 штыков в каждом), но с сильным кадровым офицерским составом, отличались стойкостью, дисциплинированностью и большой подвижностью и были ударными частями во всех крупных операциях; остальная пехота – хотя и более низкого качества, но благодаря опытному и многочисленному командному составу – была в твердых руках и мало отличалась от частей старой «царской» армии…Все эти особенности и свойства армии Врангеля делали ее чрезвычайно подвижной, легко управляемой и гибкой, что давало ему возможность путем постоянных перегруппировок и быстрого сосредоточения войск устанавливать соотношение сил, обеспечивавшее правильный ход каждой операции, а на поле сражения маневром достигать крупных успехов»[39].

«Совершенно развратившаяся во время отступления от Орла к Новороссийску деникинская армия в короткий промежуток времени была дисциплинирована, – отмечал в то время занимавший пост председателя земской управы Таврической губернии, бывший депутат 1-й Государственной Думы В.А. Оболенский. – Жалобы на грабежи и насилия, которые мне так часто приходилось слышать от населения прифронтовой полосы, почти прекратились. Словом, в нравах армии произошел какой-то чудесный перелом, который отразился и на переломе в ее боевом настроении. Возродилась вера в вождя и в возможность победы. У нас на глазах совершалось чудо, и престиж Врангеля не только среди войск, но и населения возрастал не по дням, а по часам.

Почему же произошло это чудо? Почему армия под управлением Деникина разложилась, а Врангель сумел ее дисциплинировать? Одно случайное обстоятельство, конечно облегчало дело Врангеля: я имею ввиду вспыхнувшую между Советской Россией и Польшей войну, благодаря которой значительно уменьшилось давление Красной армии на Белую. Думаю все-таки, что не в этом можно видеть главную причину совершившегося «чуда». Одной из главных причин, как мне представляется, была земельная политика Врангеля…Благодаря этому в армии создавалось может быть даже преувеличенное представление о популярности Врангеля в народе. Армия перестала быть врагом населения, а становилась его защитником. И это давало ей новую бодрость и веру в свои силы, а Врангелю – подлинную диктаторскую над нею власть»[40].

Для награждения героев будущей борьбы с большевиками Врангель, по совету епископа Севастопольского Вениамина, 17 (30) апреля 1920 года учредил главную боевую награду Русской армии – орден Святителя Николая Чудотворца в виде черного металлического креста на бело-сине-красной российской ленте с надписью «Верою спасется Россия»[41]. Этот орден, по значимости поставленный вровень с орденом Святого Георгия, имел две степени: 2-ю и 1-ю. Он должен был символизировать новый этап священной борьбы с большевиками и выражать новую идею борьбы. Орденом мог награждаться «лишь тот, кто, презрев очевидную опасность и явив доблестный пример неустрашимости, присутствия духа и самоотвержения, совершит отличный воинский подвиг, увенчанный полным успехом и доставивший явную пользу». Определение подвига и лиц, чей подвиг был достоин награждения этим орденом, возлагалось на орденскую следственную комиссию и кавалерскую думу этого ордена. 31 мая (13 июня) в Севастополе в здании Морского собрания состоялось первое заседание Кавалерской думы нового ордена под председательством генерала от кавалерии А.М. Драгомирова.

26 июня 1920 года приказом Главнокомандующего Русской армией для награждения особо отличившихся кораблей Черноморского флота были утверждены Николаевские флаги и вымпелы. Прообразом для такой награды послужили Георгиевские флаги, введенные в России в 1819 году.

Намечая стратегический и тактический планы действий против красных, правитель и главнокомандующий вооруженными силами на Юге России барон П.Н. Врангель говорил в узком кругу единомышленников: «О стремительном шествии на Москву не может быть речи. Сначала надо показать народу, что мы из себя представляем и что несем с собой. Если идти с той неопределенной программой, с какой шел Деникин, если у нас будет царить та же разноголосица, как и прежде, если отношение армии к населению останется прежнее, – провал обеспечен. Для избежания этого надо дать точную формулировку того, за что мы боремся, объединиться всем на этой платформе, обеспечить население от произвола войск. Только тогда русский народ будет охотно вступать в ряды армии и сражаться против большевиков, когда воочию убедится в преимуществах белого режима перед красным… Сама Красная армия, состоящая преимущественно из крестьян, будет переходить на нашу сторону. Таким способом, медленным, но верным, нам удастся в конце концов освободить всю Россию»[42].

20 мая 1920 года П.Н. Врангель издал приказ по армии и обращение к населению Крым и России. Они были опубликованы почти во всех крымских газетах. В приказе правителя и главнокомандующего Вооруженными Силами на Юге России говорилось: «Русская армия идет освобождать от красной нечисти Родную землю. Я призываю на помощь мне Русский Народ. Мною подписан закон о волостном земстве, и восстанавливаются земские учреждения в занимаемых Армией областях. Земля казенная и частно-владельческая сельскохозяйственного пользования распоряжением самих волостных земств будет передаваться обрабатывающим ее хозяевам. Призываю к защите Родины и мирному труду русских людей и обещаю прощение заблудшим, которые вернутся к нам.

Народу – земля и воля в устроении государства! Земле – Волею народа поставленный Хозяин»[43].

В обращении к населению России было сказано: «Слушайте, русские люди, за что боремся:

За поруганную веру и оскорбленные её святыни.

За освобождение русского народа от ига коммунистов, бродяг и каторжников, вконец разоривших Святую Русь.

За прекращение междуусобной брани.

За то, чтобы крестьянин, приобретая в собственность обрабатываемую им землю, занялся бы мирным трудом.

За то, чтобы истинная свобода и право царили на Руси.

За то, чтобы Русский народ сам выбрал себе ХОЗЯИНА.

Помогите мне, русские люди, спасти родину»[44].

Главнейшей задачей, которую надо было безотлагательно решать Правителю Крыма П.Н. Врангелю и правительству во главе с А.В. Кривошеиным с целью привлечения на свою сторону широких масс крымского крестьянства, являлся земельный вопрос.

Касаясь политических целей задуманной им земельной реформы, П.Н. Врангель писал: «Нужно было, прежде всего поднять, поставить на ноги трудовое, но крепкое земле крестьянство, соорганизовать. Сплотить и привлечь его к охране порядка и государственности. А главное – необходимо было использовать возможность психологического воздействия на крестьянские массы, вырвать из рук наших врагов главное орудие пропаганды против белой армии и белого движения: всякое подозрение в том, будто бы цель нашей борьбы с красными – восстановление помещичьих прав на землю и месть за их нарушение. И я остановился на мысли издать «приказ о земле», положив в основу земельного порядка прежде всего требования жизни, указанные мною еще 8-го апреля, а именно: 1. Использовать все земли, годные к обработке, в каких бы условиях они не находились, для наделения ими возможно большего количества действительно трудящихся на земле хозяев. 2. Все наделяемые землей землепашцы должны получить ее в собственность, за выкуп и в законном порядке. 3. Создать для осуществления реформы на сметах органы земского самоуправления и привлечь к участию в них самих крестьян»[45].

25 мая (7 июня) 1920 года в Севастополе генералом П.Н. Врангелем был издан «Приказ о земле», подготовленный комиссией во главе с сенатором Г.В. Глинкой, распечатанный потом во всех крымских газетах. Согласно этому приказу, «пахотные, сенокосные и выпасные угодья имений казенных и государственного земельного банка, и все излишки частновладельческих имений, превосходящих установленные размеры неприкосновенно сохраняемого за каждым хозяином владения, передаются трудящимся на земле хозяевам…могущих вкладывать в нее свой труд»[46].

Если на земле, подлежащей отчуждению, были построены дома или другая недвижимость, то земля под ними закрепляется за владельцами в собственность, как «усадебная земля и считается неприкосновенной и не подлежащей отчуждению».

Не подлежали передаче крестьянам «имения (совхозы), в которых распоряжались и вели хозяйство поставленные советскими властями управляющие или комиссары, а также особо культурные или промышленные хозяйства, имеющие по признанию местного населения государственное или краевое значение». Земли этих имений передавались во временное распоряжение правительства, но могли «передаваться в заведывание либо казенным управлениям, либо местному волостному земству, с обязательством сохранения в них правильного хозяйства и обзаведения»[47].

Также в распоряжении государства оставались казенные леса Крыма, а частновладельческие лесные массивы «принимались под наблюдение лесных правительственных управлений». При этом местное население имело право на получение из этих лесов топлива и строительных материалов на домашние нужды. В дальнейшем местные власти и население имели право «увеличивать в необходимых случаях за счет лесных площадей сельскохозяйственное пользование»[48].

В полной собственности прежних владельцев оставались следующие земли: «1) надельные, 2) купленные с содействием крестьянского банка по установленным для сего нормам, 3) выделенные на хутора и отруба по законам землеустроительным, 4) отведенные в надел церквам и причтам, а также монастырские и вакуфные, 5) принадлежащие сельскохозяйственным опытным, учебным и ученым учреждениям и училищам, 6) входящие в черту городских поселений, а также признаваемые необходимыми для расширения этих поселений, 7) принадлежащие городским поселениям, хотя бы и не входящие в их черту, если они обслуживают нужды городских общественных управлений, для каких бы то ни было надобностей, 8) предназначаемые для культурно-просветительских поселков или поселения на них воинов армии, 9) усадебные, огородные, равно как занятые искусственными насаждениями, поливными посевами и особо ценными культурами или садами, кому бы и в каком бы размере таковые не принадлежали, за исключением указанных выше усадебных мест, состоящих в пользовании хозяев и арендаторов и подлежащих укреплению за ними вместе с полевой землей, 10) под мельницами, фабриками, заводами и другими постройками промышленного характера в размере, необходимом для правильной их работы, а также занятыми подсобными к ним сооружениями и устройствами и 11) не входящие в состав волостей, кому бы они не принадлежали, если эти земли относятся к неподлежащим отчуждению угодьям, указанным выше…»[49].

Земля передавалась «трудящимся хозяевам в вечную наследственную собственность, но не безвозмездно, а при условии выплаты за нее государству стоимости по оценке достаточно льготной и способами, облегчающими эту выплату…для расчетов с собственниками отчуждаемых земель». Выкуп земли производился новыми хозяева в течение 25 летнего срока или зерном «в количестве пятикратного среднего за последние десять лет урожая с казенной десятины» или деньгами. Причем плательщикам предоставлялось право «заменять годовые хлебные платежи деньгами по рыночной стоимости хлеба к сроку платежа».

В своих воспоминаниях Врангель подчеркивал, что его «приказ о земле отказывается прежде всего от идеи общего наделения. Нет и мысли о даровой раздаче земли. И нет обещаний обеспечить землей всех желающих и сделать земельными собственниками и сельскими хозяевами весь пролетариат, хотя бы деревенский, не говоря уже о давно отслоившемся от него городском пролетариате, совершенно чуждом земле и хозяйству»[50].

Правительствующий сенат в своем указе от 17 (30) июня 1920 года отметил, что «закон земельный направлен к общему благу Государства и на нем будет строиться экономическая мощь России» и призывал прекратить «споры, неудовольствия и раздоры вокруг земельного вопроса и по долгу совести… отдать свои силы и знания и поступиться своими личными интересами, всемерно помогая Правителю и Главнокомандующему в скорейшем и наилучшем осуществлении закона о земле».

В связи с появлением нового класса мелких собственников и предполагаемым увеличением их числа перед Врангелем и Кривошеиным встал вопрос о децентрализации власти и создания органов местного самоуправления – волостных и уездных земств.

15 (28) июля 1920 года П.Н. Врангель издал приказ о волостных земствах. Обосновывая необходимость создания волостных земств, он писал: «Переход земли в собственность обрабатывающих ее хозяев и раздробление крупных имений на мелкие участки предрешают изменение прежнего строя земского самоуправления. К трудной и ответственной работе по восстановлению разрушенной земской жизни необходимо привлечь новый многочисленный класс мелких земельных собственников из числа трудящегося на земле населения. Кому земля, тому и распоряжение земским делом, на том и ответ за это дело и за порядок его ведения… Приказываю… вводить в местностях, занимаемых войсками Главнокомандующего Вооруженными силами Юга России временное положение о волостных земствах»[51].

Волостное земство состояло из волостного земского собрания и волостной земской управы. Члены волостного земского собрания – гласные – избирались из местных жителей на сельских сходах. Право избирать получили достигшие 25-летнего возраста «домохозяева-крестьяне, имеющие собственную надельную или иную землю и ведущие самостоятельное полевое или хоть приусадебное хозяйство; все приписавшиеся по собственному выбору к ближайшему сельскому сходу: а) землевладельцы всякого звания, по одному на каждое владение, независимо от его размера, б) настоятели православных церквей, представители религиозных обществ всех исповеданий, если только церкви и общества владеют землей в пределах волости, в) арендаторы имений, имеющие в пределах волости оседлость не менее трех лет… г) представители казенных и общественных учреждений, торговых и промышленных обществ, если они владеют в пределах волости недвижимой собственностью»[52].

Сход не менее, чем в 200 выборщиков избирал в волостное земское собрание 1 гласного (депутата). Избранные волостные гласные (депутаты) на первом же собрании выбирали себе председателя и исполнительный орган – волостную управу в составе председателя и не менее трех членов. Разрешалось совмещение должности председателя волостного земского собрания и волостной земской управы[53].

Уездные земские собрания формировались из гласных (депутатов), избираемых волостными земскими собраниями «по два от каждого собрания – в уездах с числом волостей не свыше 15, и по одному – в прочих уездах». Кроме того сюда входили представители городов уезда, а также «весь состав уездной земской управы и по одному представителю от каждой волостной земской управы уезда, городские головы городов не выделенных в особые земские единицы и по одному представителю от православной церкви, от одного из неправославных исповеданий, преобладающего в уезде, и от управления земледелия и землеустройства»[54].

Волостные земства осуществляли сбор всех денежных и натуральных повинностей, снабжение войск и населения продовольствием и фуражом, проведение в жизнь «Закона о земле», сбор натуральных и денежных средств за предоставленную землю, содержание государственной стражи и другое. Примерно такие же права и обязанности в масштабах своих уездов имели уездные земства.

Вопрос о создании и работе губернских земств на территории Крыма Врангель отложил, «считая его разрешение делом будущего».

Для практического проведения в жизнь «Приказа о земле» были созданы волостные и уездные земельные советы. В довольно сжатые сроки было создано 68 волостных земельных советов, в состав которых кроме крестьян вошли учителя, мировые судьи, агрономы и местные землевладельцы, «не исключая даже крупных». Они обследовали земельные фонды волостей и составили списки лиц на получение земли в собственность.

Комиссии пришли к общему выводу, что размеры выделяемых участков должны быть «достаточно жизненными», но при этом они зависят от местных хозяйственных условий и объема волостного земельного фонда. В среднем эти участки составляли от 30 до 70 десятин, в некоторых уездах до 100 десятин на семью, «при этом некоторые признавали необходимым учитывать многосемейность владельцев, участие их и членов их семейств в гражданской войне»[55].

Затем собственники земли получили от уездных земельных советов выписки из постановлений этих советов об утверждении представленных волостными земельными советов проектов закрепления земли.

«Документы эти, – отметил в своих «Воспоминаниях» Врангель, – подобно уставным грамотам 1861 года служат бесспорными актами «владения» землей для новых собственников впредь до уплаты государству полной стоимости отчуждаемых земель. Когда же выплата состоялась, наступает второй момент создания собственности и выданные ранее выписки заменяются основанными на этих актах крепостными данными. Последние и должны были быть той крепкою «бумагою», которую жаждет крестьянство на имеющиеся у него земли».

На первых порах крестьяне не особо верили в крепость врангелевской власти, поэтому не спешили брать от нее землю. Но когда новая власть окрепла, и Русская армия Врангеля вырвалась из Крыма в Северную Таврию, крестьяне с охотой стали брать землю, поверив, что новая власть «всерьез и надолго». Посетивший в начале сентября Мелитопольский уезд известный крымский журналист из газеты «Великая Россия» Н.Н. Чебышев писал: «Все в зависимости от военных успехов. Пока шли бои в Мелитопольском уезде, крестьяне ходили около земельного закона. Как взяли Александровск – хвосты у земельного совета. Характерно отношение немецких колонистов к закону. Их старшина сказал: “Наше правосознание не позволяет нам получать землю бесплатно”»[56].

Надо отметить, что некоторые крымские помещики, а также бежавшие сюда от большевиков всероссийские землевладельцы, были недовольны врангелевским «Приказом о земле». Об этом барону 30 мая откровенно сказал генерал Георгиевич, служивший в штабе Русской армии. «Главнокомандующий громко) произнес: “Я сам помещик и у меня первого придется делить землю”», – записал в своем дневнике офицер штаба Врангеля военный журналист А.А. Валентинов, слышавший этот разговор[57].

Следует отметить, что большевики еще 26 октября (8 ноября) 1917 года на Съезде советов рабочих и солдатских депутатов приняли Декрет о земле, в котором было записано, что «помещичья собственность на землю отменяется немедленно и без всякого выкупа; помещичьи имения, равно как все земли удельные, монастырские, церковные, со всех их живым и мертвым инвентарем, усадебными постройками и всеми принадлежностями переходят в распоряжение волостных земельных комитетов и уездных советов». В сравнении с этим большевистским декретом закон барона Врангеля о земле, безусловно, теоретически проигрывал. Потом, правда, большевики отобрали эту землю у крестьян, объявив ее общенародной собственностью[58].

Но конкретно в Крыму этот указ Врангеля вызвал позитивную реакцию крестьянства. Живший в это время в Крыму председатель земской управы Таврической губернии, бывший депутат 1-й Государственной Думы России В.А. Оболенский, писал: «Важным шагом Врангеля стало издание… закона о земле… Это имело важное пропагандистское значение. Мало кто знал подробности земельного закона Врангеля, но еще до его издания в армии стало известно, что “Врангель дает землю крестьянам”, тогда как Деникин ее от них “отнимал…” Я до сих пор уверен, что если бы земельный закон, в том виде, в каком он был издан Врангелем 25 мая 1920 года, был издан Деникиным 25 мая 1918 года, то результаты гражданской войны были бы совсем другие»[59].

Довольно скептически оценивал значение врангелевского Закона о земле для привлечения крестьян Таврической губернии начальник отдела печати Гражданского управления Правительства Юга России известный публицист Г.В. Немирович-Данченко. В своей книге воспоминаний «В Крыму при Врангеле» он писал о Земельном законе Врангеля: «Население Северной Таврии отнеслось к нему довольно равнодушно. Причины этого следует искать в том, что почва для восприятия населением земельного закона в Сев. Таврии была довольно неблагоприятной. Ни в Мелитопольском, ни в Перекопском, ни в Бердянском уездах крестьяне никогда не испытывали недостатка в земле, а в самом Крыму значительная площадь крестьянской земли, не говоря уже о помещичьей, к весне 1920 года оказалась незасеянной. Да и к тому никакого труда не составляло получить земельные участки желавшим ее обрабатывать на праве аренды»[60].

Кстати, реализации земельной реформы пытались мешать и большевики, которые, как писал в своих воспоминаниях П.Н. Врангель, «делают со своей стороны все возможное, чтобы препятствовать распространению приказа о земле среди населения. В наших руках образцы распространяемого большевиками подложного секретного распоряжения, якобы) исходящего от меня – не приводить приказа о земле в исполнение»[61].

В любом случае земельная и земская реформы П.Н. Врангеля, имевшие целью создать в будущем сильный и самостоятельный класс мелких собственников, из-за полной нехватки времени и средств так и не были реализованы в полной мере.

Одной из важнейших задач, стоявших перед новой властью Крыма, являлось установление законности и порядка, ибо из-за многочисленности прибывших деморализованных масс солдат и казаков в некоторых уездах Крымского полуострова начались неизбежные в такой ситуации грабежи и бесчинства, от которых страдало мирное население полуострова. Военное начальство первоначально закрывало глаза на эти нарушения порядка, деликатно называя грабежи «реквизициями». «Белые войска, расположенные в Евпатории и ее окрестностях, заняли все дачи, повыгоняли хозяев, порубили деревья и заборы, убивают людей и хозяйничают, как в завоеванной стране», – писала об этом времени одна одесская газета[62]. Пьянство, самоуправство, грабежи и даже убийства стали чуть ли не обычным явлением в местах стоянок воинских частей. Командиры дивизий и корпусов пытались как-то бороться с этими бесчинствами, но безуспешно…

Главная политическая цель вообще всех Белых правительств заключалась в восстановлении дореволюционных институтов государственной власти, в том числе и власти судебной. Восстанавливалась именно та судебная системы, которая была образована в ходе Судебной реформы 1864 года и сложилась к 1917 году.

Во главе Судебной системы дореволюционной России стоял Правительствующий сенат. Он являлся единственным в стране Верховным кассационным судом. В его составе действовали уголовный и гражданский кассационные департаменты, которые были призваны обеспечивать единство судебной практики, «охранять правила и обряды судопроизводства». В губерниях действовали две независимые друг от друга судебные системы: мировая юстиция и система общих судебных установлений.

Органы мировой юстиции были образованы в следующем порядке. Все губернии разделялись на мировые округа, которые, в свою очередь, делились на мировые участки. Как правило, мировые округа составляли отдельный уезд с находящимися в нем городами. В каждом участке осуществлял правосудие один мировой судья – участковый.

Мировому судье были подсудны уголовные дела о преступлениях, за совершение которых наказание не превышало 1 года лишения свободы, а также гражданские дела с суммой иска до 500 рублей (позже – до 1500 рублей).

Мировой суд был призван воплотить в жизнь отвечавшую нуждам и чаяниям народа мечту «о суде скором, правом и милостивом и равном для всех». Поскольку, как считали «отцы» Судебной реформы, «малодоступность суда приближается к полному отсутствию судебной защиты»[63], мировой суд должен был открыть доступ к правосудию широким слоям общества, обеспечить быстрое и справедливое рассмотрение мелких уголовных и гражданских дел выборными, пользующимися доверием населения судьями.

«Высшей мировой инстанцией» – второй инстанцией для дел, рассмотренных мировыми судьями, являлся съезд мировых судей – собрание как почетных, так и участковых мировых судей каждого мирового округа. Съезд мировых судей рассматривал жалобы на решения мировых судей округа в порядке апелляционного производства. Председательствовал на съезде один из мировых судей, избранный съездом.

Третьей инстанцией для мировой юстиции был Правительствующий сенат – Верховный кассационный суд России[64].

Второй судебной системой в губерниях, как уже отмечалось, стала система общих судебных установлений. Эту систему также составляли два звена: окружные суды и судебная палата. На начало XX века всего в России было создано 106 окружных судов и 14 судебных палат.

Юрисдикция окружного суда распространялась на территорию округа, в состав которого входило несколько уездов. Границы округа определялись в зависимости от численности населения и количества возникающих на соответствующей территории дел. Окружные суды рассматривали уголовные и гражданские дела, не входившие в компетенцию мирового судьи. Уголовные дела о преступлениях, за которые в законе было предусмотрено наказание в виде лишения свободы с поражением в правах, рассматривались Окружным судом с участием присяжных заседателей[65]. Все иные уголовные дела, а также гражданские дела рассматривались в составе трех судей, один из которых председательствовал в заседании.

При окружных судах состояли призванные способствовать отправлению ими правосудия: а) судебные следователи; б) должностные лица прокуратуры, осуществлявшей функции надзора за уголовным преследованием; в) частные поверенные – вторая, низшая (после присяжных поверенных) категория адвокатов, введенная Судебной реформой 1864 года «с целью вытеснения ускользающих ото всякого контроля жуликоватых ходатаев по чужим делам»; г) судебные приставы; д) нотариат; е) канцелярия, рассыльные, архив, касса. Вышестоящей инстанцией по отношению к окружным судам являлась судебная палата.

Судебные палаты были образованы по одной в каждом особом судебном округе. В состав такого округа, на территорию которого распространялась юрисдикция судебной палаты, входило несколько губерний или областей и, соответственно, несколько окружных судов.

Для рассмотрения уголовных дел судебная палата наделялась полномочиями суда первой и апелляционной инстанций. В качестве суда первой инстанции судебная палата рассматривала уголовные дела о государственных и должностных преступлениях.

В качестве суда второй (апелляционной) инстанции судебная палата выступала по уголовным делам, рассмотренным окружным судом без участия присяжных заседателей, а также по всем гражданским делам, рассмотренным в окружном суде. Решения, вынесенные окружными судами (с участием присяжных заседателей) и судебными палатами, в порядке обжалования пересматривались в Правительствующем сенате.

На началах Судебной реформы 1864 года была основана и военная юстиция. Ее систему составляли три судебные инстанции: полковой, военно-окружной и Главный военный суды. Полковые суды назначались командирами частей и состояли из председателя и двух членов. В их ведении находились дела рядовых и унтер-офицеров. Военно-окружные суды рассматривали дела офицеров и особо важные дела рядовых и унтер-офицеров. В их состав входили председатель, постоянные и временные члены. Председатель и постоянные члены суда назначались военным министром, а временные – командующим войсками военного округа сроком на 4 месяца. Аналогичным был состав и Главного военного суда, который был открыт в 1868 году. Разница заключалась в том, что временные члены этого суда назначались лично императором из генералов столичного гарнизона. На военном флоте, соответственно, вводились экипажные, военно-морские суды (при главных портах) и Главный военно-морской суд.

В условиях военного времени должны были действовать военно-полевые суды, при воинских частях – постоянные военно-судебные комиссии.

Сложившаяся к концу XIX – началу XX веков российская судебная система и основные начала судопроизводства, как и вся политическая система государства, подверглись существенным изменениям весной 1917 года и окончательному развалу – после прихода к власти большевиков. Советская власть открыто заявила об упразднении «буржуазных» судов и замене их судами «пролетарскими». В ходе Гражданской войны в стране отмечался значительный рост преступности. На фоне общеуголовной криминальной обстановки резко стала проявляться картина политических преступлений, что было обусловлено противостоянием «Красных» и «Белых», ведущих непримиримую военно-политическую борьбу.

Перед правительственными органами белых одной из важнейших проблем, требующих решения, являлась задача установления законности и правопорядка на занимаемых ими территориях. И значительную роль в разрешении этой задачи были призваны сыграть суды.

Восстановление судебной власти, определение ее статуса в условиях такой общественно-политической обстановки, которая сложилась в ходе революционных событий 1917 года и последовавшей за ними Гражданской войны, стали важнейшими направлениями политического курса Белого движения.

Проводимые правительством П.Н. Врангеля преобразования в сфере деятельности судебной власти нельзя рассматривать в отрыве от тех соответствующих преобразований, которые были осуществлены на территориях, контролируемых другими Белыми правительствами – А.В. Колчака и А.И. Деникина. Эти преобразования имели единую цель, в чем-то дополнялись и развивались их последователями.

Начало воссозданию прежней российской судебной власти было положено приказом Комитета членов Учредительного собрания (г. Самара) от 8 июня 1918 года № 1, согласно которому были восстановлены судебные палаты, окружные суды и институт мировых судей. Данный приказ предписывал возобновить судопроизводство по Судебным уставам 1864 года и согласно штатному расписанию по состоянию на 25 октября 1917 года. В судебных палатах и окружных судах также восстанавливались должности прокуроров и товарищей прокуроров.

Судебные органы в Сибири были восстановлены по решению Совета министров Временного Сибирского правительства от 6 июля 1918 года. Процесс восстановления прежних органов судебной власти шел по мере освобождения территорий от большевиков.

Все восстанавливаемые суды подчинялись Министерству юстиции. Оно руководило деятельностью судебных палат. На востоке России их было четыре – Казанская, Пермская, Омская и Иркутская. Каждая судебная палата организовывала деятельность окружных судов. Пермская судебная палата являлась вышестоящей инстанцией для Екатеринбургского, Пермского, Троицкого и Уфимского окружных судов; Омская судебная палата – для Барнаульского, Омского, Семипалатинского, Тобольского, Томского, а чуть позже – Новониколаевского окружных судов; Иркутская судебная палата – для Благовещенского, Владивостокского, Камчатского, Красноярского, Пограничного (действовавшего на КВЖД и в полосе отчуждения), Читинского и Якутского окружных судов[66].

Процесс восстановления местных судов активизировали органы местного самоуправления (городские и земские управы), а их подстегнуло само население, которое требовало вернуть волостные суды. Возрождался и институт мировых судей. До выборов все мировые судьи, члены окружных судов, судебные следователи, прокуроры, нотариусы назначались решениями Комиссариата или «по представлению Общего собрания окружного суда», или «по собственной инициативе»[67].

В Сибири был восстановлен и Правительствующий сенат.

24 декабря 1918 года Совет министров утвердил положение об открытии в Омске Временных присутствий первого и кассационного департаментов Правительствующего сената, ибо полной мере восстановить деятельность Сената пока не представлялось возможным. При этом особо оговаривалось, что новый орган будет функционировать впредь до восстановления деятельности Правительствующего сената в полном объеме. В состав Омских Временных присутствий вошли как опытные юристы, бывшие сотрудники царских правительственных учреждений, так и новые «сенаторы по назначению».

Торжественное открытие Временных присутствий Правительствующего Сената состоялось в Омске 29 января 1919 года в присутствии адмирала А.В. Колчака. В своей речи Верховный правитель России отметил важность восстановления правового государства, несмотря на сложности Гражданской войны, и подчеркнул идею правопреемственности Сената[68]. Говоря о восстановлении дореволюционных органов судебной власти в Сибири, нельзя не отметить еще одно обстоятельство – восстановление суда присяжных, а в отдельных областях (губерниях) Сибири – его первоначальное введение. Начало действия суда присяжных на территории Сибири 10 января 1919 года было подтверждено Постановлением Совета министров Российского правительства[69].

К осени 1919 года возглавляемой генералом Деникиным армией удалось установить контроль над обширной территорией южной и центральной частями России, Северного Кавказа и Левобережной Украины. Здесь высшим органом по гражданскому управлению являлось Особое совещание, в структуре которого было образовано Управление юстиции. На должность Управления юстиции был назначен В.Н. Челищев.

В апреле 1919 года по распоряжению А.И. Деникина на Дону был воссоздан Правительствующий сенат в качестве высшего судебного органа. Им стал учрежденный ранее так называемый Донской сенат, состоявший из 8 сенаторов. На юге России действовали Новочеркасская, Киевская, Одесская и Харьковская судебные палаты, а также Новочеркасский, Ставропольский, Киевский, Харьковский, Одесский и Симферопольский окружные суды[70].

В окружных судах уголовные дела рассматривались с участием присяжных заседателей. Ввиду медленного восстановления на расширяющейся территории органов местного самоуправления возникали проблемы по формированию списков присяжных заседателей. С целью устранения этих проблем Особое совещание разрешило пользоваться списками, составленными в 1917–1918 гг.[71]. В качестве временной меры было принято также решение о сокращении числа присяжных заседателей с 12 до 6. Территория, на которую распространялась юрисдикция окружного суда, делилась на участки, в каждом из них осуществлял правосудие мировой судья. Избранные органами местного самоуправления мировые судьи временно утверждались приказами А.И. Деникина и после этого начальником управления юстиции.

Сложным оставался кадровый вопрос. У Белых, впрочем, как и у Красных, не было большего выбора при разрешении кадровых проблем. У Белых в суды возвращались, прежде всего, те лица, которые ранее (до 25 октября 1917 года) занимали судейские должности. При этом возвращались к прежней работе и те судьи, которые служили у большевиков, если они только не участвовали в совершении общеуголовных преступлений.

После бурных политических событий 1917 года и периода пребывания у власти большевистского правительства в Крыму, уже Первое краевое (Крымское) правительство Сулеймана Сулькевича, сформированное в июне 1918 года, приняло меры по восстановлению судебной власти, действовавшей в дореволюционной России. Второе краевое правительство во главе с Соломоном Крымом, сформированное в ноябре 1918 года, продолжило эту политику, несмотря на все те трудности, которые были связаны с тем, что в этот период в Крыму вместе с гражданскими судами действовали военно-полевые суды стран Антанты, а также военные суды Вооруженных сил Юга России.

Правительством С. Сулькевича в качестве высшей судебной инстанции был создан Крымский правительственный сенат, который был упразднен Советом Министров Краевого правительства С.С. Крыма 4 декабря 1918 года. Вместо сената был создан Высший краевой суд. Также открывались Крымская судебная палата и окружные суды. В окружных судах уголовные дела рассматривались с участием присяжных заседателей.

На территории Крыма была восстановлена мировая юстиция. Апелляционной инстанцией по отношению к мировым судьям являлся съезд мировых судей, кассационной – Крымская судебная палата.

Изучавший историю судебных и правоохранительных органов правительства С. Крыма Д.В. Be-лигодский отметил следующее. «Реформа судебной системы в Крыму, в отличие от других видов деятельности второго краевого правительства, имела наиболее последовательный и планомерный характер, чем, очевидно, способствовало наличие на полуострове большого количества известных юристов бывшей Российской империи, особенно среди конституционных демократов. Будучи опытными теоретиками, в том числе и в области правового строительства, они реально оценили ситуацию в Крыму после отступления большевиков и приняли решение создать практически обновленную судебную систему»[72].

В апреле 1919 года Второе Крымское правительство С.С. Крыма пало, власть на несколько месяцев (до июня) вновь перешла к большевикам. 23 июня 1919 года в Севастополь вошли части Добровольческой армии А.И. Деникина. На следующий день был занят краевой центр – Симферополь.

С апреля 1920 года на полуострове преобразования в сфере судебной власти осуществлялись правительством П.Н. Врангеля. Весной 1920 года из Ростова-на-Дону в Крым был эвакуирован Правительствующий Сенат. Он разместился в Ялте и продолжил выполнять государственные задачи по обеспечению соблюдения законности и правопорядка. По сравнению с 1919 годом состав сенаторов не изменился[73]. Обер-прокурором 1-го Департамента был назначен бывший глава управления юстиции Особого Совещания, опытный юрист В.Н. Челищев.

Сенат санкционировал вступление в должность генерала Врангеля и определил пределы его полномочий. Указом Сената от 27 июня 1920 года была одобрена земельная реформа и им по сути были санкционированы соответствующие законодательные акты: приказ генерала Врангеля «О земле»; Правила о передаче распоряжением Правительства казенных, государственного земельного банка и частновладельческих земель сельскохозяйственного пользования в собственность обрабатывающих землю хозяев и Временное Положение о земельных учреждениях. Законодательное одобрение Сената земской реформы было жизненно необходимо, поскольку затрагивало очень важные гражданско-правовые отношения.

В Крыму действовали Судебная палата и Окружной суд. Восстановленная в 1919 году для Харьковской губернии Харьковская судебная палата при Врангеле была переведена в Крым и с этого времени осуществляла свою деятельность на полуострове и в Северной Таврии[74]. Окружной суд находился в Симферополе, отдельные дела рассматривались им с выездом в уездные города. Судебная палата и Окружной суд при Врангеле работали с существенно возросшей служебной нагрузкой. Росли требования и к административному отделению Окружного суда, занимавшемуся делами, предусмотренными положениями о новых земских учреждениях и вопросами регистрации различных обществ и организаций[75].

Большое значение правительство П.Н. Врангеля уделяло восстановлению и развитию института мировых судей, который на тот момент отсутствовал в Крыму. П.Н. Врангель поставил себе, своему Правительству и Управлению юстиции во главе с сенатором Н.Н. Таганцевым задачу восстановления деятельности мировых судей. «При существующем ныне расстройстве транспорта обращение к судебной власти сопряжено для сельского населения с весьма значительными затруднениями, – писал П.Н. Врангель в своем приказе № 193, – и лица, потерпевшие личную обиду или понесшие убыток, предпочитают иногда вовсе отказаться от судебной защиты своих прав, к явному ущербу для достоинства государственной власти. Необходимо поэтому создать такие условия общественной жизни, чтобы население находило у себя на месте, в пределах своей волости, правомерную защиту против преступных посягательств и законное разрешение споров о праве гражданском»[76]. Прежде всего, планировалось увеличить число мировых судей из расчета по одному судье на каждую волость, обеспечить судье нормальные условия проживания и работы в этой волости. Как только войска Врангеля во время наступления занимали территорию определенной волости, туда Управление юстиции направляло «соответствующих лиц из числа ранее там работавших, или из штатного резерва» юристов для возобновления работы мирового суда.

В сферу компетенции мировых судей входило урегулирование проблем, возникавших между местными органами самоуправления и администрацией. Они рассматривали иски по делам до 500 тысяч рублей, о праве собственности на надельные земли, иски по совершенным кражам и др. Мировые судьи имели) также право получать различные жалобы от населения и направлять их по инстанциям.

Глава военно-судной части штаба Донского корпуса И.М. Калинин писал: «На судебное дело он (Врангель. – Авт.) обращал такое внимание, что главный военный прокурор (он же начальник военно-судного отдела) был столь же частым посетителем его кабинета, как и начальник штаба. Число приказов, циркуляров, распоряжений по военно-судной части составляло значительный процент всей врангелевской литературы этого сорта».

Подводя итоги краткого обзора тех планов, которые намечались и которые были осуществлены белыми правительствами по восстановлению системы дореволюционных органов судебной власти, можно констатировать, что это им в целом удалось, несмотря на имеющиеся серьезные трудности и препятствия.

Наряду с гражданскими судами в Крыму и Северной Таврии действовали многочисленные органы военной юстиции. Подсудность военных судов начала расширяться в годы Первой мировой войны, во время же Гражданской войны она достигла чрезвычайно широких размеров. А. Попов, участник событий того времени, писал: «Не осталось, кажется, ни одного тяжкого с точки зрения государственных и частных интересов деликта, который не был бы обращен к военной подсудности. Сюда относились преступления имущественные (грабежи, разбои, кражи и покупка краденного казенного оружия, обмундирования и вообще предметов воинского снабжения и довольствия и пр.), вымогательство, лихоимство и другие должностные преступления, спекуляция, уклонение от явки для отбывания воинской повинности и укрывательство дезертиров <…> и многое другое, вплоть до торговли в неуказанные дни мясом и несдачи частными лицами находившихся у них автомобилей»[77].

Необходимость совершенствования деятельности военных судов обуславливалась не только их разрастающими полномочиями. Как отмечал В.Ж. Цветков, «здесь перемены были крайне необходимы, учитывая тот факт, что накануне вступления Врангеля в должность Главнокомандующего Вооруженными Силами Юга России в Крыму происходили серьезные нарушения законности именно органами военной юстиции»[78].

В годы Гражданской войны резко возросла роль военно-полевых судов. Они рассматривали основную массу судебных дел, а для местностей, объявленных на военном положении, или являющихся прифронтовой зоной, военно-полевые суды являлись единственным органом, осуществляющим правосудие. Согласно дореволюционному законодательству военно-полевые суды имели статус судов временных, они создавались только для рассмотрения конкретных дел. Теперь же они действовали практически на постоянной основе. Данные обстоятельства также постоянно требовали принятия необходимых мер по совершенствованию правосудия. Сложившееся положение усугублялось еще и тем фактом, что военная юстиция находилась полностью под властью военного руководства.

Глава судебного ведомства, являясь начальником военного и морского отдела Военного управления, непосредственно подчинялся начальнику данного Управления. В состав военного-полевого суда входили председатель и два члена суда, все они, во-первых, являлись военнослужащими (офицерами) и, во-вторых, этот состав утверждался приказом воинского начальника. Говорить об «объективности» выносимых такими судами решений не приходилось[79]. Возбуждение уголовного преследования военнослужащего составляло исключительное право армейского и морского начальства. Уголовные дела, подлежащие рассмотрению в судах, воинские начальники предлагали передавать в военно-полевые суды. Военные начальники без всякого на это ограничения вторгались в компетенцию судов и не редко лично определяли наказание осужденным. Так, например, в первые месяцы 1920 года по приказанию командира 3-го армейского корпуса генерал-майора Я.А. Слащева военно-полевые суды приговаривали к расстрелу всех подозрительных лиц[80].

Стремясь навести должный правовой порядок, П.Н. Врангель 6 апреля 1920 года своим приказом № 2994 отменил «исключительное право Военного и Морского начальства на возбуждение уголовного преследования против военнослужащих», тем самым отменив приказ А.И. Деникина от 23 июля 1919 года (№ 1812).

Заявлялось о возвращении к дореволюционным правовым нормам Свода военных постановлений 1869 г. (Устав Военно-судебный, Воинский Устав о наказаниях). Таким путем восстанавливался прежний порядок военного судопроизводства, при котором «законными поводами для начатия дел» признавались уже не только «сообщения военного и морского начальства», но и «предложения военного и военно-морского прокуроров», «сообщения административных и судебных должностных лиц и мест», «жалобы и заявления со стороны как самих военнослужащих, так и «частных лиц». Тот же военный и военно-морской прокурорский надзор направлял обвинительный акт в военно-полевой суд, который и выносил окончательное решение. Но особо важным становилось теперь производство дознаний, проведение предварительных следственных действий, а не вынесение немедленных приговоров. Предварительное расследование становилось обязательным условием деятельности военной юстиции[81].

9 октября был издан приказ № 3718, который по выражению самого Врангеля «окончательно устанавливал самостоятельность военно-судебного ведомства». «Находя ныне, – говорилось в приказе, – своевременным развить основные положения, изложенные в приказе моем от 6 апреля с.г. за № 2994, в смысле надлежащего разграничения деятельности власти судебной и административной, приказываю: 1. военное и военно-морское ведомство выделить из подчинения начальникам военного и морского управлений; 2. главному военному и военно-морскому прокурору и начальнику военного и морского судного отдела военного управления впредь именоваться главным прокурором армии и флота и начальником военного и военно-морского судебного ведомства, с непосредственным подчинением мне; 3. военный и морской судный отдел военного управления переименовать в) канцелярию начальника военного и военно-морского судебного ведомства»[82].

В опубликованных разъяснениях приказа № 3718 подчеркивалось: «Только самостоятельное положение ведомства даст ему возможность развить максимум плодотворной работы в борьбе с преступностью, считаясь лишь с велением закона и своей совести и не растрачивая сил на улаживание различных трений. Мы только тогда победим, когда на кончиках своих грозных штыков, понесем народу принципы права, правды и законности»[83].

Говоря о мерах, принимаемых в октябре 1920 года, следует отметить, что в целом «судебная реформа» Врангеля началась с учреждения военно-судных комиссий, которые были призваны заменить собой военно-полевые суды. Создавались военно-судные комиссии (согласно приказу от 14 апреля 1920 г. № 3023) в каждом уезде Таврической губернии: первоначально – при начальниках гарнизонов и комендантах крепостей Севастополя и Керчи, а затем (по приказу от 5 мая 1920 г. № 3134) – при штабах корпусов, дивизий и отдельных бригад[84].

Созданная таким образом система военной юстиции (в отличие от военной судебной системы 1919 года) распространяла свою юрисдикцию не на отдельную воинскую часть, а на административно-территориальное образование (уезд Таврической губернии). Особой инструкцией, включенной генералом Врангелем в качестве приложения к приказу № 3134, предлагалось широко оповестить войска и население о местоположении комиссий, обозначив помещения, где они размещались, флагом и соответствующей надписью. Типографским способом было издано большое количество бланков, оповещавших о начале действия военно-судных комиссий, куда лишь вписывались конкретные места их расположения. Комиссиям также предписывалось избегать всего того, что могло вызвать недоверие к ним со стороны гражданского населения, к которому они должны были проявлять «самое внимательное и корректное отношение, ибо только при благожелательном отношении и содействии населения работа комиссий будет продуктивна»[85].

Прилагаемое к приказу о создании военно-судных комиссий (от 14 апреля № 3023) Положение определяло состав комиссий и их полномочия. В состав военно-судной комиссии входили: председатель, пять членов и делопроизводитель. Членами комиссии, согласно Положению, должны были быть штаб– и обер-офицеры (двое из штаб– и трое из обер-офицеров), а председателем – штаб-офицер или генерал. Отдельно указывалось, что «членами комиссии назначаются, по возможности, лица с высшим юридическим образованием», а делопроизводителем – «лицо обязательно с высшим юридическим образованием».

В распоряжении председателя Комиссии должны были находиться «особые патрули из надежных солдат под начальством энергичного офицера для ареста грабителей». Эти «патрули» фактически заменили собой комендантские команды. Позже, 3 июня 1920 г., приказом Главнокомандующего для более полного обеспечения интересов местного населения в состав комиссии были включены по два представителя крестьян от волостного земства с правом совещательного голоса и присутствия при производстве комиссией расследования. Причем производящий расследование обязан был отмечать в соответствующих протоколах и актах о пожеланиях представителей волости и удовлетворять их, если они не противоречили закону и могли быть выполнены без ущерба для дела[86].

При укомплектовании военно-судных комиссий, как и в кадровой работе правительства Врангеля в целом, возникали определенные проблемы. Практически сразу же встал вопрос о корректировке установленного Положением служебного ценза. Эту проблему поднял на страницах печати Николай Фёдоров. Он писал: «Одним из вопросов, требующих немедленного пересмотра, я считаю вопрос о временных членах военных судов. Для получения права быть назначенным временным членом законом установлены определённые условия, требующие от офицера служебного стажа и довольно значительного, как нахождение на должности командира роты или эскадрона не менее четырёх лет и прочее. <… > Правда, на время войны установлены некоторые смягчения, как по количеству членов, вместо четырёх – два, так и по предъявленным к ним требованиям. <… > Часто на данное назначение смотрят, как на возможность только избавиться от временного исполнения прямых служебных обязанностей, как на законный отдых, нечто вроде отпуска, и поэтому назначения эти падают преимущественно на штаб-офицеров запасных частей и резерва, в возрасте почтенном и физической бодрости не первостепенной»[87]. Выход из создавшегося положения Н. Фёдоров видел в замене служебного ценза образовательным.

«Кадровый резерв», бывший в распоряжении военно-судного ведомства, состоял к осени 1920 г. всего из 15 профессиональных юристов с большим стажем работы (однако «людей больных и переутомившихся»), что вынуждало «кадровый голод» преодолевать за счет строевых офицеров. «Тем не менее, – отмечает известный историк В.Ж. Цветков, – несмотря на тяжесть условий осуществления правосудия, служащие военной юстиции подтвердили верность долгу и в своей профессиональной деятельности, и в обстановке боя. Большая часть служащих военно-судных комиссий погибла в сражении у ст. Сальково 30 октября, в момент отступления Русской армии из Северной Таврии в Крым»[88].

Первоначально к компетенции военно-судных комиссий были отнесены дела о преступлениях, предусмотренных отделами I и II главы 3 раздела XII Уложения о наказаниях (ст. ст. 1627–1643/1), а также о составлении шаек для разбоев и участниках таких шаек (ст. ст. 924–930). После того, как выяснилось, что военно-судные комиссии успешно справляются с возложенными на них задачами, к их ведению были дополнительно отнесены также дела о кражах, совершенных военнослужащими (ст. ст. 1644–1664 Уложения о наказаниях) 143, все дела о самочинных) и незаконных реквизициях, самовольном отобрании и неправильном использовании жилых или нежилых помещений, транспортных средств, продовольствия и фуража или иного имущества, «а равно и всяких других незаконных действиях, клонящихся к стеснению местных жителей». За совершение указанных выше преступлений суду комиссий подлежали как военные, независимо от их служебного положения, так и гражданские лица[89].

Военно-судные комиссии наделялись полномочиями по расследованию и рассмотрению дел по существу. Сам Врангель не отрицал наличия того недостатка в организации работы военно-судных комиссий, который выражался в смешении функцией расследования и рассмотрения дела по существу, и дал такое по этому поводу объяснение: «Конечно, при такой конструкции допускалось некоторое смешение следственных и чисто судебных функций, но в условиях работы комиссий, которые должны были обладать всей полнотой власти и независимостью и в то же время действовать скоро и решительно, этот недостаток был неизбежен»[90].

Прокурор Донского корпуса с апреля 1920 года генерал-майор (с 18 апреля 1920 г.) А.В. Попов[91] так объяснил причины неизбежности указанных недостатков: «Болезнь была слишком серьёзна и, главное, – запущена, почему для исцеления своего и требовала радикального, сильно действующего лекарства. При таких условиях не приходилось обращать внимания на некоторые отрицательные стороны лекарства, если это компенсировалось положительным действием его и вело к значительному ослаблению болезни. Несомненно, необходим был такой орган борьбы с грабежами, который, обладая всей полнотой власти и независимостью, своими решительными, скорыми и – где нужно – беспощадными действиями, поразил бы воображение и заставил бы призадуматься преступный элемент, поставив его лицом к лицу с неуклонной и неумолимой волей. Таким требованиям военно-судные комиссии вполне удовлетворяли»[92].

В тех случаях, «когда учинение преступного деяния и виновные в нем являются настолько очевидными», Комиссия расследование не проводила, сразу же приступала к рассмотрению дела по существу и выносила приговор. Если же проведенные «дознание или расследование» не были произведены «с должной полнотой», то в этом случае Комиссия могла назначить «дополнительное расследование», которое проводилось одним из ее членов на правах военного следователя. Основанием для прекращения расследования являлись: смерть или необнаружение виновных, недостаток улик, отсутствие состава преступления, истечение срока давности и общее помилование.

О предании суду комиссия выносила особое постановление. Если оно относилось к военнослужащим, то копия передавалась для сведения начальнику обвиняемого. Согласия начальства обвиняемых для предания суду их подчинённых не требовалось. При рассмотрении дела по существу военно-судные комиссии руководствовались правилами о военно-полевых судах (приложение VIII к ст. 1309, кн. XXIV Свода военных постановлений).

В июле в Севастополе было создано специальное «Руководство для военно-судных комиссий, военно-полевых и полковых судов». В него вошли все приказы, а также руководящие статьи из Уголовного уложения и Воинского устава о наказаниях. Отдельно к Руководству прилагались образцы специальных типографских бланков для проведения заседаний военно-судных комиссий.

Военно-судным комиссиям полагалось ориентироваться на заявленные «основными принципами правопорядка» – «скорость и неизбежность уголовной репрессии». «Когда потерпевший будет видеть, что преступление не осталось безнаказанным, а виновный будет знать, что при существующем судебном аппарате (военно-судной комиссии) мало шансов избежать уголовной репрессии, и притом, когда репрессия постигает виновного настолько быстро, что обстоятельства преступления еще живы в памяти общества или определенной группы лиц и корпораций, тогда только назначение военно-судных Комиссий будет достигнуто»[93].

Член Комиссии, проводивший расследование по делу, не мог участвовать в рассмотрении дела и в принятии по нему решения. Дело рассматривалось в составе председателя Комиссии или лица, его замещающего, и не менее двух членов Комиссии. Заседание военно-судных комиссий в первое время проходило в закрытом режиме, затем они стали проводиться публично и гласно.

Приговоры военно-судных комиссий подлежали утверждению соответствующими военными начальниками (начальником гарнизона или комендантом крепости), а в случае несогласия последних с приговором, дела в обязательном порядке передавались на рассмотрение в соответствующие апелляционные инстанции (корпусной или военно-окружной суд)[94]. Военно-судные комиссии рассматривали по несколько сотен дел в месяц[95].

На военно-судные комиссии возлагались и некоторые дополнительные обязанности, непосредственно не связанные с осуществлением правосудия. Так, например, приказом от 3 июня 1920 г. № 3275 Комиссиям поручалось заниматься выплатой компенсаций за произведенные воинскими частями реквизиции подвод и лошадей. Данное поручение диктовалось актуальностью вопроса, имеющего большое значение для крестьян в страдную летнюю пору. Офицеры-юристы обязаны были давать также консультации местному населению по многочисленным, возникающим у него, правовым вопросам[96]. Архивные материалы свидетельствуют, что работа комиссий происходила часто в очень трудных условиях: в неприспособленных помещениях, в опасности, с частыми переездами при недостаточных транспортных средствах.

Деятельность военно-судных комиссий подытожил сам П.Н. Врангель 14 сентября 1920 года (в приказе № 3631), отмечая, в частности, следующее: «Пять месяцев существования комиссий дают основание сейчас судить о результатах их деятельности. Во многих случаях, даже перегружены делами, комиссии рассмотрели значительное количество дел и защитили нарушенные права частных лиц, наказали виновных. Все население территорий, занятых Российской армией, с похвалой и доверием относится к деятельности комиссий, а жители прифронтовой зоны, где еще не налажен аппарат гражданской власти, видят в комиссиях единственную защиту и обращаются к ним со всеми своими жалобами и претензиями»[97].

Военно-судные комиссии вошли в систему судов военной юстиции, которая в целом повторяла систему, существовавшую до 1917 года. Возглавлял систему военных судов начальник военного и морского судного отдела Военного управления, он же генерал-прокурор. Эта должность соответствовала должности генерал-прокурора Правительствующего сената и начальника Управления юстиции в «гражданской юстиции». Генерал-прокурором (начальникам военного и морского судного отдела) был назначен генерал-лейтенант Иван Александрович Ронжин (1867–1927). Окончив Военно-юридическую академию, он к революционному 1917 году являлся членом Главного военно-морского суда. Во время Гражданской войны служил в Вооруженных Силах Юга России под начальством А.И. Деникина, являясь начальником судного отделения общей части Военного и Морского отдела.

Роль «военного сената» выполнял Главный военный и военно-морской суд. На должность председателя этого суда П. Врангель назначил генерала-лейтенанта Александра Федоровича Селецкого (1856–1931). Прежнего председателя, Н.Ф. Дорошевского, новый правитель Крыма уволил «за целый ряд непозволительных художеств». А.Ф. Селецкий окончил Николаевскую академию Генерального штаба и Военно-юридическую академию. В дореволюционный период служил военным следователем и военным судьей Варшавского военно-окружного суда. После Октябрьского переворота служил в Донской армии прокурором (1918 – нач. 1919), затем председателем Донского военного суда. С апреля 1919 года являлся военным судьей Северо-Кавказского военно-окружного суда. А.Ф. Селецкий являлся старым товарищем Главного военного прокурора врангелевской армии генерала И.А. Ронжина.

31 мая 1920 года (приказом № 3268) Врангель при управлении каждого армейского корпуса создал должности «начальников военно-судной части». Им поручался надзор за деятельностью военных судов и непосредственное производство расследований по распоряжению командира корпуса и Главного военного прокурора[98].

Создание должностей начальников военно-судной части обуславливалось также необходимостью оказания поддержки военно-судным комиссиям[99]. В вопросах юридического характера начальники военно-судной части подчинялись только главному военному прокурору (начальнику военного и морского судного отдела). У каждого начальника военно-судной части имелся помощник, назначаемый непосредственно главным военным прокурором.

В русской армии продолжали действовать и полковые суды, созданные еще в августе 1918 года А.И. Деникиным в Добровольческой армии, входившие в систему военных судов России с 1716 года. В своей деятельности полковые суды руководствовались правилами, изложенными в статьях 8—23, 233–259, 280–311 и 572–711 Военно-судебного Устава. 31 марта 1920 года в частях Русской армии приказом главнокомандующего были введены «суды чести для офицеров, коим предоставлены широкие права до разжалования штаб-офицеров включительно»[100]. Как уже отмечалось, при Врангеле обязательным условием производства по уголовным делам, подсудным военным судам, стало предварительное расследование (в форме следствия или дознания).

Одним из первых своих приказов новый правитель Крыма образовал следственный комитет по особо важным делам. Он занимался делами высших командиров армии и подчинялся непосредственно генералу Врангелю.

Еще один шаг в совершенствовании организации деятельности органов предварительного расследования состоял в отделении уголовного розыска от политического, что дало возможность первому заняться своим прямым делом – борьбой с общественной преступностью.

8 июля 1920 года Врангелем был усилен контроль за производством дознания по делам о государственных преступлениях. «За все время трехлетней Гражданской войны, – писал прокурор Донского корпуса генерал А.В. Попов, – это было впервые, когда дело политического розыска ставилось под контроль чинов прокуратуры»[101]. Этот контроль был возложен на лиц прокурорского надзора военного ведомства – в прифронтовой полосе и гражданского ведомства – в тыловом районе. Представители прокурорского надзора должны были присутствовать при всех важнейших следственных действиях и следить за законностью арестов и правильностью содержания арестованных. В случае отсутствия «признаков какого-либо наказуемого деяния» или безрезультатного «окончания дознания» чины прокурорского надзора должны были незамедлительно освобождать подозреваемых. Все меры ограничения свободы, так же как и само предварительное расследование, производились только с санкции прокуратуры.

Как вспоминал Челищев следователи в условиях Гражданской войны и обусловленной ею тыловой разрухой «обрекали себя на мученичество». «Преступлений была масса, сведения о них поступали с опозданием, а найти преступника было почти невозможно, ибо свидетели боялись говорить правду, не уверенные в том, что власть, как в нормальное время, защитит их от тех, против кого оставят показания. К этой неуверенности в потенциях власти существующей присоединялся еще страх перед возможностью возвращения большевиков, а следовательно, уже перед бесспорной опасностью мести со стороны преступников и их близких. И надо сказать, что судебные следователи фактически могли работать по преступлениям, совершаемым в городах, где были их камеры, и в местах, лежащих на линии железных дорог, ибо проникать вглубь участков и в местности более отдаленные не было физической возможности»[102].

Важную роль в системе правоохранительных органов при А.И. Деникине, а затем и при П.Н. Врангеле играли органы контрразведки. Став во главе Вооруженных сил на юге России, Врангель провел реорганизацию и контрразведывательных органов.

Государственно-политическими преступлениями в тылу и в прифронтовой полосе, прежде всего борьбой с коммунистическими организациями и большевистскими агентами, должны были заниматься наблюдательные пункты («контрразведочные органы» по выражению Врангеля) при штабах корпусов, дивизий и полков. Все они подчинялись Особому отделу (контрразведке) штаба Главнокомандующего Русской армии. Приказом Врангеля начальником этого отдела и одновременно помощником начальника Гражданского управления в конце мая был назначен бывший директор Департамента полиции министерства внутренних дел России, сенатор и генерал-майор Евгений Константинович Климович (1871–1930)[103]. Его заместителем стал видный российский криминалист, бывший начальник Московской сыскной полиции, позднее руководивший всем уголовным сыском Российской империи, «гений русского сыска» Аркадий Францевич Кошко (1867–1928).

Поскольку органы контрразведки при генерале Деникине прославились жестокостью и нарушениями элементарных основ законодательства, чем вызвали ненависть населения, Врангель решил поставить деятельность контрразведки под контроль прокуратуры. «Решено было, – писал он в своих воспоминаниях, – возвратиться к существовавшему еще до мартовского переворота (до отречения Николая II от престола 2 марта 1917 года. – Авт.) порядку наблюдения прокурорского надзора за производством дознаний по государственным преступлениям, производимым чинами жандармов»[104].

По согласованию с Главным военным прокурором и начальником Управления юстиции П.Н. Врангель 8 июля 1920 года издал приказ за № 91, согласно которому «наблюдение за производством дознаний по делам о государственных преступлениях было возложено на чинов прокурорского надзора военного и военно-морского ведомств – в прифронтовой полосе и гражданского ведомства в тыловом районе»[105]. Представители прокуратуры обязаны были «иметь тщательное наблюдение за производством дознаний по государственным преступлениям, для чего они должны были присутствовать, по возможности, при всех важнейших следственных действиях и следить за законностью арестов и правильностью содержания арестованных»[106].

Контрразведчики из наблюдательных пунктов корпусов и дивизий обязаны были: «1. Сообщать без промедления прокурорскому надзору военного или военно-морского ведомств – в прифронтовой полосе и гражданского ведомства в тыловом районе – о приступе к дознанию и о всяком заключении под стражу и об освобождении из-под таковой. 2. Входить в соглашение с наблюдающим за дознанием лицом прокурорского надзора в случае необходимости осмотра или выемки почтовой или телеграфной корреспонденции. 3. Исполнять все законные требования прокурорского надзора, как о приступе к дознанию, так и по всем предметам последнего»[107]. Все спорные вопросы должны были разрешаться или главным военным прокурором, или прокурором судебной палаты. Таким образом, можно согласиться с утверждением П.Н. Врангеля, что «за все время гражданской войны это был первый случай, когда дело политического сыска ставилось под контроль… прокуратуры»[108].

Начальник Особого отдела штаба Главнокомандующего генерал-майор Е.К. Климович, получив в августе 1920 года под свое командование и Государственную стражу – специальные части для борьбы с политическими противниками – навел относительный порядок. Даже негативно относившийся к генералу Климовичу председатель Таврической губернской земской управы В.А. Оболенский вынужден был признать, что в этот период «разбои и насилия контрразведки почти прекратились, а уличенные в злоупотреблениях ее чины – наказывались»[109].

Высшим органом, «выполнявшим государственные задачи по соблюдению законности и правопорядка», в системе врангелевской власти в Крыму в 1920 году являлся Правительствующий сенат, размещавшийся в Ялте. Именно Правительствующий сенат сосредоточил в себе высшие кассационные и санкционирующие функции. Сенат узаконил вступление в должность Правителя и Главнокомандующего Крыма барона П.Н. Врангеля и определили законные пределы его полномочий. Сенат занимался проведением жизнь важнейшей земельной реформы, на основе которой, как считал Сенат, «будет строиться мощь России».

Правоприменительная практика в Крыму и Северной Таврии в 1920 году основывалась на восстанавливаемом законодательстве дореволюционной России – на Судебных Уставах 1864 года; Уставах уголовного и гражданского судопроизводства, Уголовного уложения, Военно-судебного устава (с изменениями и дополнениями, внесенными в них вплоть до 1917 года). Еще А.И. Деникин (в июле 1918 г.) указывал, что «действующими признаются все законы, изданные до 25 октября 1917 г., доколе таковые не будут отменены или изменены». Следовало только отменить то, что принесла с собой «большевистская контрреволюция»[110].

Интересно в этой связи замечание председателя Московской судебной палаты и совета Всероссийского союза юристов В.Н. Челищева относительно советских судов и ревтрибуналов, в основу характеристики которых, по его мнению, были положены два критерия: «1) советская власть есть порождение бунта, прервавшего закономерное развитие событий, освященных народной волей, почему весь созданный ею порядок во всех отраслях государственной машины не имеет юридического характера, а есть фактическое состояние, аннулированное де-факто падением большевистской власти; 2) по существу своему органы советского правосудия и по устройству своему (часть судостроительная), и по отсутствию норм для функционирования (судопроизводственная часть) представляются глумлением над всем тем, что признается незыблемой истиной в сфере осуществления правосудия у всех цивилизованных народов, почему все действия этих учреждений не могут и не должны иметь силы судебных действий и подлежат аннулированию»[111].

С помощью реорганизованных следственных и судебных органов правитель Крыма П.Н. Врангель намеревался твердой рукой навести в Крыму правовой порядок, а также подавить сложившуюся к концу апреля оппозицию среди высшего руководства корпусов и дивизий, требуя безусловного подчинения себе и неукоснительного выполнения своих приказов.

Самым громким процессом в Крыму в 1920 году, и «единственном за всю Гражданскую войну», как не совсем объективно считал полковник И.М. Калинин, являлся суд над фрондирующим командованием Донского казачьего корпуса генералами Владимиром Ильичем Сидориным[112] и Анатолием Киприановичем Кельчевским[113]. По мнению П.Н. Врангеля, эти генералы, игнорируя главнокомандующего, «вели свою самостоятельную казачью политику, ища поддержки у «демократического» казачества», печатая критические статьи в газете «Донской вестник», которую редактировал начальник политического отдела сотник Александр Максимович Дю-Шайла[114]. Сам генерал Сидорин враждебное отношение к нему со стороны П.Н. Врангеля объяснял нежеланием последнего дать ему «права командира отдельного корпуса, так как тогда, согласно «Положению о полевом управлении войск», я могу своей властью производить реквизиции у населения. А они хотят поставить донцов в полную зависимость от себя, чтобы мы не смели без них ни вздохнуть, ни охнуть»[115].

Решив подавить казачью оппозицию, барон Врангель издал 5 апреля суровый приказ, в котором говорилось: «По соглашению с Донским атаманом приказываю генерал-лейтенанту Сидорину сдать должность генерал-лейтенанту Абрамову. Отрешаю от должности начальника штаба корпуса генерал-лейтенанта Кельчевского и генерал-квартирмейстера генерал-майора Кислова. Начальника политического отдела и редактора газеты сотника графа Дю-Шайла предаю военно-полевому суду при коменданте главной квартиры. Следователю по особо важным делам немедленно на месте произвести следствие для обнаружения прочих виновных и предания их суду. Газету закрыть»[116].

Вскоре генералы Сидорин и Кельчевский были посажены под домашний арест, но позже освобождены под поручительство донского атамана А.П. Богаевского. Редактор газеты «Донской вестник» сотник граф Дю-Шайла при аресте пытался покончить жизнь самоубийством, тяжело ранив себя. Проведенное следствие «обнаружило полную виновность генералов Сидорина и Кельчевского», а редактор газеты «Донской вестник» Дю-Шайла «являлся второстепенным исполнителем».

Следствие было проведено быстрыми темпами и, ознакомившись с его результатами, П.Н. Врангель распорядился предать генералов В.И. Сидорина и А.К. Кельчевского военно-полевому суду.

Заседания суда проходили в Севастопольском военно-морском суде под председательством генерал-лейтенанта А.Ф. Селецкого, назначенного председателем «особого присутствия суда». Двумя другими членами этого суда были назначены бывший председатель правительства при А.И. Деникине генерал от кавалерии Абрам Михайлович Драгомиров (1868–1955) и генерал от инфантерии председатель высшей комиссии правительственного надзора Крыма Эдуард Владимирович Экк (1851–1937)[117].

Главным обвинителем выступал генерал-майор И.С. Дамаскин, которого курировал главный военный прокурор генерал-лейтенант С.А. Ронжин.

Опальных генералов по их просьбе защищал председатель военно-судной части штаба Донского корпуса полковник И.М. Калинин.

Бегло ознакомившись с делом, адвокат генералов выяснил, что поводом к расследованию и суду над донскими генералами послужил донос Врангелю со стороны журналиста Бориса Ратимова, редактора газеты «Евпаторийский вестник», конкурировавшего с «Донским вестником», издаваемом штабом Донского корпуса, командиром которого являлся генерал В.И. Сидорин. «Журналист Б. Ратимов, оскорбленный отношением к нему донских властей и озабоченный падением тиража своей газеты, отправился искать по Крыму управы на донских самостийников и «изменников», – вспоминал полковник И.М. Калинин. – В Симферополе он побывал у ген. Кутепова. Представив ему первые номера «Донского вестника», передал ему свою беседу с донскими генералами… – Там ругают на чем свет ген. Деникина… Вас называют главой преторьянского корпуса… Хотят мириться с большевиками… Главарями измены… называют группу в 12 человек во главе с Сидориным»[118].

Знакомясь с обвинительными материалами, полковник И.М. Калинин выяснил, что его подзащитных предали суду по обвинению «в бездействии власти, выразившемся в разрешении издавать при штабе газету, которая: 1. сеяла рознь между казаками и добровольцами; 2. проводила мысль о необходимости мира с большевиками; 3. Разлагала Донскую армию. Причем последствием всего этого явились серьезные беспорядки в донских частях, т. е. в деянии, предусмотренном последней частью 145 ст. воинского устава о наказаниях. Беспорядки, как последствие агитации «Донского вестника», были просто взяты с ветру, рассудку вопреки, наперекор стихиям. Но этот признак требовался для того, чтобы подвести преступление под последнюю часть 145 ст., так как только в этом случае бездействие могло повлечь смертную казнь»[119].

Адвоката был удивлен тем, что за своих товарищей и подчиненных не заступился донской войсковой атаман генерал-лейтенант А.П. Богаевский, хотя еще по договоренности с прежним командующим Вооруженными Силами Юга России (ВСЮР) генералом А.И. Деникиным командующий Донской армии генерал Сидорин подчинялся главнокомандующему только в оперативном отношении и не мог быть им предан суду. «Трепеща перед Врангелем, – писал адвокат опальных генералов полковник И.М. Калинин, – атаман бесславно сдался ему на капитуляцию и выдал Сидорина на расправу…»[120].

Была и еще одна причина, по которой донской атаман «сдал» командующего своей армии. Генерал Сидорин был весьма популярен среди казаков своей армии, ибо не засиживался в кабинетах и штабах, а практические все время проводил на фронте на виду у казаков. Многим был памятен случай, когда Сидорин при посещении передовых позиций под Екатерино-даром едва не попал в плен к красным. «Всем нравились его мягкость и доступность, лишенные претензии на дешевую популярность», – отмечал адвокат Сидорина полковник Калинин[121]. Донской атаман А.П. Богаевский, которого многие донцы называли «божьей коровкой», не пользовался такой популярностью в казачьей среде, поэтому резонно опасался, что популярный Сидорин скоро может потеснить его, заняв выборный пост донского атамана.

3 мая 1920 года примерно в 10 часов утра в здание суда прибыл председатель «особого присутствия суда» генерал-лейтенант А.Ф. Селецкий. Он вручил адвокату подсудимых полковнику И.М. Калинину следственное производство и предупредил, что для его изучения у полковника имеется не более часа, и как только все участники процесса будут в сборе, он откроет заседание. Сославшись на военно-судебный процессуальный устав, полковник Калинин потребовал у председателя суда время для ознакомления с делом. «Бросьте, пожалуйста, эти глупости, – сурово ответил генерал Селецкий. – Какие там уставы, когда торопит сам Главнокомандующий. Врангель нас замучил с этим делом»[122].

Накануне заседания генерал Селецкий откровенно сказал полковнику Калинину: «Вы, батенька, не думайте, что ваших генералов мы судим за эти глупые статейки Бородина и Дю-Шайла. Это пустячки. А вот где зарыта собака (при этом он ткнул в черновик доклада «Пути казачества»). Видите, что тут черным по белому написано: «Казачеству по пути только с эс-э-рами. В России сейчас идет усиленная работа эс-эров, чтобы вызвать внутренний взрыв…Кто вас знает, вдруг вы все окажетесь одна лавочка, да попросите у большевиков пардону. Вот чтобы вы там поменьше эс-эрили, Врангель решил вас погладить против шерсти. Хватим по башке одного, другие успокоятся»[123].

В зале суда для моральной поддержки составу суда были собраны генералы из Добровольческого корпуса, которых критиковали в статьях «Донского вестника»; в первом ряду расположился военный министр в правительстве Врангеля генерал-майор В.П. Никольский.

За полчаса до открытия судебного заседания адвокат подсудимых И.М. Калинин наконец встретился со своими подзащитными, чтобы выработать общую линию защиты, но за нехваткой времени так и не успел этого сделать. Продумывать линию защиты ему приходилось по ходу судебного заседания.

Когда слово предоставили главному обвиняемому генералу В.И. Сидорину, то все ожидали, что он повторит перед судом претензии казаков к командованию, бросившего донцов на произвол судьбы. Это же рекомендовал генералу и его защитник полковник Калинин. «Вместо этого, – вспоминал Калинин, – он стал оправдываться и в течение двух дней процесса доказывал, что ругательный тон «Донского вестника» был им не только разрешен, но даже предписан в целях педагогических: имелось, видите ли, поддакиванием казачьим настроениям вернуть доверие разочаровавшихся людей, восстановить пошатнувшийся авторитет начальства и затем исподволь взять казаков в руки, подтянуть и подготовить к новому походу»[124].

Первым в качестве свидетеля был допрошен журналист, редактор газеты «Евпаторийский вестник» Борис Ратимов, из-за доноса которого собственно и разгорелся этот «сыр-бор». В своих показаниях он повторил прежние обвинения об «измене в штабе Донского корпуса», опираясь только на статьи «Донского вестника», чем вызвал энергичные и резкие возражения генерала Сидорина.

Следующим в качестве свидетеля был допрошен донской войсковой атаман генерал-лейтенант А.П. Богаевский, чувствовавший себя крайне неловко перед своими боевыми товарищами, которых он фактически предал, согласовав по просьбе Врангеля их отстранение от должностей и предание суду.

Когда защитнику опальных генералов полковнику Калинину дали возможность задать несколько вопросов атаману Богаевскому, он спросил:

– Скажите, а вам в Севастополь доставляли номера «Донского вестника»?

– Да, доставляли.

– А вы их читали?

– Читал.

– Как же вы отнеслись к тем статьям, о которых мы ведем разговор на суде?

– Они, признаться, мне не нравились. Впрочем, я как-то не обратил на них внимания.

– А теперь вы находите, что они имеют криминальный характер?

– Я решил предоставить разобраться в этом вопросе беспристрастному суду[125].

Суд вызвал следующего свидетеля, которым оказался командир Донской пешей бригады генерал-майор В.А. Карпов. Суду казалось, что не казак по происхождению Карпов вряд ли будет защищать корпоративные интересы казачества. Но все произошло в точности наоборот. Молодой, энергичный генерал Карпов сказал, что он вполне понимает мотивы, по которым казачьи генералы выступали против «добровольцев». Вспомнив, что творилось во время катастрофической эвакуации из Новороссийска 13 марта 1920 года, он заявил: «Там, в Новороссийске, ведая погрузкой донских частей, я увидел насмешливое отношение деникинского штаба к казачеству. Меня ежеминутно обманывали, обещая дать пароходы донцам, а в конце концов ничего не дали, бросив казаков на произвол судьбы. До этого дня, до 13-го марта, я осуждал всякую самостийность и казакоманство. Но тут я понял, что сама Добровольческая армия толкает казаков на этот путь. Она родит казачий сепаратизм. В этот день я понял казачью психологию, сам стал в душе казаком и возненавидел того человека, которого раньше боготворил – генерала Деникина. И я понял, что не могу служить при таких условиях и немедленно подаю в отставку»[126].

Затем в качестве свидетеля был допрошен автор тех самых «криминальных статей» в газете «Донской вестник», член Донского Войскового круга полковник С.К. Бородин. Его появление в суде в качестве свидетеля, а не обвиняемого, было неожиданным для всех. Позже выяснилось, что генерал П.Н. Врангель допустил С.К. Бородина на судебное заседание в качестве свидетеля по той причине, что «не хотел посягать на казачьих избранников, чтобы не прослыть в Европе врагом представительного строя».

Выступление полковника Бородина разочаровало и подсудимых и их защитника Ивана Калинина, который отметил: «Бородин, подтверждая позицию Сидорина, бессвязно лепетал о знании им казачьей души, о своих родственниках-пастухах, о необходимости тонкого подхода к демократам-казакам и т. д. Из слов этого политика-генштабиста выходило, что все его боевые статьи не плод размышлений идейного человека, а ложь во спасение, не проповедь своих убеждений, а демагогия с определенной целью. В этом знаменитом процессе, где одно южнорусское политическое течение, централистское и глубоко реакционное, производило расправу над другим, казачьим – демократическим, последнее не нашло достойных представителей, чтобы смело и категорически прочитать казачий символ веры»[127].

Следующим свидетелем был, по просьбе генерала Сидорина, вызван генерал-лейтенант Виктор Леонидович Покровский (1889–1922), в недавнем прошлом командующий Кубанской, а затем Кавказской армий. Подсудимый Сидорин, которого обвиняли в том, что он грозился застрелить Деникина, попросил генерала Покровского рассказать о свидании командующих Донской, Кубанской и Кавказской (под командованием Врангеля) армий в Ясиноватой. И Покровский рассказал суду о том, что во время этого свидания Врангель возбуждал вопрос о смене Главнокомандующего Деникина, но Сидорин отстаивал Деникина». Довольный Сидорин пояснил суду: «Для подтверждения этого факта я просил вызвать свидетелем самого генерала Врангеля, но суд мне в этом отказал. Я уверен, что благородное сердце Петра Николаевича не допустило бы его отказаться от того, что было говорено в Ясиноватой»[128].

Защищавший на процессе генералов Сидорина и Кельчевского полковник Калинин построил свою защиту на доказательстве того, что содержание статей в «Донском вестнике» не представляет из себя чего-либо экстраординарного и, тем более, преступного. Это обычная пикировка между Добровольческой армией и донским казачеством, мировоззрения которых очевидно разнятся, что эта история есть один из этапов борьбы между двумя политическими течениями, подогретой новороссийской катастрофической эвакуацией 13 марта 1920 года.

В доказательство своего утверждения полковник Калинин задал вопрос журналисту Борису Ратимову, выходит ли теперь в Евпатории какая-либо казачья газета? Ратимов с грустью отметил, что вместо «Донского вестника» теперь выходит «Вольный Дон», который редактирует член Донского Войскового Круга полковник Михаил Гнилорыбов, и что тон статей в этой газете мало отличается от «Донского вестника», разве, что стал «более сдержанным».

Председателю суда А.Ф. Селецкому явно не нравились вопросы и сам метод ведения защиты, и он попытался ограничивать полковника Калинина в его стремлении расширить круг свидетелей. В частности, он отказался занести в протокол показания командиров донских дивизий генералов А. К. Гуселыцикова, А.Т. Сутулова и Г.И. Долгопятова, которые удостоверили, что в результате чтения казаками их дивизий газеты «Донской вестник» никаких беспорядков в этих частях от этого не произошло. Эти показания генералов совершенно опровергали формулировку обвинения по той части 145 статьи, которая предусматривала смертную казнь, поэтому вполне понятно почему председатель суда отклонил эту просьбу защиты.

На заседании 4 мая начались прения сторон. Прокурор военно-морского суда генерал-майор И.С. Дамаскин, кстати близкий товарищ адвоката подсудимых полковника Калинина, на основании показаний «честного русского журналиста» Бориса Ратимова считал обвинения вполне доказанными и требовал «назначить подсудимым одно из наказаний, указанных в последней части 145 ст. Воинского устава о наказаниях, в числе которых значится и смертная казнь»[129].

Адвокат подсудимых полковник Калинин наоборот считал вину своих подопечных недоказанной и требовал оправдательного приговора. «Мне бы хотелось одного, – заключил свою речь адвокат, – а именно: да совершится правосудие. Страшное время переживаем мы – время беззаконий и произвола. Только еще в судах блистает маяк правды и законности. Пусть же будущий историк казачества, когда станет изучать этот бесспорно исторический процесс, скажет, что при постановке приговора по делу донских вождей зеркало правосудия сияло перед судьями своим лучезарным светом»[130].

Подсудимый генерал В.И. Сидорин в своем последнем слове довольно объективно рассказал о своих боевых заслугах перед донским казачеством и белым движением в целом, просил вынести оправдательный приговор и обещал «после процесса работать на благо казачества, только в иной форме, а не в той, как до сих пор, и отвергаю утверждение прокурора, что донское казачество добивалось «похабного мира» с большевиками»[131].

Последние слова подсудимого были встречены дружными криками «правильно!» со стороны собравшихся в зале сторонников опальных донских генералов. Председатель суда А.Ф. Селецкий, бдительно следивший за поведением казаков, тут же пообещал очистить от них зал, если крики не прекратятся.

Генерал А.К. Кельчевский, весь судебный процесс безмолвно-отрешенно просидевший на скамье подсудимых, в своем последнем слове сказал: «Я прошел в жизни все стажи, от артиллерийского подпоручика до профессора Академии Генерального штаба, командующего армией в Первую мировую войну и военного министра Южнорусского правительства. Теперь, по милости «честного русского журналиста», мне предстоит пройти еще и тюремный стаж. Но я уверен, что вы, господа члены особого присутствия, признаете меня не подходящим для этого стажа»[132].

В течение всего судебного процесса из Большого дворца Правителя и Главнокомандующего Крыма звонили по телефону, справляясь о ходе суда. Во всех крымских газета по приказу Врангеля была установлена цензура на публикацию статей, касающихся этого процесса. Цензоры пропускали к печати только самые сухие отчеты. Но мало кто верил в то, что подсудимых осудят сурово, ибо в Белом стане в течение всей Гражданской войны существовала судебная практика в отношении «сколько-нибудь ответственных лиц, уходящая корнями в отдаленные царские времена: осудят и тут же помилуют».

В восемь часов вечера 4 мая суд удалился на совещание для вынесения приговора. Чувствовавший свою вину перед бывшим своим другом донской атаман Африкан Богаевский подошел к генералу Сидорину, который беседовал со своим адвокатом полковником Калининым, и дружески сказал: «Ты не бойся, какой бы ни был приговор, ты все равно спокойно уедешь за границу». Обиженный на атамана Сидорин сухо ответил: «Я и так не боюсь»[133].

Около полуночи был объявлен приговор, который зачитал генерал-лейтенант А.Ф. Селецкий. В нем говорилось: «Особое присутствие признало генералов Сидорина и Кельчевского виновными в бездействии власти, вызвавшем серьезные беспорядки в Донском корпусе, и приговорило каждого из них к исключению из военной службы, к лишению чинов, орденов и воинского звания и всех прав состояния и ссылке на каторжные работы сроком на четыре года»[134]. Пытаясь сгладить неприятно впечатление от приговора, председатель суда А.Ф. Селецкий как ни в чем не бывало подошел к Сидорину и Кельчевскому и почти дружески сказал: «Вы не беспокойтесь… Главнокомандующий смягчит вам наказание». Протянув на прощание руку генералу, Селецкий получил в ответ лишь недобрый взгляд «каторжника» Сидорина.

Осужденные генералы вместе со своим адвокатом и другими соратниками отметили окончание процесса в одном из севастопольских ресторанов. «А ведь право, – поднимая бокал с шампанским, сказал генерал-профессор Кельчевский, – я гораздо меньше волновался на этом суде, чем во время защиты своей профессорской диссертации в Академии Генерального штаба, где, кстати, одним из слушателей тогда состоял гвардейский поручик барон Петр Врангель»[135].

6 мая полковник Калинин от имени осужденных подал кассационную жалобу, указал в ней ряд правонарушений, превративший судебный процесс в обыкновенную административную расправу. Однако военная прокуратура отказалась поддержать эту жалобу, а вскоре и сами генералы Сидорин и Кельчевский просили оставить свою жалобу без последствий, мотивировав это тем, что «пересмотр дела снова привлечет внимание казачьих масс к процессу и вызовет среди них такое настроение, которое совершенно нежелательно, ввиду предстоящего наступления крымской армии, мы просим нашу жалобу не рассматривать».

9 мая барон Врангель утвердил приговор, предварительно побывав в Евпатории, чтобы узнать настроение казаков Донского корпуса. «Принимая во внимание прежние боевые заслуги Донской армии в борьбе с большевиками и по ходатайству донского атамана, заменяю определенное судом генералам Сидорину и Кельчевскому наказание отставлением от службы, без права ношения военного мундира»[136].

Так закончился в Севастополе этот процесс, за которым следили не только в Крыму, но и в Париже, откуда А.Ф. Керенский прислал свое доверенное лицо матроса Федора Баткина. Процесс этот по составу обвиняемых, по общественной значимости многими был назван «историческим» и «единственным за всю Гражданскую войну»[137].

В конце мая 1920 года генералы В.И. Сидорин, А. К. Кельчевский покинули Крым. Уехав из Евпатории, генерал Сидорин прибыл в Болгарию, откуда переехал в Чехословакию, поселившись в Праге, где работал чертежником в топографическом отделе штаба чешской армии, выступая иногда с докладами о состоянии Красной Армии в чешском Генеральном штабе. Затем он попал в Берлин (Германия), где умер 20 мая 1943 года и были погребен на кладбище в Тегеле (4-й квартал, 12 ряд, могила № 18)[138]. Генерал Кельчевский, покинув в конце мая 1920 года Крым, проживал в Берлине, где, как профессор Генерального штаба царской России, редактировал военно-научный журнал «Война и мир». Здесь же он и обрел последнее упокоение, скончавшись 1 апреля 1923 года[139]. Вместе с ними Крым покинули недовольные бароном Врангелем генералы Покровский, Боровский и Постовский, уехав за границу

Защитник опальных генералов полковник Иван Михайлович Калинин прошел весь путь борьбы за Крым и в ноябре 1920 года ушел с остатками Русской армии генерала Врангеля в Турцию, где служил помощником военного прокурора Донского корпуса. С переездом в Болгарию он стал одним из организаторов «Общеказачьего сельскохозяйственного союза», взявшегося за организацию возвращения казаков в Советскую Россию. В 1922 году, поверив большевикам, вернулся в Россию, работал преподавателем рабочего факультета Ленинградского автодорожного института. Написал интереснейшие книги воспоминаний «В стране братушек» (1923), «Под знаменем Врангеля» (1925), «Русская Вандея» (1926). Но это ему не помогло: мстительные и беспощадные большевики в кровавом 1937 году припомнили ему службу у барона Врангеля. 5 октября 1937 года И.М. Калинин был арестован Комиссией НКВД и Прокуратуры СССР, а уже 2 ноября 1937 года приговорен по ст. ст. 58-6-8-11 УК РСФСР к высшей мере наказания. Его расстреляли в Ленинграде 10 ноября 1937 года.

В сентябре 1920 года в Севастополе состоялся второй процесс по этому делу: на этот раз над выздоровевшим после неудачной попытки покончить жизнь самоубийством казачьим сотником графом А.М. Дю-Шайла, редактором газеты «Донской вестник», которого барон Врангель характеризовал «мелким проходимцем и простым исполнителем».

Поскольку к этому времени это дело потеряло свою политическую остроту, то бывшего редактора «Донского вестника» судили не за государственную измену, как генералов Сидорина и Кельчевского, а за «разлагающую войска пропаганду». Севастопольский военно-морской суд под председательством полковника В.В. Городынского вынес оправдательный приговор. Прокурор военно-морского суда подал протест на этот приговор, но в дело вмешался верховный комиссар Франции на Юге России граф Дамьен де Мартель, потребовавший освобождения своего соотечественника, что и было выполнено бароном Врангелем[140].

«Одним решительным ударом был положен предел оппозиционной работе донского командования. Проискам и интригам недовольных генералов наступил конец», – с удовлетворением констатировал барон Врангель после процесса над донскими генералами.

Приказом от 9 октября 1920 года П.Н. Врангель установил самостоятельность военно-судебного ведомства, до этого подчинявшегося начальнику военного управления и обязанного руководствоваться по военно-морским вопросам указаниями начальника морского управления. В приказе говорилось: «Находя ныне своевременным развить основные положения, изложенные в приказе моем от 6-го апреля с. г. за № 2994, в смысле надлежащего разграничения деятельности власти судебной и административной, приказываю: 1. военное и военно-морское судебное ведомство выделить из подчинения начальникам военного и морского управлений; 2. Главному военному и военно-морскому прокурору и начальнику военного и морского судного отдела военного управления впредь именоваться главным прокурором армии и флота и начальником военного и военно-морского судебного ведомства, с непосредственным подчинением мне; 3. военный и морской судный отделы военного управления переименовать в канцелярию начальника военного и военно-морского судебного ведомства»[141].

В целом Правителю и Главнокомандующему вооруженными силами Крыма барону Врангелю и его правительству во главе с бывшим царским министром А.В. Кривошеиным удалось усилить роль Правительствующего Сената, поднять значение прокурорского надзора, на время восстановить в Крыму деятельность мировых судов. Военно-полевые суды ограничивались в правовой деятельности. Была объявлена судебная амнистия бывшим бойцам Красной армии.

Весьма своеобразной юридической мерой наказания, введенной Врангелем приказом от 11 мая 1920 года, была высылка в советскую Россию. Введение высылки Правитель Юга России объяснял переполненностью крымских тюрем осужденными и недостатком персонала для их охраны. Согласно приказу высылке подлежали «лица, изобличенные: 1. В непубличном разглашении или распространении заведомо ложных о деятельности Правительственного установления или должностного лица, войска или воинской части сведений, возбуждающих в населении враждебное к ним отношение; заведомо ложного, возбуждающего общественную тревогу слуха о правительственном распоряжении, общественном бедствии или ином событии. 2. В возбуждении путем произнесения речей и других способов агитации, но не в печати, к устройству или продолжению стачки… или в участии в самовольном, по соглашению между рабочими, прекращении или приостановлении или невозобновлении работ на железной дороге, телеграфе или телефоне общего пользования или вообще в таком предприятии, прекращение или приостановление деятельности которого угрожает безопасности территории Вооруженных Сил Юга России или создаст возможность общественного бедствия. 3. В явном сочувствии большевикам. 4. В непомерной личной наживе на почве использования виновными настоящего тяжелого экономического положения, в случаях, не подходящих под действие закона об уголовной ответственности за спекуляцию. 5. В уклонении под различными ложными или не заслуживающими уважения предлогами от исполнения возложенных на них обязанностей или работ по содействию фронту»[142].

На практике эта юридическая мера не нашла широкого применения и коснулась только лиц, «изобличенных в явном сочувствии большевизму».

Оценивая попытки П.Н. Врангеля реформировать судебную систему в своем маленьком государстве, можно сказать, что полностью преодолеть господства военной юстиции над гражданской, добиться существенных перемен в политико-правовой системе в условиях продолжавшейся Гражданской войны Врангелю и его правительству не удалось[143].

Сравнивая правосудие эпохи А.И. Деникина и П.Н. Врангеля бывший член 1-й Государственной Думы России, в 1920 году являвшийся председателем земской управы Таврической губернии В.А. Оболенский, писал: «Деникин, опиравшийся только на штыки, вынужденно мирился со все возрастающими в армии грабежами и должен был смотреть сквозь пальцы на деяния своих знаменитых генералов – Шкуро, Покровского, Май-Маевского и др. Врангель же мог себе позволить роскошь решительной и жестокой расправы с военной анархией. Даже насилия контрразведок при Врангеле происходили реже, а в тех случаях, когда такие деяния обнаруживались, виновники подвергались суровым наказаниям. Так, например, начальник контрразведки корпуса генерала Слащева был повешен за истязания и вымогательства. Такие эпизоды, как убийство офицерами Гужона[144], при Врангеле уже не могли происходить. Я этим не хочу сказать, что в области репрессий по отношению к населению при Врангеле все стало благополучно. Хотя террор стал менее случайным, он все же оставался чрезмерным. По-прежнему производились массовые аресты не только виновных, но и невиновных, по-прежнему над виновными и невиновными совершало расправу упрощенное военное правосудие»[145].

Несмотря на принимаемые Врангелем «колоссальные усилия по наведению законности и порядка в тылу и армии и самоотверженную работу чинов военно-судного ведомства, многое осталось невыполненным».

Дореволюционная российская судебная практика восстанавливалась в Крыму на фоне резкого политического противостояния сторон и жестокостей Гражданской войны, что, безусловно, не могло не найти своего отражения. Одни вели борьбу за сохранение российской государственности, другие стремились «старый мир разрушить до основанья». Одни боролись за сохранение Веры и Отечества, другие, незаконно захватив власть и, совершив таким образом государственный переворот, навязывали всей России воинствующий атеизм и, забыв про Отечество, провозгласили идею Интернационализма. При них уходило в прошлое название страны «Россия», которое вскоре скрылось за аббревиатурой, не упоминающей ни территорию, ни нацию, ни историю.

Планируя весеннее наступление на позиции красных, барон Врангель 30 апреля объявил обязательную поставку четырех тысяч лошадей за установленную плату, и вскоре поставленными лошадьми удалось «запрячь артиллерию и посадить на коней один кавалерийский полк в четыреста коней». 15 мая особым указом П.Н. Врангеля была объявлена мобилизация мужчин, родившихся в 1900–1901 гг.[146]. Мобилизация проходила туго, ибо «крестьянство Таврии мирилось с реквизициями, с ропотом выполняло подводную повинность, но совершенно отказывалось подчиняться приказал о мобилизации».

«Тяжелое экономическое положение не позволяло далее оставаться в Крыму, – отмечал барон Врангель. – Выход в богатые южные уезды Северной Таврии (Бердянский, Мелитопольский, Днепровский уезды) представлялся жизненно необходимым. Наши успехи должны были отразиться благоприятно и на нашем политическом положении»[147]. Каким было экономическое положение Крыма в этот период хорошо описал находившийся с весны 1920 года в Евпатории председатель военно-судной части штаба Донского корпуса полковник И.М. Калинин. «Крошечный полуостров быстро истощался войсками, которые, как саранча, стремительно поедали все, что годилось для желудка. Цены росли неимоверно. В день нашего прибытия в Евпаторию, 17 марта, обед стоил в столовой 35–50 руб. Теперь, через два месяца, сколько-нибудь сносно пообедать не удавалось и за тысячу. Об ужине не приходилось думать, так как жалованья едва хватало на обед»[148]. Армия, которой наскучило сидение в Крыму у соленой воды, рвалась в бой с красными. «Чего тут у моря париться… Уж если не замирились, так в поход. Будь что будет», – говорили, к примеру, донские казаки из корпуса генерала Ф.Ф. Абрамова.

Франция активно поддержала Врангеля в его желании продолжить борьбу с большевиками, заявив, что «французское правительство относится отрицательно к соглашению с большевиками, считая большевизм главным врагом России, и никакого давления для сдачи Крыма не окажет, сочувствует мысли удержаться в Крыму и Таврической губернии»[149].

Окрепнув, пополнившись новыми кадрами и вооружением войска барона Врангеля 24 мая начали наступление. План летней кампании предусматривал выдвижение Русской армии на линию Бердянск – Пологи – Александровск и Днепр, овладение Таманским полуостровом с целью создания на Кубани, где действовали не успевшие переправиться в Крым кубанцы, нового плацдарма сопротивления красным. Далее планировалось выдвинуться на линию Ростов – Таганрог – Донецкий каменноугольный бассейн – станция Гришино – станция Синельниково, очищение от большевиков Дона и Кубани с помощью оставшихся там казаков.

В приказе на наступление Врангель определил конкретные задачи каждому корпусу. В нем говорилось: «Генералу Слащеву… высадиться районе Кирилловна-Горелое, прервать линию железной дороги и в дальнейшем, совместно с частями генерала Писарева, действовать в тылу Перекопской группы красных; генералу Писареву и генералу Кутепову атаковать противника на рассвете 25-го мая, разбить и отбросить за Днепр; генералу Абрамову с Донским корпусом остаться в моем резерве в районе станции Джанкой. Части флота войти в Днепровский лиман для обеспечения левого фланга операции»[150].

И началось стремительное наступление Русской армии барона Врангеля на позиции XIII армии красных под командованием Р.П. Эйдемана. Поскольку основные силы красных в это время были заняты войной с поляками, то их ослабленные дивизии, сторожившие крымскую армию Врангеля у Перекопа, были смяты и спешно начали отходить на север Таврической губернии. Успеху прорыва в большой степени способствовали аэропланы, броневики и танки, под прикрытием которых пехота смело и уверенно шла в атаку на красноармейские позиции.

В первые дни наступления корпус генерала Кутепова разбил красных на Перекопском перешейке, генерал Слащев, высадившись у деревни Кирилловки, повел наступление на Мелитополь, а генерал Писарев двинулся через Чонгарский полуостров к узкому выходу из Крыма в восточной части Сиваша. К 5 июня XIII армия красных, потеряв более половины своего состава, оставила белым большое количество боеприпасов, пулеметов, холодного оружия и коней. «Наиболее богатые уезды Северной Таврии были освобождены, – писал в своих воспоминаниях барон Врангель. – Цены на все продукты в Крыму сразу понизились»[151]. Захваченная во время наступления армией П.Н. Врангеля территория увеличила «Государство Крым» почти вдвое. «Наше наступление развивается, – захлебывались от восторга крымские газеты. – Население встречает наши войска со слезами радости, засыпает цветами, выносит хлеб и соль. Все торжествуют избавление от красного гнета и уверяют, что везде к северу уже назрела почва для всеобщего восстания, которое сейчас же вспыхнет, чуть только приблизится наша армия»[152].

25 мая в Ново-Алексеевке состоялся обряд награждения новым орденом Святителя Николая Чудотворца 2 степени первого кавалера. Им оказался танкист из 3-го отряда танков, поручик Г. Любич-Ярмолович. Во время боев он на танке «Генералиссимус Суворов» прорвал четыре ряда проволочных заграждений и захватил одну пушку. Награду в своем вагоне вручал лично главнокомандующий Русской армией генерал П.Н. Врангель. «Героя поздравляли, – вспоминал военный журналист А.А. Валентинов, служивший в отделении связи полевого штаба армии и присутствовавший при этом награждении. – В вагоне у главкома пили в его честь шампанское. Сам он сильно конфузился, стесняясь, видимо, все время своего рабочего перепачканного костюма»[153].

За все время орденом Святителя Николая Чудотворца 1-й ст. никто награжден не был; 2-ю степень ордена получили 337 человек. В числе первых награжденных также были: генералы А.П. Кутепов, Я.А. Слащев, П.К. Писарев, В.К. Витковский, Н.В. Скоблин, полковники С. Дмитриев, М. Мезерницкий, Е. Готов, Я. Петренко, Д. Ширковский, Н. Натусь и поручики М. Редько, А. Попов. Сам П.Н. Врангель будет награжден орденом Святителя Николая Чудотворца II ст. решением Орденской Николаевской Думы 1-го армейского корпуса в Галлиполийском лагере в декабре 1921 года[154].

Однако вопреки восторженным газетным статьям о готовности крестьянского населения воевать в составе армии Врангеля, в реальности не наблюдалось больших очередей желающих добровольно участвовать в междоусобной брани. Уставшее от многолетней гражданской войны крестьянское население Крыма жаждало мирной жизни. «Рассказывают, – вспоминал участник тех событий председатель военно-судной части штаба Донского корпуса полковник И.М. Калинин, – что в одном прифронтовом пункте крестьянин пахал длинную полоску, на одном конце которой была позиция белых, на другом красных. Он подъезжал со своим плугом то к одним, то к другим, и мирно беседовал попеременно с обоими врагами. Гражданская война становилась полной нелепостью. Крестьянство, на которое Врангель делал ставку, не хотело воевать, не понимало целей войны и своим безмолвием бросало нам упрек за то, что мы снова вносили в Россию пламя междоусобной распри»[155].

Примерно так же оценивал желание крестьян продолжать войну офицер полевого штаба Врангеля А.А. Валентинов, курировавший работу с прессой. Допрашивая пленных красноармейцев, он писал: «Настроение огромного большинства из них весьма далеко от того, что пишется в газетах. Народ просто устал от войны и ему глубоко безразлично, кто заставляет драться. Многие не боятся говорить совершенно откровенно: «Мобилизуете вы – будем драться у вас против большевиков, попадем в плен обратно к ним, мобилизуют они – будем у них»[156].

Тем временем красные отошли от шока поражений конца мая-начала июня, пополнив свои войска маршевыми ротами и свежими частями. Командование XIII-й армии красных спешно сформировало Ударную группу в составе 1-го Конного корпуса (3800 сабель), 2-й Ставропольской кавалерийской дивизии им. М.Ф. Блинова (1340 сабель) и двух кавалерийских бригад 40-й стрелковой дивизии под общим командованием Д.П. Жлобы[157]. 15 июня Ударная группа перешла в наступление из района Цареконстантиновка – Верхнетокмак с целью рассечь Русскую армию Врангеля на линии Мелитополь – Перекоп, используя при этом свое двукратное превосходство в коннице (8 тысяч красных против 4 тысяч белых). На первых порах красным сопутствовал успех, но потом белые войска сумели организовать активное сопротивление, завязав локальные бои в нескольких населенных пунктах.

Решающее сражение произошло 20 июня в районе немецких колоний южнее Большого Токмака. Барон Врангель сумел сосредоточить здесь ударные силы, подкрепив их аэропланами, артиллерией и броневиками. Артиллерия белых с открытых позиций открыла губительный огонь по коннице Жлобы; врангелевские броневики, стремительно ворвавшись в колонны красной конницы, безнаказанно расстреливали ее. С воздуха пулеметным огнем красных поливали аэропланы белых. «Атакованные с фронта и фланга и поражаемые метательными снарядами нашей воздушной эскадрильи, массы красной конницы смешались и бросились бежать в разных направлениях, – вспоминал об этом бое генерал Врангель. – Большая часть, до двух дивизий, во главе с самим Жлобой, прорываясь на северо-запад, была встречена резервами 13-й пехотной дивизии и бронепоездами, в упор расстреливавшими беспорядочно метавшиеся толпы красных кавалеристов. Жлоба бросился на юг, но здесь попал под удар дроздовцев. Последние, частью сев на повозки, преследовали противника, перехватывая ему дорогу и расстреливая в упор из пулеметов… Остатки красных дивизий были настигнуты в районе Черниговки конницей генерала Морозова и окончательно рассеяны… Красные кавалеристы уже не оказывали никакого сопротивления. Многие бросали загнанных коней и разбегались по хуторам и балкам. Конная группа «товарища» Жлобы была разгромлена совершенно»[158].

Почти вся артиллерия Ударной группы Д.П. Жлобы, свыше 40 орудий, до 200 пулеметов и около 2 тысяч пленных со штабами двух дивизий попали в руки врангелевских войск. Сам комкор Жлоба успел скрыться от белых на автомобиле, «потеряв на полях Таврии и свое войско, и свою боевую славу». Захватив до 3 тысяч коней, белые смогли посадить на них казаков Донского корпуса и 2-й конной дивизии, усилив таким образом свою ударную мощь. В последующие два дня происходили крупные бои корпусов генералов Абрамова, Писарева и Кутепова с бердянской, ореховской и александровской группировками красных. К 23 июня этим корпусам Русской армии барона Врангеля удалось разбить красных, захватив «свыше 11 000 пленных, 60 орудий, 300 пулеметов. 2 броневика и большое количество огнестрельного и холодного оружия. План красного командования очистить Северную Таврию от Русской армии потерпел полную неудачу»[159].

Красное командование, ошарашенное успехами генерала Врангеля, по-своему объясняло свои неудачи. «Врангель впервые применил широкое использование техники в совместной работе с конницей, – оценивал успехи барона главнокомандующий вооруженными силами РСФСР бывший полковник Генерального штаба С.С. Каменев. – Это использование техники в столкновении конных масс послужило основанием наименовать конницу противника «бронированной конницей». Действительно, генерал Врангель сделал опыт забронировать свою конницу автомашинами, вооруженными пулеметами и авиацией. Нам суждено было испытать силу указанной бронировки и сделать ей надлежащую оценку»[160].

Начальник Политического управления Красной армии и член Реввоенсовета Республики С.И. Гусев впоследствии писал, что «Врангелю удалось сказать новое слово в военном деле» и создать новый вид тактического соединения, применявшегося им в Крыму – «бронированную конницу». «Именно на своей «бронированной» кавалерии Врангель основал свой стратегический план, – отмечал С.И. Гусев, – Врангель действовал наверняка: в его распоряжении имелась лучшая в мире конница из прирожденных кавалеристов-казаков, великолепно обмундированная, вооруженная, находившаяся под командой опытнейших генералов-кавалеристов, снабженная огромным количеством бронеотрядов и многочисленными грузовиками с поставленными на них пулеметами, а также эскадрильями аэропланов новейших конструкций. По силе удара, по маневренной гибкости это было самое идеальное войско, какого мир еще не видал»[161].

21—23 июня по приказу П.Н. Врангеля и с благословения епископа Севастопольского Вениамина во всех крупных городах Крыма были отслужены благодарственные молебны по случаю этих побед Русской армии.

После этих побед армии Врангеля в боевых действиях наступило временное затишье, прерывавшееся короткой перестрелкой и кавалерийскими налетами на неприятельские тылы. Обе стороны были истощены недавними боями и занимались пополнением дивизий личным составом, вооружением и боеприпасами.

26 июня в Севастополе под председательством барона Врангеля состоялось заседание крымского правительства. Правитель и главнокомандующий Крыма, доложив об одержанных победах, указал на то, что полученную небольшую передышку необходимо оперативно использовать для приведения в порядок тыла, пополнения и правильной организации армии. «В дальнейшем я намерен бить по частям подходящего противника, – делился своими планами барон. – Необходимо энергично продолжить расформирование и сокращение тыловых учреждений, принимая вместе с тем меры для улучшения материального обеспечения служащих. Для усиления боеспособности армии необходимо обратить внимание на техническое ее оборудование. Снабжение армии аэропланами, автомобилями, броневиками и обеспечение достаточным количеством снарядов и патронов является непременным условием нашего спеха. Для приобретения всего этого необходим достаточный запас иностранной валюты. Таковой должен быть хлеб. Принимая все меры для того, чтобы победить врага, мы ни минуты не должны забывать о необходимости обратить Крым, наше последнее убежище, в неприступную крепость, дабы в случае неудач на фронте мы могли бы держаться в Крыму. Крым должен быть обеспечен всем необходимым – запасом продовольствия, фуражом, углем, нефтью, артиллерийскими запасами.

Отношение населения к армии особенно благожелательно. Необходимо взамен приносимых населением жертв дать населению порядок и улучшить его экономическое положение. Необходимо принять самые срочные меры, чтобы наладить гражданское управление в тылу, ввести волостные земства, обеспечить население наиболее необходимыми товарами – углем, железом, земледельческими орудиями, мануфактурой, обувью… То же и в отношении городского населения и в частности рабочих»[162].

Барона Врангеля поддержал председатель правительства А.В. Кривошеин, подчеркнувший, что «все зависит от наших дальнейших успехов, увеличится занятая нами территория, удастся захватить нам каменноугольный район или нефтеносные кавказские земли, будет и поддержка иностранцев, будут и деньги, тогда все пойдут к нам».

Но для расширения занятой территории необходимо было наступление, а для наступления нужны были войска, пополнением которых в первую очередь и занялся барон Врангель. Поскольку объявленные мобилизации практически не дали новых солдат в Русскую армию, решено было зачислять в нее пленных красноармейцев, которых белые иронически назвали «красюками»[163]. Так были сформированы 5-я и 6-я дивизия из корпуса генерал-лейтенанта М.Н. Скалона. Донские казачьи части тоже пополнялись пленными казаками из разбитых дивизий Дмитрия Жлобы. Случалось, что пленные казаки-красноармейцы встречали в Донском корпусе своих одностаничников, а то и родственников.

12 июля 1920 года Русская армия барона Врангеля, пополнившись резервами, вооружением и боеприпасами, перешла в наступление против красных в районе Орехова. Тем более, что в это время советские войска потерпели поражение от поляков, которые вели успешные наступательные операции. На соединение с поляками решил идти со своей небольшой армией и барон Врангель.

XIII советская армия, занимавшая позиции в Северной Таврии, насчитывала около 35 тысяч штыков и около 10 тысяч сабель. Вместе с тыловыми частями красные имели в этом районе до 250 тысяч бойцов и командиров.

Разгорелись ожесточенные бои. В течение 15–17 июля ударные дивизии Русской армии нанесли серьезные поражения красным в боях районе Юльевка – Веселое – Ново-Григорьевское. Трофеями белых стали 3 бронепоезда, 3 орудия, пулеметы, снаряды, запасы бензина и продовольствия; в плен попало около 500 красноармейцев. Ощутимыми были потери и белых. Шло бессмысленное братоубийственное истребление цвета русской нации.

Участники и очевидцы тех кровавых крымских событий отмечали, что молодые солдаты и офицеры врангелевской армии шли в атаку с песней

Навстречу им шли в атаку такие же молодые русские парни, еще недавно мирно жившие бок о бок в русских городах и селах, исступленно крича:

Эту трагедию русского народа, которого политики и с той, и с другой стороны столкнули в кровавой бессмысленной междоусобице, хорошо понимал живший в Крыму поэт и художник Максимилиан Волошин, который говорил: «Я, когда молюсь, то молюсь и за белых и за красных»[166].

Весь июль шли кровопролитные сражения в Северной Таврии без решающего успеха для одной из противоборствующих сторон. К началу августа положение врангелевской армии изменилось к худшему, потому что 2 августа в городе Барановичи начались переговоры поляков с большевиками о заключении мира. Отныне военные действия на польско-советском фронте прекратились.

В течение всего августа Русская армия барона Врангеля вела успешные боевые действия против усилившихся дивизий Красной армии. Успехи эти надо было показать союзникам, чтобы добиться от них срочной и реальной помощи танками, самолетами, пушками, боеприпасами для продолжения борьбы с большевиками. С этой целью 30 августа 1920 года, по инициативе министра иностранных дел Крымского правительства П.Б. Струве, на специальном поезде главнокомандующего, где кроме него находился и премьер правительства А.В. Кривошеин, была организована многодневная поездка в прифронтовую зону в районе Таганаша для военных представителей Англии (полковник Уольд, капитан Вудвард), Франции майор Этьеван), США (контр-адмирал Н.А. Мак-Колли, полковник Кокс), Японии (майор Такахаси), Польши (поручик Михальский), Сербии (поручик Стефанович). В эту же группу были включены корреспонденты семи газет и информационных агентств: американских, французских, английских и итальянских («Рейтер», «Тан», «Чикаго Трибюн» и др.)[167].

«Поездке придавали большое значение, – отмечал участвовавший в этой поездке военный журналист А.А Валентинов. – …На фронте ждали и верили, что Европа и Америка узнают, наконец, правду о той тяжелой обстановке, в которой, напрягая последние силы, защищает дело мировой цивилизации горсточка в два с чем-то десятка тысяч почти обреченных безумцев. И офицеры, и солдаты жадно ждали, что пред глазами Европы, пред глазами всего мира истина откроется во всей своей неприкрашенной очевидности. В этом, по крайней мере, было спасение»[168].

Во время поездки иностранным миссиям и корреспондентам были показаны: артиллерийская подготовка из тяжелых орудий, смотр «стальным орлам воздуха и одной из славных казачьих дивизий», казачья джигитовка, смотр «блестящему параду корниловцев на площади колонии Кронсфельд», торжественный молебен прямо в поле, вручение Георгиевского знамени Корниловскому полку и многое другое. «Факт посещения армии представителями ряда держав произвел, судя по первым признакам, большое впечатление…Представители шести государств Европы и Америки, побывавшие в первых числах сентября на фронте, с любопытством смотрели на солдат и офицеров этой армии, с еще большим любопытством созерцали «умыкание кубанцами крестьянской девушки», но громадной трагедии, переживавшей этой армией, они – можно сказать с уверенностью – не чувствовали», – записал в своем дневнике офицер отделения связи подвижного штаба Врангеля военный журналист А.А. Валентинов[169].

В целом эта поездка не принесла ожидаемых Врангелем позитивных военно-политических последствий со стороны правительств Англии, Франции и США, которые не спешили поставить Русской армии Врангеля так необходимые ей танки, аэропланы и пушки. Пришлось рассчитывать на собственные силы.

В конце сентября П.Н. Врангель предпринял попытку ликвидировать плацдарм красных на правом берегу Днепра в районе Каховки, двинув туда конный корпус генерал-лейтенанта Н.Г. Бабиева. В результате упорных боев на этом плацдарме корпус Бабиева потерпел поражение, а сам он погиб в бою в районе села Шолохово. Присутствовавший при этом трагическом событии корреспондент газеты «Великая Россия» Н.Н. Чебышев писал: «30 сентября в бою на правом берегу Днепра убит генерал Бабиев – один из лучших кавалерийских генералов. Он был несчетное число раз ранен, лишился руки. Смерть его вызвала заминку на правом берегу. Он был холост. За ним в тачанке следовали в походе его родители. Отец старик-генерал»[170]. Вечером Врангелю доложили подробности смерти генерала Бабиева: «Рана была смертельная. Умер через полчаса, в страшных мучениях. До смерти был ранен четырнадцать раз»[171].

Потерпела поражение и вновь сформированная 6-я дивизия Русской армии барона Врангеля, состоявшая из пленных красноармейцев. Атака 2-го армейского корпуса генерал-лейтенанта В.К. Витковского в лоб каховского плацдарма так же успеха не имела. В боях при атаке Каховских укреплений красных белые потеряли шесть танков: «почти все, что у нас было», – отметил офицер передвижного штаба Врангеля А.А. Валентинов. Красные сумели сохранить за собой этот важный плацдарм с наведенным через Днепр мостом, который вскоре открыл советским войскам путь в Крым.

12 сентября 1920 года главный орган большевистской партии газета «Правда» опубликовала «Воззвание к офицерам армии барона Врангеля», в котором говорилось: «Честно и добровольно перешедшие на сторону Советской власти не понесут кары. Полную амнистию мы гарантируем всем переходящим на сторону Советской власти. Офицеры армии Врангеля! Рабоче-крестьянская власть последний раз протягивает вам руку примирения»[172]. Воззвание подписали председатель ВЦИК М.И. Калинин, председатель Совнаркома В.И. Ленин, нарком по военным и морским делам Л.Д. Троцкий, главком Красной армии С.С. Каменев и председатель особого совещания при главкоме А.А. Брусилов, под начальством которого П.Н. Врангель воевал в годы Первой мировой войны. Это была лживая большевистская бумажка, не стоившая, как показал ноябрь 1920 года, бумаги и типографской краски, потраченных на ее печатание.

Удары красных следовали один за другим, становясь неприятно привычными. Удручающее впечатление на главнокомандующего произвело сообщение о том, что в районе села Большой Токмак прорвавшейся красной конницей взорвано восемь вагонов со снарядами, был захвачен и разграблен поезд атамана Донского войска генерал-лейтенанта А.П. Богаевского, который прибыл сюда для вручение знамени Зюнгарскому калмыцкому полку, входившему в состав Донского корпуса. Врангелю доложили подробности, в результате чего выяснилось, что «сам атаман, адъютант есаул Ж. и несколько ординарцев едва успели вскочить в одном белье в автомобиль. По дороге автомобиль наскочил на столб возле моста через реку Молочную и сломался. Красные настигли и напали на атамана с ординарцем. Атаман и есаул Ж., воспользовавшись темнотой, бросились бежать пешком по пашне и едва спаслись»[173]. Добравшись вдоль берега реки в селение Гальбштадт, Богаевский был спасен летчиками. А вот начальника гарнизона Большого Токмака, инспектора тыла Донского корпуса генерал-майора В.И. Тапилина красные захватили «в плен на церковной площади, где он стоял на испорченном броневике в единственном числе, так как все его подчиненные, не исключая и коменданта города, «драпанули»[174].

Позже генерал Тапилин, которого красные первоначально «хотели отправить в Москву в виде трофея», был зарублен ими вместе с несколькими пленными офицерами в селе Астраханка при отступлении.

Даже поезд самого главнокомандующего Русской армией во время его поездки в конце сентября на фронт в город Мелитополь, где он в течение нескольких часов проводил совещание с генералами Кутеповым и Драценко, едва не был взорван заложенным под рельсы мощным фугасом. Сам Врангель так описывал этот эпизод в своих «Воспоминаниях»: «На возвратном пути я едва не сделался жертвой покушения. За четверть часа до прохода моего поезда был случайно обнаружен заложенный под железнодорожным полотном фугас. Крестьянин, косивший траву вблизи железнодорожного полотна, заметил электрический провод. Он успел дать знать в железнодорожную будку, и поезд был задержан на ближайшей станции. Вызванная саперная команда обнаружила фугас огромной силы. Успей злоумышленники его взорвать, от поезда едва ли что-либо осталось. К сожалению, злоумышленники скрылись. Энергично проведенное расследование установило причастность к преступлению некоего Бориса Викентьевича Стефановича-Стивенсона, который был задержан, однако, через несколько дней бежал из тюрьмы»[175].

Реально оценив сложившеюся тяжелую обстановку на фронте, 1 (14) октября 1920 года главнокомандующий Русской армией генерал-лейтенант П.Н. Врангель отдал приказ об обратной переправе через Днепр и отходе в Крым на заранее подготовленные позиции. Начался заключительный акт крымской трагедии…

Несмотря на тяжелое экономическое положение, усиленное войной, в 1920 году в Крыму врангелевского периода, тем не менее, развивались промышленность и торговля, приносящие определенный доход в казну и улучшающие благосостояние полуострова в целом.

Главными отраслями крымской промышленности в 1920 году являлись железоделательная, судоремонтная, табачная, соляная и кожевенная[176]. Огромное количество железного лома, скопившегося за эти годы в Крыму, служили сырьем для железоделательных заводов.

Табачная отрасль издавна приносила Крыму валюту, поскольку листовой табак в больших количествах вывозился в Турцию (прежде всего в Стамбул), Болгарию, Румынию. Для развития табаководства правительство генерала Врангеля выделило небольшую ссуду.

Еще одной отраслью Крымской промышленности врангелевского периода, приносящей валюту, являлась выделка и экспорт кож в Турцию. Для развития этой отрасли правительство выделило кожевенным заводам Крыма ссуду в 200 миллионов рублей[177]. Некоторые кожевенники, получив заветные деньги, обратили их не на производство, «а на валютные спекуляции», которые приносили баснословную прибыль, несравнимую с прибылью в промышленном производстве.

Соляная промышленность Крыма в былые годы приносила значительный доход, экспортируя готовую соль «на Дунайские рыбные промыслы». В этот период солепромышленники Крыма больше думали о собственном обогащении, выводя соль за границу и спекулируя на валюту, «не изменяя обыкновению российских буржуев в тылу гражданской войны», как отметил начальник отдела печати Правительства Крыма Г.В. Немирович-Данченко.

Приносили доход казне и жителям полуострова рыбный промысел (особенно в Керчи), разведение и продажа скота, молочная промышленность, садоводство и огородничество. «При урожае фруктов и овощей, при наличии всемирно известных рыбных промыслов в Керчи и др. приморских городах, запасов скота и хлеба в Сев. Таврии, при свободном, наконец, общении с Константинополем и портами Черного моря, продовольственное положение Крыма не должно было почитаться безнадежным, – отмечал Г.В. Немирович-Данченко. – Надо было только зорко следить за тем, чтобы воинские эшелоны, отвозившие войска на север, не возвращались в Севастополь пустыми»[178].

Важной отраслью крымской экономики этого периода были железные дороги, соединявшие главные города южного Крыма с Перекопом и Северной Таврией. С 1920 года в Крыму существовала, и действовала до 1950 года, Бешуйская железная дорога. Это была 20-километровая узкоколейная дорога, тянувшаяся от копей бурого угля на склоне горы Бешуй (ныне это территория Крымского природного заповедника у села Верхоречье) вдоль реки Качи к станции Сюрень. У горы Бешуй с 1919 года добывали бурый уголь (гагат); при Врангеле разработки угля продолжились, ибо в Крыму ощущалась серьезная нехватка топлива для флота и гражданского населения[179].

По приказу Врангеля в короткий срок к маю 1920 года был построен стратегически важный участок железной дороги от станции Джанкой до села Юшунь[180].

Во врангелевский период недалеко от города Бахчисарая успешно работал цементный завод, имевший стратегическое значение для строительства укреплений Крымского перешейка в районе городка Перекоп. Здесь еще до Октябрьской революции были обнаружены залежи мергеля – камнеподобной горной породы. Тогда же в паре километров от Бахчисарая, у подножия горы Казанташ возле железнодорожной станции Бахчисарай, был основан завод «Алмаз», который стал производить цемент самых высоких марок, поставляя их во все губернии Европейской России[181]. Велись разработки имевшихся в Крыму залежей серы и туфов.

Под контролем правительства Крыма находились электрические сети и станции, в частности «электрическая станция в Симферополе, центральная для всего флота», как отметил на заседании правительства сам Врангель. Водопроводная сеть Крыма, так же имевшая стратегическое значение, тоже была взята под контроль правительства[182].

Для ускоренного развития своих предприятий и выхода на широкий рынок с товарами крупные промышленники, предприниматели и торговцы Крыма этого периода объединились во «Всероссийский союз торговли и промышленности» («Протосоюз») во главе которого встал известный политик и общественный деятель депутат 4-й Государственной Думы России Н.А. Ростовцев (1871–1923)[183]. Этот союз, наладивший связи с предпринимателями Европы, имел свои отделения во всех городах Крыма и Северной Таврии.

«Протосоюз» регулярно проводил совещания, вырабатывая предложения для правительства Крыма по оживлению экономики полуострова. Так, в записке, поданной Н.А. Ростовцевым генералу Врангелю в конце мая 1920 года, говорилось, что для оздоровления экономики полуострова, кроме карательных мер против спекуляции, необходимы политико-экономические меры: расширение занимаемой Русской армией территории, крупный заем за границей, закупка машин в Европе для налаживания промышленного производства, устранение различного рода препятствий, мешающих свободному товарообмену и другое. Эти промышленники, кроме традиционных отраслей крымской промышленности (табачной, соляной, кожевенной, чайной), предлагали заняться развитием текстильной, мыловаренной, цементной, стекольной, консервной, лесной промышленности[184].

Конечно, прежде всего члены «Протосоюза» преследовали собственные интересы и финансовую выгоду В частности, они добились от правительства Крыма снижения для предпринимателей своего союза налогов и сборов на борьбу с холерой и тифом, введенных властями крупных городов полуострова, после того как в начале мая в Севастополе и других крымских городах были зарегистрированы десятки случаев заболевания холерой. Иногда в крымской прессе появлялись инспирированные предпринимателями и торговцами статьи, в которых правительство Юга России обвинялось в «стеснении торговли и удушении частной инициативы», на которые Врангель практически не обращал внимания.

Кроме указанных отраслей промышленности, в Крыму активно развивалась мелкая промышленность: оружейные, слесарные, сапожные, седельные, портняжные (швальни) и другие мастерские.

Мелкие предприниматели и торговцы, которых в это время в Крыму и Северной Таврии насчитывалось до 100 тысяч человек, занимались экспортно-импортными операциями зерном, табаком, солью, шерстью и импортными товарами и торгово-валютными спекуляциями. Стремясь защитить себя от преследования за спекуляцию, предприниматели и торговцы легально организовывали фиктивные кооперативы, под прикрытием которых совершали торгово-валютные спекуляции.

Во врангелевский период в Крыму процветала частная и государственная торговля с Константинополем (Стамбулом) и Болгарией. Туда отправляли хлеб, табак и другие сельскохозяйственные товары, а из турецкой столицы и Болгарии привозили бензин, масло, резину для танков, аэропланов, броневиков) и автомобилей, солонину, мясные консервы, жиры, чай, кофе, мыло, перец, парфюмерию, мануфактуру, различные предметы роскоши.

Причем монополию на торговлю с заграницей имело управление торговли и промышленности правительства Крыма во главе с В.С. Налбандовым, которому удалось эту монополию утвердить законом. Согласно этому закону, весь экспорт из Крыма брался под контроль управления торговли и промышленности, и ни один пуд хлеба не мог быть вывезен за границу без специального разрешения, за которое необходимо было платить в казну валютой и гарантировать обратный ввоз на полуостров иностранных товаров, необходимых армии и населению Крыма. «Закон имел целью, во-первых, поддержать курс рубля сосредоточением в руках правительства иностранной валюты, а во-вторых – бороться с развившимся в последнее время явлением, когда экспортеры уезжали за границу и либо исчезали там вместе с вырученной валютой, либо возвращали в Крым, нуждавшийся в самом необходимом, предметы роскоши и т. п.», – отмечал председатель Таврической губернской земской управы, член Государственной Думы России 1-го созыва В.А. Оболенский[185].

Главным предметом экспорта из Крыма являлось зерно (хлеб), которое закупалось управлением торговли и промышленности в Северной Таврии. Оно заключало с торговцами договор, «по которому всякий обязавшийся доставить в один из портов не менее 200 000 пудов зерновых продуктов, получал от правительства аванс соответственно стоимости 80 процентов зерна, обусловленного в поставке. Контрагент обязан был доставить все зерно, которое вывозилось правительством за границу и продавалось там, причем 80 процентов из вырученной при реализации суммы в валюте поступали в казну, а 20 процентов в валюте уплачивались контрагенту»[186].

Случалось, что недобросовестные поставщики, получив выгодный подряд и за валюту продав зерно за границей, «либо пускались в спекуляции, либо исчезали вовсе, растворяясь в безбрежном море западного предпринимательства». Но подавляющее большинство контрагентов выполняло подписанные контракты.

К середине сентября 1920 года с разными лицами Крымским правительством были заключены контракты на поставку 10 миллионов пудов зерна. В своих воспоминаниях П.Н. Врангель отмечал: «В порты было доставлено уже до полутора миллионов пудов и вывезено за границу до одного миллиона. Помимо того, что зерно являлось единственным источником нашего вывоза, появление на западно-европейских рынках русского зерна из Крыма имело еще и большое политическое значение. Западно-европейские государства и в частности Франция, жестоко пострадавшая за войну, испытывали большой недостаток в хлебе и появление в Марселе парохода с грузом хлеба, 275 тысяч пудов, было отмечено почти всей французской печатью»[187].

Довольно часто находились «коммерсанты-патриоты», желавшие обойти этот закон. Некоторые обращались даже к генералу Врангелю лично. В узком кругу сослуживцев барон как-то поведал об одном таком случае. «Вот приходит ко мне человек в штатском и начинает говорить патриотическую речь о спасении родины, я терпеливо слушаю, и кончается обычно такая речь словами: «А нельзя ли получить разрешение на вывоз корабля с ячменем в Константинополь?»[188]

Для решения финансовых проблем внутри Крыма правительство Врангеля начало печатать свои собственные деньги. Первоначально это были бумажные денежные знаки такого же образца, как и при генерале Деникине: 1, 3, 10, 50, 200, 1000 и 10000 рублей[189]. На этих банкнотах был изображен двуглавый орел с георгиевской лентой в когтях и Георгием Победоносцем на груди. На купюре в 1000 рублей был изображен Царь-колокол, отчего эта купюра в обиходе называлась «колокольчиками», 500 рублевая купюра – «хамса», а 250-рублевая – «лиловый негр»[190].

В добавление к этим денежным номиналам П.Н. Врангель выпустил в обращение купюры в 100, 250 и 500 рублей. Главным символом этих денег стало изображение на них памятника «Тысячелетию России» в Великом Новгороде. Надпись на банкнотах гласила: «Билет Государственного казначейства Главного командования вооруженными силами на Юге России». Из-за усилившейся к началу осени 1920 года инфляции была подготовлена к печати банкнота в 25 000 рублей, но изготовлена не была. Печатались врангелевские денежные знаки в типографиях Симферополя (серия «Я») и Феодосии (серии «А» и «В») и качество их было невысоким[191]. Поэтому Врангель и Кривошеин заказали новые денежные купюры достоинством в 1, 3, 5, 50, 100 и 500 рублей в Лондоне. Выполненные на высоком технологическом уровне эти деньги («лондонки») были доставлены в Крым в начале ноября 1920 года и практически не попали в оборот[192]. К октябрю 1920 года только билетов Главного командования Юга России в Крыму было выпущено на сумму в 157.480.860.000 рублей[193].

Пролетариат Крыма в 1920 году был представлен, прежде всего, рабочими Севастопольского портового завода, на котором ремонтировались пулеметы, орудия, бронемашины, аэропланы, производились патроны, снаряды, авиабомбы, шанцевое оборудование и др. Стараясь предотвратить забастовки рабочих, которые вспыхивали в основном из-за подорожания продуктов и мануфактуры, генерал Врангель приказал открыть в рабочих поселках «особые казенные потребительские лавки под названием «Армия – народу», сосредоточив в них из казенных запасов возможное количество продовольственных продуктов, мануфактуры и других предметов домашнего обихода и снабжать ими рабочих по льготным ценам в размере до десяти процентов месячной заработной платы»[194].

Поскольку выполнение его приказа затягивалось, Врангель издал новый приказ, в котором говорилось: «…Мой приказ от 23 апреля выполнен лишь на бумаге. Ни одной лавки в рабочем квартале не открыто. Продукты, отпущенные начальником Интендантского отдела флагманскому интенданту, в руки рабочих не попали. Вследствие этого приказываю Главному военному прокурору в недельный срок о действиях флагманского интенданта и начальников частей, не озаботившихся выполнить приказа, произвести расследование для привлечения к суду виновных в бездействии и нерадении по службе и в недельный срок открыть в районе порта потребительскую лавку и раздать рабочим причитающиеся им продукты»[195]. Приказ этот был выполнен после опубликования его в крымских газетах.

Кроме этого из свободных от назначения на фронт обмундирования и продовольствия рабочим, занятым на военных заводах, стали выдаваться «предметы обмундирования с рассрочкой платежа на двенадцать месяцев и интендантский паек натурой».

В дополнении к этому Правительство Крыма приняло решение выдать единовременное пособие рабочим, мастеровым и служащим казенных предприятий, а продовольственным органам и кооперативам рабочих была обещана государственная беспроцентная ссуда. Правительство дало разрешение рабочим заготавливать топливо их собственным трудом в казенных лесах и заверило рабочих в том, что поможет им «в уплате за нравоучение детей»[196].

В это же время Врангель получил предложения по рабочему вопросу от «Всероссийского союза торговли и промышленности» во главе с Н.А. Ростовцевым. Они предлагали: создать за казенный счет запасы продовольствия для рабочих, «чтобы умерить их требования о повышении зарплаты»; решительно пресекать забастовки, преступные в военное время, предусмотреть возможность привоза в Крым иностранной рабочей силы, «чтобы заменить ею уволенных русских рабочих, для которых массовые увольнения…должны были послужить средством перевоспитания»[197].

Все эти меры, предпринятые Врангелем, притушили назревавший за эти месяцы революционный настрой рабочих, тем более, что в Севастополе к этому времени оставались умеренно социалистически настроенные рабочие, а пробольшевистски настроенный пролетариат ушел с красными еще в 1919 году

Но в целом экономическая и военно-политическая обстановка в Крыму в этот период была весьма тяжелой, что неудивительно для военного времени.

Крым периода правления барона П.Н. Врангеля и его правительства, в отличие от всей большевистской России, оказался полуостровом относительной стабильности и короткого по времени расцвета культуры, науки, искусства и религиозной жизни. Связано это было с тем, что революция 1917 года и Гражданская война переместили в Крым из взбаламученной России большое число выдающихся представителей российской науки, культуры и искусства. В дореволюционный период Крым был известен как крупный и популярный курорт, куда приезжали на отдых и лечение российские политики, аристократы, ученые, деятели культуры и искусства, но такого их количества, и сразу! полуостров не наблюдал ни до, ни после эпохи Врангеля.

Одновременно Врангель, как правитель Юга России, в отличие от своего предшественника генерала А.И. Деникина, решил взять ярко выраженный курс на сплочение всей интеллигенции Крыма в борьбе с большевиками.

Пытаясь наладить контакты и диалог с крымской интеллигенцией, П.Н. Врангель разрешил создание и деятельность различных профессиональных союзов. К 500 работавшим до приезда барона в Крым объединениям при нем добавилось еще более 100, в которые объединились ученые, артисты, учителя, журналисты, юристы, служащие банков, инженеры, ветеринары, строители, извозчики, торговцы, владельцы гостиниц, ветеринары, хлеборобы, огородники и другие[198].

Для привлечения на свою сторону украинцев, татар, евреев, грузин, греков, немцев, латышей и представителей других этносов, проживавших в Крыму, новый правитель разрешил создание на полуострове национально-культурных обществ этих народов. Так, в мае 1920 года было зарегистрировано «Культурно-просветительское общество крымчаков», которое целью своей деятельности ставило оказание материальной помощи малоимущим студентам-евреям, изучение древнееврейского языка, организацию национальных спектаклей и концертов[199]. Одновременно Врангель запретил антисемитские выступления, имевшие место, в частности, в Симферополе, где популярный священник Владимир Востоков, отличный оратор, так взвинчивал толпу своими проповедями, что слушавшие его с истеричными криками «бей жидов» пытались организовать здесь еврейские погромы.

Следом за ним появились: культурно-просветительский кружок татарской молодежи, Крымское латышское общество, Эллинский культурно-просветительский кружок (г. Керчь), Грузинское общество (г. Симферополь), Бессарабское землячество, Таврический союз немцев-колонистов. Украинский язык наравне с русским был объявлен государственным языком Крыма и для распространения знаний на этом языке были созданы национальные общества «Кримська освита» и «Украинская хата»[200]. Все эти общества заявили, что они будут организовывать семейные лекции и экскурсии по разнообразным темам, устраивать литературные вечера, обучать танцам.

Открытый в Симферополе в 1918 году Таврический университет при Врангеле был расширен и к пяти существующим факультетам – историко-филологического, физико-математического, медицинского, юридического и агрономического – были добавлены педагогический факультет и отделение восточных языков и экономики[201]. Располагался он в здании Театра Таврического дворянства. На его финансирование из государственного бюджета выделялось более 200 тысяч рублей.

С января 1920 года ректором университета являлся доктор медицины профессор Роман Иванович Гельвиг (1873–1920) а после его смерти от сыпного тифа, с 10 октября 1920 года, Таврический университет возглавил выдающийся учёный-естествоиспытатель, создатель науки биогеохимии и научных школ по ней, мыслитель и общественный деятель, первый президент Украинской академии наук академик Владимир Иванович Вернадский, работавший в Таврическом университете с апреля 1920 года[202].

В Крым из взбаламученной большевистской России разными путями стали добираться известные ученые дореволюционной России, чтобы в относительно спокойной обстановке продолжить научную и преподавательскую деятельность. Во врангелевский период в Таврическом университете преподавали и вели научную работу: математики Н.М. Крылов (будущий академик АН СССР) и М.А. Тихомандрицкий, философы С.Н. Булгаков, Л.И. Шестов, П.Н. Савицкий, биологи В.И. Палладии, Н.И. Кузнецов, А.Г. Гурвич, знаменитый иммунолог С.И. Метальников, геологи-академики В.А. Обручев и Н.И. Андрусов, геолог-почвовед В.К. Агафонов, экономист П.П. Гензель, филологи А.П. Кадлубовский, В.А. Розов, Н.К. Гудзий, историки Г.В. Вернадский (сын академика В.И. Вернадского), Б.Д. Греков (будущий академик АН СССР), юрист и историк Ф.В. Тарановский, правоведы Н.Н. Алексеев и П.И. Новгородцев, агробиолог С.С. Крым[203].

Такой сонм блестящих ученых, работавших в 1920 году в Крыму, дал основание историку, профессору Г.В. Вернадскому (сыну академика В.И. Вернадского) утверждать, что в это время «в Крыму был расцвет умственной и религиозной жизни»[204].

Новый правитель Крыма генерал Врангель уделял большое внимание Таврическому университету. 7 апреля 1920 года он побывал в нем, присутствовав на заседании ученого совета университета. В интервью корреспонденту газеты «Юг России» барон отметил: «В настоящее время это единственный свободный русский университет, в котором полностью сохранена автономия и именно ему надлежит заботиться о возрождении научной работы и воссоздании высшей школы… Положение ученых и преподавателей сейчас очень тяжелое; многие живут в ужасных материалы) ных условиях и потому, конечно, не в состоянии правильно работать… Университет на путь самодеятельности и организовал сам ряд продуктивных центров – сельскохозяйственные фермы, разведение птиц, свиней, кроликов, устройство молочной фермы, собственное рыболовство, прачечную»[205].

Средства на содержание Таврического университета выделяло правительство барона Врангеля, который, несмотря на сложную военную и политическую обстановку, поддерживал связи с руководством университета, выполняя их разумные просьбы. Так, по просьбе В.И. Вернадского, Врангель издал приказ о возвращении в университет студентов-медиков. В приказе говорилось: «Все студенты-медики 3-го курса, имеющие зачет семи семестров и состоящие в войсковых частях в качестве фельдшеров, освобождаются от военной службы для прохождения 4-го курса в Таврическом университете»[206].

Руководство Таврического университета специальными докладными записками информировало правителя и главнокомандующего Крыма генерала Врангеля о положении дел в университете: последний доклад П.Н. Врангелю был сделан ректором В.И. Вернадским 24 октября 1920 года.

22—30 октября по инициативе и под председательством В.И. Вернадского в Симферополе был проведен очередной, 7-й съезд ученых Таврии (Таврической научной ассоциации), на который съехались многие российские и зарубежные ученые (из Парижа приехал известный ученый-микробиолог, профессор Пастеровского института в Париже). Рассмотрев текущие научные вопросы, выслушав ряд докладов, Съезд принял обращение к цивилизованному миру с просьбой о помощи представителям русской науки и культуры, «давшей миру величайших представителей во многих областях науки и искусства, ныне погибающей в огне гражданской войны, вызванной и раздуваемой большевиками»[207]. Но к 17 ноября 1920 года большевики захватили весь Крымский полуостров и многие ученые или эмигрировали или погибли в годы красного террора.

С приходом в Симферополь большевиков Таврический университет в конце декабря 1920 года в прежнем его виде был ликвидирован. 15 января 1921 года университет был открыт, но уже под названием «Крымский университет им. М.В. Фрунзе»[208].

Кроме Таврического университета, в других крымских городах в 1920 году работали и свои высшие учебные заведения. В городе Керчи, например, действовал Боспорский университет, открытый стараниями профессора Киевского университета этнографа и экономиста М.В. Довнар-Запольского[209]. Содержался этот университет исключительно на частные пожертвования.

С апреля 1920 года в Севастополе начал работать Юридический институт, эвакуированный с Северного Кавказа. Из-за нехватки средств существования этот институт вскоре вошел, на правах юридического факультета, в состав бюджетного Таврического университета.

По инициативе профессоров Таврического университета Б.Д. Грекова, Б.В. Попова, В.М. Гордона, А.А. Раевского, С.Е. Сабинина, И.П. Четверикова в начале октября 1920 года был открыт «Симферопольский кружок литераторов». В его уставе было сказано, что кружок создан «с целью организации дела широкого распространения научных знаний, чтения лекций, издание брошюр и др.»[210]

Почти во всех крупных городах Крыма были открыты «Народные университеты» – свободные высшие курсы для всех желающих повысить свой образовательный уровень, слушая здесь лекции институтских преподавателей. «Народный университет» города Ялта специализировался на проведении образовательных экскурсий по городу и окрестностям.

Кроме Таврического университета и других вузов Крыма, здесь в 1920 году действовали известные не только в России научные учреждения. К их числу относились: Никитский ботанический сад (комплексное научно-исследовательское учреждение в г. Ялта), Салгирская плодоводственная станция, Биологическая станция Академии наук (Севастополь), Феодосийское опытное лесничество, Романовский институт физических методов лечения, Карадагская биологическая станция, Симеизская обсерватория (филиал Пулковской обсерватории под Петербургом) и ряд метеорологических станций.

Большую научную и культурно-просветительскую работу проводили в это время музеи Севастополя, Ялты, Керчи и Феодосии. Продолжали научную деятельность «Крымское общество естествоиспытателей и любителей природы», «Комиссия по изучению естественных производительных сил Крыма», «Таврическая ученая архивная комиссия», «Таврическая научная ассоциация», «Общество философии, истории и социологии» и «Религиозно-философское общество» в Симферополе и Ялте[211].

Некоторые научные учреждения выпускали сборники своих трудов. Так, «Таврическая ученая архивная комиссия» издала три тома работ своих членов, среди которых были известные ученые-историки профессор Г.В. Вернадский, выдающийся археолог, историк и нумизмат А.Л. Бертье-Делагард, Б.Д. Греков (в дальнейшем академик АН СССР).

Именно историки Б.Д. Греков и Г.В. Вернадский стали истинными создателями «Крымского центрального архива». На свои скудные профессорские жалованья они скупали на рынке ценные архивные документы, используемые торговками в качестве оберточной бумаги. В частности, так был спасен архив секретаря светлейшего князя ГА. Потемкина-Таврического С.П. Попова[212].

В апреле 1920 года своим приказом П.Н. Врангель образовал специальную «Комиссию для сбора военно-исторических материалов» и приказал всем воинским частям и учреждениям Крыма регулярно сдавать туда имеющиеся у них материалы и предметы, свидетельствующие «об освободительной от большевиков войне»[213]. На основе этих материалов барон в будущем предполагал написать историю Крымской эпопеи 1920 года.

Приказом генерала П.Н. Врангеля от 30 сентября 1920 года при Гражданском управлении правительства Крыма была создана «Археологическая комиссия». В ее ведении находились Генуэзская крепость и Археологический музей в Феодосии, музей и памятники обороны в Севастополе, Херсонесская дирекция музеев и раскопок Тавриды, Генуэзский замок в городе Судаке, Ханский дворец в Бахчисарае и другие музейные объекты Крыма[214].

Самой многочисленной группой творческой интеллигенции этого периода в Крыму были певцы и артисты разнообразных театральных трупп. В Севастополе, где стараниями А.Т Аверченко и М. Субботина был открыт «Дом артиста», выступали актрисы Ксения Десницкая, Фаина Раневская и актер Борисов. 31 марта 1920 года в Севастополе было учреждено «Крымское филармоническое общество», призванное «содействовать исполнению музыкального и драматического искусств в Крыму, популяризации серьезной музыки и развитию музыкально-художественного вкуса».

В августе 1920 года в переполненном городском театре Феодосии давала концерт «чародейка русской народной песни» Надежда Васильевна Плевицкая. «В театре стояла полнейшая тишина, а после каждой ее песни раздавался гром аплодисментов, – вспоминал один из очевидцев. – В конце концерта публика требовала исполнения песен еще и еще… И Плевицкая пела. На улице певицу окружила толпа корниловцев, готовых ее сопровождать»[215]. Второй концерт Плевицкой состоялся здесь же в сентябре 1920 года.

В этом же концерте участвовал и великий русский певец, лирический тенор Леонид Витальевич Собинов.

10 сентября 1920 года в театре Н.С. Новикова в Ялте состоялся большой спектакль-концерт, устроенный начальником гарнизона города. В нем приняли участие Н.В. Плевицкая, А.Г. Дубовенко, В.А. Блюменталь, О.К. Тамарина, В.В. Панина, М. Глазунов. На добровольные пожертвования артистов Ялты были куплены теплые вещи для Русской армии Врангеля.

В 1920 году в Крыму продолжала работу «Съемочное ателье» (позже Ялтинская киностудия), основанная в 1917 году знаменитым режиссером и организатором российского кинематографа А.А. Ханжонковым. Художественных фильмов во врангелевский период снято не было, но документально-хроникальные фильмы снимались в значительном количестве, о чем свидетельствует хроника 1920 года.

Довольно активной в эти месяцы врангелевского правления в Крыму была художественно-выставочная жизнь. Гражданская война пригнала из бурлящей большевистской России в относительно спокойный Крым многих известных художников. Здесь в то время жили и творили И.Я. Билибин, М.П. Латри, Н.Д. Мелиотти, С.Ю. Судейкин, Л.М. Браиловский, С.А. Сорин, К.Ф. Богаевский. В 1920 году в разных городах Крыма работала художественная выставка «Искусство в Крыму», которую организовал художественный критик журнала «Мир искусства», издатель журнала «Аполлон» С.К. Маковский[216]. В ноябре 1920 года многие крымские художники уехали в эмиграцию на кораблях барона Врангеля.

Несмотря на сложную военно-политическую обстановку, правительство Врангеля пыталось наладить работу общеобразовательных школ и учреждений Крыма. 6 июля 1920 года на заседании Совета при Главнокомандующем и Правителе Крыма были утверждены «штатные расписания» крымских мужских и специальных гимназий, 4-классных гимназий, реальных училищ, коммерческих училищ, технических училищ, учительской семинарии, высших начальных училищ, начальных училищ, торговых школ, мужских и женских ремесленных школ, Никитского училища садоводства и виноделия[217].

Открывались, несмотря на тяжелейшее военное время, и новые учебные курсы. В середине сентября 1920 года в Симферополе были открыты «подготовительные курсы для детей железнодорожных служащих по программе средних учебных заведений»[218]. И это, несмотря на то, что три средние школы Симферополя с тысячью учащихся ютились в одном тесном здании с сомнительными санитарными условиями. Проблема с размещением школ, гимназий и училищ усугублялась военными условиями гражданской войны, когда пригодные помещения в первую очередь отдавались под больницы, госпитали и лазареты.

Второй проблемой народного образование Крыма этого периода стала острая нехватка учебников и учебных пособий. Поэтому решением Правительства от 3 сентября 1920 года из общих средств Государственного казначейства было выделено начальнику Гражданского управления по отделу народного просвещения 10 миллионов рублей «на покупку учебных книг на местном рынке»[219]. Этим же правительственным распоряжением запрещался вывоз книг из пределов Крыма за границу и устанавливались «семейные прибавки и кормовое довольствие служащим государственных учебных заведений».

Условия, в которых проходили учебные занятия в крымских школах 1920 года, описал 14-летний ученик Феодосийской гимназии Борис Пылин. «Начались занятия, – писал он в своих воспоминаниях. – Своего помещения у нас для этого не было. Пришлось ходить во вторую смену в тамошнюю гимназию. Преподаватели подобрались неплохие. Такие, как Писаревский (учитель математики и физики), Сафронов (русского языка), Казанский (историк), в нормальных условиях могли бы быть украшением каждого хорошего среднеучебного заведения. Но, несмотря на это, дело как-то не ладилось. Учебников не было, все приходилось записывать. Классы не отапливались и в них было холодно. Но, главное, не было учебного настроения ни у нас, ни у преподавателей. Сидели как на тычке, не зная что с нами будет завтра. Больше интересовались военными сводками, чем заданными на завтра уроками»[220].

В ноябре 1920 года занятия в школах Крыма прекратились: часть учителей и учащихся эвакуировалась на кораблях Русской армии Врангеля, оставшиеся ожидали решения новых властей…

Будучи с детства воспитанным в религиозно-православном духе, П.Н. Врангель уделял большое внимание церкви и религиозному воспитанию. В Крымский период своей государственной деятельности барон прагматично использовал церковь и церковные структуры для реализации своих военно-политических целей.

Приняв власть в Крыму, П.Н. Врангель обнаружил «угрожающий упадок нравственности в армии», ибо «междоусобная война со всеми ее ужасами извращала все нравственные понятия, грязнила душу, в то же время ничего не делалось для духовно-религиозного воспитания войск, работы духовенства в войсках почти не было»[221].

К марту 1920 года в Крыму действовали две высшие церковные структуры: «Временное высшее церковное управление на Юго-востоке России» и «Управление вероисповеданий». Врангель решил реорганизовать высшее церковное управление, приблизив его к войскам. «Войсковое духовенство сплошь и рядом было не на высоте, – отмечал он в своих воспоминаниях. – В связи с общей работой по возрождению армии я считал совершенно необходимым… проведения целого ряда мер для повышения нравственного уровня в войсках, в том числе и духовно-религиозного воспитания»[222].

31 марта 1920 года приказом главнокомандующего было образовано «Управление военного и морского духовенства», главой которого Врангель назначил 35-летнего епископа Севастопольского Вениамина (И.А. Федченкова), «который, помимо других качеств, как епископ Севастопольский был хорошо известен населению Таврии и пользовался среди последнего высоким уважением»[223].

Несколько иного мнения о епископе Вениамине был знавший его в те месяцы Крымской эпопеи начальник военно-судной части штаба Донского корпуса полковник И.М. Калинин. «Архипастырь христолюбивого воинства» епископ Вениамин —…кто-то назвал его «Шкуро в рясе», – разъезжал по тылу и фронту, говорил мудреные речи, развозил скуфьи и камилавки военным священникам и свое пастырское благословение. В Б. Токмаке он громил русскую интеллигенцию, неспособную на жертвенный подвиг для святого дела. Его заумная демагогия порой заходила так далеко, что офицеры возмущались, считая, что такие проповеди бесповоротно подрывают их авторитет в глазах простых казаков»[224].

Помимо «Управления военного и морского духовенства» во главе с епископом Вениамином в Крыму действовало «Высшее церковное управление»[225]. Его возглавлял архиепископ Таврический и Симферопольский Димитрий (князь Давид Ильич Абашидзе (1867–1942). В состав «Высшего церковного управления» вошли епископ Севастопольский Вениамин, архиепископ Полтавский Феофан, митрополит Киевский Антоний (Храповицкий) (с конца сентября, ставший почетным председателем ВЦУ), председатель Ялтинской городской думы граф П.Н. Апраксин, протоиерей Г. Спасский (помощник епископа Вениамина), известный ученый-богослов о. Сергий Булгаков и А.А. Салов[226].

Председатель «Высшего церковного управления» был включен в Совет при главнокомандующем Русской армии первоначально с правом совещательного голоса, а позже Врангель заменил на решающий голос, «по делам, касающихся православной церкви, а также по делам, непосредственно связанным с важнейшими жизненными интересами государства и русского народа».

«Высшему церковному управлению» принадлежала вся высшая церковная власть «впредь до установления правильных сношений с патриархом Тихоном». Управление распространяло свою власть на все области России по мере освобождения их Русской армией Врангеля. Ему подчинялись все духовно-учебные заведения и церковно-приходские школы, решение местных церковных вопросов отдавалось во власть местных епископов.

Церковное священноначалие ставило своей задачей «содействовать укреплению православной веры в русском народе, всячески способствовать восстановлению в прежнем благолепии православных святынь, распространять просвещение в духе христианской веры и исконных русских начал, всеми мерами содействовать к устроению народной жизни в мире и взаимной любви русских людей между собой»[227].

Одновременно «Высшее церковное управление» озадачилось возрождением церковного образования. В сентябре 1920 года оно обратилось к председателю Правительства Крыма А.В. Кривошеину с просьбой помочь в возрождении церковно-приходских школ[228]. Одновременно предполагалось открыть бесплатные богословские курсы для населения Крыма. Вынашивался и проект организации Высшей духовной школы, но он не был реализован. А вот штаты епархиальной женской гимназии, духовной семинарии и духовного училища правительство Крыма утвердило в середине октября 1920 года[229].

Все православные праздники 1920 года, несмотря на военное время, с особой торжественностью отмечались в Крыму, а на главные праздники – Пасху, Троицу, Петра и Павла, Успение Богородицы, Покров и другие – церковь отпускала «продукты натурой всем служащим в войсках, управлениях и учреждениях».

Новым в традиционной деятельности церкви крымского периода было введение так называемых «дней траура и молитвенной памяти убиенных и в смуте погибших». Такими днями в 1920 году были объявлены 12, 13 и 14 сентября, когда церковь провозгласила всеобщий трехдневный пост с запрещением в эти дни всяких публичных зрелищ и увеселений. В церквях Крымского полуострова все три дня совершались богослужения с торжественным оглашением с амвона пастырского послания «Высшего церковного совета» «ко всем верным чадам святой православной церкви», составленного выдающимся философом и теологом С.Н. Булгаковым (1871–1944). В послании говорилось: «О, сколь плачевен ныне удел наш! Умален и отвержен пред миром народ русский – позорище, посмеяние и устранение перед лицом всех народов. Кровавые тучи сгустились над стонущей землей; глад, мор неистовствуют по градам и весям; черная печаль томит сердце; при жизни вкушаем мы горькую смерть. Где лава недавняя? Где былая сила? Где держава великая, православная твердыня? Растерзанная на части, она томится под игом неверных, глумящихся над миром православным… Многими тяжкими грехами осквернился народ наш в недобрые годины мятежного лихолетия и смуты… Первый великий грех русского народа в скорбные дни есть богоотступничество многих, ослабление духа ревности в вере, молитве, благочестии… Русский народ должен разрушить это царство зверя и восстановить православное царство под водительством Церкви Христовой…

Второй великий грех русского народа тот, что им овладел дух мятежного своеволия и бунта… Третий великий грех русского народа есть братоненавистничество, богопротивная и злобная партийность, дух разделения и раскола, которым обессилена и изнемогает русская земля. Давно уже силы тьмы проповедуют вражду сословий и партий как единственное начало жизни, как основу общественного строительства. Каждый ищет только своего, и забывается общая Родина, народ русский, держава его. Да будет извергнут сей яд духовный, пусть русские люди станут дружно, как один, за общую веру и за единое отечество. Четвертый великий грех русского народа есть служение мамоне, поклонение золотому тельцу. Народ обманут учением безбожным, что одним хлебом живёт человек, одной себялюбивой корыстью может направляться вся жизнь его…»[230].

Малопонятный церковный стиль послания, больше подходил для мирного времени, а тем более не для развращенных многолетней гражданской войной толп красноармейцев. Им ближе и понятней был призыв большевиков: «грабь награбленное», «весь мир насилья мы разрушим до основанья…», «бей контру белопогонную», «раздавите гадину» (т. е. церковь) и другое.

Да и в среде крымского белого воинства эти призывы не встретили должного понимания и далеко не все воины в эти лютые дни войны, озлобленные до последнего предела, готовы были соблюдать предписание церковной власти о покаянии и примирении. «Покаянные, или «постные», дни опять-таки ничего, кроме смеха, не возбудили на фронте. Мы, штабные, встретили их с озлоблением, – писал начальник военно-судной части Донского корпуса полковник И.М. Калинин. – …В Евпатории врангелевский комендант ген. Ларионов игнорировал «постные» дни, разрешив устройство музыкальных вечером. На бульваре играл оркестр, в ресторанах шло шумное веселье. Каялся ли кто-нибудь здесь, и постился ли, так и осталось под знаком вопроса. Военная прокуратура пыталась даже возбудить уголовное преследование против старика-коменданта, столь непочтительно относившегося к голосу церкви»[231].

С экстравагантным предложением обратился в «Высший церковный совет» небезызвестный протоиерей-монархист Владимир Востоков. Он предлагал крымскому населению «взять Святой Крест и хоругви и дружным нравственным воинством двинуться к фронту, впитывая в свои ряды всех верующих в спасение России силою Животворящего Креста Господня. На фронте обратиться к красноармейцам с призывом влиться в ряды нашего шествия на поклонение родным, но поруганным от сатанистов святыням Киева, Москвы и других мест»[232]. Выступая на севастопольских улицах и храмах, протоиерей фанатично верил, что «увидев это священное шествие, красноармейцы, благочестивые русские крестьяне, благоговейно снимут шапки, вонзят штыки в землю и падут ниц перед святыми иконами. Не пролитием крови сокрушится богоненавистная власть, а силою Креста Господня»[233].

Бредовая и опасная затея эта, «от которой веяло затхлостью средних веков», не нашла поддержки ни у генерала Врангеля, ни у «Высшего церковного совета». «Согласиться с мыслью о. Востокова, это значит согласиться испытать Господа Бога, требовать от него чуда, – заявили через печать церковные иерархи. – Но ведь пути Господни неисповедимы. А вдруг чуда не совершится, вдруг красноармейцы перестреляют весь крестный ход? Какой тогда будет соблазн для верующих. Слов нет, отец Востоков очень достойный пастырь, но он слишком горяч, слишком экзальтированный человек и слишком далеко уходит от реальной жизни»[234].

14 сентября протоиерей Востоков, вместо дальнего и явно опасного крестного хода к красноармейцам в Северную Таврию, устроил крестный ход на Графской пристани Севастополя, зачитав в заключение пастырское послание крымских иерархов, в котором говорилось: «Почему наша Святая Русь корчится в муках голода, залита кровью, озарена пламенем пожаров и все русские люди достигли общего равенства лишь по части одной нищеты? Потому что русский народ восстал против богоустановленной, веками освященной власти, сверг и убил Помазанника Господня. В этом преступлении повинны и мы, ибо в свое время не встали грудью на защиту Божьего избранника, а теперь несем наказание. Покаемся же в этом страшном грехе и помолимся о том, чтобы Вседержитель просветлил наши мысли, чтобы соединил весь русский народ воедино и чтобы скорее снова вручил руководство русским народом помазанникам своим»[235].

Откровенно монархическое это послание, неуместное в сложившихся в то время в Крыму военно-политических условиях, произвело, как отметил начальник военно-судной части Донского корпуса полковник И.М. Калинин, «самое отвратительное впечатление как среди населения, так и среди сознательного офицерства».

Несмотря на тяжелое военное время в Крыму этого периода работала почтовая связь, доставлявшая письма, газеты, иногда посыпки. Действовала и международная почтовая связь. Правда, ее создали только в сентябре 1920 года, когда в Константинополе с подачи Правительства Юга России было создано «Бюро Русской Почты» с целью «производства операций по сдаче на иностранную почту писем с территории Юга России и приема писем из-за границы»[236].

В целом, несмотря на военное время, повсеместную нехватку средств к существованию, в 1920 году, как вспоминал историк Г.В. Вернадский (сын знаменитого академика В.И. Вернадского), «жизнь в Крыму была много легче, чем в средней России. Юг уменьшал муки голода, запас хлеба и вообще продовольствия был значителен… В Крыму был расцвет умственной и религиозной жизни»[237].

Правитель Юга России П.Н. Врангель и его правительство во главе с А.В. Кривошеиным придавали огромное значение средствам массовой информации и пропаганды, ибо газеты и журналы являлись весьма важной частью крымской жизни.

«Вопрос с печатью продолжал стоять неудовлетворительно, – писал в своих воспоминаниях барон Врангель. – Субсидируемые правительством органы, а таких было большинство, льстили власти самым недостойным образом, но в проведении общих руководящих мыслей государственного значения помочь правительству не могли. Исключение составляла газета «Великая Россия», редактируемая B.M. Левитским… Состав цензоров по-прежнему был не удовлетворителен. Я не раз обращал внимание A.B. Кривошеина на необходимость упорядочения печатного дела. Александр Васильевич и сам это осознавал. Он придавал печати исключительное значение, намечал проведение в этой области целого ряда мер»[238].

Обвиненный газетчиками «в зажиме свободы печати», П.Н. Врангель пригласил к себе на прием редакторов главных газет Крыма. Высказав «большое удовлетворение видеть у себя представителей прессы», главнокомандующий сказал: «Мы в осажденной крепости – противник не только угрожает нам с севера, но мы вынуждены нести охрану всего побережья, где можно ожидать высадок его отрядов. При этих условиях мы не можем обойтись без цензуры. В самых либеральных государствах на театре военных действий, а тем более в осажденных врагом крепостях, самая строгая цензура неизбежна. Эта цензура не может исключительно распространяться на военные вопросы, ибо во время войны, а тем более войны гражданской, где орудием борьбы являются не только пушки и ружья, но и идеи, отделить военную цензуру от общей невозможно.

Я не сомневаюсь, господа в вашем патриотизме и очень бы хотел избавить вас от тех стеснений, которые мешают вашей работе. Вместе с тем, будучи ответственен за то дело, во главе которого стою, я вынужден принять для ограждения армии и населения, под защитой армии находящегося, от всего того, что могло бы им угрожать. Я предлагаю на ваше усмотрение два выхода: или сохранить существующий ныне порядок, и я обещаю вам принять все меры к тому, чтобы упорядочить цензуру, чтобы подобрать соответствующий состав цензоров, или, освободить печать от цензуры, возложить всю ответственность на редакторов. В этом случае последние явятся ответственными перед судебной властью. В случае появления статей или заметок, наносящих вред делу нашей борьбы, они будут отвечать по законам военного времени, как за преступления военного характера. Должен обратить ваше внимание, что по военным законам, действия, наносящие вред нам и служащие на пользу противнику, караются весьма строго, вплоть до смертной казни. Обдумайте, господа, мое предложение и дайте мне ваш ответ»[239].

Все редакторы согласились с необходимостью цензуры, и только редактор севастопольской монархической газеты «Вечернее слово» А.А. Бурнакин сказал, что «готов принять ответственность за свой орган».

Для координации деятельности крымской прессы, снабжения ее бумагой особым приказом Врангеля при Гражданском управлении Крыма был образован отдел печати, заведовать которым первоначально был назначен журналист и публицист Георгий Владимирович Немирович-Данченко (1889–1939), сын знаменитого режиссера, соратника К.С. Станиславского, Владимира Немировича-Данченко. Он считал, что «цензоры должны были не допускать на страницах газет разглашения военной тайны, проповеди кощунства, порнографии и классовой борьбы. В остальном же Крымская печать могла иметь полную свободу обмена мнениями по всем, волновавшим общество вопросам, касающимся как действий должностных лиц, так равно их выступлений по вопросам внутренней и внешней политики»[240].

Довольно независимый в своих действиях, В.Г. Немирович-Данченко вскоре вошел в конфликт с бароном Врангелем, которого упрекал в подходе к делам печати «немного слишком по-военному», и начальником Управления иностранных дел П.Б. Струве и был заменен на этой должности профессором-историком Георгием Владимировичем Вернадским[241].

Для информирования иностранных миссий и средств массовой информации о положении дел в Крыму с точки зрения правящего режима было создано Южно-Русское Телеграфное Агентство (ЮРТА), подчиненное начальнику управления иностранных дел П.Б. Струве[242]. В крупных городах Крыма были созданы представительства ЮРТА, подчиненные отделу печати.

Крымская пресса 1920 года пестрела разнообразием, здесь выходили, и имели своих читателей, газеты всех направлений: монархические, праволиберальные, религиозные, черносотенные, леволиберальные и даже социалистические. В 1920 году в Крыму выходило около 30 газет. «Существовавшие органы печати могут быть разделены на три категории, – писал в своем очерке «Крымская эпопея» военный журналист A. А. Валентинов, служивший в отделении связи полевого штаба Врангеля. – 1) Военный официоз, каковым считался «Военный голос» и отчасти прекрасная казачья газета «Сполох» в Мелитополе, 2) независимая печать («Крымский вестник» и «Юг России» и в течение короткого промежутка времени несколько других газет), 3) казеннокоштная печать (вся остальная)»[243].

Главная военная газета этого периода «Военный голос» имела свою типографию и издательство и подчинялась обер-квартирмейстеру отдела генерального штаба военного управления.

В отмеченной в воспоминаниях Врангеля газете «Великая Россия», основанной еще в 1918 году в Екатеринодаре известным политиком и публицистом B. В. Шульгиным, кроме него самого, публиковались известные политические и общественные деятели дореволюционной России, публицисты, историки, юристы и экономисты П.Б. Струве, Н.Н. Чебышев, Н.Н. Львов. В крымский период газету редактировал В.М. Левитский, издателем являлся Н.Н. Львов[244]. Несмотря на то, что большинство сотрудников редакции являлись монархистами, но они не навязывали своего мнения читателям, печатая статьи аналитического характера на политические и социально-экономические темы, избегая при этом сенсаций. Большой формат газеты, спокойно-солидный тон, хорошо поставленная информация – вот те позиции, на которых держалась популярность «Великой России» среди читателей.

Газету «Юг России» в Севастополе редактировал знаменитый российский журналист, драматург и театральный критик Аркадий Тимофеевич Аверченко. Это была, по мнению военного журналиста А.А. Валентинова, служившего в отделении связи полевого штаба Врангеля, «наиболее распространенная газета в Крыму, читавшаяся также и заграницей». Не менее известный российский журналист, издатель и общественный Борис Алексеевич Суворин издавал в Феодосии газету «Вечернее время», а в Симферополе «Время»[245]. Это были довольно популярные газеты монархического направления, позицией которых было «фрондирование с определенным уклоном вправо и хлесткая критика в пределах дозволенного правительством»[246].

Большие проблемы и «головную боль» властям приносили публикации в севастопольской газете монархического направления «Русская правда», носившие откровенно антисемитский, погромный характер. П.Н. Врангель вынужден был лично заниматься разрешением этой проблемы, ибо представители США контр-адмирал Мак-Колли и Франции майор Этьеван обратились к нему с заявлением, что подобного рода статьи однозначно вызовут отрицательную реакцию в американском и французском общественном мнении. Объявив выговор цензору и закрыв «Русскую правду», правитель Юга России заявил в интервью представителю газеты «Великая Россия» Н.Н. Чебышеву: «В народных массах действительно замечается обострение ненависти к евреям. Чувство это все сильнее разливается в народе. В последних своих проявлениях народные противоеврейские настроения буйно разрастаются на гнойнике большевизма. Народ не разбирается, кто виноват. Он видит евреев-комиссаров, евреев-коммунистов и не останавливаются на том, что это часть еврейского населения, может быть оторвавшаяся от другой части еврейства, не разделяющего коммунистических учений и отвергающего советскую власть. Всякое погромное движение, всякую агитацию в этом направлении я считаю государственным бедствием и буду с ним бороться всеми имеющимися у меня средствами. Всякий погром разлагает армию, войска, причастные к погромам, выходят из повиновения. Утром они громят евреев, а к вечеру они начнут громить остальное мирное население»[247].

Среди других крымских газет, выходивших во врангелевское время, можно отметить «Таврический голос» (Севастополь, редакторы Н.А. Казьмин и Б.А. Ивинский), «Вечернее время» (Севастополь, редактор А.А. Бурнакин), «Крымский вестник» (редактор И.Я. Нейман), «Крестьянский путь» (Симферополь, редактор В.Я. Уланов), «Юг России» (Севастополь, редактор К.В. Егоров) «Южные ведомости» (Симферополь, редактор Н.Н. Богданов), «Курьер» (Симферополь, редактор Б. Ратимов), «Наш путь» (Ялта, редактор В.А. Руднев), «Знамя» (Симферополь), «Военный голос», «Голос фронта», «Вечернее слово», «Донской вестник» (Евпатория), «Царь-Колокол» (черносотенная газета), «Голос жизни», «Заря России» (Севастополь), «Крымская мысль», «Русская правда» (монархическая), «Русский терем», «Русское дело», «Святая Русь», «Южный курьер», «Ялтинский вечер», «Ялтинский курьер», «Таврические губернские ведомости», «Юг», «Евпаторийский курьер» и другие[248].

Некоторые крымские газеты этого периода по нескольку раз закрывались лично Врангелем, или их деятельность приостанавливалась цензорами; а уж предупреждения в антиправительственной деятельности неоднократно получали практически все крымские газеты. «Нерв общественной и политической жизни в Крыму – печать – был парализован, – категорично заявлял в своей книге «Конец белых» известный журналист Белого стана Григорий Раковский. – Система, которая практиковалась в отношении печати, развращала, деморализовала ее. Она заключалась в том, что правящие круги путем цензуры, путем всякого рода административных воздействий, репрессий, совещаний – стремились вогнать печать в такое русло, чтобы при абсолютном отсутствии элементарной свободы слова, она все же мела вид независимой печати. В официальных кругах с этой все время распространялись слухи о том, что цензура в ближайшем будущем отменяется. Одновременно с этим, путем огромного количества всяких инструкций, предписаний, распоряжений, советов и предупреждений, был установлен непреложный порядок, при котором всякая газетная строка проходила цензуру, произвол которой не знал границ.

Правящие круги входили в самую технику печатания газеты, причем представители власти брали на себя даже обязанности метранпажа, дабы читатель никоим образом не мог догадаться о тех манипуляциях, которые произведены над газетой. Органам печати запретили, например, оставлять белые места, помещать объявления там, где прошла цензура. Более или менее интересные статьи и информационные заметки, касавшиеся отдельных ведомств, отправлялись цензурой на просмотр начальникам этих ведомств… Часто не разрешалось не только критика приказов Врангеля, но и объективное разъяснение их… Честная, свободная журналистика буквально задыхалась в этой атмосфере сплошного издевательства над свободным словом. Невыносимо тягостное положение отягощалось материальной, в частности, «бумажной» зависимостью газет от правительства, к которому таким образом, как бы поступали на службу журналисты… Эта журналистика, находившаяся на откупу у правительства, играет руководящую роль. Наиболее видные ее представители являются одновременно и журналистами, и агентами-осведомителями правительственных учреждений»[249].

Кроме российских журналистов, в Севастополе работали корреспонденты ряда ведущих европейских газет и информационных агентств: Беренджер («Рейтер»), Шарль Ривэ («Тан», (Le Temps – «Время»), Сэмюэль Хор («Таймс»), итальянец Грегори, корреспондент «Чикаго Трибюн» и другие[250]. Иногда им устаивались поездки на фронт в специальном поезде главнокомандующего.

Из-за дороговизны бумаги и типографского труда стоимость крымских газет была довольно высока. «Вообще дороговизна газет была самым уязвимым местом крымской печати, – отмечал в своих воспоминаниях начальник отдела печати Гражданского управления Г.В. Немирович-Данченко. – Но она являлась лишь естественным последствием царившей в Крыму общей дороговизны и связанных с нею вздорожания типографского труда… При таких условиях нечему удивляться, что цены на номер газеты в Крыму доходили к концу лета до 500–800 рублей. Это обстоятельство, принимая во внимание, что на большевистских газетах, проникавших с фронта и из Евпатории, неизменно значилась цена в 3–5 рублей, ставилось в особую вину Отделу печати. Но ведь и цена фунта (400 граммов. – Авт.) хлеба к концу лета в Крыму дошла до 800 рублей»[251].

Нельзя утверждать, что смертельно уставшие от революции и гражданской войны журналисты поголовно были сторонниками белого дела, на что рассчитывал П.Н. Врангель. Поддержка эта была в большей степени пассивной, чем активной. Доминировало же большинство, которое хотело просто отсидеться в теплом Крыму и пережить лихолетье.

В эти годы в Севастополе и ряде других крымских городов действовали типографии и книгоиздательства, которые печатали не только газеты, но и выпускали книги. Самым крупным книгоиздательством этого периода являлось «Русское книгоиздательство в Крыму», которое при финансовой помощи правительства П.Н. Врангеля выпустило десятки книг тиражом в 200 тысяч экземпляров, в том числе учебников в 150 тысяч экземпляров[252]. Ощущалась большая нехватка букварей, учебников, практических наставлений земледельцам, ремесленникам, кооператорам, поэтому своим приказом от 3 сентября 1920 года П.Н. Врангель запретил вывоз книг из Крыма за границу. Более того, по просьбе начальника Гражданского управления правительства Крыма было выделено 10 миллионов рублей на покупку книг на Севастопольском рынке[253]. В крупных городах Крыма работали книжные магазины. В Севастополе современники, например, отмечали «Книжный и писчебумажный магазин Ковшанлы».

Небольшими тиражами в это перод публиковались и книги российских литераторов, нашедших убежище в Крыму. Здесь в 1920 году жили и творили писатели В.В. Вересаев, А.Т. Аверченко, С.Н. Сергеев-Ценский, С.Я. Елпатьевский, Вл. Мякотин, Е.Н. Чириков, Д.И. Стахеев, И.Г. Эренбург, И.Д. Сургучев, И.С. Шмелев, О.Э. Мандельштам, В.М. Дорошевич, И.Л. Сельвинский, К.А. Тренев, поэт и художник М.А. Волошин[254].

Наибольшее число литераторов проживало в городе Феодосии, где в 1920 году действовал «Феодосийский литературно-артистический кружок», проводивший творческие вечера и даже выпустивший один литературный сборник.

Впрочем, прокормить себя литературным трудом в ту пору было невозможно ввиду его не востребованности у населения, поэтому литераторы вынуждены были заниматься ремесленным трудом: поэтесса Поликсена Соловьева, например, вышивала тапочки, которые потом продавала на рынке Коктебеля, чем и жила. Максимилиан Волошин, чтобы прокормиться, рисовал картины, продавая их на рынке.

В будущем знаменитый писатель, обласканный большевистской властью И.Г. Эренбург, о крымском периоде своей жизни писал, что «никогда, кажется, не знал такого постоянного и неуёмного голода, как в Коктебеле». Будучи безработным и не имея средств к существованию, Илья Эренбург «питался акридами и диким медом»[255].

Отношение к врангелевской власти в Крыму у литераторов было благожелательно-нейтральное. Хотя некоторые из них были заподозрены контрразведкой в «большевистских симпатиях». Так, 22 июля 1920 года в Феодосии начальником местной контрразведки полковником Астафьевым был арестован поэт Осип Мандельштам, обвиненный какой-то женщиной в том, что он, служа у красных, пытал ее в Одессе. Освободиться из тюремного заточения поэту помогли Максимилиан Волошин, писатель В.В. Вересаев и полковник А.В. Цыгальский – поэт и почитатель творчества О.Э. Мандельштама[256].

В крымских городах в 1920 году интенсивно проходила относительно мирная жизнь: работали все православные и католические церкви, церковные организации, монастыри, мечети, институты, театры, общеобразовательные учебные заведения, редакции десятка газет, кинотеатры («синематограф»), цирк, банки, меняльные лавки, юридические конторы, земские учреждения, магазины колониальных товаров, парфюмерии, модной одежды и предметов роскоши, торговые конторы, рынки, кафе, рестораны, кабаре, почта, зубоврачебные кабинеты, комиссия по реализации военных трофеев, врачебная комиссия по освидетельствованию больных, лазареты, санатории, закупочные и реквизиционные комиссии, различные профессиональные союза, кооперативы, скаутские организации, суды, тюрьмы, гауптвахты, учреждения «Красного Креста», военные миссии США, Франции, Японии, Сербии и Польши (в г. Севастополе).

Повседневная бытовая жизнь Крыма в эти месяцы 1920 года пестрела разнообразием. Чего только в ней не было… И прежде всего в столице полуострова…

Севастополь в сравнении со всеми крымскими городами того периода стоял особняком, как столичный город мини-государства «Крым». «В Севастополе нагляднее всего сказывалась сущность белого стана и того социального слоя, который защищала Русская армия, – писал в своей книге «Под знаменем Врангеля» председатель военно-судной части штаба Донского корпуса полковник И.М. Калинин. – Даже в господствующем классе, офицерском, замечалось резкое экономическое неравенство. На фоне полуголодного существования большинства оттенялась роскошная жизнь избранных. Великое множество офицерства служило в гарнизонных частях на ролях простых солдат. Положение их было таково, что единственное удовольствие, которое они могли себе позволить, это дышать свежим воздухом, Примерно так же или чуть лучше жили те, что не занимался казнокрадством и спекуляциями, довольствуясь жалованием. Мой товарищ, военный прокурор севастопольского военно-морского суда, генерал И.С. Дамаскин, бегал по урокам, чтобы как-нибудь прокормить свою крошечную семью. И в то же время рестораны кишмя кишели «пискулянтами» в погонах, разными завхозами, командирами, которые забыли делать различие между своими и казенными деньгами»[257].

Несмотря на то что Врангель в начале своей деятельности объявил решительную борьбу многочисленным тыловым конторам, штабам, интендантствам, расформировав многие из них в интересах фронта, но решить проблему злоупотреблений тыла он так и не смог.

«Тыловые офицеры, согнанные со своих насиженных мест, ехали на фронт, но скоро по протекции снова получали тыловые назначения, – отмечал председатель земской управы Таврической губернии, депутат 1-й Государственной Думы России В.А. Оболенский. – Одни тыловые учреждения расформировывались, но на их место возникали новые. Образовывалось невероятное количество разных комиссий, в которых находили приют многочисленные полковники (почему-то этот чин был наиболее распространенным в тыловых учреждениях), которые получая присвоенное им содержание легальным путем и ряд «безгрешных доходов» путями нелегальными, старались возможно дольше отсиживаться в безопасном месте.

…Эта диспропорция тыла и безнадежная его развращенность особенно бросалась в глаза в сутолоке севастопольских улиц, в шуме его ресторанов, в кричащих нарядах веселящихся дам и т. д…Причины растущего развращения нравов были многообразны. Пагубно влиял на нравы и режим произвола и насилия, присущий всякой гражданской войне, и замена лучших людей Белого движения, погибавших на фронте, худшими…

Но все эти причины покрывались одним объективным фактором – головокружительным падением бумажных денег и растущей изо дня в день дороговизной. Перегоняя дороговизну жизни, росли доходы купцов и ремесленников, повышавших цены на свои товары… Что касается жалованья офицеров, чиновников и служащих общественных учреждений, то оно из месяца в месяц все больше отставало от неимоверно возраставшей стоимости предметов первой необходимости.

Оклад, который я получал по должности председателя губернской земской управы, был одним из высших окладов в Крыму… Моей семье, жившей на мое «огромное» жалованье, приходилось отказывать себе в самых основных потребностях жизни сколько-нибудь культурных людей: занимали мы маленькую квартирку на заднем дворе, вместо чая пили настой из собранных моими детьми горных трав, сахара и коровьего масла совсем не употребляли, мясо ели не чаще раза в неделю. Словом, жили так, чтобы не голодать. Одежда и обувь изнашивались, и подновлять их не было никакой возможности, ибо стоимость пары ботинок почти равнялась месячному окладу моего содержания. Так жили люди не воровавшие, не бравшие взяток, но получавшие высокие оклады. А как же жилось тем, кто получал в два, три и четыре раза меньше меня!»[258]

«Валютная спекуляция, как ядовитая червоточина, разъедала тыл, – отмечал находившийся в это время в Севастополе начальник отдела печати Гражданского управления Правительства Юга России журналист ГВ. Немирович-Данченко. – Дороговизна жизни приняла фантастический характер, далеко оставляя позади советские цены. Офицерство и чиновничество голодало, ища выхода из материальной нужды во всевозможных злоупотреблениях по службе, начиная от взяток и кончая расхищением казенного имущества. Семьи офицеров, сражавшихся на фронте, нищенствовали, и никакие грозные приказы Главнокомандующего не могли помочь делу»[259].

А письма жен своим мужьям-офицерам, воевавшим с красными на фронте, с каждым днем становились все трагичней… «Умираем от голода. Распродали все, что было… Единственное спасение – идти на улицу. – приводил одно из таких писем журналист Григорий Раковский в своей книге «Конец белых». – Под тяжестью этого ужаса и позора сломились стальные души героев. Во имя великой идеи, воодушевляющей нас, можно было бы и не останавливаться над приведенными трагическими эпизодами, если бы наряду с ними мы не наблюдали другого явления, несущего с собой гибельные последствия. В то время как единичные идеалисты офицеры стреляются от голода, в ресторанах круглые сутки можно видеть беззаботно жуирующих сотни офицеров и военнослужащих. Спрашивается, из каких же источников получают эти счастливцы такие средства, которые позволяют им оплачивать ресторанные счета в десятки и сотни тысяч рублей? Не нужно быть пророком, чтобы предвидеть ясно, к чему приведет нас такое положение… Катастрофическое падение курса рубля ставило Крым прямо в безвыходное положение. Астрономические цифры никого уже не изумляли. Достаточно сказать, что вместо копейки в Крыму мелкой разменной монетой был денежный билет пятьсот рублевого достоинства, за который было трудно купить даже фунт хлеба»[260].

Стремясь как-то помочь семьям офицеров, находившихся на фронте, Главнокомандующий и Правитель Врангель издал 26 августа (8 сентября) приказ, в котором говорилось: «1. Начать с 1 (14) сентября ежемесячную выдачу всем нетрудоспособным членам семейств офицеров и классных чинов армии и флота установленного казенного пайка продовольствия бесплатно… 2. Выдавать членам офицерских и классных семейств, имеющих право на паек, два раза в год материал для шитья одежды, на первое время в количестве 6 аршин, а также по фунту кожи для починки обуви… 4. Установить бесплатное обучение детей офицерских и классных чинов в правительственных и субсидируемых правительством учебных заведениях… 6. Предоставить бесплатную медицинскую помощь и медикаменты в военно-лечебных заведениях семьям офицерских и классных чинов… 10. Сверх указанного выдать на заготовление заблаговременно на зиму продуктов питания, топлива и пр. всем офицерским и классным чинам единовременного пособия в размере полного получаемого ими ежемесячного содержания, включая и кормовые деньги»[261].

Этого, конечно, было недостаточно, поэтому генерал-лейтенант Слащев-Крымский направил Врангелю рапорт, согласно которому «все имущие слои населения должны были сознательно отдать половину своего состояния, в чем бы оно ни заключалось, на финансовое и экономическое возрождение… а также юридически передать эти имущества в собственность государства». Одновременно «с обращением к честным работникам» лихой генерал предлагал «воздвигнуть виселицу для спекулянтов и мешающих возрождению России торгашей и себялюбцев». Прочитав это письмо Слащева, Врангель заметил, что лечение в Ялте не пошло на пользу боевому генералу и «улучшение его здоровья оказалось лишь кажущимся. Отдых, по-видимому, не рассеял тумана в его голове»[262].

Чуть раньше, 15 июля, Врангель издал «приказ о комитете государственного призрения», одной из главных функций которого являлось «оказание помощи пострадавшим на войне воинам и их семьям»[263]. 23 августа на Приморском бульваре Севастополя по инициативе Врангеля было устроено грандиозное гуляние в пользу детей-сирот города, когда «нарядная оживленная толпа, веселые лица, музыка, все уносило в далекое прошлое»[264].

На личную бедность и государственный финансовый дефицит Крыма жаловался даже председатель Правительства Юга России А.В. Кривошеин. Так, в разговоре со знаменитым российским политиком, издателем и публицистом, депутатом Государственной Думы России второго, третьего и четвертого созывов, принявшего в начале марта 1917 года отречение императора Николая Второго, Василием Витальевичем Шульгиным (1878–1976) Кривошеин жаловался: «Ужасно трудно работать, просто нестерпимо… Ничего нет… Можете себе представить бедность материальную и духовную, в которой мы живем. Вот у меня на жилете эта пуговица приводит меня в бешенство, – я вторую неделю не могу ее пришить. Мне самому некогда, а больше некому… Это я, глава правительства, в таких условиях. Что же остальные? Вы не смотрите, что со стороны более или менее прилично, и все как по-старому. На самом деле под этим кроется нищета, и во всем так… Тришкин кафтан, никак нельзя залатать. Это одна сторона. А духовная такая же. Такая же бедность в людях!..

Но все-таки как-то мы держимся, и что-то мы делаем. Трагедия наша в том, что у нас невыносимые соотношения бюджетов военного и гражданского. Если бы мы не вели войны и были просто маленьким государством, под названием Таврия, то у нас концы сходились бы. Нормальные расходы у нас очень небольшие, жили бы. Нас истощает война. Армия, которую мы содержим, совершенно непосильна для этого клочка земли. И вот причина, почему нам надо периодически, хотя бы набегами, вырываться»[265].

Еще в худших условиях жили и работали чиновники правительства Крыма. Побывавший в канцеляриях министра финансов Крыма Бернацкого и премьер-министра Кривошеина корреспондент парижской газеты «Тан» Шарль Ривэ поразился тесноте домиков, в которых разместились эти канцелярии. Он писал: «Тесные домики!.. Бедняжки мучаются, страдают… Рабочий стол чиновника находится рядом с походной кроватью, на которой чемодан заменяет подушку…»[266] Даже П.Н. Врангель признавал, что «бытовые условия жизни тяжелы для всех без различия, от рядового обывателя до члена правительства», «обесценение денежных знаков приняло характер народного бедствия».

В.В. Шульгин, прибывший в столицу Крыма из большевистской Одессы, где испытал не только бедность, но и постоянную угрозу своей жизни, более оптимистично, чем премьер А.В. Кривошеин, оценивал жизнь в Севастополе. «Мы вышли на какую-то улицу, – писал он в своей книге воспоминаний «Дни. 1920. Записки». – …Масса офицеров, часто нарядных, хотя и по-новому нарядных, масса дам – шикарных дам, даже иногда красивых, извозчики, автомобили, объявления концертов, лекций, собраний, меняльные лавки на каждом шагу, скульптурные груды винограда и всяких фруктов, а главное, магазины… Роскошь витрин… особенная, крымская… и все тут, что угодно… Кафе, рестораны… Свободно, нарядно, шумно, почти весело… Квартира? Совершенно невозможно достать… Единственный способ – поместиться на судне. Тут много кораблей стоит в порту. Много ваших друзей живет… Прежде всего, надо одеться… Одевают… Обувь – 90 000 рублей, рубашка – 30 000, брюки холщовые – 40 000… Но ведь если купить самое необходимое, то у меня будет несколько миллионов долгу!.. Я пришел в ужас. Но мне объяснили, что здесь все «миллионеры»… в этом смысле…

Отчего такая дороговизна? Территория маленькая, а печатаем денег сколько влезет. А что будет? Ну, этого никто не знает»[267].

Глубже знакомясь с жизнью в Севастополе лета 1920 года и сравнивая ее с одесской жизнью, Шульгин заметил, что «рабочие и крестьяне живут здесь неизмеримо лучше, чем в «рабоче-крестьянской республике». Объяснял он это тем, что «в Крыму цены на предметы первой необходимости, вот как на хлеб, сравнительно низкие, А вот на то, без чего можно обойтись, как, например, виноград, очень высокие». Сравнивая заработки севастопольских рабочих с одесскими, В.В. Шульгин увидел, что севастопольский рабочий зарабатывал тысяч шестьдесят-восемьдесят, в то время, как его одесский коллега всего до пятнадцати тысяч в месяц. «Следовательно, – отметил в своих «Записках» Шульгин, – если измерять заработок одесского рабочего на хлеб, то выйдет, что на свой месячный заработок он может купить два с половиной пуда хлеба, а севастопольский – пять пудов и выше». Достигнуты эти результаты в Севастополе были за счет объявления свободной торговли, с одной стороны, а с другой стороны тем, что «правительство выступает как мощный конкурент, выбрасывая ежедневно на рынок большое количество хлеба по таксе, то есть вдвое дешевле рыночного»[268].

При этом для всех желавших подработать в севастопольском порту имелась возможность. Тот же В.В. Шульгин отметил, что знал офицеров, которые в свободное службы время, «тысяч до сорока рублей выгоняют за несколько часов, то есть за ночь».

В Севастополе, который после большевистской Одессы особенно понравился В.В. Шульгину, он посвятил себя публицистике. Встретившись с П.Н. Врангелем, Шульгин отметил, что «весь смысл борьбы Врангеля в Крыму состоял именно в том, чтобы смыть позор развала, который был при А.И. Деникине, и именно в том, чтобы героический эпилог соответствовал бессмертному прологу»[269]. Политику Врангеля, Шульгин считал удачным опытом и писал, что он хотел, чтобы «вся Россия могла жить так, как жил Крым в 1920 году». С этого времени В.В. Шульгин стал безоговорочным и убежденным сторонником «опыта Врангеля», которого считал продолжателем дела П.А. Столыпина, «земельная реформа которого одна только могла спасти Россию от социализма»[270].

Сравнивая свою жизнь в Ростове, Екатеринодаре и Одессе периода 1919 года и жизнь в Севастополе в 1920-м, Шульгин приходил к выводу, что «все преимущества будут на стороне Севастополя. Жизнь… течет здесь по старорежимному руслу, ну и слава богу. Надо же, чтобы люди жили, а не мучились. Нельзя только, чтобы было безобразие, безудержное пьянство и все прочее. А этого нет. Наоборот, все очень подтянуто, так подтянуто, как давно не было»[271].

Сыновьям же В.В. Шульгина, молодым офицерам, красивый, искрящийся достатком и нарядный Севастополь, живший абсолютно мирной жизнью, не понравился. «Мои сыновья сумрачны оба. Мальчикам не нравится Севастополь… Но почему они такими недружелюбными глазами смотрят на эту несомненную красивость… Они инстинктивно чувствуют, должно быть, что пока там, за горлышком Перекопа, лежит море нищеты, этому пленительному полуострову нельзя разнеживаться. Нельзя, – рано. Рано потому, что суровые смоют изнеженных. Суровых могут остановить только те, кто, если нужно, откажутся от всего «этого»… А в этой самовлюбленной толпе чувствуется, что они не смогут отказаться… Даже перед угрозой смерти»[272].

И действительно, быстро привыкшие к комфортной мирной жизни, севастопольцы не особо стремились лишний раз интересоваться положением на фронте. «О фронте в Севастополе вспоминали редко, – писал начальник военно-судной части штаба Донского корпуса полковник Иван Калинин. – На него смотрели как на скверного беспокойного ребенка, которого кое-как удалось сослать в деревню к дальней тетке. Никому не хотелось думать о том, что он опять вернется, будет близко. За неделю моего пребывания в Севастополе никто и не пытался расспрашивать меня о том, как живут на фронте, каково настроение крестьян, хотят ли они гражданской войны, что говорят пленные о Советской России и т. д. А я ведь вращался среди наиболее мыслящего, образованного офицерства»[273].

Вольготней всех в столице Крыма Севастополе себя чувствовали и вели союзники: англичане и французы. Хозяином в Крыму чувствовал себя прибывший из оккупированного союзниками Константинополя верховный комиссар правительства Франции на Юге России граф Дамьен де Мартель, хотя в своих официальных речах он выдавал себя за «искреннего друга русского народа». Поближе познакомившись с графом де Мартелем, П.Н. Врангель в своих воспоминаниях признавался: «Французский верховный комиссар произвел на меня и на А.В. Кривошеина довольно неблагоприятное впечатление. Весьма неблагоприятно был поражен я, увидев в числе его ближайших помощников полковника Бюкеншюца, неблаговидная роль которого в Сибири, в дни, когда граф де Мартель представлял правительство Франции при адмирале Колчаке, была мне хорошо известна. Полковник Бюкеншюц усиленно заигрывал с враждебными адмиралу Колчаку эсэровскими кругами. Неблагоприятное впечатление еще более усиливалось тем, что в составе миссии находился майор Пешков, бывший русский офицер, в Великую войну (Первую мировую войну. – Авт.) сражавшийся в составе французских войск, приемный сын большевицкого прислужника Максима Горького»[274].

Вызывающе вели себя на улицах Севастополя французские моряки. «Я сам видел днем пьяных французских моряков, которые горланили песни на Нахимовском проспекте и задевали женщин, – вспоминал командированный в Севастополь из Евпатории по служебным делам председатель военно-судной части штаба Донского корпуса полковник И.М. Калинин. – Полицейские немели при виде «союзников». Русские офицеры старались не замечать развлечений этих представителей «благородной Франции»[275].

Если севастопольская полиция и кадровые офицеры Русской армии старались не ввязываться в скандалы с распоясавшимися союзниками, то местная публика не стеснялась давать отпор обнаглевшим французам и англичанам.

Военный журналист А.А. Валентинов, служивший в отделении связи полевого штаба Врангеля, записал в своем дневнике 2 августа 1920 года: «Начальник французской военной миссии обратился к главкому с письмом, где сообщает, что…его избили где-то на Северной стороне. В чем дело, пока не ясно. Какой-то уличный скандал, завершившийся рукоприкладством. Говорят, главком очень удивился письму и сказал: «Придется все-таки извиняться». Эта миссия, равно как и расследование, возложены, кажется, на Шатилова (начальника штаба Русской армии. – Авт.).

Подобного же рода история произошла вчера на Нахимовском. Публика избила двух американцев, приняв их за англичан. Повод – приставание к дамам. Симпатии к союзникам видимо растут не по дням, а по часам. Несмотря на все расшаркивания и реверансы казенных газет, армия и общество отлично понимают, что дальше платонических комплиментов все эти господа не идут, и за каждый доставленный, после упрашиваний и унижений, фунт угля, поношенный френч все равно, рано или поздно, придется платить втридорога.

Бестактное поведение иностранных морских офицеров и матросов, скупающих за бесценок наши произведения искусства и драгоценности, вызывает кругом плохо скрываемое раздражение»[276].

В стремлении заработать на иностранцах владельцы комиссионных магазинов Севастополя сдирали с икон драгоценные и полудрагоценные металлы и камни, ризы, предлагая за бесценок иностранцам.

Особенно не любили в Севастополе англичан. Прежде всего за то, что их правительство «заигрывало с советской властью», тщетно пытаясь усадить за стол переговоров Врангеля и большевиков, вместо того, чтобы реально помочь Крыму в снабжении вооружением, боеприпасами, обмундированием и медикаментами. Но главное за то, что в повседневной жизни именно англичане отличались безобразным поведением.

«Наши союзники англичане, – отмечал в частном письме один из севастопольцев, – скандалят и безобразничают чуть ли не ежедневно, держат себя вызывающе и учиняют драки. Видимо заразились от большевиков, а поэтому и немудрено, что отношения к ним самые неблагожелательные»[277].

Более лояльным было отношение севастопольцев к американцам, в частности к главе их военной миссии контр-адмиралу Мак-Колли, который материально помогал «заброшенному севастопольскому приюту девочек»[278].

Французские и английские солдаты матросы были частыми гостями публичных домов Севастополя и других крымских городов. В этих заведениях, как отмечал полковник И.М. Калинин, «самых дорогих и изящно одетых женщин именовали «фунтоловками», потому что они оценивали свой поцелуй в фунт стерлингов. Более доступные носили прозвище «лирических», или ш-ше Лирских, ибо работали за турецкие лиры[279], а самую уличную шантрапу титуловали «принцессами долларов»[280].

Вообще, как писал тот же И.М. Калинин, крымские города этого периода «наводнили громадные полчища женщин – жены, сестры и матери военнослужащих и чиновников, сожительницы, которых звали походными женами… С ними не было никакого сладу».

Несколько по-иному посмотрел на эту сторону севастопольской жизни прибывший из Одессы упоминавшийся нами В.В. Шульгин. «Что поразило многих в Севастополе – это здоровье, переходящее в красоту, женщин… Но откуда здоровье после всех этих ужасов… После бесконечных эвакуаций – всех этих нечеловеческих лишений… Откуда?.. Очень просто. Все слабое вымерло в ужасах гражданской войны. Остались самые выносливые экземпляры, которые расцвели здесь «под дыханием солнца и моря»[281].

Но, несмотря на веселье и оптимизм, царившие среди состоятельного населения Севастополя, практически все ощущали тревогу и непрочность своего положения и надвигающую с севера, где шли неравные бои, беду.

Были среди крымских городов врангелевского периода и такие, в которых ни революция, ни гражданская война практически не изменили прежнего, дореволюционного, течения жизни. Таким был легендарный город Бахчисарай.

Побывавший в нем летом 1920 года председатель земской управы Таврической губернии, депутат 1-й Государственной думы России В.А. Оболенский писал: «Странное и какое-то волшебное впечатление производил на меня этот удивительный город. Благодаря тому, что он расположен не на самом шоссе, а верстах в полутора, в расщелине скал, совершенно его закрывавших, он не подвергся разгрому и разрушению во время революции и гражданской войны.

По выбитому, грязному шоссе между Симферополем и Севастополем много раз проходили красные и белые войска, но, мало знакомые с местностью, они как-то всегда миновали спрятавшийся в скалах Бахчисарай. И он сохранился такой же тихий и мирный, как был до революции. И жизнь в нем текла так же, как десять, пятнадцать и сто лет тому назад. Те же ремесленники, работающие в открытых лавках на глазах прохожих, мясники, режущие баранов, булочники, катающие тесто для бубликов…

И самый дворец, в котором мы ночевали, в полном порядке. Так же журчит фонтан под сенью пирамидальных тополей, тот же старый смотритель, который много лет подряд показывал туристам дворец бывших крымских ханов… А утром, на заре, я просыпался от заунывного крика муэдзина, призывавшего правоверных к молитве с высоты соседнего минарета. И тихо, задумчиво шли мимо моего окна в мечеть солидные татары в белых и зеленых чалмах и в барашковых шапках.

Каждый раз я очаровывался этой сказкой наяву, сказкой, которую, может быть, на всем протяжении огромной России мог рассказать один только маленький Бахчисарай. И так хотелось продлить эту сказку, оторвавшись от страшной были нашего существования…»[282]

Отступавший осенью 1920 года через Бахчисарай есаул Атаманского полка Донского казачьего корпуса Николай Туроверов писал:

К началу октября 1920 года события на фронте приближались к трагической развязке. После заключения в конце сентября перемирия с поляками на 21 день большевики под лозунгом «Все – на Врангеля!» бросили массу освободившихся сил на разгром Русской армии в Крыму. 21 сентября Крымский участок Юго-Западного фронта красных был выделен в самостоятельный Южный фронт под командованием М.В. Фрунзе[284], от которого большевистское руководство в Москве потребовало «не допустить новой зимней кампании» и захватить Крым «открытой силой, не останавливаясь перед жертвами», к годовщине Октябрьской революции.

На плацдармах в районе Каховки, Никополя и Пологи, к 12 октября были развернуты 4-я, 6-я и 13-я пехотные армии, 1-я Конная армия С.М. Буденного и 2-я Конная армия Ф.К. Миронова – всего не менее 14 пехотных и 12 кавалерийских дивизий. Большевиков поддержал со своей Повстанческой армией и Нестор Махно – недавний, и весьма ненадежый, союзник барона Врангеля[285]. Силы красных, готовые к выступлению против армии барона Врангеля насчитывали около 100 тысяч пехоты и почти 34 тысячи конников. Истощенные дивизии Русской армии Врангеля насчитывали 23 тысячи пехотинцев и около 12 тысяч кавалеристов[286]. «Последние наши пополнения около десяти тысяч бредовцев (бойцы генерала Бредова, пробравшиеся в Крым из Польши. – Авт.) – были влиты в армию, – писал в своих воспоминаниях Врангель. – Других пополнений, кроме отдельных офицеров из числа эвакуированных в 19-м году в разные страны, не было. Местные средства людьми и лошадьми были полностью исчерпаны. Единственным источником пополнения оставались пленные, боеспособность которых, конечно, была весьма относительна»[287].

15 октября красные армии по всему фронту перешли в наступление. Главный удар с Каховского плацдарма должна была наносить 1-я Конная армия С.М. Буденного, имея целью прорваться к Санькову и Геническу. 2-я Конная армия Ф.К. Миронова должна была ударить на юг в направлении станции Сальково; 6-я армии должна была наступать на юг в общем направлении на Перекоп.

Разгорелись невиданные по ожесточенности пятидневные кавалерийские и пехотные бои, в которых со стороны белых сражались корпуса под командованием генералов А.П. Кутепова и Ф.Ф. Абрамова (1-я армия). В ночь на 21 октября плотные кавалерийские массы красных прорвали позиции белых в районе станции Сальково и ворвались на Чонгарский полуостров. «Решительная битва в Северной Таврии закончилась, – вынужден был признать П.Н. Врангель. – Противник овладел всей территорией, захваченной у него в течение лета. В его руки досталась большая военная добыча: 5 бронепоездов, 18 орудий, около 100 вагонов, составы с продовольствием и интендантским имуществом и около 2 миллионов пудов хлеба в Мелитополе и Геническе. Наши части понесли жестокие потери убитыми, ранеными и обмороженными. Значительное число было оставлено пленными и отставшими, главным образом из числа бывших красноармейцев, поставленных разновременно в строй. Так сдался целиком один из батальонов Дроздовской дивизии. Однако армия осталась цела и наши части в свою очередь захватили 15 орудий, около 2000 пленных, много оружия и пулеметов. Армия осталась цела, однако боеспособность ее не была уже прежней»[288]. Русская армия отошла на заранее подготовленные Сиваш-Перекопские позиции, которые крымская пресса характеризовала, как абсолютно неприступные.

Население Крыма, читая правительственные газеты, и не подозревало о разгроме своей армии в Северной Таврии и было вполне уверено в том, что Русская армия барона Врангеля громит красных, что большевики не посмеют штурмовать Перекопско-Сивашские позиции, а если нападут, то будут разбиты. Практически все севастопольские газеты печатали победоносные бравурные материалы и интервью с генералами и политиками, вводя в опасное заблуждение своих читателей и все население города.

Например, севастопольская газета «Время» в номере от 24 октября напечатала интервью со знаменитым генералом Я.А. Слащёвым-Крымским, в котором тот уверенно заявил: «Население полуострова может быть вполне спокойно. Армия наша настолько велика, что одной пятой ее состава хватило бы на защиту Крыма. Укрепления Сиваша и Перекопа настолько прочны, что у красного командования ни живой силы, ни технических средств преодоления не хватит… Войска всей красной Совдепии не страшны Крыму. Замерзание Сиваша, которого, как я слышал, боится население, ни с какой стороны не может вредить обороне Крыма и лишь в крайнем случае вызовет увеличение численности войск на позициях за счет резервов. Но последние столь велики у нас, что армия вполне спокойно может отдохнуть за зиму и набраться новых сил»[289].

Газета «Таврический голос» в номере от 21 октября успокаивала своих читателей: «Мы, во всяком случае, спокойно можем смотреть на свое будущее. Испытанная, закаленная в боях армия генерала Врангеля не знает поражения. Стратегические таланты её вождей вызывают изумление всей Европы… Россия будет жить. А Крым – Арарат ее стоит твердо и непоколебимо»[290].

От своих коллег не отставали и журналисты газеты «Вечернее слово», которые в номере от 22 октября убаюкивали севастопольцев: «Красные в ближайшие дни попытаются штурмовать Перекопские позиции, чтобы поскорее добиться своей конечной цели. Со своей стороны, мы могли бы только порадоваться подобным попыткам красных. Пусть себе лезут и разбивают головы о Перекопские твердыни. Перекопа им не видать, но чем больше при этом погибнет лучших красноармейских полков, тем скорее деморализация охватить остальную часть красной армии. Для защиты перекопских позиций наша армия даже слишком велика. Поэтому Армия наша получит возможность) отдохнуть после непрерывных тяжелых осенних боев, а также выполнить попутно некоторые другие важные задачи по упорядочению тыла (ликвидация зеленых и т. д.) Нет, большевизм падет, и ждать этого счастливого дня долго не придется»[291].

На следующий день эта же газета опубликовала еще одну бравурную статью: «После заявления генерала Врангеля всякий червяк сомнения, у кого он был, должен окончательно разсеяться. Да, это верно, мы отошли к Перекопу Но отошли в полном порядке, не оставив никаких трофеев неприятелю… Прочтите все вчерашние передовицы моих коллег в других севастопольских газетах, безотносительно их направления, и вы увидите полное тождество не только в конечных выводах, но и в самом логическом подходе к этим выводам… Не даром большевики так отчаянно и врут и ругаются в своих последних радио. Что ж, пусть себе утешаются на ругани. Эта извозчичья брань вышедших из себя от злобы шпионов, чувствующих, что их карта бита, производит прямо забавное впечатление»[292].

Корреспондент самой авторитетной врангелевской газеты «Великая Россия» Н.Н. Чебышев за четыре дня до объявления эвакуации бодрячески писал: «Не впадая в оптимизм, взвешивая совершенно спокойно создавшееся положение, мы легко можем представить, какую мощь сопротивления разовьет армия, тесно связанная в своих частях и прочно опирающаяся на укрепленные позиции. Можно быть уверенным, что мы не только отсидимся, но и создадим противнику достаточно беспокойное существование».

Возмущенный этой и другими казенно-оптимистическими статьями, опубликованными в «Великой России» военный журналист из отделения связи штаба Врангеля А.А. Валентинов писал: «Великая Россия», пользующаяся таким авторитетом во дворце, оказала бы большую услугу армии, генералу Врангелю и всему делу, если бы… писала правду о нуждах фронта и о тех дефектах, которые рано или поздно приведут нас к гибели… Политика казенного оптимизма, самообмана и самооколпачивания, проводимая с такой последовательностью Вел. Россией, – самое страшное преступление против родины и, что своей страусовой премудростью эта политика влечет ко дну и генерала Врангеля, и армию, и все дело… Катастрофа представляется мне неизбежной, если самообман будет продолжаться»[293].

Излишне оптимистическое интервью вечером 22 октября дал журналистам крымских газет и Правитель, и Главнокомандующий Юга России П.Н. Врангель. Игнорируя факты о тяжелом поражении своей армии, барон заявил: «Все попытки противника сбросить нас успехом не увенчались… стратегический план красных, рассчитанный на овладение с налета укрепленной Крымской позицией, окружение и уничтожение наших армий потерпел полную неудачу. Нанося врагу ряд тактических поражений, наша армия, сохранив свою живую силу и моральный дух, отошла на укрепленные позиции. Здесь одевшись и поставив в свои ряды пополнение из запасных частей, приведя в порядок материальную часть и отдохнувши после беспрерывных пятимесячных боев, мы будем ждать желанного часа, чтобы нанести врагу последний удар.

По единогласному свидетельству всех участников последних боев, начиная со старших начальников и до рядовых бойцов, красные части дерутся плохо за исключением некоторых отборных частей, так например инструкторских школ. Все пленные единогласно показывают, что внутреннее положение Совдепии отчаянное, всюду беспрерывно вспыхивают восстания, экономическое положение ужасно.

Противник несомненно в ближайшие дни попытается атаковать наши позиции; он встретит должный отпор… Однако иллюзий себе делать нельзя. Нам временно предстоят тяжкие лишения»[294].

Но это интервью предназначалось исключительно для успокоения населения Крыма, сам же Врангель прекрасно осознавал тяжесть своего положения и неутешительные перспективы для армии и населения. Еще недавно он в своих интервью крымским газетам и в беседах с В.В. Шульгиным твердо говорил, что «зимовать будем в Крыму, только надо обеспечиться хлебом». Но к 22 октября он осознал неизбежность отхода армии вглубь Крымского полуострова и необходимость подготовки к эвакуации армии и населения. Врангель вызвал к себе начальника своего штаба генерал-лейтенанта П.Н. Шатилова и велел «проверить составленный штабом, совместно с командующим флотом, план эвакуации» из Крыма. Генерал Шатилов доложил, что план составлен на эвакуацию 75 тысяч человек. Барон Врангель велел подготовить суда и план эвакуации на 130 тысяч человек и 4 тысячи лошадей[295]. По его приказу из Константинополя было вытребовано «такое количество судов, какое только представиться возможным» и приказал использовать все суда, которые могут держаться на воде. Рискуя нарваться на дипломатический скандал, он велел задержать в портах Крыма все коммерческие суда, в том числе и иностранные, для использования их тоннажа.

Чтобы не создавать панического настроения среди населения барон Врангель велел распустить слухи, что суда готовятся не для эвакуации из Крыма, а для десантных операций в районе Одессы и на Кубань. На корабли стали загружать уголь и продовольствие. В это время красные армии, перейдя вброд Сиваш, развивали наступление на Армянск, т. е. в глубокий тыл врангелевских войск, и во фланг и тыл Дроздовской дивизии, защищавшей Сивашко-Перековские оборонительные позиции.

На заседании правительства Юга России под председательством генерала П.Н. Врангеля было принято решение, ввиду создавшегося тяжелого положения на фронте, объявить Крым на военном положении. 25 октября барон Врангель подписал соответствующий приказ, одновременно нелогично объявив населению, что ситуация находится под его контролем и опасаться ее ухудшения не стоит.

В тот же вечер генерал Врангель присутствовал на благотворительном концерте и вечере, который устраивал «Корниловский союз». «Мое отсутствие на вечере, устроенном союзом полка, в списках которого я состоял, – писал барон в своих воспоминаниях, – могло бы дать пищу тревожным объяснениям. Я пробыл на вечере до 11 часов, слушая и не слыша музыкальные номера, напрягая все усилия, чтобы найти ласковое слово раненому офицеру, любезность даме-распорядительнице…»

Уверенные в прочности фронта, 26 октября представители городских самоуправлений Крыма собрались в Симферополе на свой съезд. После обсуждения плановых вопросов, делегаты съезды приняли резолюцию, в которой приветствовалась и поддерживалась политика правительства Юга России и выражалась уверенность в победе над большевиками. В резолюции выражалась надежда, что демократические государства Европы помогут Русской армии генерала Врангеля отстоять от большевистской тирании Крым, этот последний клочок русской земли.

В это же время в Севастополе журналисты и представители крымской печати готовились к открытию своего съезда, не подозревая, что до эвакуации из столицы Крыма остались считанные дни.

«Принятыми мерами удалось рассеять начинавшуюся панику, – оптимистично оценивал сложившуюся к концу октября 1920 года П.Н. Врангель. – Тыл оставался спокойным, веря в неприступность перекопских твердынь… Жизнь текла своим чередом. Бойко торговали магазины. Театры и кинематографы были полны»[296]. Эта оценка ситуации подтверждается мнением известного юриста, журналиста ведущей крымской газеты Н.Н. Чебышевым, который писал, что «для крымской эвакуации характерно спокойствие, отсутствие признаков паники. Все были убеждены, что Врангель вывезет»[297].

Вечером 26 октября в Большом дворце, резиденции Правителя Крыма, под председательством барона Врангеля состоялось заседание Правительства Крыма. В разгар заседания вошел ординарец и вручил барону телеграмму от командующего обороной Крыма генерала А.П. Кутепова, из которой стало ясно, что «рассчитывать на дальнейшее сопротивление войск уже нельзя, что предел сопротивляемости армии уже превзойден и что никакие укрепления врага уже не остановят».

На следующий день барон Врангель на поезде выехал, на фронт, чтобы на месте ознакомиться с реальной обстановкой, сложившейся на фронте. Для награждения отличившихся в недавних боях с красными Корниловской, Марковской и Дроздовской дивизий главнокомандующий вез «новенькие, еще не освященные знамена» Святителя Николая Чудотворца. Прибыв в Джанкой, Врангель принял рапорт от генерала Кутепова, доложившего о больших потерях вверенных ему войск и отходе в результате этого на укрепленные позиции по северо-западным окраинам озер Киянское – Красное – Старое – Карт-Казак. В конце доклада никогда не унывавший генерал Кутепов обреченно заявил, что «дух войск значительно подорван, лучшие старшие начальники выбыли из строя и рассчитывать на удачу теперь трудно».

Так и не вручив деморализованным дивизиям привезенных с собой наградных Николаевских знамен, главнокомандующий Русской армии вернулся в Севастополь.

Осознав всю тяжесть военно-политической обстановки, барон Врангель прежде всего озаботился обеспечением порядка и безопасности в столице Крыма Севастополе, где находились американская военная миссия во главе с контр-адмиралом Мак-Колли, представитель Франции на юге России граф де Мартель, японская миссия во главе с майором Такахасси, английская, сербская и польская военные миссии.

В девять часов утра 28 октября (10 ноября) Врангель собрал в Большом дворце совещание, на котором присутствовали председатель правительства А.В. Кривошеин, начальник штаба армии генерал-лейтенант П.Н. Шатилов, командующий Черноморским флотом вице-адмирал М.А. Кедров, командующий войсками армейского тылового района, исполняющий обязанности Таврического губернатора генерал М.Н. Скалой, митрополит Киевский Антоний и епископ Севастопольский Вениамин. «Настроение у всех подавленное, чувствуется растерянность, – отметил в своем дневнике военный журналист А.А. Валентинов из отделения связи штаба Врангеля, находившийся в это время в приемной главнокомандующего. – Никто не сомневается в полном крахе, всех интересует одно – как пройдет эвакуация. В городе чувствуется большая нервность, встречаются телеги с вещами, автомобили с больными и ранеными. Цены лихорадочно растут, фунт стерлингов дошел до 600 тысяч рублей»[298].

К этому времени стало известно, что противник прорвал Юшуньскую позицию и для красной конницы открылась дорога вглубь Крыма. Обрисовав тяжелую фронтовую обстановку, барон Врангель приказал занять войсками почту, телеграф, банки, государственные и военные учреждения, выставить караулы на пристанях и на железнодорожном вокзале, опасаясь выступления местных коммунистов-подпольщиков. Тут же были распределены суда по тоннажу для эвакуации по приморским портам: по 20 000 тонн Севастополю и Керчи, 13 000 тонн – Феодосии, 10 000 тонн – Ялте, 4000 тонн – Евпатории. Соответствующие штабы получили указания разработать порядок погрузки тыловых учреждений, раненых, больных, продовольственных запасов и наиболее ценного имущества. Ему армейскому корпусу были предоставлены крупные транспорты «Херсон» и «Саратов»; центральные военные и морские учреждения, семьи офицеров гарнизонов Севастополя и Симферополя должны были эвакуироваться на транспортах «Сиам», «Седжет», «Рион», «Кронштадт», «Якут» и «Алмаз»[299]. Согласно ранее разработанному плану корпус генерала Кутепова должен был отходить к Севастополю, регулярная конница генерала Барбовича – на Ялту, Кубанский корпус – в Феодосию, Донской корпус – в Керчь.

Для охраны Большого дворца из чинов управления генерал-квартирмейстера и дежурного генерала была сформирована и вооружена винтовками и ручными гранами отдельная команда, чтобы в случае нападения подпольщиков-коммунистов и других сторонников большевиков отстоять штаб собственными силами. В восемь часов вечера во дворец прибыл взвод офицерской роты, заняв позиции на обоих этажах дворца, где кипела суетливая жизнь и беспрерывно звонили телефоны.

В десять часов утра, закрыв заседание правительства, генерал Врангель принял в своем кабинете французского верховного комиссара на Юге России графа Дамьена де Мартеля (вместе с ним в Крым прибыл эмиссар французского правительства и разведки однорукий майор Зиновий Пешков, старший брат Я.М. Свердлова и крестник Максима Горького, что откровенно раздражало Врангеля[300]), главу американской военной миссии контр-адмирала Мак-Колли, английского представителя полковника Уолыпа, главу японской военной миссии майора Такахаси, представителя Сербии поручика Стефановича и польского военного представителя поручика Михальского. Глава Крыма «просил их снестись с представителями их правительств в Константинополе на предмет оказания возможного содействия иностранными судами на случай необходимости для нас оставить Крым»[301].

Днем в Большом дворце П.Н. Врангель принял представителей русской и иностранной прессы. В прочувствованной речи главнокомандующий сказал: «Русская армия сражается не только за честь и свободу своей родины, но и за общее дело мировой культуры и цивилизации. Армия, только что остановившая занесенную над Европой кровавую руку московских палачей, оставленная всем миром, истекла кровью. Горсть раздетых, голодных, выбившихся из сил героев, продолжает отстаивать последнюю пядь родной земли. Их силы подходят к концу, и не сегодня, завтра они могут быть сброшены в море. Они будут держаться до конца, спасая тех, кто искал защиты за их штыками. Мною приняты все меры, чтобы на случай несчастья вывезти всех, кому грозит кровавая расправа. Я в праве надеяться, что те государства, за общее дело которых сражалась моя армия, окажут гостеприимство несчастным изгнанникам»[302].

В два часа дня 29 октября (11ноября) генерал Врангель принял в Большом дворце временно командующего французской средиземноморской эскадрой контр-адмирала Карла Дюмениля, прибывшего из Константинополя на крейсере «Вальдек Роше». Правитель Крыма просил французского адмирала помочь судами в эвакуации гражданского населения, желающего избежать расправы большевиков. Взамен барон Врангель обещал передать в залог Франции боевую эскадру и коммерческий флот, находящиеся в его распоряжении.

Утром 30 октября (12 ноября) улицы Севастополя были обклеены «Приказом Правителя Юга России и Главнокомандующего Русской Армией» генерала Врангеля.

Приказ гласил: «Русские люди! Оставшаяся одна в борьбе с насильниками, Русская армия ведет неравный бой, защищая последний клочок русской земли, где существует право и правда. В сознании лежащей на мне ответственности, я обязан заблаговременно предвидеть все случайности.

По моему приказанию уже приступлено к эвакуации и посадке на суда в портах Крыма всех, кто разделял с армией ее крестный путь, семей военнослужащих, чинов гражданского ведомства, с их семьями, и отдельных лиц, которым могла бы грозить опасность в случае прихода врага.

Армия прикроет посадку, памятуя, что необходимые для ее эвакуации суда также стоят в полной готовности в портах, согласно установленному расписанию. Для выполнения долга перед армией и населением сделано все, что в пределах сил человеческих.

Дальнейшие наши пути полны неизвестности. Другой земли, кроме Крыма, у нас нет. Нет и государственной казны, Откровенно, как всегда, предупреждаю всех о том, что их ожидает.

Да ниспошлет Господь всем силы и разум одолеть и пережить русское лихолетье. Генерал Врангель»[303].

В тот же день было выпущено и расклеено в людных местах Севастополя сообщение правительства Юга России, гласившее: «В виду объявления эвакуации для желающих офицеров, других служащих и их семейств, правительство Юга России считает своим долгом предупредить всех о тех тяжких испытаниях, каике ожидают приезжающих из пределов России. Недостаток топлива приведет к большой скученности на пароходах, причем неизбежно длительное пребывание на рейде и в море. Кроме того совершенно неизвестна дальнейшая судьба отъезжающих, так как ни одна из иностранных держав не дала своего согласия на принятие эвакуированных. Правительство Юга России не имеет никаких средств для оказания какой-либо помощи как в пути, так и в дальнейшем. Все заставляет правительство советовать всем тем, кому не угрожает непосредственная опасность от насилия врага – остаться в Крыму». Приказ Врангеля и сообщение правительства были разосланы по телеграфу и опубликованы в газетах Севастополя, Ялты, Керчи, Феодосии, Евпатории и Симферополя.

Приказ барона Врангеля и сообщение правительства Юга России об эвакуации явились, как отметил в своем дневнике один из офицеров штаба врангелевской армии, «громом среди ясного неба». Несмотря на это, в первый день эвакуации особой тревоги и паники не наблюдалось. Министр труда Второго Крымского краевого правительства (1918–1919) П.С. Бобровский, проживавший в это время в Симферополе, писал: «Первое, что хочется отметить, это – отсутствие паники. Ни на вокзале в Симферополе, ни в поезде… не видел я обезумевших людей, спешки, давки. Напротив, меня скорее удивляла какая-то медлительность и относительное спокойствие. Был большой беспорядок, не чувствовалось железной руки власти. Но все же, хотя и беспорядочно, с опозданием, кто-то отдавал распоряжения, кто-то исполнял их, и дело эвакуации шло своим чередом. В лицах, в словах той огромной массы людей, которую я перевидал за этот первый день пути, я не видал особой тревоги или страха»[304].

День спустя картина изменилась. Все кинулись к штабу командующего войсками армейского тылового района генерала М.Н. Скалона, чтобы записаться на эвакуацию, получить заграничный паспорт и пропуск на посадку. Количество желающих эвакуироваться оказалось больше, чем могли взять корабли военного и коммерческого флота, приготовленные для проведения эвакуации. Одних только генералов, служащих и отставных, на эвакуацию записалось до 800 человек. Не все генералы сумели покинуть Крым… Добираясь на автомобиле к пристани, 30 октября (12 ноября) от разрыва сердца прямо на Екатерининской улице, главной улице Севастополя, умер бывший командующий Добровольческой армией генерал-лейтенант Владимир Зенонович Май-Маевский, которого многие помнят по художественному фильму «Адъютант его превосходительства», где Май-Маевского великолепно сыграл великий актер Владислав Стржельчик.

Севастополь тревожно забурлил… «Город нельзя узнать, – записал с своем дневнике очевидец, офицер отделения связи штаба Русской армии А.А. Валентинов. – Главные улицы буквально запружены народом, по Нахимовскому и Екатерининской тянутся подводы, груженные скарбом, вещами, в сопровождении вооруженных военных… Все идут с озабоченными лицами, все торопятся к пристаням на погрузку… Магазины торгуют бойко, распродавая последний товар по баснословным ценам. Некоторые магазины уже закрыты. У булочных стоят громадные очереди, ожидая выпечки. Возле меняльных лавочек и банкирских контор оживленно переговаривающиеся группы «дельцов». Валюты нигде нет. За нее готовы отдать все. Правда, знаки главного командования еще принимаются, но рубль потерял всякую покупную способность. За фунт стерлингов предлагают свыше миллиона. Около пристани толпы народу, груды вещей. Грузится гражданское население, грузятся военные учреждения. Автомобили подъезжают и отъезжают, уступая место следующим. Толкотня, суета невообразимая»[305].

«Город был перегружен до последних пределов, – писал о Севастополе конца октября 1920 года известный журналист, военный корреспондент Добровольческой армии Г.Н. Раковский в своей книге «Конец белых». – Улицы переполнены фланирующей публикой. Преобладают спекулянты, аферисты и… военные, в особенности гвардейцы… На лицах – оживление. Все чего то ищут, о чем то спрашивают. С внешней стороны все, как будто, спокойны. Но, когда присмотришься к ним поближе, прислушаешься к разговорам, отдельным фразам и словам, – то сразу же обнаружишь полную неуверенность в успехе борьбы, неуверенность в завтрашнем дне. Каждый, казалось, думал, как бы поскорее удрать за границу, как бы достать заграничный паспорт, валюту. Это было лейтмотивом всех разговоров и бесед.

На улицах Севастополя можно было встретить много известных генералов, бывших вождей, героев прославленных, отмеченных. Они производили теперь впечатление самых заурядных обывателей. Как будто они и не были вождями и не вели за собой массы, народ. Теперь они точно вылиняли, превратились в средних граждан. И среди них, как и среди основной массы, все те же разговоры – о загранице, о валюте, о том, как бы заработать на том или другом выгодном деле. А между тем все это были испытанные вожди, которые водили за собой солдат и казаков, которые жертвовали собою, не щадили и в борьбе за идею своей жизни. Теперь они так же, как и рядовое офицерство, толкались по улицам, вели самые праздные, самые беспринципные с точки зрения великой идеи, – борьбы за освобождение России – разговоры»[306].

Примерно такая же картина наблюдалась в это время в Симферополе. Находившийся в этом губернском городе член 1-й Государственной Думы России, председатель земской управы Таврической губернии В.А. Оболенский писал: «Поздно вечером 30 октября мне дали знать, что началась эвакуация Симферополя и что Красная армия приближается к городу… В несколько часов Симферополь преобразился: по улицам громыхали обозы. Дома, в которых жили офицеры, были освещены. Из подъездов и ворот выносили всякую кладь и грузили на подводы. В движениях и голосах военных, распоряжавшихся около подвод, чувствовалась столь заразительная в таких случаях тревога»[307].

На фронте в это время продолжался отход врангелевских войск, по заранее для каждого корпуса определенным, направлениям. Причем отход проходил без непосредственного боевого соприкосновения с красными войсками.

В это время Реввоенсовет Южного фронта направил радиограмму на имя генерала Врангеля, в которой говорилось: «Ввиду явной бесполезности дальнейшего сопротивления ваших войск, грозящего лишь бесполезным пролитием новых потоков крови, предлагаю вам немедленно прекратить борьбу и положить оружие со всеми подчиненными вам войскам армии и флота. В случае принятия вами однозначного предложения РВС Южфронта на основании предоставленных ему Центральной советской властью полномочий гарантируем вам и всем кладущим оружие полное прощение по всем проступкам, связанным с гражданской борьбой. Всем, не желающим работать в Советской России, будет обеспечена возможность беспрепятственного выезда за границу при условии отказа под честным словом от всякого участия в дальнейшей борьбе против Советской России. Командующий Южным фронтом Михаил Фрунзе, член Реввоенсовета Иван Смилга, Мирон Владимиров, Бела Кун»[308].

Одновременно Реввоенсовет Южного фронта обнародовал обращение к военнослужащим Русской армии с обещанием амнистии в случае их капитуляции. В нем говорилось: «Офицерам, солдатам, казакам и матросам армий Врангеля. Командование красным Южным фронтом сегодня послало радио Врангелю, в котором предлагает ему сдаться советским войскам в 24-часовой срок. При добросовестном исполнении этого всем бойцам Крымской армии гарантируется жизнь и желающим свободный выезд за границу. Офицеры, солдаты, казаки и матросы белой армии! Борьба на юге заканчивается полной победой советского оружия. Пали Краснов и Деникин, завтра падет Врангель. Все попытки восстановить в России капиталистический строй с помощью иностранных империалистов кончились позорно. Великая революция победила, великая страна отстояла свою целостность.

Белые офицеры, наше предложение возлагает на Вас колоссальную ответственность. Если оно будет отвергнуто, и борьба будет продолжаться, то вся вина за бессмысленно пролитую русскую кровь ляжет на Вас. Красная Армия в потоках Вашей крови утопит остатки крымской контрреволюции. Но мы не стремимся к мести. Всякому, кто положит оружие, будет дана возможность искупить вину перед народом честным трудом. Если Врангель отвергнет наше предложение, Вы обязаны положить оружие против его воли. Создавайте революционные комитеты и сдавайтесь. Не забывайте, что дело идет о жизни десятков тысяч вовлеченных Вами в борьбу против Советской России людей.

Одновременно с этим издается приказ по советским войскам о рыцарском отношении к сдающемуся противнику и о беспощадном истреблении всех тех, кто поднимает оружие против Красной Армии. Откажитесь от позорной роли лакеев иностранных империалистов. В настоящий грозный час будьте с Россией и ее народом. Реввоенсовет Южного фронта»[309].

Характерно, что большевистский лидер В.И. Ленин в принципе был не против какой-то урезанной амнистии для сдавшихся офицеров армии Врангеля. Но, узнав о предложении Реввоенсовета Южного фронта, приказал применить более жесткие условия. Он писал: «Шифром. По прямому проводу РВС Южфронта. Копия Троцкому. Только что узнал о Вашем предложении Врангелю сдаться. Крайне удивлен непомерной уступчивостью условий. Если противник примет их, то надо реально обеспечить взятие флота и невыпуск ни одного судна; если же противник не примет этих условий, то, по-моему, нельзя больше повторять их и нужно расправиться беспощадно»[310]. Фрунзе успокоил вождя следующей телеграммой: «Задачей войскам поставил молниеносными ударами довершить разгром и ни в коем случае не допустить его посадки на суда. Надеюсь, что в семидневный срок, считая с 13 ноября, мы будем в Севастополе. Для помехи эвакуации морем отдал приказ выйти к Севастополю нашей единственной подводной лодке».

Захватив станцию Джанкой, Фрунзе отдал дополнительный приказ начальнику воздушного флота Южного фронта «срочно образовать в районе последней передовую авиабазу, откуда организовать ежедневные налеты на порты Евпатория, Севастополь, Ялта, Феодосия и другие с задачей бомбометания, не давая противнику производить планомерную эвакуацию»[311]. Из-за военной неразберихи это не удалось…

Радиограмму Реввоенсовета Южного фронта приняла мощная радиостанция командующего флотом, и ее передал барону Врангелю начальник штаба флота капитан 1 ранга Машуков. Главнокомандующий в ответ на это предложение красных «приказал закрыть все радиостанции за исключением одной, обслуживаемой офицерами».

Главнокомандующий, находившийся в Большом дворце, продолжал почти круглосуточную работу по организации эвакуации и порядка в оставляемом Севастополе. Вечером 30 октября (12 ноября) он принял делегацию городского самоуправления Севастополя, члены которого просили барона заблаговременно принять меры по охране города, портового завода и артиллерийских складов после его ухода. Они предложили принять на себя охрану, организовав ее из остающихся в Севастополе рабочих, прося барона выдать рабочим оружие. Врангель согласился, отдав соответствующее распоряжение.

Поздно вечером 30 октября (12 ноября) во дворец прибыли граф Дамьен де Мартель и контр-адмирал Карл Дюмениль. Они сообщили, что правительство Франции берет под свое покровительство всех оставляющих Крым, а для покрытия расходов по содержанию беженцев требует в залог все корабли военного и торгового флота Крыма. Главнокомандующий согласился на эти условия… Членам своего штаба барон Врангель пояснил: «Армию, семьи и беженцев французы принимают. Чтобы показать, что мы находимся под покровительством французов, я пойду на французском миноносце. Подходя к Константинополю, миноносец поднимет мой флаг, наши суда, кроме андреевского, поднимут еще и французский»[312]. Русским офицерам, преимущественно специалистам, граф де Мартель предлагал перейти на французскую службу, для чего придется принять французское подданство. Генерал Врангель обещал подумать и дать письменный ответ.

В пять часов вечера Врангель вызвал в свой кабинет пять казаков из личного конвоя и приказал снять со стены большую картонную рельефную карту с изображением Перекопско-Сивашской укрепленной линии с надписью «Нашему вождю от защитников Крыма 1920 года». Когда казаки выполнили его приказ, барон велел разрубить и сжечь карту, добавив: «Вот, молодцы, мне когда-то подарили эту карту, взять ее с собой я не могу, и не хочу, чтобы она досталась этой сволочи»[313].

В ночь на 31 октября (13 ноября) Врангель принял решение, во избежание неприятных случайностей, переехать из Большого дворца в гостиницу «Кист» у Графской пристани (названа в честь ее первого владельца голландца Фердинанда Киста)[314], где уже находились оперативный отдел штаба Врангеля и штаб генерала Скалона, отвечающего за эвакуацию. В кабинете главкома дежурные офицеры собирали все нужные бумаги, складывали оперативную карту с помеченной линией фронта на два часа дня, когда в свой кабинет в последний раз вошел барон Врангель. «Лицо похудело, выражает невероятную усталость, – отметил потом в своем дневнике военный журналист А.А. Валентинов, служивший в отделении связи полевого штаба Врангеля. – Медленно направляется к окну и долго смотрит на огоньки судов. Через комнату пролетает его заглушенный шепот: «Ох, как тяжело». Затем также медленно идет обратно к двери и долго ходит по опустевшей зале и приемной. Как-то холодно и неуютно сделалось сразу во дворце. Тихо шелестит бумага, толстые ковры скрадывают звук шагов, Все говорят шепотом, точно вблизи покойник»[315].

Врангель собирался уже уходить, когда раздался телефонный звонок по прямому проводу. Дежурный офицер доложил, что звонят из Евпатории и просят барона. Когда Врангель взял трубку, ему доложили, что войска и все желающие эвакуироваться граждане погрузились на суда и вышли в море; в городе полное спокойствие, власть принадлежит революционному комитету, но красных в городе нет. Завершив телефонный разговор с Евпаторией, главнокомандующий покинул Большой дворец и переехал в гостиницу «Кист», удобно расположенную на Графской пристани.

Глубокой ночью Врангель был разбужен выстрелами со стороны железнодорожного вокзала, а подойдя к окну, увидел огромное зарево пожара. Оказалось, что горели огромные склады Американского Красного Креста на мельнице Радоконаки и склад интендантского имущества. Городская чернь пыталась растаскивать оставшееся добро, поэтому посланная туда полусотня конвоя главнокомандующего наводила порядок, выстрелами усмиряя толпу.

Утром в Севастополь прибыли из Симферополя юнкера Атаманского училища и расположились на площади перед гостиницей «Кист». Генерал Врангель вышел к юнкерам и в краткой речи поблагодарил их за службу, обещая продолжить борьбу на другом фронте.

Все эти дни в порту продолжалась погрузка на различные суда, которые тут же уходили в море, направляясь в сторону Константинополя. Врангель в сопровождении адъютантов и небольшой охраны прошелся по центральным улицам города. «На улицах города гораздо спокойнее, – отметил в своем дневнике сопровождавший Врангеля штабной офицер А.А. Валентинов. – Почти все учреждения уже погружены. Эвакуация протекает значительно нормальнее, чем это предполагали… Магазины все закрыты, действуют только кафе. Деньги главного командования совершенно обесценены. Фунт стерлингов котируется около двух миллионов, хлеб стоит 10–15 тысяч фунт… Все, что где-либо появляется на лотках или в киосках,) расхватывается моментально. Постепенно у всех начинает появляться уверенность, что эвакуация пройдет благополучно»[316]. Спешившие к пристани повозки и одинокие прохожие с удивлением узнавали на почти пустых улицах Севастополя главнокомандующего и, как отмечал сам Врангель в своих мемуарах, «приветливо кланялись».

Утром 31 октября (13 ноября) на суда начали грузиться прибывшие из Симферополя войска. Раненых размещали на транспорте «Ялта», специально оборудованном под госпитальное судно. Организованно завершив погрузку, суда вышли в море.

Довольно организованно шла погрузка на суда и эвакуация и в других крымских городах: Евпатории, Феодосии, Керчи. «Эвакуация армии Врангеля из Крыма, вопреки ожиданиям, прошла в более благоприятных условиях, нежели армии Деникина из Новороссийска, – писал эвакуировавшийся из Керчи председатель военно-судной части штаба Донского корпуса полковник И.М. Калинин. – Пароходы были заранее приготовлены, каждый корпус заранее знал место своей погрузки. Красные не нажимали»[317]. То, что «красные не нажимали» объяснялось крайней измотанностью их конных частей, кроме того, они опасались засад и ловушек, именно этим объясняя непонятную стремительность отступления белой конницы.

Из-за нехватки мест на кораблях, по причине огромного количества желающих эвакуироваться из Крыма, с собой велено было брать только ценности и самое необходимое в повседневном быту. За городом в большом количестве были брошены запряженные повозки с добром. Как говорили позже некоторые эмигранты, эвакуировавшиеся из Крыма: «С собой брали только книги и иконы». Донские казаки, уходившие в эмиграцию из Керчи, вынуждены были бросить на берегу своих друзей, «почти родственников» – боевых коней. На берегу остались и «любушки» – походные жены холостых казаков, о чем писал в своих воспоминаниях начальник штаба 3-й Донской конной дивизии полковник С.К. Бородин[318]. Он был свидетелем того, как один казачий офицер из его дивизии со слезами на глазах прощался с любимым конем, снимая с него седло и уздечку: «Эх, Васька! Вывозил ты меня из беды… а теперь оставляю тебя этой сволочи. Смотри, брат, не вози красного, сбей его с седла, как сбивал ты всякого, пока я не завладел тобой. Прощай, Васька!»[319]

Эвакуировавшийся из Керчи известный донской поэт Н.А. Келин вспоминал момент расставания с родиной: «Взглянув на тихо уходящий берег, я увидел брошенных нами коней, которые смотрели на уходящие пароходы и, подняв головы, тихонько ржали. Вон несколько из них, войдя в воду, поплыли за нами, и один казак, вероятно, узнав своего коня, судорожно схватил винтовку. Перекрестившись, он начал стрелять в него, но пули летели мимо. Казак не выдержал, махнул рукой и скрылся в трюме»[320].

Есаул Атаманского полка Донского корпуса Николай Туроверов как никто с болью душевной отразил эту трагедию в своем стихотворении:

О том, в какие тяжкие условия попали донцы на кораблях, рассказал в своих воспоминаниях офицер Гундоровского казачьего полка Н.В. Золотов, эвакуировавшийся на транспорте «Екатеринодар». «Теснота, которая оказалась на пароходе, превзошла ожидания самой пылкой фантазии. Поистине, негде было упасть яблоку. Кое-как удалось расчистить себе место, чтобы стать, и в таком положении ждать лучшего времени для подыскания более удобного уголка… Каждый сознавал, какое великое событие совершается в его жизни. Россия покинута. Оставлен родной край. Оставлены жена, мать, дети, словом, все близкое и дорогое. Оставлено на неопределенное время, может быть, для некоторых навсегда. На глазах многих сверкали слезы…»[321]

Эвакуировавшийся на транспорте «Рион» журналист, бывший начальник отдела печати Гражданского управления Правительства Юга России Г.В. Немирович-Данченко писал, вспоминая жуткую атмосферу эвакуации: «Еще на берегу чернела густая толпа народа, когда трапы начали панически убирать… и доступ на теплоход был прекращен… Кто-то застрелился, оставив на берегу ребенка, кого-то вытаскивали из воды… Вся палуба – сплошной военный лагерь… Вся эта публика чертыхается, чавкает, храпит, толкается отчаянно коленями и локтями, орет и запугивает друг друга чудовищными угрозами. То тут, то там разнимают сцепившихся тыловых полковников и капитанов, готовых друг друга застрелить из-за кружки кипятку или передвинутого чемодана. Ходят друг другу по ногам, обливают кипятком, ругаются в очередях у уборных площадной бранью, не стесняясь близостью женщин и детей.

А в каютах расположилась привилегированная публика, в погонах и без оных. Вся тыловая накипь, квалифицированные авантюристы, шакалы и гиены гражданской войны со своими самками, червонные валеты в фантастических формах, исполненные показного апломба, способные на любую низость»[322].

Жуткие сцены при посадке на пароход «Саратов» описал в своем отчете начальник эшелона этого парохода. «Чувство страха, близкое к панике, остаться на берегу, доминировало над всеми, – писал он. – И потому каждый стремился к пароходу, стараясь всеми способами забраться на него, хотя бы даже потерей скудного и легковесного багажа. Были случаи, когда члены семейств бросали своих близких и родных. В одном случае муж бросил жену, в другом мать детей, оставив их на берегу в Севастополе. Многие, даже почтенного возраста, и люди в чинах, не имея возможности попасть на пароход по трапу, взбирались по канатам, оставляя на берегу все свое имущество»[323].

Вечером 31 октября (13 ноября) начали погрузку офицеры и солдаты только что прибывшего с фронта корпуса генерала А.П. Кутепова. Их погрузку прикрывали сильные заставы, состоящие из курсантов Алексеевского, Сергиевского артиллерийского и Донского атаманского училищ. Поскольку красные особо не напирали, поэтому погрузку кутеповского корпуса благополучно удалось завершить к утру следующего дня.

В десять часов утра 1 (14) ноября генерал Врангель вместе с командующим флотом контр-адмиралом Кедровым на катере объехал все грузящиеся суда. По многочисленности и скученности людей на палубах Врангель определил, что погрузка почти закончилась. Увидев катер главнокомандующего, с кораблей женщины стали махать платками, мужчины фуражками, крича приветствия и «ура!» «Больно сжималось сердце, – вспоминал этот момент Врангель, – и горячее чувство сострадания, умиления и любви ко всем этим близким сердцу моему людям наполняли душу»[324].

Завершив погрузку и дав прощальный гудок, корабли ушли в открытое море, «на туретчину». Рейд заметно опустел. В южной бухте на якоре остался стоять крейсер «Генерал Корнилов», на котором должен был эвакуироваться со штабом главнокомандующий, и пароход «Херсонес», который должен был принять на борт последние армейские заставы. Внушительной массой на рейде вырисовывался шеститрубный крейсер «Вальдек Роше», рядом с которым на якорях стояли французские миноносцы и большие транспорты, на которых должны были эвакуироваться основные корпуса Русской армии Врангеля.

Проводив корабли, главнокомандующий вернулся в гостиницу «Кист». Здесь его уже ждали десять офицеров от десяти полков Корниловской, Марковской и Дроздовской дивизий; Врангель в простой, вовсе не торжественной обстановке, вручил десять Николаевских наградных знамен, которые он не смог вручить отличившимся полкам при последней поездке на фронт. «Почти три года существовали полки – дети революции или вернее «контрреволюции», три года сражались, и сражались геройски, и какая насмешка судьбы! Получили знамена лишь в тот день, когда покидали последний клочок русской земли, прекращали борьбу, а может быть и свое существование. Впрочем, кто знает, это могло быть насмешкой и не судьбы…», – записал в своем дневнике присутствовавший при этой церемонии журналист отделения связи штаба Врангеля А.А. Валентинов[325].

К двенадцати часам дня 1 (14) ноября снялись последние заставы юнкеров и выстроились на площади перед опустевшей гостиницей «Кист». Поздоровавшись с юнкерами, Врангель сказал: «Благодарю вас за славную службу, господа юнкера! Оставленная всем миром, обескровленная армия, боровшаяся не только за наше русское дело, но и за дело всего мира, оставляет родную землю. Мы идем на чужбину, идем не как нищие с протянутой рукой, а с высоко поднятой головой, в сознании выполненного до конца долга. Мы вправе требовать помощи от тех, за общее дело которых мы принесли столько жертв, от тех, что своей свободой и самой жизнью обязан этим жертвам»[326].

Крикнув бодрое «ура!», юнкера стали грузиться на корабли, которые вскоре вышли в открытое море. С берега им махали платками, шляпами, многие плакали. Врангель еще некоторое время общался с собравшимися на берегу провожающими. Неожиданно к нему подошел невесть как оказавшийся на пристани глава американской военной миссии адмирал Мак-Колли. Пожав руку Врангелю он сказал по-английски: «Я всегда был поклонником вашего дела и более чем когда-либо являюсь таковым сегодня»[327].

В это время из опустевшего здания гостиницы «Кист» выходит небольшая группа военных: это последние телеграфисты, державшие связь с фронтом. С чувством выполненного долга они направляются к транспорту «Херсонес» и молча грузятся на него. За ними следуют ординарцы во главе с офицером в чине ротмистра: это последние чины Русской армии, которые оставались на берегу до последней минуты. На «Херсонесе» не хватает места, и в воду полетели ящики со снарядами и мешки с солью.

В половине третьего дня на Графской пристани появляется главком Русской армии генерал-лейтенант П.Н. Врангель. На нем серая офицерская шинель и фуражка Корниловского ударного полка. Его сопровождают начальник штаба армии генерал-лейтенант Шатилов, генералы Коновалов и Скалой, начальник связи, адъютант и несколько лейб-казаков[328]. Разместившись на катере, в 2 часа 40 минут Врангель со штабом покинул Севастополь. Навсегда…

Приблизившись к крейсеру «Генерал Корнилов», главкомовский катер причалил к правому борту и под звуки «Встречного марша», который играл корабельный оркестр, барон Врангель по трапу поднялся на борт крейсера. Приняв рапорт капитана, главком сказал краткую речь выстроенной у борта команде, смысл которой заключался в том, что «Русская армия принуждена оставить родную землю с надеждой продолжить борьбу в других обстоятельствах».

Присутствовавший при этом офицер штаба армии военный журналист А.А. Валентинов записал свои впечатления позже в дневнике: «Вспоминается солнечное утро 25-го марта. Первый парад в Крыму. Вспоминается другая речь, другое настроение. При взгляде на эту высокую фигуру, на осунувшееся, похудевшее лицо, в памяти воскресает вдруг образ старого железного рыцаря средневековой легенды»[329].

Завершив церемонию встречи, П.Н. Врангель приказал поднять над кораблем свой флаг и прошел в отведенное ему на корме адмиральское помещение – просторную кают-кампанию. Кроме главнокомандующего Врангеля и начальника штаба Русской армии генерала Шатилова на крейсере «Генерал Корнилов» разместились: генерал Скалой и генерал Коновалов со своими штабами, командующий флотом контр-адмирал Кедров и его начальник штаба, а также донской войсковой атаман А.П. Богаевский.

Предназначавшийся по первоначальному плану эвакуации только для главнокомандующего и высших офицеров Русской армии, крейсер «Генерал Корнилов» вскоре вынужден был принять на борт служащих центральных учреждений, семей морских офицеров и частной публики, не поместившихся на других судах. В результате, крейсер «Генерал Корнилов» оказался перегружен, как и все другие корабли. «Все палубы, трюмы, кубрики, все было переполнено беженцами, вещами, – писал находившийся на крейсере офицер из штаба Врангеля К. Тимофеевский. – Команда ютилась вперемежку с частной публикой. Около кухни в каком-то закоулке были скучены даже свиньи – собственность команды. Публика самая разнообразная. Стоят матросы и оживленно беседуют с кем-то; оказывается, происходит товарообмен, меняют на предметы питания, боясь голодовки. Вот рядом группа казаков из конвоя. Яркие красные бескозырки резко выделяются среди общего серого тона. Проходит судовой священник, какие-то офицеры, у всех озабоченный вид: как бы лучше устроиться, разместиться, но все же видна радость на всех лицах, радость избавления от опасности, может быть, от смерти»[330].

В четвертом часу на крейсере «Генерал Корнилов» поднимают якорь, и он, дымя черным густым дымом, медленно выходит из Южной бухты, и пройдя вдоль Приморского бульвара, остановился на якорь у Стрелецкой бухты. Здесь до полтретьего ночи крейсер стоял на якоре, ожидая, когда закончится погрузка последних кораблей.

Из доклада флаг-офицера командующему флотом выяснилось, что на берегу осталось около двухсот донских казаков – последние оставшиеся войска. Врангель приказал контр-адмиралу Кедрову подобрать донцов и двигаться в Ялту, чтобы проконтролировать там эвакуацию войск и населения.

В Ялту прибыли в девять часов утра 2(15) ноября. Погрузка на корабли почти закончилась; у пристани стояли пароходы «Крым» и «Русь», на которые грузились последние сотни конницы генерала И.Г. Барбовича. На крейсер «Генерал Корнилов» к барону Врангелю прибыл командир французского крейсера «Вальдек Роше» и проинформировал о ходе эвакуации из Ялты. Чтобы лично проверить ход эвакуации, Врангель на шлюпке съехал на ялтинскую набережную. «В городе было полное спокойствие, улицы почти пусты, – отметил П.Н. Врангель. – Я с начальником штаба флота капитаном 1 ранга Машуковым обошел суда, беседуя с офицерами и солдатами. Прикрывая отход пехоты, наша конница сдерживала врага, а затем, быстро оторвавшись, усиленными переходами отошла к Ялте. Красные войска значительно отстали и ожидать их прихода можно было не ранее следующего дня. Я вернулся на крейсер «Генерал Корнилов»[331].

В два часа дня 2 (15) ноября все корабли из Ялты снялись с якорей и двинулись к Феодосии, чтобы и там проследить за посадкой на корабли. За русскими кораблями двигался французский крейсер «Вальдек Роше» с контр-адмиралом Дюменилем.

На середине пути кораблям Врангеля встретился огромный транспорт «Дон», на котором эвакуировались кубанские казаки во главе с генерал-лейтенантом М.А. Фостиковым. Главнокомандующий приказал спустить шлюпку и проследовал на транспорт, чтобы у генерала Фостикова узнать, как идет эвакуация из Феодосии. Кубанец доложил, что в Феодосии погрузка прошла не совсем удачно: из-за нехватки тоннажа 1 – я Кубанская дивизия генерала Дейнеги не смогла погрузиться и пошла на Керчь в надежде сесть на корабли там.

В Феодосии на железнодорожном вокзале были оставлены раненые солдата и офицеры Виленского полка, всего около ста человек. По Международной конвенции «О законах и обычаях сухопутной войны», которую большевики обязались соблюдать, раненых не могли расстрелять. Однако как только 16 ноября красные вошли в город, они тут же начали расправляться с ранеными военнослужащими Русской армии барона Врангеля. Все они после унижений и издевательств были расстреляны здесь же на вокзале[332].

Вернувшись на крейсер «Генерал Корнилов» барон Врангель распорядился послать радиограмму генералу Ф.Ф. Абрамову в Керчь с приказом во что бы то ни стало дождаться кубанцев Дейнеги и погрузить их на корабли.

В девять часов утра 3 (16) ноября корабли П.Н. Врангеля вошли в Феодосийский залив и стали на якоря. Телеграфисты приняли телеграмму командующего Донским корпусом Ф.Ф. Абрамова, в которой сообщалось, что «кубанцы и терцы прибыли в Керчь, погрузка идет успешно, но не хватает тоннажа». Главнокомандующий послал в Керчь начальника штаба флота капитана 1 ранга Н.Н. Машукова на ледоколе «Гайдамак» и с только что прибывшем из Константинополя транспортом «Россия», чтобы подразгрузить до крайности перегруженные баржи с эвакуировавшимися кубанцами и терцами в Керчи.

Успешной погрузке способствовала и теплая солнечная погода, установившаяся в эти дни после недавних жестоких морозов. «Море, как зеркало, отражало прозрачное голубое небо, – вспоминал этот момент П.Н. Врангель, – Стаи белоснежных чаек кружились в воздухе. Розовой дымкой окутан был берег»[333].

Вскоре пришла радиограмма из Керчи от капитана I-го ранга Машукова, в которой сообщалось, что в городе «посадка закончена, войска с барж пересажены на «Россию», взяты все до последнего солдата». После получения этого сообщения французский крейсер «Вальдек Роше» (между прочим, на крейсере находился майор Зиновий Пешков, старший брат Я.М. Свердлова и крестник Максима Горького) с контр-адмиралом Дюменилем на борту, дав салют из 21 выстрела и подняв на мачте флаг главнокомандующего Русской армии, двинулся в сторону Константинополя. Крейсер «Генерал Корнилов» ответил тем же, подняв на мачте французский флаг. Вскоре на имя генерала Врангеля от контр-адмирала Дюме-ниля пришла радиограмма, в которой говорилось: «В продолжении семи месяцев офицеры и солдаты армии Юга России под Вашим командованием дали блестящий пример. Они сражались против в десять раз сильнейшего врага, стремясь освободить Россию от постыдной тирании. Борьба эта была слишком неравной и Вам пришлось покинуть Вашу родину, – я знаю, с каким горем. Но вы имеете удовлетворение в сознании образцово проведенной эвакуации, которую французский флот, Вам оказавший от всего сердца содействие, счастлив видеть столь блестяще законченной. Ваше дело не будет бесплодным: население Юга России быстро сумеет сравнить Вашу справедливую и благожелательную власть с мерзким режимом советов. Вы тем самым окажете содействие прозрению и возрождению Вашей страны. Горячо желаю, чтобы это произошло в скором времени. Адмирал, офицеры и матросы французского флота низко склоняются перед генералом Врангелем, отдавая дань его доблести»[334].

Вечером ледокол «Гайдамак» вернулся из Керчи, присоединившись к ожидавшей его на Феодосийском рейде эскадре Врангеля. Можно было подводить итоги беспримерной эвакуации. Как отметил в своих мемуарах П.Н. Врангель, «на 126 судах вывезено 145 693 человека, не считая судовых команд… Огромная тяжесть свалилась с души. Невольно на несколько мгновений мысль оторвалась от горестного настоящего, неизвестного будущего. Господь помог исполнить долг. Да благословит он наш путь в неизвестность…»[335].

В половине второго ночи 4 (17) ноября крейсер «Генерал Корнилов» и другие корабли снимаются с якорей и идут вдоль берега по направлению к Севастополю, чтобы около южной его оконечности повернуть по направлению к Константинополю. Шли в кромешной тьме. «В нескольких шагах ничего не видно, – вспоминал очевидец этого перехода К. Тимофеевский. – Раздаются гудки и мерный звон колокола. Точно набат… Как тоскливо, точно похоронный звон. Какие-то мрачные мысли лезут в голову. Что впереди? Куда, зачем? Действительно чем-то погребальным веет от этого звона и непроницаемой завесы. Как-то сыро. Может быть, это действительно хоронят Россию? Может быть, никогда и не суждено нам ее увидеть снова? В далекие, неведомые чужие края, неизвестно на какие лишения…»[336].

Солнечным утром 4 (17) ноября корабли врангелевской русской эскадры достигли южной оконечности Крыма и развернулись здесь, взяв курс в открытое море, на Константинополь. «Едущие облепили борта и в последний раз смотрят на берега Крыма, наслаждаясь чудесным видом южного побережья, – отметил в дневнике офицер штаба Врангеля, находившийся в это время на крейсере «Генерал Корнилов». – …На небе ни облачка. Легкий ветерок. Слегка прохладно. Вот виднеется Ялта. Спустя некоторое время различаются вершины Ай-Петри, Байдарские ворота, далеко позади вершина Могаби. Где-то далеко виднеется смутно Балаклавская бухта. Там Севастополь еще так недавно столица Южной России, оплот армии. Как-то странно, непривычно и даже жутко подумать, что теперь там льется невинная кровь, что торжествующие победители «мстят» своим бессильным врагам. Садится солнце. Быстро темнеет. Все жаждут посмотреть на последние уже туманные очертания родной земли… Спустилась ночь… Темно… Уже ничего не видно за кормой, но все же никто не сходит вниз, все продолжают смотреть в темную даль. На душе тоскливо… Прощай, Россия…»[337]. «Месть» со стороны большевиков, о которой писал штабной офицер А.А. Валентинов, как показало ближайшее будущее, была кровавой и чудовищно-средневековой…

Генерал Врангель до последнего стоял на палубе, вглядываясь в темные очертания крымских берегов. «Спустилась ночь. В темном небе ярко блестели звезды, искрилось море. Тускнели и умирали одиночные огни родного берега. Вот потух последний… Прощай, Родина!», – записал он на последней странице своих «Воспоминаний»[338].

Часть офицеров Русской армии во главе с генерал-лейтенантом Я.А. Слащевым-Крымским решительно не хотела признать очевидное поражение и требовали от Врангеля продолжить борьбу, высадив десант в тылу красных, «победить или умереть». На нервную телеграмму Слащева Врангель ответил коротко: «Желающим продолжать борьбу предоставляю полную свободу. Никакие десанты сейчас, за неимением средств, невыполнимы. Единственный способ – оставаться в тылу противника, формируя партизанские отряды. Если генерал Слащев решится на это – благословляю его на дальнейшую работу»[339].

Однако Слащев, трезво оценив сложившуюся обстановку, раздумал «спасать родину или умереть» и, погрузившись на ледокол «Илья Муромец», эвакуировался 31 октября (13 ноября) в Турцию. Не ужившись в эмиграции с недавними соратниками, генерал Слащев через матроса Баткина наладил связь с чекистами, был амнистирован и вернулся в Советскую Россию 3 ноября 1921 года на катере в результате спецоперации чекистов. Его приняли на службу в РККА, и он читал лекции по тактике на стрелково-тактических курсах усовершенствования командного состава РККА «Выстрел». 11 января 1929 года Слащева застрелил на пороге собственной квартиры курсант Московской пехотной школы Л.Л. Коленберг, мстя «Слащеву-вешателю» за гибель своего брата в Крыму. В художественном фильме-эпопее «Бег» Слащева под именем генерала Хлудова прекрасно сыграл актер Владислав Дворжецкий.

Оставленный белыми Севастополь совершенно изменил свой вид. «На улицах Севастополя царила зловещая тишина, – писал об этом времени журналист Григорий Раковский в своей книге «Конец белых». – Оживление наблюдалось лишь в районе вокзала, куда вливался беженский поток. На самом вокзале – ни души. Зеркальные поезда… Около них – груды винтовок, пулеметы, брошенные второпях чемоданы… Жители попрятались… Они переживали страшные часы. Проходя по Нахимовскому проспекту, можно было видеть массу битого стекла, Разбитые окна магазинов напоминали о погроме. Из окон выглядывали испуганные лица. Иногда, торопливо втянув голову в плечи, через улицу перебегал местный абориген. На базаре – несколько раскрытых ларьков. Десяток яиц стоит 75 000 рублей… Дорога к бухте была усеяна патронами, револьверами, тачанками без хозяев»[340].

Навстречу приближающимся красным кавалеристам из Севастополя с белым флагом вышли представители городского самоуправления, надеясь договориться с красным командованием о мирной передачи власти и предотвращения бесчинств и грабежей.

К сожалению, не все желающие смогли эвакуироваться из Севастополя. Успевший разместиться с детьми на французском крейсере «Вальдек Руссо», благодаря протекции эмиссара французского правительства и разведки майора французской армии Зиновия Пешкова, член 1-й Государственной Думы России и председатель земской управы Таврической губернии В.А. Оболенский вспоминал: «По бухте шныряли лодки с запоздавшими беглецами. Подъехав то к одному, то к другому отходящему пароходу, они молили взять их с собой. Но эвакуация закончилась, и пароходы равнодушно проходили мимо… Наш броненосец подобрал нескольких из этих несчастных людей, которым в Севастополь уже возврата не было»[341].

За исключением погибшего 9 (22) ноября от шторма старого эскадренного миноносца «Живой» который из-за отсутствия топлива шел на буксире с двумя сотнями чинов Донского офицерского полка, все суда с беженцами из Крыма благополучно добрались до Константинополя.

Для беженцев началась мучительно-тоскливая, полная лишений эмигрантская жизнь – «дожитье».

Оценку деятельности своих сподвижников в Крыму дал сам П.Н. Врангель: «История когда-нибудь оценит самоотречение и труды горсти русских людей в Крыму, которые в полном одиночестве на последнем клочке русской земли боролись за устои счастья человеческого, за отдаленные очаги европейской культуры. Дело русской армии в Крыму – великое освободительное движение. Это священная война за свободу и право»[342].

Крымская эпопея 1920 года целиком и полностью связана с именем и деятельностью генерала барона Петра Николаевича Врангеля – Правителя Юга России и главнокомандующего Русской армии этого периода.

Каким же был на самом деле Петр Николаевич Врангель и как оцениваются его деяния крымского периода? Не тот «черный барон», которого мы знали по большевистским карикатурам, а реальный человек, военачальник, политик, Обратимся к мнению тех, кто лично знал барона, долгое время работал с ним, видел его и в официозно-парадном блеске, и в повседневной напряженной военно-бытовой и административно-общественной жизни.

Все знавшие П.Н. Врангеля подчеркивали, что уже даже физическим обликом барон выделялся среди окружающих его людей: высокого роста, худощавый, с длинной шеей, удлиненным лицом и большими, несколько навыкате, глазами. «Неприятно поражала лишь его непомерно длинная шея, без всякого утолщения переходившая в затылок и как будто кончавшаяся на затылке, – вспоминал о встрече с Врангелем председатель земского комитета Таврической губернии, депутат 1-й Государственной Думы России Владимир Оболенский. – Такие шеи с плоским затылком обычно представляются мне принадлежностью глупых людей, но умные, проницательные глаза совершенно не гармонировали с «глупой» шеей, которая придавала всему облику Врангеля лишь какой-то привкус легкомыслия»[343].

Епископ Севастопольский Вениамин (И.А. Федченков), будучи главой «Управления военного и морского духовенства» всю Крымскую эпопею 1920 года проведший рядом с Врангелем, отзывался о нем в превосходных тонах. «Кто не видел его, тот не может представить себе исключительной силы впечатления, производимой его фигурой и внутренним духом. Необычайно высокий и необыкновенно тонкий, в кубанско-казацкой черкеске, перетянутый поясом, с рукой, покоящейся на кинжале, в мягких длинных сапогах, он сразу приковывал к себе внимание. Умные глаза, спокойное открытое уверенное лицо (совсем бритое), естественность поведения дополняли доброе и сильное впечатление. Но самое главное, что особенно важно было нам потом, это его способность воодушевлять и подбадривать своих сотрудников»[344].

Врангель обладал громким и уверенным голосом, которым владел почти в совершенстве, умея с успехом выступать перед войсками и штатской публикой. «Человек с темпераментом, он говорил веско, убедительно, позволяя себе даже демагогические выпады», – отмечал слушавший Врангеля полковник И.М. Калинин. Барон с детства обладал отменным здоровьем, «хотя при сильном волнении, вследствие полученной в бою контузии, появились очень болезненные сердечные спазмы»[345].

Знавший барона Врангеля еще молодым офицером генерал-лейтенант П.Н. Шатилов, начальник штаба Русской армии в Крыму, вспоминал: «Уже в молодых годах он имел удивительную способность необычайно ярко, образно и кратко высказывать суждения по всевозможным вопросам. Это делало его чрезвычайно интересным собеседником»[346].

Рано избрав путь военного, барон Врангель был весьма популярен в войсках. «Врангель был нашим любимым вождем. В нем воплощалась наша последняя надежда на победу в этой войне. Мы верили и любили его, нашего белого рыцаря», – писал капитан артиллерии Пронин[347]. Капитан артиллерии Орехов, вспоминая свою первую встречу с Врангелем, писал: «Когда вошел Врангель, было ощущение, что, повинуясь его властному виду, двери сами открываются перед ним… В тот момент он казался нам воплощением силы и могущества. Он вселял в нас веру и вернул душевное спокойствие».

Один из значительных русских военных историков XX века, автор четырехтомной «Истории русской армии», А.А. Керсновский (1907–1944), воевавший в составе Русской армии П.Н. Врангеля, писал в своей книге «Философия войны»: «Анализируя духовный облик Врангеля – блестящего военачальника, натуры глубоко интуитивной, мы констатируем его дефект как военачальника – недостаточную подчас зрелость суждений. Обстоятельство, вполне понятное и вполне простительное офицеру, в четыре года сделавшемуся из эскадронного командира командующим армией и в полтора года из начальника дивизии, главнокомандующим. Суворов потратил на это 40 лет. Одинаково молниеносную карьеру с Врангелем имел только Бонапарт. Но кто когда сосчитал бессонные ночи, которые в продолжении ряда лет просиживал над книгами безвестный артиллерийский поручик, в отличие от Врангеля манкировавший ради этого службой. У блестящего конногвардейца не могло быть тех досугов, и Бонапарт под Тулоном более подготовлен, чем Врангель на Кубани»[348].

По отношению к военному противнику П.Н. Врангель нередко проявлял жестокость, когда был убежден в необходимости применения крайних мер. Так, осенью 1918 года в боях на Северном Кавказе он приказал расстрелять весь командный состав красных, «вплоть до отделенных командиров». А в 1919 году во время эвакуации Царицына он приказал повесить начальника станции и двух его служащих, подкупленных коммерсантами, желавшими без очереди вывезти свои товары, вместо эвакуации раненых и больных[349]. В Крыму при Врангеле, как отмечал председатель Таврической губернской земской управы, член 1-й Государственной Думы России В.А. Оболенский «в области репрессий по отношению к населению не все было благополучно. Хотя террор стал менее случайным, он все же оставался чрезмерным. По-прежнему производились массовые аресты не только виновных, но и невиновных, по-прежнему над виновными и невиновными совершало расправу упрощенное военное правосудие»[350].

Не останавливался Врангель перед жесткими мерами при наведении порядка и среди своих войск, и на подконтрольной ему территории. Когда в апреле 1920 года генерал Кутепов «железной рукой приводил свои войска в порядок, беспощадно предавая военно-полевому суду и подвергая смертной казни грабителей и дезертиров», на него Врангелю пожаловался городской голова Симферополя Усов, рассчитывая на его поддержку Каково же было удивление Усова, когда на аудиенции Врангель, не подав ему руки и не предложив сесть, жестко сказал: «На мне лежит ответственность перед армией и населением и я действую так, как мой ум и моя совесть мне повелевают. Вы на моем месте действовали, конечно, иначе, однако судьба во главе русского дела поставила не вас, а меня, и я поступаю так, как понимаю свой долг. Для выполнения этого долга я не остановлюсь ни перед чем и без колебания устраню всякое лицо, которое мне в выполнении этого долга будет мешать. Вы протестуете против того, что генерал Кутепов повесил несколько десятков вредных армии и нашему делу лиц. Предупреждаю вас, что я не задумаюсь увеличить число повешенных еще одним, хотя бы этим лицом оказались вы»[351].

Так же жестко ответил Врангель на протесты председателя Таврической губернской земской управы В.А. Оболенского по поводу неоправданно жестких действий начальника особого отдела штаба Русской армии генерала Климовича, засадившего в тюрьмы Крыма, не только реальных противников власти, но и случайных людей. «Конечно, у Климовича есть свои недостатки, но на таком посту должен находиться специалист своего дела», – холодно ответил Врангель Оболенскому[352].

Уверенно жестко поступил Врангель во время эвакуации из Крыма в ноябре 1920 года, когда по воспоминаниям офицера штаба Русской армии

A. А. Валентинова, в Севастополе «на одной из пристаней какой-то офицер пытался стрелять и ссаживать уже погрузившихся, но он был расстрелян, и главнокомандующий заявил на их просьбу в поддержании порядка: «Я прикажу расстрелять еще сотню, но наведу порядок…»[353].

Высокую оценку П.Н. Врангелю, как политическому и военному лидера, дал выдающийся российский политик, публицист и общественный деятель

B. В. Шульгин, встречавшийся с бароном в 1920 году в Крыму. В своей книге мемуаров «1920» Василий Шульгин писал: «Отворяется дверь, и на пороге появляется высокая фигура того, кого со злости большевики называют «крымским ханом». Меня поразила перемена в его лице. Он помолодел, расцвел. Казалось бы, что тяжесть, свалившаяся на него теперь, несравнима с той, которую он нес там, в Царицыне… В этом человеке чувствовался ток высокого напряжения. Его психологическая энергия насыщала окружающую среду и невидимыми проводниками доходила до тех мест, где начинались непосредственное действие. Эта непрерывно вибрирующая воля, вера в свое дело и легкость, с которой он нес на себе тяжесть власти, которая не придавливала его, а, наоборот, окрыляла, – они-то и сделали это дело удержания Тавриды, дело, граничащее с чудесным…»[354].

Василий Шульгин отметил еще одно важное качество Врангеля, как политика – реализм и прагматизм. Он не ставил себе и народу фантастических, нерешаемых в тех условиях задач. «Я не задаюсь широкими планами… – говорил он Шульгину. – Политику завоевания России надо отставить… Нельзя воевать со всем светом… Я отлично понимаю, что без помощи русского населения нельзя ничего сделать… Я добиваюсь, чтобы в Крыму, чтобы хоть на этом клочке, сделать жизнь возможной: идет земельная реформа, вводится волостное земство, заводится порядок и возможная свобода… Никто тебя не душит, никто тебя не мучает – живи, как жилось…»[355].

Сильную волю, решительность, постоянный настрой на борьбу видели у Врангеля почти все, общавшиеся и работавшие с ним. «Врангель принадлежал к числу тех политических деятелей, для которых борьба– естественная стихия, – отмечал с восторженным почитанием относившийся к Врангелю российский юрист, ведущий журналист крымской газеты «Великая Россия» Н.Н. Чебышев. – И чем непреодолимее было препятствие, тем охотнее, радостнее он на него шел. В нем был «боевой восторг», то, что делало его военным с головы до пяток, до малейшего нерва в мизинце. Но он был не только военным, не только военачальником, не только бойцом, рвущимся принять личное непосредственное участие в сражении. Врангель имел дар и вкус к организационной работе, управлению людьми и влиянию разумом, волей, искусными ходами виртуоза-шахматиста для осуществления поставленных им себе политических целей на благо русского дела, как он это благо понимал… Природа вооружила его разум стальной пружиной крепкой воли, а кроме того – тем духовным возбуждением, подъемом, с оттенком экстаза, который позволяет избраннику и видеть над головами других, и ярче, глубже чувствовать и хранить в неудачах незыблемость духа»[356].

Известный политический и общественный деятель России, экономист и публицист П.Б. Струве, в 1920 году работавший начальником Управления иностранных дел (министр иностранных дел) в Правительстве П.Н. Врангеля, отмечал «присущий Врангелю как живой личности самородный дар властвовать, приказывать и управлять. Гений властвования был тут прежде всего заключен в изумительную соответственную, сродную ему, адекватную телесную оболочку… И отдельным людям, и целым толпам передавалось сразу и неотразимо некое ощущение властной силы, заключенной в внушительной фигуре Врангеля. Но огромный рост физически знаменовал именно соответствие чему-то высшему и духовному. Физическому облику силы соответствовали и свойства духа: богатое воображение, крепкая воля, неукротимая действенность. Творческое воображение барона постоянно работало, ставило задачи, искало путей для действий, на которые могла бы направиться воля, в которых могла бы разрядиться присущая Врангелю изумительная энергия. Эта воля поддерживалась, эта энергия питалась громадным, но подлинно историческим честолюбием и глубоким, органическим, неотъемлемым от его личности, патриотизмом служения России…»[357].

Примерно так же характеризует П.Н. Врангеля работавший с ним в 1920 году председатель земского совета Таврической губернии, депутат 1-й Государственной Думы России В.А. Оболенский. «Высокая, стройная и гибкая фигура барона Врангеля, имевшего вид «джигита» в черной черкеске, его странное, удлиненное лицо с живыми, несколько волчьими глазами, произвели на меня сильное впечатление, – отметил он после первой встречи с бароном. – Во всем – в манере говорить, в нервных повелительных жестах, во взгляде и голосе – чувствовался сильный, волевой и решительный человек, созданный быть вождем… Врангель не возбуждал к себе такого непосредственного доверия, как Деникин, но в противоположность Деникину он не в предвзятых идеях, а в самой жизни старался почерпнуть руководящие нити своей политики. Он жадно ловил впечатления на фронте и в тылу, и к каждому своему собеседнику, хотя бы он не разделял его взглядов, относился с живейшим интересом. В трудную и ответственную минуту, когда по сделанному тогда им признанию, у него на победу оставалось не больше одного шанса из ста, он подходил к власти без определенной программы, с верой в свою интуицию и в уменье делать практические выводы из опыта жизни. Он ставил себе определенную цель, а средства готов был выбирать любые… Мне казалось, что наконец у кормила южнорусской власти стал нужный для нее человек, человек, вышедший из правых кругов, но обладающий большим запасом оппортунизма, а отчасти и авантюризма – качествами отрицательными для политика нормального времени, но необходимыми для вождя во время гражданской войны»[358].

Своих соратников и исполнителей П.Н. Врангель подбирал, как считают некоторые исследователи биографии барона, не по личному расположению и родству, не по партийной принадлежности, а исключительно по деловым качествам конкретного человека, необходимыми для реализации его военно-политических целей. Реально осознавая свою неосведомленность в вопросах экономики, науки, торговли, пропаганды, Правитель Крыма не стеснялся советоваться с профессионалами. «Он приемлет все, что целесообразно, он без предрассудков готов назначить кого угодно на какой угодно пост, если подходящий человек», – говорили его служащие[359].

«Он был очень умен, удивительно быстро и тонко разбирался в людях. Разбирался в каждом человеке в отдельности и в психологии больших соединений, именуемых массами… Врангель был надпартийным; иным он тогда и не должен был быть. Он объединял большое количество людей, объединял массу, чрезвычайно разнородную. Надо было выбирать: или укреплять ту или иную эмигрантскую группу, или укреплять дело противобольшевистской борьбы… Он обладал тем, что составляет магическую силу вождя: его знали все как вождя», – писал публицист Н.Н. Чебышев[360].

«Врангель всех звал за собой, но не для совместного сотрудничества, а в услужение себе, – несколько по-иному оценивал этот же аспект деятельности барона в Крыму начальник военно-судной части штаба Донского корпуса И.М. Калинин. – Аристократ и вместе с тем солдат, он мог быть только самодержцем… Никак нельзя отрицать, что барон наряду., с чисто наполеоновским честолюбием обладал энергией, решимостью, даже политической изворотливостью. Но при всем том в условиях 1920 года эта последняя ставка павшего социально-политического строя уже была несерьезная»[361].

«Врангель крайне честолюбив, ради своей выгоды готов потопить кого угодно; не терпит подчиненных с умом и сильным характером, не держит своего слова; ставит свой интерес выше всякой идеи», – отзывался о бароне комендант и начальник гарнизона города Симферополя с апреля по ноябрь 1920 года, соратник генерала Я.А. Слащева полковник Э. П. Гильбих (1880–1931)[362].

«Врангель – честолюбив, властолюбив, хитер и в душе предатель, но самый умник из оставшихся генералов», – писал соратник барона, один из талантливейших генералов крымского периода, командующий 2-м армейским корпусом генерал-лейтенант Я.А. Слащев, которому Врангель за успехи в обороне Крыма от большевиков летом 1920 года присвоил почетное наименование «Слащев-Крымский» и который в 1921 году вернулся в Советскую Россию[363].

Честолюбие и властолюбие Врангеля отмечал его верховный начальник А.И. Деникин, отдавший ему власть над Вооруженными силами Юга России. Он отмечал в письме к Врангелю: «Милостивый государь, Петр Николаевич!.. Если у меня и было маленькое сомнение в Вашей роли в борьбе за власть, то письмо Ваше рассеяло его окончательно… Для подрыва власти и развала Вы делаете все, что можете. Когда-то, во время тяжкой болезни, постигшей Вас, Вы говорили Юзефовичу, что Бог карает Вас за непомерное честолюбие… Пусть Он и теперь простит Вас за сделанное Вами русскому делу зло»[364].

«Достаточно умный, честолюбивый, себялюбивый и страдающий манией величия… В выборе помощников не терпит людей с собственным мнением. Большой интриган. Твердости нет. Начальник штаба и) начальник контрразведки имеют на него влияние», – писал о П.Н. Врангеле помощник военного министра в Правительстве Юга России, инспектор артиллерии Крымского корпуса Я.А. Слащева генерал-майор А.С. Мильковский[365].

«Безмерно честолюбивый, полный кавалерийского пыла и задора, он рвался к власти и ратным подвигам, воспламененный той славой, которая окружала исторические имена его предков. Один из них был сподвижником доблестного шведского короля Густава-Адольфа и прославил имя в 30-летнюю войну. Дряблость Деникина возмущала твердое готское сердце барона. Беспросветное пьянство, дебоши и хулиганства любимцев Деникина, Шкуро и Покровского, претили его аристократическому вкусу. Ему казалось, что он… создал бы из южнорусского хаоса не только прочный, единый фронт, но и выковал бы прообраз сильной, обновленной России», – писал о Врангеле начальник военно-судной части штаба Донского корпуса полковник И.М. Калинин[366].

Начальник информационного отдела при штабе Русской армии генерала Врангеля философ и правовед, один из идеологов евразийства профессор Н.Н. Алексеев (1879–1964) так характеризовал его: «Врангель красив, статен, а главное – его отмечал действительный, не напускной лоск обращения. Внешне он был человеком, который мог очаровать, но я не заметил в нем черт, изобличающих гипнотизирующее излучение власти»[367].

Будучи убежденным монархистом, Врангель тем не менее, в крымский период своей военно-политической деятельности стремился опираться на все политически разнородное крымское общество и общественное мнение. Это умение ладить с различными общественно-политическими силами Крыма 1920 года отметил начальник Управления иностранных дел Врангеля Петр Струве. Он писал: «У Врангеля, при всей его воли, воспитанной в военных казармах, было замечательное понимание общественного мнения, как реального политического фактора и довольно тонкое чутье общественных настроений – человек такого склада ума мог бы быть на месте и как диктатор, и как конституционный монарх, и как руководитель правительства в нормальной (юридически) обстановке конституционно-монархического или республиканского строя»[368].

П.Н. Врангель, как никто из вождей Белого дела, умел использовать в своей военно-политический деятельности средства общественной пропаганды, прекрасно владея устным и письменным словом. В этой связи достаточно посмотреть его приказы и обращения к русским людям, объясняющим цель его борьбы со всемирным злом – большевизмом. Они написаны точно, эмоционально-подкупающе и доступно-просто. Очень точно определил он название возрожденной им в Крыму армии – Русская армия, а не «Крымская русская армия», как ему предлагали, и его гражданский титул – Правитель Юга России.

С детства воспитанный в православных традициях, генерал Врангель всю жизнь оставался верующим воцерковленным человеком. «Я сам человек верующий и придаю огромное значение религиозному воспитанию», – говорил он журналисту и военному корреспонденту Белого стана Г.Н. Раковскому[369]. Религия и церковная организация прагматично использовались Врангелем в его государственной деятельности в Крыму Однако он не был слепым религиозным фанатиком, в узком кругу единомышленников и сослуживцев довольно иронично высказываясь «о некоторых внешних аспектах религиозных нравов»[370].

Противники барона обвиняли его во властолюбии, жестокости, популизме, жажде славы (и это было!), но практически никто (кроме обиженного на него Я.А. Слащева-Крымского) не обвинял Врангеля в жажде наживы и личной денежной непорядочности. И потеряв Крым и титул Правителя Юга России, Врангель прибыл в Стамбул небогатым человеком настолько, что не смог выехать в Сербию, как планировал[371].

«Это был выдающийся человек, – писал о Врангеле корреспондент лондонской газеты «Таймс» Сэмюэль Хор, знавший Врангеля по Крыму. – Вспомним добрым словом храброго офицера, верно служившего делу союзников, и главнокомандующего, который потерпел поражение только из-за трагического стечения обстоятельств[372].

Откликнувшись на преждевременную смерть генерала П.Н. Врангеля, последовавшей 25 апреля 1928 года в Брюсселе, выдающийся русский ученый-философ, писатель и публицист Иван Александрович Ильин писал: «Чем же он был для нас? Неисчерпаемым источником веры, силы и уважения к самим себе… Что мы осязали в нем, что видели? Законченное совестное благородство. Мужественную, неистощимую волю. Дальнозоркую, утонченную интуицию… И Россия никогда не забудет ни его имени, ни его доблести, ни его идеи…»[373]. Конечно, это слишком восторженная оценка реального вклада П.Н. Врангеля в историю России, но то, что это знаковая и значительная историческая фигура периода Гражданской войны в России, вполне можно согласиться.

Памятник Главнокомандующему Русской армии 1920 года генерал-лейтенанту П.Н. Врангелю – первый в России.

Фото: http://mkrf.ru

Мемориальная доска с этого памятника. Фото: http://mkrf.ru

В сентябре 2016 года в крымском городе Керчи, откуда в ноябре 1920 года ушли последние корабли Русской армии Врангеля, был установлен первый в России памятник главнокомандующему этой армией генерал-лейтенанту П.Н. Врангелю. Памятник в виде часовенки с крестом и белым скульптурным портретом Врангеля работы скульптора Андрея Клыкова поставлен на территории церкви апостола Андрея Первозванного по благословению митрополита Феодосийского и Керченского Платона[374].

Как ни тяжко было покидать родину крымским беженцам, но они, уйдя на чужбину, спасли себе жизни, свои семьи, человеческое достоинство, они не знали тюрем и концлагерей. Многократно тяжелее, трагичнее оказалась судьба тех, кто не сумел эвакуироваться или добровольно остался в большевистском Крыму, надеясь на великодушие победителей.

Несмотря на объявленную Реввоенсоветом Южного фронта 12 ноября 1920 года амнистию сдавшимся военнослужащим Русской армии барона Врангеля, сразу же после захвата большевиками Крыма начался чудовищный большевистский террор, и «всероссийское бедствие» захлестнуло и некогда процветающий полуостров. С ноября 1920 года по ноябрь 1921 года в Крыму со средневековым зверством физически уничтожались так называемые «классовые враги» большевистского государства (представители высшего дворянства, эсеры, меньшевики, кадеты, интеллигенция, духовенство, офицеры и др.), по разным причинам оставшиеся на полуострове после эвакуации армии П.Н. Врангеля.

Еще до революции 1917 года террор был теоретически обоснован в работах большевистских вождей, как оправданное средство в период «наивысшего обострения классовой борьбы, как тактический способ в достижении стратегической цели – захвата и удержания власти». Террор в Крыму был тайно санкционирован центральным большевистским руководством и организовывался местной партийной и чекистской властью. Нелишне отметить, что еще 28 июня 1920 года, то есть до начала наступления Красной армии в Крыму, член Реввоенсовета РСФСР И.В. Сталин в телеграмме на имя наркома по военным и морским делам Л.Д. Троцкого писал, что «приказ о поголовном истреблении врангелевского комсостава планировалось дать к моменту начала общего наступления на Крым»[375].

17 ноября (н. ст.) 1920 года, когда в Севастополе и на всем Крымском полуострове установилась большевистская власть, последовал приказ Крымского ревкома за № 4 (43), который объявил себя властью «впредь до избрания рабочими и крестьянами Крыма советов». В приказе говорилось: 1. Всем иностранно-подданным, находящимся на территории Крыма, приказывается в 3-дневный срок явиться на регистрацию. Лица, не зарегистрировавшиеся в указанный срок, будут рассматриваться как шпионы и преданы суду Ревтрибунала по всем строгостям военного времени. 2. Все лица, прибывшие на территорию Крыма после ухода Советской власти в июне 1919 года, обязаны явиться для регистрации в 3-дневный срок. Неявившиеся будут рассматриваться как контрреволюционеры и предаваться суду Ревтрибунала по всем законам военного времени. 3. Все офицеры, чиновники военного времени, солдаты, работники в учреждениях добрармии обязаны явиться для регистрации в 3-дневный срок. Неявившиеся будут рассматриваться как шпионы, подлежащие высшей мере наказания по всем строгостям законов военного времени. Пред. Крымревкома Бела Кун. Управделами Яковлев[376].

Днем ранее, 16 ноября 1920 года, председатель ВЧК Ф.Э. Дзержинский в секретной шифровке начальнику особого отдела Южного фронта В.Н. Манцеву приказывал: «Примите все меры, чтобы из Крыма не прошли на материк ни один белогвардеец… Будет величайшим несчастьем республики, если им удастся просочиться. Из Крыма не должен быть пропускаем никто из населения…»[377].

6 декабря 1920 года председатель Совнаркома В.И. Ленин, выступая на совещании актива московской организации РКП (б), сказал: «Сейчас в Крыму 300 тысяч буржуазии. Это источник будущей спекуляции, шпионства, всякой помощи капиталистам. Но мы их не боимся. Мы говорим, что возьмём их, распределим, подчиним, переварим»[378].

Заместитель председателя Реввоенсовета РСФСР Э.М. Склянский в своих телеграммах в Крымский Реввоенсовет писал: «Война продолжится, пока в Красном Крыму останется хоть один белый офицер»[379]. Председатель Крымского ревкома венгерский коммунист Бела Кун ответил своему шефу Склянскому. что «Крым – это бутылка, из которой ни один контрреволюционер не выскочит, а так как Крым отстал на три года в своём революционном развитии, – то быстро подвинем его к общему революционному уровню России…»[380].

25 декабря 1920 года, в дополнение к своему приказу от 17 ноября, Крымский ревком издал новый приказ за № 167. Согласно этому приказу все уездные и городские ревкомы Крымского полуострова были обязаны в 10-дневный срок произвести регистрацию всех бывших офицеров, военных чиновников, жандармов, полицейских, государственных служащих, занимавших при антибольшевистской власти ответственные посты, духовенства, собственников, чьё имущество исчислялось стоимостью свыше 25 тысяч рублей по ценам мирного времени, всех лиц, прибывших в Крым в периоды с 1 февраля 1918 года до марта 1919-го и с 1 июня 1919 года до падения власти барона Врангеля. Как и в первом приказе, ослушникам, которые не явятся на регистрацию, грозил суд «революционного трибунала» и наказания, полагавшиеся «контрреволюционерам», то есть тюрьма, концлагерь или расстрел[381].

Наивно поверившие лживым большевистским обещаниям амнистии, явившиеся на пункты регистрации офицеры, военные чиновники, духовенство, журналисты и другие «классово чуждые пролетариату элементы» тут же задерживались. Для содержания в заключении прежде всего использовались городские тюрьмы. Но поскольку задержанных оказалось больше, чем мест в тюрьмах, была создана сеть концентрационных лагерей. В них задержанные офицеры и другие «контрреволюционеры» содержались от нескольких недель до двух месяцев, после чего либо расстреливались (большинство), либо отправлялись по этапу на холодный север России[382].

Концентрационные лагеря большевики создавали, где только могли: в монастырях, складских помещениях, воинских казармах, в подвалах городских зданий. Нередко под концлагерь отводили даже целые городские кварталы. Условия содержания практически во всех местах заключения были нечеловеческими. «Арестован и попал в подвал. Пробыл шесть дней. Нельзя было лечь. Не кормили совсем. Воду один раз в день. Мужчины и женщины вместе. Передач не допускали. Стреляли холостыми в толпу родственников. Однажды привели столько офицеров, что нельзя было даже стоять, открыли дверь в коридор. Потом пачками стали расстреливать», – вспоминал о своем заключении в большевистской тюрьме редактор газеты «Русские ведомости» В.А. Розенберг[383].

Офицеры, представители духовенства и врангелевского чиновничества, попавшие в тюрьмы, становились объектами систематических издевательств со стороны торжествующих победителей. Тюремщики подвергали беззащитных заключенных различным унизительным процедурам, часто – пыткам. Молодые женщины становились объектами сексуального домогательства; тех же, кто сопротивлялся, наказывали исполнением самых грязных и унизительных работ. Одной из самых бесчеловечных нравственных пыток были расстрелы, которые проводили на глазах заключенных прямо на территории мест заключения. Перед расстрелом заключённых избивали и основательно грабили, отбирая практически все: одежду, обувь, нательные крестики, часы, броши, кольца[384].

Наиболее жуткими и массовыми были большевистские репрессии в крупных крымских городах, и прежде всего в столице врангелевского Крыма городе Севастополе. После эвакуации из Севастополя частей Русской армии П.Н. Врангеля в город вошли части 51-й стрелковой дивизии под командованием В.К. Блюхера и 1-й Конной армии С.М. Будённого. Это произошло 15 ноября 1920 года. Массовые аресты и казни начались на следующий день – 16 ноября и продолжались длительное время. Приморский и Исторический бульвары, Нахимовский проспект, Большая Морская и Екатерининская улицы были увешаны трупами. Вешали на фонарных столбах, на деревьях и даже на памятниках. Офицеров Русской армии вешали в форме и при погонах. Священников, гражданских чиновников прежней администрации вешали в нижнем белье.

После опубликования 17 ноября 1920 года приказа № 4 Крымского ревкома в указанные в нём сроки в Севастополе зарегистрировалось около трех тысяч офицеров, которые потом почти поголовно были казнены[385]. На незарегистрировавшихся офицеров, чиновников и духовенство устраивали облавы, как на диких зверей, хватали, сажали в тюрьмы, чтобы вскоре тоже казнить. Для содержания большой массы людей тюрем не хватало, поэтому в центре Севастополя был устроен на весь оцепленный квартал концлагерь. Беззащитных, уже не опасных для «мировой революции», людей везли на Английское, Французское и Городское кладбища и беспощадно-буднично расстреливали там. Казни производились и за городом, в усадьбе «Максимова дача», и в Херсонесе, неподалёку от так называемой башни Зенона[386].

Репрессии осатаневших от безнаказанности победителей обрушились не только на «социально чуждых, опасных для мировой революции элементов», но и представителей, казалось, родного пролетариата. В Севастополе около 500 портовых рабочих было казнено за то, что они обеспечивали погрузку на врангелевские корабли во время эвакуации Русской армии[387]. Всего в столице Крыма Севастополе по разным оценкам было казнено от 12 000 до 29 000 человек[388].

В Симферополе, куда красные вошли 12 ноября 1920 года, когда ещё шла эвакуация Русской армии из крымских портов, а другие города Крыма были под контролем Врангеля, большевистский террор на первых порах носил стихийный характер. Дорвавшиеся до власти красноармейцы, чувствуя полную безнаказанность, мародёрствовали, пьянствовали, расстреливали пленных и случайных лиц по своему усмотрению. За первую неделю в Симферополе и окрестностях было расстреляно около 1800 человек[389].

После опубликования 17 ноября 1920 года приказа Крымского ревкома № 4 террор в Симферополе, как и во всём Крыму, принял организованную форму. Для содержания огромного количества задержанных в городе появились концлагеря, которые закрывались по мере уничтожения сдавшихся офицеров, духовенства и служащих Русской армии. Пик расстрелов, по данным крымских историков, пришёлся на ноябрь 1920 – март 1921 годов. Массовые расстрелы в городе продолжались до мая 1921 года, одиночные – до ноября того же года. В Симферополе и пригородах было) физически уничтожено около 20 000 человек[390]. В числе расстрелянных были: министр финансов во втором Крымском правительстве (1918–1919) А.П. Барт, 2 генерала, 54 полковника, 8 подполковников, 92 капитана, 145 поручиков, 313 подпоручиков, 27 прапорщиков, 16 корнетов, 9 фельдшеров военных лазаретов и 191 военный чиновник[391].

Кроме расстрелов, большевистская власть широко практиковала и иные виды репрессий: заключение в исправительно-трудовые лагеря и высылку из Крыма на холодный север России[392].

Проживавшая с декабря 1920 года в Симферополе вместе со своим мужем известным писателем С.И. Гусевым-Оренбургским певица-сопрано Евфалия Ивановна Хатаева (1891–1945) оставила воспоминания о большевистском терроре в Крыму. В своем дневнике за январь 1921 года она записала: «Крым залит кровью и с этим нельзя примириться, и хочется подальше отсюда. Когда мы поехали (из Москвы. – Авт.), то не верили тому, что говорилось: объясняли обывательскими рассказами. А потом оказалось все правдой. Боже мой. Как жаль, безумно жаль обманутой… молодежи. Кто хотел уехать, уехали все. Из Ялты два парохода (английский и французский) эвакуировающих – отошли свободными. Остались лишь по доброй воле. Остались те, кто ждал советской власти. Была объявлена в Симферополе регистрация оставшимся офицерам, была объявлена за подписью Бела Куна, главы Крымского правительства, полная неприкосновенность личности зарегистрировавшимся. Пошли на регистрацию доверчиво, многие с радостью… И ни один человек не вернулся, ни один. А в Севастополе объявили митинг для оставшихся офицеров (после регистрации), окружили здание, вывели за город и всех из пулеметов. В Ялте, Феодосии было еще хуже…

Какой ужас. Господи, какой ужас! Ведь не писать об этом надо в ненужном дневнике, а надо кричать, негодовать, бить в набат. А мы почти спокойно об этом говорим. Привыкли, что ли, к крови, к смерти, болезни, страданию…

А расстреляны были десятки тысяч. Когда Сергей Иванович (С.И. Гусев-Оренбургский. – Авт.) хлопотал за сына писателя Шмелёва, то он обращался к одному из членов обласкома (Бабахану). Тот спросил: “Он был офицер? – Кажется… – Значит, незачем узнавать о нем, был приказ расстреливать всех офицеров…” Нет, дальше, дальше из Крыма. Теперь существует здесь поговорка: “У нас только море да горе”»[393].

В числе расстрелянных были известные профессора Таврического университета Ф.Н. Андриевский, А.П. Барт и А.А. Стевен, редакторы газет и журналов Н.П. Чоглоков, А.Я. Ходжи[394].

Когда в Феодосии поздним вечером 14 ноября 1920 года появились передовые части красных, в городе оставались тысячи не успевших эвакуироваться солдат и офицеров Русской армии, отставших от своих полков, военнослужащих отдельных батарей, рот и команд, тыловых учреждений, врачи и медсестры госпиталей с ранеными и больными, семьи военнослужащих и чиновников. Расстрелы плененных военнослужащих Русской армии начались в ночь на 17 ноября 1920 года, когда в город вошли основные силы красных. Тогда же на железнодорожном вокзале Феодосии были расстреляны около сотни находившихся там раненых офицеров и солдат Виленского полка Русской армии Врангеля[395]. Примерно в это же время красные из пулеметов расстреляли около 400 курских железнодорожных рабочих, которые вместе с семьями в свое время ушли из родного города с отступавшими белыми войсками.

По приказу № 4 Крымского ревкома от 17 ноября 1920 года в Феодосии зарегистрировалось более 4500 человек. Через двое суток после окончания регистрации была объявлена перерегистрация, во время которой всех явившихся немедленно арестовывали и направляли в наспех созданные тюрьмы или концлагеря. В результате более тщательного опроса арестованных делили на две категории: служивших исключительно белым и тех, кто в течение лихолетья Гражданской войны успел послужить обеим противоборствующим сторонам. Первых, а это были в основном офицеры, гражданские чиновники и духовенство Русской армии, расстреливали немедленно, вторым предлагали вступить в ряды Красной армии. Если те отказывались, их тут же казнили на глазах товарищей, которые, видя этот ужас, соглашались служить красным. Их судьба была также трагичной: отправленные в полевые лагеря РККА, они вскоре подвергались расстрелу, потому что их было нечем кормить, да и в условиях окончания Гражданской войны Красной армии уже не нужны были новые бойцы[396].

Покончив с офицерами, духовенством и гражданскими служащими Русской армии Врангеля, к концу декабря 1920 года разохотившиеся большевики решили взяться за «неблагонадежное и классово чуждое население» Феодосии. Местный городской ревком принял решение об аресте «буржуазии и спекулянтов» Феодосии. Их арестовывали по спискам биржи труда, где «буржуазия и спекулянты» под страхом смерти вынуждены были зарегистрироваться. Поиздевавшись над задержанными, ограбив их до нитки под видом реквизиций излишков, всех задержанных «буржуа и спекулянтов» Феодосии беспощадно расстреляли[397].

В Евпатории, захваченной 15 ноября 1920 года частями 1-й Конной армии, Латышской и 30-й стрелковой дивизии 6-й армии Южного фронта, события разворачивались по той же схеме, что и в других крымских городах. После опубликования 17 ноября Крымским ревкомом приказа № 4 лица из категорий, указанных в приказе, за небольшим исключением, подчинились ему, явившись на пункты учета. Заполнив анкеты, офицеры, представители духовенства и интеллигенции, сразу же подверглись аресту. На остальных чекисты устроили в городе облавы. Допросив задержанных, торжествующие победители, лишенные элементарной человеческой жалости, беспощадно казнили их несколько дней спустя[398].

Характерно, что в Евпатории репрессии коснулись не только «классовых врагов пролетариата», включая отставных офицеров Русской императорской армии, офицеров белых армий, священников, дворянства и  чиновничества бывшей Российской империи, но и представителей общественных классов, во имя которых, как лживо утверждали большевики, совершалась социалистическая революция: рабочих и крестьян, работников органов советской власти, врачей и медсестер советских госпиталей, которых обвинили в сотрудничестве с белыми.

22 декабря 1920 года в Евпатории были расстреляны Наталья Яковлевна Кулибаба – прислуга в доме офицера, 18-летняя учительница начальных классов школы Антонина Ивановна Пиотровская, 20-летняя учительница школы Клавдия Ивановна Подольская «за содействие и сочувствие Белой армии»; 30-летняя Анна Игнатьевна Гасс была расстреляна «за содействие мужу в борьбе с советской властью», а муж-то всего-навсего был солдатом-трубачом полка в Белой армии[399].

Задержания и расстрелы в Евпатории затихли к концу зимы 1921 года, после чего основными способами наказания социально чуждых большевикам слоев населения стали высылка из Крыма на север России или содержание в концлагерях.

Красный террор в захваченной 15 ноября 1920 года Керчи начался практически в тот же день. Поверивших большевикам и пришедших на регистрационные пункты офицеров, священникоа, журналистов, гражданских служащих Русской армии тут же арестовывали и после короткого допроса расстреливали. Казни совершались на окраине города, в тихих безлюдных местах. В Керчи практиковался и совершенно дикий способ казни: приговоренных к смерти вывозили на судах в море и топили их там. Эту чудовищную one-рацию чекисты глумливо называли «десантом на Кубань».

Из крупных городов Крыма Ялта стала последней, куда вошли части красных. По приказу № 4 Крымского ревкома в городе зарегистрировалось около 7000 бывших военнослужащих Русской армии Врангеля[400]. Согласно данным, опубликованным в книге «Гражданская война в России: энциклопедия катастрофы», из этих семи тысяч поверивших лживым большевикам, около 5000 было расстреляно[401].

Особенно подлыми выглядят расправы, которые большевики оголтело устраивали над беззащитными сестрами милосердия и врачами. Именно в Ялте и ее окрестностях располагалось большинство санаториев и лазаретов с ранеными и выздоравливающими солдатами и офицерами Русской армии Врангеля. Для большевистской верхушки и их приспешников не существовало понятия милосердия и соблюдения основных человеческих прав. Большевики даже наплевали на собственное обещание признавать Женевскую конвенцию об обращении с врачами и сестрами милосердия в период войн и конфликтов. Ведь еще 30 мая 1918 года Совет народных комиссаров принял постановление, которое было направлено в Международный комитет Красного Креста, что «Совет Народных Комиссаров Российской Советской социалистической Республики доводит до сведения Международного комитета Красного Креста в Женеве и правительств всех государств, признавших Женевскую конвенцию, что эта конвенция, как в её) первоначальной, так и во всех её позднейших редакциях, а также и все другие международные конвенции и соглашения, касающиеся Красного Креста, признанные Россией до октября 1917 года, признаются и будут соблюдаемы Российским Советским правительством…»

Расправы большевиков над врачами и сестрами милосердия в Ялте говорят не только о нарушении основных человеческих прав, но и раскрывают лживость большевистского режима и показывают его террористический характер. Расстрелы врачей и медперсонала в Ялте, как отмечают историки, «стали одной из самых черных страниц крымского красного террора»[402]. 21 декабря 1920 года под Ялтой вместе с сотнями других была расстреляна сестра милосердия Ирина Булгакова – тетя писателя Михаила Булгакова.

В коллективном труде французских историков «Чёрная книга коммунизма» красный террор в Крыму с ноября 1920 по ноябрь 1921 годов названы «самыми массовыми убийствами за всё время гражданской войны» в России. Согласно советским данным, которые приводятся в книге «Гражданская война в России: энциклопедия катастрофы» только в крупнейших городах Крыма в период красного террора 1920–1921 годов было физически уничтожено около 56 000 человек[403].

Знаменитый русский писатель, участник этих событий Иван Шмелёв, ссылаясь на материалы Союзов врачей Крыма, оценивает число жертв террора в 120 ООО человек[404]. Такие же цифры жертв красного террора приводят в своих исследованиях писатель-эмигрант, участник Гражданской Роман Гуль[405] и известный исследователь этой темы историк-эмигрант С.П. Мельгунов[406]. Некоторые исследователи считают эти цифры преувеличенными

Живший эти страшные годы в Крыму поэт и художник Максимилиан Волошин писал 24 апреля 1921 года и 15 июля 1922 года своему другу художнику Константину Кандаурову: «Пять месяцев мы захлебываемся в крови. Я все время борюсь с террором за жизнь отдельных людей. Несколько десятков удалось вырвать, но это капли в Океане. Мне нет дела до Гражданской войны, программы и т. п., но я не хочу, чтобы проливалась бессмысленно кровь… Несколько цифр – вполне точных: за первую зиму (1920 года. – Авт.) было расстреляно 96 тыс. – на 800 тыс. всего населения, т. е. через восьмого. Если опустить крестьянское население, не пострадавшее, то городского в Крыму 300 тыс., т. е. расстреливали через второго. А если оставить только интеллигенцию, то окажется, что расстреливали двух из трех»[407].

Сам М.А. Волошин тоже оказался в расстрельных списках, но его спасло знакомство «с воспылавшим симпатией к поэту» председателем ЧК Феодосии. Вспоминая о знакомстве с этим чекистом-палачом, Максимилиан Волошин писал: «Палач-джентльмен. Очень вежливый. Все делает собственноручно, без помощников… Сам обходит лежащих носом в земле со связанными на спине руками и каждому аккуратно пускает пулю в затылок. Иногда напивался и говорил сестре милосердия: «Ох, лезут, сестрица, лезут из-под земли»[408].

Находившаяся в это время в Крыму в будущем знаменитая актриса Ф.Г. Раневская вспоминала: «Однажды Волошин пришел с заплаканными глазами: ночью шли расстрелы, он слышал треск пулеметов»[409].

Прибывший в Ялту зимой 1921 года знаменитый писатель Константин Паустовский увидел город и Крым опустошенным и оглушенным от большевистского террора. Он писал: «Далеко впереди помаргивал красным глазом огонь Ялтинского портового маяка. И ни единого огня больше не было на всем протяжении берега. Весь Крым был брошен, пуст, выметен зимними ветрами. Он окоченел от стужи. Я долго всматривался в берега, отыскивая хотя бы жалкий, тлеющий свет, хотя бы язычок свечи, как свидетельство, что кто-то еще жив в этой пустынной стране. Но, кроме мрака, быстро гасившего один за другим зубцы гор, ничего вокруг я не видел. В Ялту «Пестель» пришел в девять часов вечера. Город был тих и черен. С окраин долетали одиночные винтовочные выстрелы»[410].

Чудовищный размах и неоправданная жестокость красного террора в Крыму вызывали протест не только у местного населения, но и среди некоторых умеренных представителей большевистской власти в Крыму. Так, председатель бюро Крымского обкома РКП (б) М.Х. Султан-Галиев в докладной записке в Москву от 14 апреля 1921 года «О положении в Крыму» писал: «Первой и очень крупной ошибкой в этом отношении явилось слишком широкое применение в Крыму красного террора. По отзывам самих крымских работников, число расстрелянных врангелевских офицеров достигает во всем Крыму от 20 до 25 тысяч. Указывают, что в одном лишь Симферополе расстреляно до 12 000. Народная молва превозносит эту цифру для всего Крыма до 70 000… Самое скверное, что было в этом терроре, так это то, что среди расстрелянных попадало очень много рабочих элементов и лиц, отставших от Врангеля с искренним и твёрдым решением честно служить Советской власти. Особенно большую неразборчивость в этом отношении проявили чрезвычайные органы на местах. Почти нет семейства, где бы кто-нибудь не пострадал от этих расстрелов: у того расстрелян отец, у этого брат, у третьего сын и т. д.

Но что особенно обращает на себя в этих расстрелах, так это то, что расстрелы проводились не в одиночку, а целыми партиями, по нескольку десятков человек вместе. Расстреливаемых раздевали донага и выстраивали перед вооружёнными отрядами. Указывают, что при такой «системе» расстрелов некоторым из осуждённых удавалось бежать в горы. Ясно, что появление их в голом виде почти в сумасшедшем состоянии в деревнях производило самое отрицательное впечатление на крестьян. Они их прятали у себя, кормили и направляли дальше в горы… Такой бесшабашный и жестокий террор оставил неизгладимо тяжёлую реакцию в сознании крымского населения. У всех чувствуется какой-то сильный, чисто животный страх перед советскими работниками, какое-то недоверие и глубоко скрытая злоба…»[411].

Одного из организаторов этого чудовищного террора Розалию Самойлову (Землячку), которую однопартийцы-большевики называли «Демоном», а А.И. Солженицын – «фурией красного террора», Мирсаид Султан-Галиев характеризовал так: «Товарищ Самойлова (Землячка) – крайне нервная и больная женщина, отрицавшая в своей работе какую бы то ни было систему убеждения и оставившая по себе почти у всех работников память «Аракчеевских времен». Не нужное ни к чему нервничание, слишком повышенный тон в разговоре со всеми почти товарищами, чрезвычайная требовательность… незаслуженные репрессии ко всем, кто имел хотя бы небольшую смелость “сметь свое суждение иметь” или просто “не понравиться”… В бытность товарища Самойловой в Крыму буквально все работники дрожали перед ней, не смея ослушаться ее хотя бы самых глупых или ошибочных распоряжений»[412].

Не отставала от своей подруги и правая рука Розалии Самойловой (Залкинд) и председатель фракции РКП (б) в Севастопольском совете военных и рабочих депутатов Надежда Островская («товарищ Нина»), которая с особой охотой подписывала многочисленные смертные приговоры беззащитным севастопольцам. Сама она была расстреляна 4 ноября 1937 года в урочище Сандармох Карельской АССР. Приложившая столько усилий для упрочения большевистской власти «товарищ Нина», подобно многим другим партийным бонзам, была уничтожена той самой системой, к созданию которой была когда-то причастна. Безнаказанно убивавшая беззащитных людей из числа «вражеских элементов», Островская едва ли могла предполагать, что годы спустя разделит их участь. Писатель-историк Роман Гуль отмечал: «Эта сухенькая учительница с ничтожным лицом, писавшая о себе, что “у нее душа сжимается, как мимоза, от всякого резкого прикосновения”, была главным персонажем чеки в Севастополе, когда расстреливали и топили в Черном море офицеров, привязывая тела к грузу Об этих казнях известно, что опустившемуся на дно водолазу показалось, что он – на митинге мертвецов»[413].

Итогом кровавого большевистского террора в Крыму явилось уменьшение численности городского населения на 106 тысяч по сравнению с дореволюционным 1916 годом, а население многих сел исчезло вместе с селами полностью[414].

Летом 1921 года командующий вооруженными силами Украины и Крыма М.В. Фрунзе, представляя к ордену Красного Знамени крымского чекиста, начальника «Крымской ударной группы» Е.Г. Евдокимова, занимавшегося превентивным уничтожением оставшихся в Крыму белых, характеризовал его так: «Тов. Евдокимов с экспедицией очистил Крымский полуостров от оставшихся там… белых офицеров и контрразведчиков, изъяв до 30 губернаторов, 50 генералов, более 300 полковников, столько же контрразведчиков и в общем до 12 000 белого элемента»[415]. Сам Фрунзе за взятие Крыма был награжден ВЦИК специально изготовленной шашкой в золотой оправе с надписью «Народному герою».

Большевистские политические деятели и советские историки утверждали, что красный террор в Крыму был ответом на белый террор и являлся пропорциональным. Исследования крымских историков, поднявших засекреченные при советский власти документы из Государственного архива Республики Крым, показали, что за время нахождения белых у власти в Крыму было арестовано 1428 человек (из них по партийной принадлежности: 289 большевиков, 7 представителей других социалистических партий; по социальному происхождению: рабочих 135, крестьян – 32), из которых расстрелян был 281 человек[416].

В частности, контрразведка барона Врангеля, называвшаяся тогда Особым отделом штаба Главнокомандующего Русской армии, возглавляемая бывшим директором Департамента полиции Российской империи генерал-майором Е.К. Климовичем, в апреле 1920 года разгромила Симферопольскую большевистскую организацию во главе с присланным из Советской России Николаем Бабаханом, планировавшую взрывы мостов, железнодорожных путей и бронепоездов. В это же время была уничтожена большевистская организация в городе Керчи, у которой найдено оружие и большое количество пироксилина[417].

19 мая в Севастополе был разгромлен «Центральный комитет коммунистов-большевиков во главе с командиром всех большевистских групп Крыма П.С. Храмцовым (Голубевым). Эта группа, состоявшая из 18 человек, планировала вооруженный захват штаба генерала Врангеля и восстание на судах Черноморского флота[418]. Все они были по приговору суда расстреляны. Но ведь это были убежденные и реальные враги в условиях гражданской войны, а не беззащитные, сдавшиеся на милость победителя люди после окончания военных действий.

Вполне можно допустить неполноту этих данных, но и в этом случае количество жертв белого террора не идёт ни в какое сравнение с количеством зверски уничтоженных во время большевистского террора людей[419].

Важно отметить, что большевистский террор являлся государственной политикой новых властителей России во главе с фанатиком власти В.И. Лениным, в то время как белый террор был самодеятельностью отдельных военачальников и ожесточившихся во время войны солдат и офицеров. И в этом принципиальная разница белого и красного террора. Характерными для большевистского террора были озлобленность и безнаказанность его исполнителей, которые ни во грош не ставили самое ценное, что есть на земле – человеческую жизнь.

Весьма характерна для политики большевиков расправа, учиненная ими над своими союзниками-махновцами – после захвата Крыма. Всегда осторожный батька Махно, непонятно почему поверив большевистскому лидеру Ленину, 2 октября 1920 года подписал с большевиками соглашение о совместных действиях против Врангеля. От имени советской власти соглашение подписал М.В. Фрунзе, установивший с Н.И. Махно личные доверительные отношения. Как только Крым был захвачен красными, тот же Фрунзе по приказу из Москвы 27 ноября объявил) недавних союзников-махновцев вне закона, приказав арестовывать и расстреливать их. Лишь небольшая часть махновцев, участвовавших в боях с Врангелем, сумела вырваться из «крымской бутылки». А «личный друг» Нестора Махно Михаил Фрунзе за эту кровавую операцию был награжден вторым орденом Красного Знамени.

Давно известно, что Гражданской войне не бывает победителей: искренне жаль всех убитых наших соотечественников и с той и с другой противоборствующей стороны. Они были жертвами преступной большевистской власти, многие деятели которой позже сами стали жертвами развязанного ими же беспримерного по своей кровавой жестокости террора.

В 1922 году с формулировкой «за злоупотребления» особой оперативной командой был расстрелян весь состав ЧК города Феодосии, а также члены особого отдела бывшей 46-й дивизией. Слишком уж кровавыми даже по большевистским меркам были деяния этих революционеров.

Председатель Крымского ревкома 1920–1921 годов Бела Кун был арестован в 1937 году своими друзьями из НКВД и обвинен в организации контрреволюционной террористической организации. На допросах его пытали так, как он и его подручные когда-то пытали ни в чем не повинных людей в Крыму. Чекист М.П. Шрейдер вспоминал, что «Кун был настолько избит и изувечен, что на нем не оставалось ни одного живого места»[420]. 29 августа 1938 года этот палач крымского населения периода 1920–1921 годов был приговорен к расстрелу и в тот же день казнен[421].

В 1940 году были расстреляны высшие руководители Крымского ЧК и Особых отделов: глава КрымЧК С.Ф. Редене, его заместители и соучастники кровавых дел в Крыму И.Я. Дагин, А.П. Радзивиловский и ряд других видных чекистов[422].

2 февраля 1940 года после изуверских пыток в подвалах НКВД был казнен начальник «Крымской ударной группы» Е.Г. Евдокимов, виновный в беспощадном уничтожении 12 000 ни в чем не повинных крымчан.

Эти большевики, запустив кровавое колесо репрессий, сами попали в него, когда колесо террора, сделав оборот на новом историческом этапе, втянула в свои гибельные объятия самих творцов этих террористических деяний. Не в этом ли по большому счету заключается историческая справедливость?..

Крымская эпопея 1920 года, преданная поруганию большевистской властью, на долгие годы оставалась запретной темой для исследователей и неоцененной многими поколениями русских людей. До середины 1990-х годов на территории Крыма не было ни одного памятника или памятного знака, поставленного жертвам большевистского террора периода 1920–1921 годов. С началом перестройки ситуация стала меняться.

В начале 2000-х годов на Графской пристани Севастополя была установлена мемориальная плита работы художника Валерия Дорошко. На черном фоне вырезан равноконечный крест под сходящимися знаменами. На кресте – дата: 1920. Внизу выбиты слова: «В память о соотечественниках, вынужденных покинуть Родину в ноябре 1920 г.»[423].

Интересно, что первоначально текст надписи на плите гласил: ««В память о соотечественниках, вынужденных покинуть Россию в ноябре 1920 г.». Это было в 1995 году, и тогдашние украинские власти Крыма воспротивились слову «Россия». Пришлось искать компромисс: до возвращения Крыма в состав России оставалось 20 лет.

В 1995 году в Севастополе на территории государственного заказника «Максимова дача», где зимой 1920–1921 года большевиками совершались массовые расстрелы, был установлен закладной камень. В дальнейшем на этом месте планировалось воздвигнуть памятник жертвам Гражданской войны. 19 ноября 2010 года, к 90-летию исхода Русской армии барона Врангеля из Крыма, на этом же месте был установлен «Крест примирения»[424]. В тожественном его открытии приняли участие приехавшие из-за рубежа родственники русских эмигрантов. Автором эскиза креста является скульптор Григорий Григорьянц. Изготовление и установка памятного креста стала возможна, благодаря финансовой помощи «Фонда Святого Луки».

В будущем на этом месте планируется разбить мемориальный сквер, а на пригорке установить небольшую православную часовню. В мемориальном музее, который планируется создать в нижнем ярусе сквера, на гранитных плитах будут выбиты имена расстрелянных здесь белых офицеров и гражданских лиц, погибших в годы большевистского террора 1920–1921 годов.

Открытие креста примирения» в Севастополе на территории Максимовой дачи. 19.11.2010

16 ноября 2007 года в Центральном парке культуры и отдыха города Симферополя в присутствии политических и общественных деятелей, историков и духовенства был установлен закладной камень на месте, где планируется поставить памятник жертвам большевистского террора периода 1920–1921 годов. Инициатором его установки стал «Конгресс русских общин Крыма». На огромном валуне мраморовидного известняка закреплена черная гранитная плита со словами: «Светлая память Великомученикам Русского народа и народов России – жертвам политического террора и репрессий, голода и войн XX века». Памятный знак был освящен настоятелем прихода Свято-Покровской церкви Симферополя о. Сергием, который совершил затем панихиду по всем безвинно уничтоженным жертвам большевистского режима в XX столетии[425].

2 мая 2005 года памятный крест жертвам красного террора был установлен в Феодосии на берегу Чёрного моря рядом с древним храмом Иверской иконы Божией Матери, там, где происходили расстрелы в период красного террора[426].

Инициатором изготовления и установки креста стал главный архитектор и художник города Феодосии В.З. Замиховский. Исторический материал по этой теме собрал в архивах краевед А.А. Бобков. Памятный крест создан по проекту художника Пискарева, финансировал его изготовление бизнесмен и депутат городской думы Феодосии О.В. Павлов. Памятный крест в присутствии общественности и казаков из Феодосии, Симферополя, Коктебеля, Судака и Алушты освятил благочинный Феодосийского округа о. Михаил (Сытенко). Памятник выполнен в виде четырехконечного креста из черного гранита со светлым покровом сверху. Надпись на пьедестале гласит: «Жертвам большевистского террора 1918–1922 гг. г. Феодосия. Упокой, Господи, души убиенных раб твоих»[427].

Памятный крест «Жертвам большевистского террора 1918–1922 гг.» в Феодосии на берегу Чёрного моря рядом с древним храмом Иверской иконы Божией Матери. Установлен 2 мая 2005

Поклонный крест «Памяти жертв красного террора 1920–1921 гг.» был открыт и освящен 16 ноября 2010 года в г. Керчи на территории храма Андрея Первозванного. Шестиконечный крест из черного гранита установлен по инициативе вице-президента российского «Медиа-Союза» Е.К. Зеленской, чей прадед, полковник ЕТ. Магдебург, был расстрелян на этом месте, между городской тюрьмой и карьером. Средства на изготовление памятника были выделены благотворительным фондом преподобного Серафима Саровского и Керченским союзом монархистов. Благословение на создание и освящение памятника дал митрополит Симферопольский и Крымский Лазарь. Освятил памятник настоятель храма Андрея Первозванного о. Николай (Зиньков)[428].

Поклонный крест «Памяти жертв красного террора в г. Керчи. 1920–1921 гг.»

В селе Багреевка (бывшем имении адвоката А.Ф. Фролова-Багреева), что в окрестностях города Ялты, в урочище Караголь 11 ноября 2006 году митрополитом Симферопольским и Киевским Лазарем была освящена часовня во имя иконы Знамения Пресвятыя Богородицы Курско-Коренной в память казнённых большевиками на этом месте с 7 декабря 1920 по 25 марта 1921 годы русских людей[429]. По уточненным данным в багреевском лесу в эти страшные месяцы было казнено 6–7 тысяч офицеров, медсестер и гражданских лиц[430]. Автор проекта – архитектор Александра Петрова. На камне часовни высечены слова из Великого покаянного канона: «Возопих всем сердцем моим к щедрому Богу, и услыша мя от ада преисполняю и возведе от тли живот мой»[431].

На освящении присутствовали представители таких известных дворянских фамилий России, как Барятинские, Щербатовы, Апраксины и др., приехавшие из Парижа, Брюсселя, Москвы, Нью-Йорка. В церемонии также приняли участие кадеты Крымского казачьего кадетского корпуса и казаки «Крымского казачьего союза» во главе с казачьим полковником Анатолием Кусливым[432].

Часовня в с. Багреевка в окрестностях Ялты. Освящена 11 ноября 2006 года

Покидая Крым как последний клочок милой сердцу русской земли, уходя в мачеху-эмиграцию, наши предки завещали нам свое пожелание: «Да не повторится подобная трагедия никогда! Да не будут больше русские люди бежать с родной земли ни под давлением врага, ни под влиянием обстоятельств!» Воистину – так!

Воспоминания генерала барона П.Н. Врангеля. Ч. 2. М.: Терра, 1992. С. 18.

Калинин Иван Михайлович (1885–1937) – военный и общественный деятель. Литератор, историк. Окончил Александровскую Военно-юридическую академию. В 1918 г. стал прокурором Донской армии. В апреле 1920 г. возглавил военно-судную часть штаба Донского корпуса, эвакуированного в Крым. В ноябре того же года ушел с остатками Русской армии генерала Врангеля в Турцию, где служил помощником военного прокурора Донского корпуса.

Калинин И.М. Под знаменем Врангеля. Заметки бывшего военного прокурора. Ростов н/Д, 1991. С. 36.

Оболенский В.А. Крым в 1917—1920-е гг. Источник: Моя жизнь. Мои современники – Оболенский Владимир… URL: http://nemaloknig.com›read-341384/?page=191

Даты, кроме специально оговоренных, приводятся по старому стилю, принятому в 1920 году в Крыму и в Русской армии генерала Врангеля.

Воспоминания генерала барона П.Н. Врангеля. Ч. 2. М.: Терра, 1992. С. 5.

Воспоминания генерала барона П.Н. Врангеля. Ч. 2. С. 25.

Репин Т. Как Врангель хотел сделать Крым независимым. Сайт «Русская семерка». URL: http://russian7.ru>post/kak-vrangel-khotel-sdelat-krym

Воспоминания генерала барона П.Н. Врангеля. С. 301.

Воспоминания генерала барона Врангеля. Ч. 2. С. 37–38.

Калинин И.М. Под знаменем Врангеля. С. 37.

Цит. по: Дрейер В. фон. Крестный путь во имя родины. Двухлетняя война Красного севера с Белым югом. 1918–1920 гг. Берлин, 1921. С. 103–104. Генерал-майор В.Н. фон Дрейер (1876–1967) в этот период являлся доверенным лицом П.Н. Врангеля.

Воспоминания генерала барона П.Н. Врангеля. Ч. 2. С. 23.

Воспоминания генерала барона П.Н. Врангеля. С. 134.

Калинин И.М. Под знаменем Врангеля. С. 39.

Калинин И.М. Под знаменем Врангеля. С. 38.

Валентинов А.А. Крымская эпопея. (По дневникам участников и по документам) / В кн. «Архив русской революции». Т. 5. Берлин, 1922. Репринтное издание. M.: Терра, 1991. С. 6. Валентинов Александр А. (литературный псевдоним, подлинная фамилия не установлена) окончил юридический факультет Санкт-Петербургского университета. В 1920 г. служил военным журналистом в отделении связи полевого штаба П.Н. Врангеля. После эвакуации из Крыма в ноябре 1920 г. жил в Турции, Белграде, Берлине, Праге. URL: http://www.krimoved-library.ru/books/krimskaya-epopeya.html

Воспоминания генерала барона П.Н. Врангеля. С. 34.

Там же.

Воспоминания генерала барона П.Н. Врангеля. С. 71.

Оболенский В.А. Крым в 1917—1920-е гг. Источник: Моя жизнь. Мои современники – Оболенский Владимир… URL: nemaloknig.com>read-341384/?page= 191

Воспоминания генерала барона П.Н. Врангеля. Ч. 2. С. 259–260.

Калинин И.М. Указ. соч. С. 52.

Воспоминания генерала барона П.Н. Врангеля. Ч. 2. С. 90–91.

Оболенский В.А. Крым в 1917—1920-е гг. Источник: Моя жизнь. Мои современники – Оболенский Владимир… URL: nemaloknig.com>read-341384/?page=191

Воспоминания генерала барона П.Н. Врангеля. Ч. 2. С. 352–353.

Воспоминания генерала барона П.Н. Врангеля». Ч. 2. С. 25.

Росс Н. Врангель в Крыму. Франкфурт-на-Майне, 1982. С. 136.

Воспоминания генерала барона П.Н. Врангеля. Ч. 2. С. 32.

См. Критский М.А. Корниловский ударный полк. Париж, 1937. С. 163. Цит по: Гагкуев Р.Г. Белый Крым: Попытка военной реформы в 1920 г. // История лаборатории древних технологий. 2014. № 1. С. 90–91.

Воспоминания генерала барона П.Н. Врангеля. С. 87–88.

Цит. по: Гагкуев Р.Г. Указ. соч. С. 91.

Левитов М.Н. Материалы к истории Корниловского ударного полка. Париж, 1974. С. 500–501. Цит. по: Гагкуев Р.Г. Указ. соч. С. 91.

Воспоминания барона П.Н. Врангеля. Ч. 2. С. 320.

Там же. С. 340.

Валентинов А.А. Крымская эпопея. С. 9.

Офицеры российской гвардии в Белой борьбе / сост., научн. ред, пре – дисл. и коммент. С.В. Волкова. M., 2002. С. 471.

Фрунзе М.В. Врангель // Перекоп и Чонгар. Сборник статей и материалов / Под ред. А.В. Голубева. М., 1933. С. 18, 21. Цит. по: Гагкуев Р.Г. Указ. соч. С. 94.

Ольдерогге В.А. Краткий перечнь боевых действия // Разгром Врангеля. 1920 г. Сборник статей / под ред. А. Гуковского и др. М., 1930. С. 15, 17, 18. Цит. по: Гагкуев Р.Г. Указ. соч. С. 95.

Оболенский В.А. Крым в 1917—1920-е гг. Источник: Моя жизнь. Мои современники – Оболенский Владимир… URL: nemaloknig.com>read-341384/?page= 191

Воспоминания барона П.Н. Врангеля. Ч. 2. С. 139.

Калинин И.М. Под знаменем Врангеля. С. 48.

Валентинов А.А. Крымская эпопея. (По дневникам участников и по документам). С. 11.

Валентинов А.А. Крымская эпопея. (По дневникам участников и по документам). С. 11.

Воспоминания генерала барона П.Н. Врангеля. С. 100.

Там же. С. 104.

Там же.

Воспоминания генерала барона П.Н. Врангеля. С. 105.

Воспоминания генерала барона П.Н. Врангеля. С. 105–106.

Там же. С. 109.

Воспоминания генерала барона П.Н. Врангеля. С. 119–120.

Воспоминания генерала барона П.Н. Врангеля. С. 122–123.

Там же. С. 124.

Там же.

Воспоминания генерала барона П.Н. Врангеля. С. 130.

Чебышев Н.Н. Близкая даль. Париж, 1933. URL: Dkl868.ru/histori/ chebisev.htm

Валентинов А.А. Крымская эпопея. (По дневникам участников и по документам). С. 15.

Только в Конституции Российской Федерации 1993 года было закреплено право частной собственности на землю.

Оболенский В.А. Крым в 1917—1920-е гг. Источник: Моя жизнь. Мои современники – Оболенский Владимир… URL: nemaloknig.com>read-341384/?page= 191

Немирович-Данченко Г.В. В Крыму при Врангеле. Факты и итоги. Берлин, 1922. С. 31.

Воспоминания генерала барона П.Н. Врангеля. С. 237–138.

Калинин И.М. Указ. соч. С. 16.

Высоч. Уч. Комис. Объясн. Зап. к проекту…учр. суд. уст. Т. 1. С. 24.

В некоторых регионах наряду с мировыми судьями в качестве местных судов продолжали действовать волостные суды.

Судом с участием присяжных заседателей согласно статьи 201 Устава уголовного судопроизводства рассматривались дела о преступлениях или проступках, за которые закон предусматривал наказания, связанные с лишением всех прав состояния или всех особенных, лично и по состоянию присвоенных, прав и преимуществ, а также дела о преступных деяниях, высшее наказание за которое было определено не ниже исправительного дома.

См.: Заболотских А. В. Восстановление системы правосудия антибольшевистскими правительствами в годы Гражданской войны // Вестник Российского университета кооперации. 2013 № 1. С. 77.

Цветков В.Ж. Судебная вертикаль власти в политико-правовой системе Белого движения: особенности организации гражданской и военной юстиции в 1918–1920 гг. // Новейшая история России. 2018. Т. 8. № 2. С. 296.

См. Цветков В.Ж. Указ. соч. С. 300.

См. Заболотских А.В. Указ. соч. С. 79; Цветков В.Ж. Указ. соч. С. 296.

См. Заболотских А.В. Указ. соч. С. 77.

Там же. С. 79.

Велигодский Д.В. Судебные и правоохранительные органы в системе органов власти государственных образований С. Крыма, А. Деникина, П. Врангеля. URL: http://www. info-library.com.ua/libs/stattya/2378-sudovi-ta-pravoohoronni-organi-v-sistemi-organiv-vladi-derzhavnih-Iutvoren-s-krima-a-denikina-i-p-vrangeija. html

См. Цветков В.Ж. Указ. соч. С. 180.

Карпенко С.В. Отрывок из книги «Белые генералы и красная смута». М., 2008. С. 104.

// «Военный голос» (Севастополь). № 147. 4 октября 1920 г.

Цветков В.Ж. Политике-правовые особенности организации судебной власти и репрессивной системы в белом Крыму в 1920 году // Вестник Российского университета дружбы народов. Серия «История России». 2018. Т. 17. № 1. С. 182.

А.П. (А. Попов). Правосудие в войсках генерала Врангеля. Константинополь, 1921. С. 29.

Цветков В.Ж. Политике-правовые особенности организации судебной власти и репрессивной системы в белом Крыму в 1920 году. С. 181–182.

К такому вообще-то очевидному выводу пришел А. Попов. (См. Правосудие в войсках генерала Врангеля. С. 7).

Раков В.В. Реформирование органов военной юстиции в русской армии Врангеля (1920 г.).

Цветков В.Ж. Политике-правовые особенности организации судебной власти и репрессивной системы в белом Крыму в 1920 году С. 182–183.

См. На трех войнах. Петр Врангель. С. 554.

// «Военный голос» (Севастополь). № 160. 20 октября 1920 г.

См. А.П. (А. Попов). Указ. соч. С. 8; Карпенко С.В. «Брать сейчас взятку – значит торговать Россией!»: госаппарат и чиновничество врангелевской диктатуры. С. 111.

Циркулярное разъяснение Главного военного и военно-морского прокурора В.С.Ю.Р. Председателям всех военно-судных комиссий» от 25 июня 1920 года, № 5575 // Руководство для военно-судных комиссий, военно-полевых и полковых судов: (Сборник приказов, руководящих статей законов и образцов постановлений, приговоров и т. д.). Севастополь, 1920. С. 122

См.: Приказ Главнокомандующего Вооруженными силами на Юге России № 3275 (по другим источникам № 3220) от 3 июня 1920 г. // Руководство для военно-судных комиссий, военно-полевых и полковых судов: (Сборник приказов, руководящих статей законов и образцов постановлений, приговоров и т. д.). Севастополь, 1920. С. 10.

// «Военный голос» (Севастополь). 1920. 20 октября.

См.: Цветков В.Ж. Политико-правовые особенности организации судебной власти и репрессивной системы в Белом Крыму в 1920 г. С. 187–188.

См. А.П. (А. Попов). Указ. соч. С. 8.

Воспоминания генерала барона П.Н. Врангеля. Ч. 2. С. 76.

Попов Александр Васильевич (1871–1929) – из казаков Войска Донского. Окончил Военно-юридическую академию. В 1919 г. – председатель судебно-следственной комиссии Кавказской Добровольческой армии, в Русской армии Врнгеля до апреля 1920 г. – заведующий военно-судной частью Донского корпуса, затем прокурор этого корпуса. Генерал-майор с 18 апреля 1920 г. (Волков С.В. Энциклопедия Гражданской войны. Белое движение. M., 2002. С. 438).

А.П. (А. Попов). Указ. соч. С. 9—10.

Руководство для Военно-Судных Комиссий, Военно-Полевых и Полковых Судов (Сборник приказов, руководящих статей законов и образцов постановлений, приговоров и т. д.). Севастополь: Издание войн и Морского Судного Отдела Военного Управления В СЮР; Типография Штаба Порта, 1920. С. 2.

А.П. (А. Попов). Указ. соч. С. 8.

См. Росс Н. Врангель в Крыму. С. 111.

См. А.П. (А. Попов). Указ. соч. С. 14.

Росс Н. Указ. соч. С. 92.

А.П. (А. Попов). Указ. соч. С. 36–39.

В отношении военно-судных комиссий начальникам военно-судных частей приписывалось: содействовать решению проблем в организации работы комиссий и оказывать им помощь в случае затруднений, возникающих при решении сложных юридических вопросов. Кроме того, начальникам военно-судных частей предоставлялось право требовать от военно-судных комиссий сведения о движении дел вообще и о состоянии каждого дела в отдельности. Они могли лично рассматривать находящиеся в производстве комиссий дела, а также присутствовать во время дознания и на судебных заседаниях комиссии. (Росс Н. Врангель в Крыму. С. 111; А.П. (А. Попов) Указ. соч. С. 37.)

Калинин И.М. Указ. соч. С. 51.

См. А.П. (А. Попов). Указ. соч. С.26–27.

Цит. по: Цветков В.Ж. Судебная вертикаль власти в политико-правовой системе Белого движения: особенности организации гражданской и военной юстиции в 1918–1920 гг. С. 301.

Воспоминания генерала барона П.Н. Врангеля. С. 175.

Воспоминания генерала барона П.Н. Врангеля. С. 172.

Там же. С. 172–173.

Там же. С. 173.

Росс Н. Врангель в Крыму. С. 235.

Воспоминания генерала барона П.Н. Врангеля. С. 173.

Оболенский В.А. Крым в 1917—1920-е гг. Источник: Моя жизнь. Мои современники – Оболенский Владимир… URL: nemaloknig.com>read-341384/?page=191

Цит. по: Цветков В.Ж. Судебная вертикаль власти в политико-правовой системе Белого движения… С. 296.

Там же. С. 302.

Сидорин Владимир Ильич (1882–1943) – военный деятель. Генерал-лейтенант. Родился в ст. Есауловской Второго Донского округа ОВД в казачьей дворянской семье. Окончил Донской кадетский корпус, Николаевское инженерное училище и Николаевскую военную академию. Участник русско-японской войны 1904–1905 гг. Награжден Золотым оружием «За храбрость». В 1913 г. был прикомандирован в качестве летчика-наблюдателя к Офицерской воздушной школе, где получил летную подготовку. Участвовал в сражениях Первой мировой войны, награжден орденом Св. Георгия 4 ст. С 12 апреля 1918 г. – начальник штаба Донской армии, генерал-майор. С избранием на пост донского атамана П.Н. Краснова ушел в отставку. 2 февраля 1919 г. произведен в генерал-лейтенанты и приказом А.И. Деникина назначен командующим Донской армии. С марта 1920 г. командовал Донским корпусом, сформированным в Евпатории из остатков Донской армии.

Кельчевский Анатолий Киприанович (1869–1923) – военный деятель. Генерал-лейтенант. Георгиевский кавалер. Окончил Псковский кадетский корпус, Академию Генерального штаба (1900). С июня 1914 г. был профессором Николаевской военной академии. Участник Первой мировой войны, в июле 1915 г. произведен в генерал-майоры, с назначением в ноябре того же года генерал-квартирмейстером штаба 9-й армии. Весной 1918 г. вступил в Добровольческую армию, в мае того же года стал начальником штаба Восточного (Царицынского) фронта. В феврале 1919 г. назначен начальником штаба Донской армии, с марта 1920 г. – начальник штаба Донского корпуса.

Дю-Шайла Александр Максимович граф Арман Александр де Бланке дю Шайла (1885–1945). Родился в Сен-Лежье-ля-Шьеза (пригород Веве, Швейцария) в аристократической семье. Выпускник Электротехнического института Александра III. Служил в Войске Донском. Учился в Петербургской духовной академии (1910–1914), одновременно преподавал французский язык в Волынской духовной семинарии. В годы Первой мировой войны добровольцем поступил в лазарет имени Наследника Цесаревича, затем был начальником передового перевязочного отряда 101-ой пехотной дивизии. Контужен в голову и шею (6.01.1916). Служил в 8-ом бронеавтомобильном дивизионе (12.1916—08.1917), затем помощник ст. адъютанта штаба 8-ой армии. В Белом движении на Юге России. Служил в Южной, затем в Донской армии. Хорунжий, переводчик при управлении 1-го генерал-квартирмейстера армии (18.11.1918—21.04.1919), затем штаб-офицер для военно-дипломатических поручений в том же управлении. В феврале-марте 1920 г. – начальник политотдела штаба Донского корпуса. В апреле 1920 г. был арестован в Севастополе за связь с казачьими автономистами, однако в результате отпущен.

Калинин И.М. Под знаменем Врангеля. С. 38.

Воспоминания генерала барона П.Н. Врангеля. Ч. 2. С. 60.

Калинин И.М. Указ. соч. С. 62–63; Волков С.В. Энциклопедия Гражданской войны. Белое движение. С. 177, 649.

Калинин И.М. Указ. соч. С. 57.

Калинин И.М. Указ. соч. С. 60.

Там же.

Там же. С. 44.

Калинин И.М. Указ. соч. С. 56–57.

Там же. С. 64.

Калинин И.М. Указ. соч. С. 68.

Калинин И.М. Указ. соч. С. 65.

Калинин И.М. Указ. соч. С. 65–66. Возвратившись в Евпаторию, генерал Карпов подал рапорт об увольнении со службы и ушел из армии, несмотря на просьбы командующего Донского корпуса генерала Ф.Ф. Абрамова остаться.

Калинин И.М. Указ. соч. С. 66–67.

Там же. С. 68.

Калинин И.М. Указ. соч. С. 70.

Там же. С. 70–71.

Там же.

Калинин И.М. Указ. соч. С. 70–71.

Там же. С. 72.

Калинин И.М. Указ. соч. С. 72.

Там же.

Воспоминания барона П.Н. Врангеля. Ч. 2. С. 61.

Калинин И.М. Указ. соч. С. 76.

Алабин И.М. Донской генералитет в изгнании. М., 2000. С. 212.

Волков С.В. Энциклопедия Гражданской войны. С. 243.

В ноябре 1920 года, после поражения белых в Крыму, граф Дю-Шайла покинул полуостров и переехал во Францию. В 1920-е гг. он работал в Международном Красном Кресте в Болгарии.(URL: ria1914.info›index.php?title=Дю-Шайла_Александр).

Воспоминания генерала барона П.Н. Врангеля. Ч. 2. С. 385.)

Росс Н. Врангель в Крыму. С. 238.

Цветков В.Ж. Указ. соч. С. 197.

Гужон Юлий Петрович (1852–1918), российский предприниматель французского подданства, был убит офицерами Добровольческой армии из меркантильных интересов в декабре 1918 года на своей крымской даче под Ялтой. Несмотря на проведенное расследование, виновные не понесли никакого наказания.

Оболенский В.А. Крым в 1917—1920-е гг. Источник: Моя жизнь. Мои современники – Оболенский Владимир… URL: nemaloknig.com>read-341384/?page=191

Воспоминания барона П.Н. Врангеля. Ч. 2. С. 138.

Там же.

Калинин И.М. Указ. соч. С. 82.

Воспоминания барона П.Н. Врангеля. Ч. 2. С. 81.

Воспоминания генерала барона П.Н. Врангеля. С. 160–161.

Воспоминания генерала барона П.Н. Врангеля. С. 178.

Калинин И.М. Указ. соч. С. 89.

Валентинов А.А. Крымская эпопея. Т. 5. С. 14.

Кузнецов А.А. О Белой Армии и ее наградах. 1917–1922 гг. M., 1991. С. 28.

Калинин И.М. Указ. соч. С. 99.

Валентинов А.А. Крымская эпопея. Т. 5. С. 24.

Жлоба Дмитрий Петрович (1987–1938) – красный командир. Окончил Московскую авиационную школу, участник Первой мировой войны в чине унтер-офицера. В годы Гражданской войны командовал Стальной дивизией (сентябрь-ноябрь 1918 г.), кавалерийской бригадой в составе Конно-Сводного корпуса Б.М. Думенко. После ареста и расстрела Думенко командовал этим корпусом, переброшенным с Северного Кавказа на Крымский участок Юго-Западного фронта красных и переименованный в 1-й конный корпус.

Воспоминания барона П.Н. Врангеля. Ч. 2. С. 203.

Воспоминания барона П.Н. Врангеля. Ч. 2. С. 205.

Каменев С.С. Очередные военные задачи // Каменев С.С. Записки о Гражданской войне и военном строительстве. Избранные статьи. M., 1963. С. 141.

Ольдерогге В.А. Краткий перечнь боевых действия // Разгром Врангеля. 1920 г. Сборник статей / под ред. А. Гуковского и др. М., 1930. С. 15, 17, 18. Цит. по: Гагкуев Р.Г. Указ. соч. С. 95.

Воспоминания барона П.Н. Врангеля. Ч. 2. С. 211–212.

Калинин И.М. Указ. соч. С. 115.

Дрозды, т. е. бойцы Дроздовской дивизии белых.

Калинин И.М. Указ. соч. С. 166–167.

Купченко В. Максимилиан Волошин в Ростове // Молот. 14 марта 1997 г. «А я стою один меж них. В ревущем пламени и дыме. И всеми силами своими. Молюсь за тех и за других.» (М. Волошин).

Чебышев Н.Н. Близкая даль. Париж, 1933. URL: Dkl868.ru/histori/chebisev.htm

Валентинов А.А. Крымская эпопея. С. 54, 59.

Там же. С. 51.

Чебышев Н.Н. Близкая даль. Париж, 1933. URL: Dkl868.ru/histori/Ichebisev.htm

Валентинов А.А. Крымская эпопея. С. 68.

Зарубин А.Г., Зарубин В.Г. Красный террор в Крыму. Материалы республиканской научно-общественной конференции. Симферополь, 1994. С. 627.

Валентинов А.А. Крымская эпопея. С. 69–70.

Калинин И.М. Указ. соч. С. 184.

Воспоминания генерала барона П.Н. Врангеля. С. 344.

Немирович-Данченко Г.В. В Крыму при Врангеле. Факты и итоги. С.85.

Там же.

Немирович-Данченко Г.В. В Крыму при Врангеле. С. 87.

Дремова Н. Бешуйские копи. Сокровище «Пятигорбной горы». // «Полуостров сокровищ» (Симферополь). 2015. № 20. С. 76. Пришедшие в Крым большевики расстреляли часть бахчисарайцев, работавших на этой дороге.

Воспоминания генерала барона П.Н. Врангеля. С. 58.

Источник: Сайт crimzement.com Ныне это АО «Бахчисарайский комбинат «Стройиндустрия», что в полутора километрах северо-восточнее железнодорожной станции Бахчисарай.

Воспоминания генерала барона П.Н. Врангеля. С. 212.

Карпенко С. В. Предприниматели в Крым у при власти генерала П.Н. Врангеля (1920 г.) // Вестник РГГУ. Серия «Литературоведение. Языкознание». 2017. № 1. С. 41.

Карпенко С.В. Указ. соч. С. 41.

Оболенский В.А. Крым в 1917—1920-е гг. Источник: Моя жизнь. Мои современники – Оболенский Владимир… URL: nemaloknig.com>read-341384/?page= 191

Воспоминания генерала барона П.Н. Врангеля. С. 131.

Там же. С. 341.

Росс Н. Врангель в Крыму. С. 27.

Воспоминания генерала барона П.Н. Врангеля. С. 69, 92.

Росс Н. Врангель в Крыму. Франкфурт-на-Майне, 1982. С. 224.

Волков В. Деньги белогвардейцев на Юге и Западе России // «Магазин monetnik.ru/obuchenie.. belogvardeiskie-dengi

Калинин И.В. Указ. соч. С. 190. «Совершенно шуточное прозвище, по цвету». Прим. И.М. Калинина.

Волков В. Деньги белогвардейцев на Юге и Западе России // «Магазин monetnik.ru/obuchenie

Там же.

Акулов М., Петров В. 16 ноября 1920. M., 1989. С. 23

Росс Н. Врангель в Крыму. Франкфурт-на-Майне, 1982. С. 226

Карпенко С.В. Указ. соч. С. 40.

Мальгин А.В., Кравцова Л.П. Культура Крыма при Врангеле. Источник: сайт «Крымовед. Путеводитель по Крыму». URL: http://www.krimoved-librari.ru/books/krim-vrangel-1920-good 11.htm 1

Там же.

Мальгин А.В., Кравцова Л.П. Культура Крыма при Врангеле. Источник: сайт «Крымовед. Путеводитель по Крыму». URL: http://www. krimoved-librari.ru/books/krim-vrangel– 1920-goodl 1.html

История Таврического университета. Киев, 2003. С. 27–33.

Ульянкина Т.Н. К вопросу о раннем периоде деятельности Таврического университета в Симферополе (1917–1921) // История медицины. 2014. № 2. С. 107. URL: historymedjournal.com>volume/number_2/2_2014_…

Мальгин А.В., Кравцова Л.П. Культура Крыма при Врангеле. Источник: сайт «Крымовед. Путеводитель по Крыму». URL: http://www. krimoved-librari.ru/books/krim-vrangel– 1920-goodl 1.html

Лавров В.В. Г.В. Вернадский и его воспоминания о Крыме // Крымский архив. Симферополь. 1994. № 1. С. 33.

Филимонов С.Б. Интеллигенция в Крыму (1917–1920): поиски и находки источниковеда. Симферополь, 2006. С. 110.

Там же. С. 11.

Мальгин А.В., Кравцова Л.П. Культура Крыма при Врангеле. Источник: сайт «Крымовед. Путеводитель по Крыму». URL: http://www. krimoved-librari.ru/books/krim-vrangel– 1920-goodl 1.html

Ульянкина Т.Н. К вопросу о раннем периоде деятельности Таврического университета в Симферополе (1917–1921) // История медицины. 2014. № 2. С. 107. URL: historymedjournal.com>volume/number_2/2_2014_…

Мальгин А.В., Кравцова Л.П. Культура Крыма при Врангеле. Источник: сайт «Крымовед. Путеводитель по Крыму». URL: http://www.krimoved-librari.ru/books/krim-vrangel– 1920-goodl 1.html

Мальгин А.В., Кравцова Л.П. Культура Крыма при Врангеле. Источник: сайт «Крымовед. Путеводитель по Крыму». URL: http://www. krimoved-librari.ru/books/krim-vrangel– 1920-goodl 1.html

Мальгин А.В., Кравцова Л.П. Культура Крыма при Врангеле. Источник: сайт «Крымовед. Путеводитель по Крыму». URL: http://www. krimoved-librari.ru/books/krim-vrangel– 1920-goodl 1.html

Там же.

Прохорчик М.В. Политика генерала Врангеля в области просвещения и культуры // Пятые Таврические научные чтения. Симферополь, 2005. С. 104.

Мальгин А.В., Кравцова Л.П. Культура Крыма при Врангеле. Источник: сайт «Крымовед. Путеводитель по Крыму». URL: http://www. krimoved-librari.ru/books/krim-vrangel– 1920-goodl 1.html

Воспоминания генерала барона П.Н. Врангеля. Ч. 2. С. 353.

Мальгин А.В., Кравцова Л.П. Культура Крыма при Врангеле. Источник: сайт «Крымовед. Путеводитель по Крыму». URL: http://www. krimoved-librari.ru/books/krim-vrangel– 1920-goodl 1.html

Росс Н. Врангель в Крыму. С. 296.

Там же.

Там же.

Пылин Б. Первые четырнадцать лет. 1906–1920. Калифорния, 1972. С. 194. Цит. по: Росс Н. Врангель в Крыму. С. 297.

Воспоминания генерала барона П.Н. Врангеля. С. 35.

Там же. С. 35–36.

Росс Н. Врангель в Крыму. С. 314.

Калинин И.М. Указ. соч. С. 153.

Росс И. Врангель в Крыму. С. 316.

Там же.

Росс Н. Врангель в Крыму. С. 318.

Кандидов Б.П. Церковь и гражданская война на Юге. Материалы к истории религиозной контрреволюции в годы гражданской войны. М., 1931. С. 122.

Росс Н. Врангель в Крыму. С. 327.

ЧикинА.М. Севастопольская Голгофа. Севастополь, 2005. С. 92–94.

Калинин И.М. Указ. Соч. С. 162.

Росс И. Врангель в Крыму. С. 328.

Калинин И.М. Указ. соч. С. 159.

Калинин И.М. Указ. соч. С. 159.

Там же. С. 161.

Росс Николай. Врангель в Крыму. 262.

В.И. Вернадский и Крым. Люди, места, события. Киев, 2004. С. 254.

Воспоминания генерала барона П.Н. Врангеля. Ч. 2. С. 353.

Воспоминания генерала барона П.Н. Врангеля. Ч. 2. С. 43–44.

Немирович-Данченко Г.В. В Крыму при Врангеле. Факты и итоги. Берлин, 1922. С. 41.

Воспоминания генерала барона П.Н. Врангеля. С. 355.

Воспоминания генерала барона П.Н. Врангеля. С. 210.

Валентинов А.А. Крымская эпопея. С.30, 31.

Росс Н. Врангель в Крыму. С. 280.

Росс Н. Врангель в Крыму. С. 280.

Там же.

Воспоминания генерала барона П.Н. Врангеля. Ч. 2. С. 220.)

Зарубин В.Г., Зарубин А.Г. Периодические издания Крыма (март 1917 – ноябрь 1920 г.) // Крымский архив. Симферополь. 2001. № 7. С. 267–288.

Раковский Г. Конец белых. С. 152–153.

Чебышев Н.Н. Близкая даль. Париж, 1933. URL: Dkl868.ru/histori/ chebisev.htm

Немирович-Данченко Г.В. В Крыму при Врангеле. С. 38.

Немирович-Данченко Г.В. В Крыму при Врангеле. С. 38.

Мальгин А.В., Кравцова Л.П. Культура Крыма при Врангеле. Источник: сайт «Крымовед. Путеводитель по Крыму». URL: http://www.krimoved-librari.ru/books/krim-vrangel– 1920-goodl 1.html

Прокопов Т. В себе несем свое изгнанье мы… // Иные берега. № 2. 2019.С. 6.

Филимонов С.Б. Газета «Крымский вестник» периода Гражданской войны – ценный малоизвестный источник по истории отечественной науки и культуры // Историческое наследие Крыма.№ 5. 2005. С. 187.

Зарубин В.Г. Об аресте поэта Мандельштама в Крыму в 1920 г. Сайт «Крымовед. Путеводитель по Крыму».

Калинин И.М. Указ. соч. С. 148.

Оболенский В.А. Крым в 1917—1920-е гг. Источник: Моя жизнь. Мои современники – Оболенский Владимир… URL: nemaloknig.com>read-341384/?page= 191

Немирович-Данченко Г.В. В Крыму при Врангеле. С. 83.

Раковский Г. Конец белых. С. 163, 154–155.

Воспоминания генерала барона П.Н. Врангеля. С. 312–315.

Там же. С. 315.

Там же. С. 133.

Там же. С. 317.

Шульгин В.В. Дни. 1920. М.: Современник, 1989. С. 467.

Цит. по: Валентинов А.А. Крымская эпопея. С. 60.

Шульгин В.В. Указ. соч. С. 462–464.

Там же. С. 461

Шульгин В.В. Указ. соч. С. 462–464.

Там же. С. 461.

Там же. С. 469–470.

Шульгин В.В. Указ. соч. С. 469.

Калинин И.М. Указ. соч. С 150–151.

Воспоминания генерала барона П.Н. Врангеля. С. 381.

Калинин И.М. Указ. соч. С. 150.

Валентинов А.А. Крымская эпопея. С. 40.

Росс Н. Врангель в Крыму. С. 306.

Там же. С. 306.

Турецкая лира в царское время равнялась 10 рублям (примеч. И.М. Калинина).

Калинин И.М. Указ. соч. С. 148.

Шульгин В.В. Указ. соч. С. 468–469.

Оболенский В.А. Крым в 1917—1920-е гг. Источник: Моя жизнь. Мои современники – Оболенский Владимир… Сказка кончилась, когда в Бахчисарай вошли большевики, и начался террор. Среди десятков расстрелянных в Бахчисаре оказались: офицер, адвокат, учительницы, несколько чернорабочих, крестьянин, столяр, служащие Бешуйской железной дороги и цементного завода, землекоп… Всех их обвинили в сочувствии Белому делу. (Абраменко Л. Последняя обитель. Крым 1920–1921 годы).

Ту роверов Н. Стихи. Книга пятая. Париж, 1965. С. 79.

Фрунзе Михаил Васильевич (1885–1925) – революционер-большевик, партийный, военный и государственный деятель СССР. Военачальник Красной армии во время Гражданской войны, военный теоретик. В 1925 г. – председатель Реввоенсовета СССР, народный комиссар по военным и морским делам СССР.

Воспоминания барона П.Н. Врангеля. Ч. 2. С. 399.

Ауский С. Казаки. Особое сословие. M.-СПб., 2001. С. 392.

Воспоминания барона П.Н. Врангеля. Ч. 2. С. 319.

Воспоминания барона П.Н. Врангеля. Ч. 2. С. 404.

// «Время» (Севастополь). 24 октября 1920 г. В кн. «Архив русской революции». Т. 5. Берлин, 1922. Репринтное издание. Т. 5. М., 1991. С. 82.

// «Таврический голос» (Севастополь). 24 октября 1920 г. В кн. «Архив русской революции». Т. 5. С. 82.

// «Вечернее слово» (Севастополь). 22 октября 1920 г. В кн. «Архив русской революции». Т. 5. С. 82.

Там же.

Валентинов А.А. Крымская эпопея. С. 81.

Воспоминания барона П.Н. Врангеля. Ч. 2. С. 72, 73.

Там же. С. 405.

Воспоминания барона П.Н. Врангеля. Ч. 2. С.410

Чебышев Н.Н. Близкая даль. Париж, 1933. URL: Dkl868.ru/histori/ chebisev.htm

Валентинов А.А. Крымская эпопея. С. 85.

Валентинов А.А. Крымская эпопея. С. 86.

В своих воспоминаниях П.Н. Врангель писал: «Французский военный комиссар произвел на меня и на А.В. Кривошеина довольно неблагоприятное впечатление… Оно еще более усиливалось тем, что в составе миссии находился майор Пешков, бывший русский офицер, в Великую войну сражавшийся в составе французских войск, приемный сын большевицкого прислужника Максима Горького» С. 381. В дальнейшем майор Пешков станет корпусным генералом и кавалером ордена Почетного Легиона.

Воспоминания генерала барона П.Н. Врангеля. С. 415.

Там же.

Воспоминания барона П.Н. Врангеля. Ч. 2. С. 420–421.

Бобровский П.С. Крымская эвакуация. // «Белое дело. Избранные произведения». В 16 кн. Кн. 13. М., 2003. С. 259.

Валентинов А.А. Крымская эпопея. С. 86–87.

Раковский Г. Конец белых. От Днепра до Босфора. Прага: Воля России, 1921. С. 152.

Оболенский В.А. Крым в 1917—1920-е гг. Источник: Моя жизнь. Мои современники – Оболенский Владимир… URL: nemaloknig.com>read-341384/?page=191

Краснов В.Г. Врангель. Трагический триумф барона. Документы. Мнения. Размышления. M., 2006. С. 522.

Краснов В.Г. Трагический триумф барона: Документы. Мнения. Размышления. М., 2006. С. 570.

История гражданской войны в СССР. В 5 томах. Т. 5. М., 1960. С. 382.

Кукуй Э. Михаил Фрунзе. Неизвестный палач. URL: http://www.proza.ru./2010/05./31/287

Валентинов А.А. Крымская эпопея. (По дневникам участников и по документам). С. 88.

Валентинов А.А. Крымская эпопея. С. 88.

Ныне это здание принадлежит Техническому управлению Черноморского флота России.

Валентинов А.А. Крымская эпопея. С. 88–89.

Валентинов А.А. Крымская эпопея. С. 90.

Калинин И.М. Указ. соч. С. 212.

Ушаков А.И. Крымская эвакуация. 1920 год. URL: http://www.portal-slovo.ru

Там же.

Келин Н.А. Казачья исповедь. М.: Военное издательство, 1996. С. 23.

Сполох С. История одной станицы. М., 2005. С. 299.

Немирович-Данченко Г.В. В Крыму при Врангеле. С. 101, 102.

Ушаков А.И. Крымская эвакуация. 1920 год. Сайт http://www.portal-slovo.ru

Воспоминания барона П.Н. Врангеля. Ч. 2. С. 430.

Валентинов А.А. Крымская эпопея. (По дневникам участников и по документам). С. 90.

Воспоминания барона П.Н. Врангеля. Ч. 2. С. 430.

Воспоминания барона П.Н. Врангеля. Ч. 2. С. 431.

Валентинов А.А. Крымская эпопея. С. 92.

Валентинов А.А. Крымская эпопея. С. 92.

Тимофеевский К. На крейсере «Генерал Корнилов» // «Архив русской революции». Т. 5. 3-е изд. Гессен И.В. Берлин, 1922. Репринтное издание. М.: Терра-Политиздат, 1991. С. 93.

Воспоминания барона П.Н. Врангеля. Ч. 2. С. 431–432.

Источник: Сайт «Красный террор в Крыму. Википедия. ru.wikipedia.org›Красный террор в Крыму.

Воспоминания генерала барона П.Н. Врангеля. Ч. 2. С. 432.

Воспоминания генерала барона П.Н. Врангеля. С. 432.

Воспоминания генерала барона П.Н. Врангеля. С. 433.

Тимофеевский К. На крейсере «Генерал Корнилов». С. 97.

Тимофеевский К. На крейсере «Генерал Корнилов». С. 97–98.

Воспоминания генерала барона П.Н. Врангеля. Ч. 2. С. 434.

Воспоминания генерала барона П.Н. Врангеля. Ч. 2. С. 424.

Раковский Г. Конец белых. С. 187.

Оболенский В.А. Крым в 1917—1920-е гг. Источник: Моя жизнь. Мои современники – Оболенский Владимир… URL: nemaloknig.com>read-341384/?page=191

См. На трех войнах. Петр Врангель. С. 481.

Оболенский В.А. Крым в 1917—1920-е гг. Источник: Моя жизнь. Мои современники – Оболенский Владимир… URL: nemaloknig.com>read-341384/?page= 191

Цит. по статье «Стратегическая фантазия Врангеля не знала границ»., diletant.media/ Статьи. 37041356.

Росс Н. Врангель в Крыму. Франкфурт-на-Майне, 1982. С. 25.

Росс Н. Врангель в Крыму. Франкфурт-на-Майне, 1982. С. 27.

Семенова Е.В. Белый рыцарь. Генерал П.Н. Врангель. URL: Проза/ py.proza.ru2006|11 | 14-247

Керсновский А.А. Философия войны. M.: Изд-во Московской патриархии, 2010. С. 66–68.

Росс Н. Врангель в Крыму. С. 29.

Оболенский В.А. Крым в 1917—1920-е гг. Источник: Моя жизнь. Мои современники – Оболенский Владимир… URL: nemaloknig.com>read-341384/?page=191

Воспоминания генерала барона П.Н. Врангеля. С.65.

Оболенский В.А. Крым в 1917—1920-е гг. Источник: Моя жизнь. Мои современники – Оболенский Владимир… URL: nemaloknig.com>read-341384/?page=191

Валентинов А.А. Крымская эпопея. С. 87.

Шульгин В.В. Дни. 1920. М„1989. С. 462, 465

Шульгин В.В. Указ. соч. С. 462, 463.

Чебышев Н.Н. Врангель в зарубежье. URL: russianway.rhga.ru)

Струве П.Б. Генерал П.Н. Врангель // «Россия» (Париж). 5 мая 1928 г. Сайт «Союз потомков галлиполийцев».

Оболенский В.А. Крым в 1917—1920-е гг. Источник: Моя жизнь. Мои современники – Оболенский Владимир… URL: nemaloknig.com>read-341384/?page= 191

Росс Н. Врангель в Крыму. С. 30.

Чебышев Н.Н. Врангель в зарубежье. URL: russianway.rhga.ru

Калинин И.М. Под знаменем Врангеля. С. 152.

Цит. по: Казначеев А. Борьба за власть П.Н. Врангеля против А.И. Деникина. Сайт «Исторический дискуссионный клуб». URL: historicaldis.ru>Блог>… -protiv-А. -1. – Denikina…

Там же.

Деникин А.И. Очерки русской смуты. Т. V. «Вооруженные силы юга России. Поход на Москву. 1919–1920 гг». М., 1989. С. 243.

Цит. по: Казначеев А. Борьба за власть П.Н. Врангеля против А.И. Деникина. Сайт «Исторический дискуссионный клуб». URL: historicaldis.ru>Блог>… -protiv-А. -1. – Denikina…

Калинин И.М. Указ. соч. С. 35–36.

Цит. по: Казначеев А. Борьба за власть П.Н. Врангеля против А.И. Деникина. Сайт «Исторический дискуссионный клуб». URL: historicaldis. ш>Блог>… -protiv-А. -1. – Denikina…

Струве П.Б. Генерал П.Н. Врангель // «Россия» (Париж). 5 мая 1928 г. Сайт «Союз потомков галлиполийцев».

Раковский Г. Конец белых. От Днепра до Босфора. Прага: Воля России, 1921. С. 36.

Рассказ дежурного офицера конвоя Врангеля штаб-ротмистра И.И. Стенбок-Фермора. Цит. по: Росс Н. Врангель в Крыму. С. 31.

Эмигрировав в ноябре 1920 г. после поражения Белой армии, Врангель жил в Турции, потом в Сербии. В 1924 г. создал Русский общевоинский союз (РОВС), объединивший большинство участников Белого движения. Скончался в Брюсселе, с 1929 г. покоится в склепе русской церкви Святой Троицы в Белграде.

Семенова Е.В. Белый рыцарь. Генерал П.Н. Врангель. URL: Проза/ py.proza.ru2006|11 | 14-247

Семенова Е.В. Белый рыцарь. Генерал П.Н. Врангель. URL: Проза/ py.proza.ru2006|11 | 14-247

«В Керчи установлен памятник барону Врангелю». Пресс-служба министерства культуры Республики Крым. 19.09.2016 г. URL: Православие. ру. pravoslavie.ru/97176html

Булдаков В.П. Красная смута. Природа и последствия революционного насилия. 2-е изд. М., 2019. С. 197.

Источник: Сайт «Красный террор в Крыму – Википсдия.ш. Wikipedia. org>KpacHbm террор в Крыму.

Источник: Сайт «Красный террор в Крыму – Википедия. ru.wikipedia.org›Красный террор в Крыму

Ленин В.И. ПСС. Т. 42. М., 1963. С. 74.

Ишин А.В. Трагические страницы «третьего большевизма» // Крымское эхо. 2012. 10 дек.

Источник: Сайт «Красный террор в Крыму – Википедия. ru.wikipedia.org›Красный террор в Крыму.

Зарубин А.Г., Зарубин В.Г. Без победителей. Из истории Гражданской войны в Крыму. Симферополь, 2008. С. 685.

Соколов Д.В. Зародыш ГУЛАГа. Организация и функционирование мест временного содержания и заключения в процессе осуществления красного террора в Крыму (1920–1921 гг.). // Крымское эхо. 2011. 2 дек.

Соколов Д.В. Зародыш ГУЛАГа. Организация и функционирование мест временного содержания и заключения в процессе осуществления красного террора в Крыму (1920–1921 гг.). // Крымское эхо. 2011. 2 дек.

Там же.

Источник: Соколов Д.В. Месть победителей. Православное информационное агентство «Русская линия». 22.11.2007. Сайт «Красный террор в Крыму – Википедия. ru.wikipedia.org›Красный террор в Крыму.

Источник: Сайт «Красный террор в Крыму – Википедия. ru.wikipedia.org›Красный террор в Крыму.

Соколов Д.В. Ревкомы Крыма как средство осуществления политики массового террора // Белая гвардия. Т. 10. М., 2008. С. 242–244..

Гражданская война в России: энциклопедия катастрофы / Сост. и отв. ред. Д.М. Володихин. М., 2010. С. 277.

Там же.

Источник: Сайт «Красный террор в Крыму – Википедия. ru.wikipedia.org›Красный террор в Крыму

Кукуй Э. Михаил Фрунзе. Неизвестный палач. URL: http://www.proza.ru./2010/05./31/287

Соколов Д.В. Симферопольская трагедия. Год 1920-й // Крымское эхо. 30.11.2011. Сайт Красный террор в Крыму – Википедия. ru.wikipedia.org›Красный террор в Крыму.

Хатаева Е. (Гусева-Оренбургская). Жизнь в Красном Крыму. Крымские и московские страницы одного «ненужного дневника» (декабрь 1920 г. – апрель 1921 г.). (Публ. С. Побожего). С. 2. Источник: Сайт Крымовед. «Крымский альбом 2003».

Филимонов С.Б. Тайны судебно-следственных дел. Документальные очерки о жертвах политических репрессий в Крыму в 1920—1940-е гг. Симферополь, 2000. С. 97–99.

Сайт «Красный террор в Крыму – Википедия.ru.wikipedia.org›Красный террор в Крыму

Там же.

Бобков А.А. Красный террор в Крыму. 1920–1921 годы // «Белая Россия». Материалы международной научной конференции в Севастополе. Вып. 7. СПб., 2002. С. 127. На сайте «Красный террор в Крыму – Википедия.ru.wikipedia.org›Красный террор в Крыму.

Соколов Д.В. Евпаторийская страда. История города в ноябре 1920 – мае 1921 г.//Посев. 2010. Т. 1598. № 11. С. 17–21.

Списки расстрелянных в Крыму в 1920–1921 гг. URL: ria1914.info>index.php/Списки…Крыму..1920–1921_rr. Список 29.

Брошеван В.М. Спаси и сохрани историю Крыма. Историко-документальный справочник. Симферополь, 2010. С. 119. На сайте «Красный террор в Крыму – Википедия. ru.wikipedia.org›Красный террор в Крыму.

Гражданская война в России: энциклопедия катастрофы / Сост. и отв. ред. Д.М. Володихин. M., 2010. С. 277.

Абраменко Л.П. Указ. соч. Сайт «Красный террор в Крыму – Википедия. ru.wikipedia.org›Красный террор в Крыму.

Гражданская война в России: энциклопедия катастрофы / Сост. и отв. ред. Д.М. Володихин. М., 2010. С. 277.

Белая Россия – Красный террор в Крыму, www.belrussia. 05/11/2015

Гуль Р. Я унес Россию: Апологияэмиграции. Т 3. М., 2001. С. 127.

Мельгунов С.П. Красный террор в России (1918–1923). М., 2008. С. 340.

Прокопов Т. В себе несем свое изгнанье мы… // Иные берега. 2019. № 2. С. 2. URL: http://www.inieberega.ru/node/418

Прокопов Т. В себе несем свое изгнанье мы… // Иные берега. 2019. № 2. С. 2.

Там же. URL: http://www.inieberega.rU/node/418

Паустовский К.Г. Книга о жизни. В глубине ночи. URL: http://paustovskiy-lit.ru/paustovskiy/text/kniga-o-zhizni/vremya-ozhidanij_22.htm

Султан-Галиев М.Х. О положении в Крыму. Докладная записка (14/ I IV-21 г. г. Москва). Сайт «Красный террор в Крыму – Википедия. ru.wikipedia.org›Красный террор в Крыму.

Палачи из Кремлевской стены – Розалия Залкинд. URL: zen.yandex.ru/Яндекс. Дзен» id

Подробнее: http://cyclowiki.org/wiki/ В городе Севастополе до сих пор ее имя носит улица, расположенная в Гагаринском районе, между проспектом Юрия Гагарина и Херсонесским историко-археологическим музеем-заповедником. Возникнув в послевоенное время, улица эта до 1967 г. называлась Учебной. Впоследствии переименована в улицу Надежды Островской.

Быкова Т.Б. Красный террор в Крыму. Киев, 2002. С. 206. Сайт «Красный террор в Крыму – Википедия. ru.wikipedia.org›Красный террор в Крыму.

Абраменко Л.М. Последняя обитель. Крым, 1920–1921 годы. С. 127.

Быкова Т.Б. Красный террор в Крыму. Киев, 2002. С. 131; Зарубин А.Г., Зарубин В.Г. Указ. соч… С. 309.

Воспоминания генерала барона П.Н. Врангеля. С. 174.

Росс Н. Указ. соч. С. 240.

Быкова Т.Б. Красный террор в Крыму. Киев, 2002. С. 131; Зарубин А.Г., Зарубин В.Г. Без победителей. Из истории Гражданской войны в Крыму. Симферополь, 2008. С. 309. На сайте «Красный террор в Крыму – Википедия. ru.wikipedia.org›Красный террор в Крыму.

Шрейдер М.П. НКВД изнутри. Записки чекиста. С. 40. URL: litmir. me>br/?b=188229&p=l

Труп Бела Куна был закопан в неизвестной могиле на полигоне «Коммунарка».

Лубянка: Органы ВЧК-ОГПУ-НКВД-НКГБ-МГБ-МВД-КГБ. 1917–1991. Справочник / Сост. А.И. Кокурин, Н.В. Петров. M, 2003. С. 117.

В день памяти исхода Русской армии из Крыма на воды Севастопольской бухты по традиции возложили венки… sevastopol.su 14 ноября 2013 г.

Источник: Майоров Р. В Севастополе на Максимовой даче к 90-летию окончания Гражданской войны установили крест примирения // Новый Севастополь. Независимая онлайн-газета. 19.11.2010.

Конгресс русских обгцин Крыма. Памятный знак жертвам красного террора и политических репрессий в Симферополе. Опубликовано 29.01.2014. URL: http://rucongress.rU/index.php/istoriya/l12-pamyatnyj-znak-zhertvam-krasnogo-terrora

Кузнецов Н.А. Памятный крест «Жертвам большевистского террора 1918–1920 гг.» в Феодосии // Русская народная линия. 28.11.2005. URL: ruskline.ru>…pamyatnyj krest zhertvam…terrora…v…

Памяти жертв большевистского террора 1918–1922 гг. в Феодосии». URL: jalita.com>guidebook/feodosia/monument_…

90-летие исхода. Освящение креста памяти жертв красного террора. URL: khodakovsky.livejournal.com>21266.html

В горах над Ялтой почтили память жертв красного террора молебном у часовни-памятника во имя иконы «Знамение» Курско-Коренной. Информсайт «Новоросс. инфо». 11.12.2012. Сайт «Красный террор в Крыму – Википедия. ru.wikipedia.org›Красный террор в Крыму)

Савенкова М. Тени забытых предков: Трагедия в Багреевке // Русская народная линия. Информационно-аналитическая служба. 14.08.2011. URL: http://otrokua.ru/sections/art/show/teni_nezabytykh_predkov_tra-gedijavbagreevke.html

Там же.

Волкова А. В Крыму освятили часовню-памятник жертвам красного террора. Симферополь 13 ноября 2006 г. URL: https://pravoslavie.ru/19381.html

Дрозды, т. е. бойцы Дроздовской дивизии белых.