Отшлифованные волнами и ветрами базальтовые скалы возрождались из серой туманности океана, постепенно перевоплощаясь в некие застывшие силуэты, очертаниями своими напоминавшие изваяния острова Пасхи.

Обогнув увенчанный одной из таких «статуй» мыс, «Странник морей» медленно входил в узкую, извилистую горловину, оголенные мрачные берега которой не расступались перед небольшим, основательно потрепанным стихиями суденышком, а как бы угрюмо поглощали его, растворяясь в черной пасти каньона.

— Самое могильное место на всем прибрежье, — хрипло изрек оказавшийся рядом с Эвардом коренастый детина в потрепанной матросской куртке и засаленной форменной фуражке с высокой, адмиральской, тульей, — «Остров-саван» — он и есть остров-саван.

Грюн Эвард ответил не сразу, и, может быть, только поэтому отставной моряк, почти в течение получаса отрешенно не замечавший его, на сей раз взглянул на своего спутника с некоторым проблеском интереса. Грюн уже понял, что об «острове-саване» моряк заговорил как бы про себя; но, человек от природы замкнутый и угрюмый, он приучен был ценить молчание собеседника, словно Богом ниспосланную добродетель, и теперь ощущал признательность Адмиралу за его снисходительную разговорчивость.

— Почему вдруг «саван»? — отреагировал Эвард в ту последнюю минуту, когда Адмиралу — Грюн так и решил называть его про себя — могло показаться, что до самого причала этот рослый, аскетического вида молчун так ни слова и не произнесет.

— Там, на материке, — повел моряк подбородком в сторону черной косматой полосы тумана, скрывающей не столь уж далекий отсюда берег, — помнят лишь о том, что на Рейдере находится тюрьма смертников, да выросший при ней городишко. Забывая, что, задолго до основания тюрьмы «Рейдер-Форт», этого прокурорско-угодного заведения, на островном мысе Корвет был основан поселок Последнее Пристанище.

— Дичайшее название, — проворчал Эвард, зябко втягивая шею в поднятый ворот коричневого кожаного плаща.

Трубка, которой наслаждался Адмирал, погасла еще, очевидно, вчера вечером, при выходе из Готсмауна, столицы Фриленда, однако это не мешало ему усиленно, и даже озлобленно, посасывать ее.

Пройдя извилистую котловину, «Странник морей» неуклюже, словно раненый кит, входил в грушеобразную бухту, в самой широкой части которой чернели портовые постройки, а чуть ниже, у подножия скал, едва улавливались неясные очертания нескольких рыбацких суденышек. И все же, несмотря на неоспоримые атрибуты цивилизации, остров казался безлюдным.

— Это название для поселка придумали моряки из погибшего в девяти милях отсюда судна, — осуждающе просветил Эварда его собеседник. — Несколько суток их плот терзали жесточайшие шторма. Моля Господа и всех ангелов о спасении, моряки поклялись, что остаток дней своих проведут на том клочке земли, который им достанется. Спасти-то Бог их спас, но посмотрите, куда их забросило! — Отставной моряк снисходительно пожал плечами, как бы прощая Всевышнему его милосердную жестокость, и трубку изо рта извлек с таким остервенением, словно вырывал вместе с челюстью.

— Вот оно что! — оживился Грюн, почувствовав, что вся эта островная история уже сама по себе — сюжет. — Судя по всему, счастливцам действительно досталось далеко не лучшее из того, что сотворено под луной.

— Потом у них было предостаточно времени и оснований, чтобы проклинать себя за легкомысленность клятвы, но они оказались истинными моряками, умеющими держать слово. Создавая рядом с руинами древнего маяка свое поселение, они тогда еще даже не предполагали, что вскоре это станет традицией: чудом спасшиеся моряки начнут уходить на Рейдер, подобно тому, как уходят в монастырь. Тем более что в те времена остров все еще оставался малообитаемым. Даже если учесть, что в другом конце его, возле развалин крепости, — это уже потом ее отстроили, — здесь, на месте Рейдер-Тауна, стояло несколько хижин рыбаков, да причал, позволявший сейнерам спасаться во время шторма.

— Следует полагать, вы — один из этих моряков-монахов?

Адмирал с достоинством кивнул и многозначительно оглядел стоявшие рядом с ним пожитки: оранжевый баул и видевшую виды дорожную сумку с потрескавшимся наплечным ремнем.

— Недавно я уже побывал здесь. Общество, должен вам доложить, не изысканное. Но лучше уж отбивать свои последние склянки здесь, в этом морском братстве, нежели скитаться по чужим гаваням, ни в одной из которых места для твоего якоря уже не найдется.

— Вопрос выбора, — неохотно согласился Грюн. — Пока мы молоды, хотя бы относительно, — уточнил он, — проблема пристанища как-то не особенно волнует нас.

— А вот это уже вопрос времени, сэр.

— Поглощающего нас времени, — угрюмо признал Эвард.

— В поселке как раз освобождается хижина. Двое обитавших в ней моряков не вернулись из океана, — а, выдержав небольшую паузу, Адмирал объяснил: — Дело не в стихии. Время от времени кто-то из обитателей Последнего Пристанища решает, что цепляться за эти камни уже не стоит, и тогда… В отличие от городка, в поселке кладбищем так и не обзавелись. За ненадобностью. Там предпочитают уходить, не дожидаясь савана. У них это называется «предаться океану».

— Хотите сказать, что Последнее Пристанище — поселок самоубийц?

— Не стоило бы прибегать именно к этому словцу, сэр. Множество раз эти люди уходили в океан, надеясь, что у них хватит мужества и везения, чтобы вернуться. Но однажды они уходят с надеждой, что у них окажется достаточно мужества, чтобы… не вернуться.

— Любопытно, — задумчиво процедил Эвард. — Я начинаю совершенно по-иному воспринимать весь этот остров.

— Еще более «по-иному» станете воспринимать его, когда побываете в Последнем Пристанище. Но, как бы вы ни относились к его обитателям, сэр, вы не сможете не признать, что, в отличие от всех прочих, они сами выбирают свой роковой день и час, — еще напористее прохрипел Адмирал, пытаясь убедить не столько Эварда, сколько самого себя. — А это не так уж дурно. Лучше определять судный день самому, нежели сгорать в его котле, проклиная судьбу и небо.

Он еще говорил и говорил, однако Грюн уже не очень-то вдумывался в смысл его слов.

«Последнее Пристанище»… — вяло и пока еще неопределенно переваривалось в его сознании. — Поселок отставных моряков-самоубийц, на забытом посреди океана островке Рейдер. Если сию мистическую солянку предложить Лоэнсу, для его журнала «Западное побережье», он воспримет это с пониманием. Однако притащился-то ты на остров не за этим.

— Следует полагать, вы тоже намерены стать одним из «предавшихся океану»… — задумчиво проговорил он только для того, чтобы как-то возобновить разговор, и принялся следить, как, до предела сбавив ход, суденышко осторожно подбирается к полусгнившей бревенчатой пристани…

— В Последнем Пристанище говорить об этом не принято, — сухо отрубил Адмирал, давая понять, что не желает продолжать разговор. — К тому же лично я спешить с подобным отречением от мира сего не намерен. Кажется, на Рейдере для меня еще найдется работенка.

— Разве что в тюрьме, — иронично хмыкнул Эвард.

— Именно там, в тюрьме «Рейдер-Форт», сэр, — почти официально, с холодным вызовом, подтвердил отставной моряк, — она и найдется. Лично меня такая перспектива не смущает: самому дважды пришлось «отсиживаться».

— Богатая биография.

— Вы-то сами кто, коль уж не имеете отношения ни к этому «аристократическому» заведению, — указал он концом длинного мундштука в сторону черневшего на вершине горы тюремного замка, — ни к городку?

— «Собиратель житейских причуд» — такой ответ вас устроит?

— Собиратель… житейских… причуд? — Несколько мгновений Адмирал оценивающе рассматривал Эварда, как бы прикидывая, тянет ли он на столь высокомерное определение, затем решительно сунул трубку в рот и, подняв свои сумки, направился вдоль борта поближе к тому месту, где вскоре будет спущен трап.

«Да, „собиратель житейских причуд“! — мысленно воспротивился его оценке Грюн Эвард. — Отныне я стану именовать себя только так. Ибо это соответствует истине». — И, немного поколебавшись, последовал за Адмиралом.

Во сне Кэрол Винчер отдавалась Тому Шеффилду с той же возвышенно-томной грациозностью, с которой способны отдаваться лишь профессиональные проститутки и именитые аристократки.

… А потом она лежала перед ним на полянке из примятой зеленой ржи, разбросав и одежды, и телеса свои — смуглая, рослая, крутобедрая и не по-женски мускулистая. Точь-в-точь такая, какой в последний раз представала там, на краю затерявшегося между сосновыми рощицами поля, в двух шагах от обрыва.

Впрочем, там все происходило немного иначе. Что-то неладное владелица ранчо «Мустанг» почувствовала сразу же, как только они оказались за руинами ветряной мельницы, у кромки ржаного поля. Ангел ли, дьявол или банальная женская интуиция… — но что-то подсказывало Кэрол, что в обличье невесть откуда объявившегося покупателя ее несостоявшегося наследства таится христопродавец — покупатель ее души, хладнокровный насильник и убийца.

Кэрол понятия не имела о том, что, прежде чем появиться в здешних краях, Томпсон — как на самом деле представился ей известный писатель Том Шеффилд, — успел встретиться с ее почти выжившей из ума тетушкой. Причем результаты встречи оказались для него очень выгодными. Пришелец сумел уговорить миссис д’Орбель — за символическую мизерию, за абсолютный бесценок, — продать ему городской и загородный дома, а также это ранчо. При этом намеревался оформить их на подставное лицо — своего адвоката Эллин Грей.

Естественно, Кэрол всего этого не знала и знать не могла, но, оказавшись за рощицей, вдруг сухо обронила:

— Это и есть конец моих владений. Вон там он, «над пропастью во ржи». Поэтому нам пора возвращаться на ранчо, — и направилась к ожидавшей ее, на французский манер сработанной, карете — последнему ностальгическому вздоху своей тетушки-француженки, — рядом с которой серел и его, Шеффилда, потрепанный временем и дорогами «мерседес». На передке этой кареты, без кучера, Кэрол и приехала на встречу со своим покупателем.

— Уже ваших… владений, или, юридически, пока еще миссис д’Орбель? — как бы между прочим спросил Шеффилд, мельком окидывая взглядом окрестности. Сейчас его интересовали не столько красоты здешних мест, сколько их безлюдье.

Убедившись, что ни одного живого существа поблизости нет, он вновь утвердился во мнении, что избавляться от молодой вдовы следует прямо здесь, сейчас и немедленно. Ибо лучшего случая не представится.

— Миссис д’Орбель уже присмотрела для себя «владение». Рядом с могилой сестры, на старинном кладбище, в трех милях отсюда, — резко парировала Винчер.

Желание предстать перед незнакомцем истинной владелицей ранчо на какое-то время заглушило инстинктивный страх перед ним. У нее, видите ли, появились свои планы: продать недвижимость тетушки и купить себе виллу на Средиземноморском побережье Франции. Во Фриленде ее не устраивали ни климат, ни отдаленность от цивилизованного мира, ни утробная провинциальность самого городка, в котором имелись сразу два особняка миссис д’Орбель.

Кэрол еще не знала, когда и каким образом избавится от самой, явно подзадержавшейся на этом свете, тетушки, как не знала и того, что, хотя завещание на ее имя уже составлено, однако скрепить его подписью нотариуса миссис д’Орбель так и не удосужилась. Точнее, буквально в последнюю минуту передумала, посовещавшись с самим нотариусом, своим бывшим любовником, успевшим за день до этого, совершенно неожиданно для себя, познать и ласки адвоката Шеффилда Эллин Грей. Благо, что этой «валютой» его компаньонка пользовалась столь же охотно, как и умело.

Она еще многого в этой жизни не знала, не понимала, или же не желала знать и понимать — эта двадцатидвухлетняя красавица, вдова недавно погибшего автогонщика, сама претендовавшая на место в олимпийской сборной Фриленда по плаванию. Жизнь она намеревалась пройти уверенно и красиво, как свою коронную дистанцию в олимпийском бассейне. При этом зрители, соперницы, судьи и прочие статисты ее не интересовали…

…Полежав несколько минут с широко открытыми глазами, Том Шеффилд подхватился и, рванув и без того распахнутый ворот рубашки, — словно срывал с себя веревочную петлю, — заметался по камере. Низкий казематный потолок давил на него, как надгробная плита; сырые, выложенные из дикого камня стены ограничивали мир до пространства спичечного коробка; и писатель метался по нему, будто заживо замурованный в склепе, рыча и по-волчьи взвывая от ярости.

Еще в столичной тюрьме предварительного следствия он вдруг открыл для себя, что панически боится закрытого пространства. Подлая неустойчивость его психики, о которой там, на свободе, он лишь время от времени смутно догадывался, в заточении вдруг превратилась в палача, изводившего куда страшнее, нежели издевательства надзирателей, страх перед смертным приговором и муки все еще снисходившего на него человеческого раскаяния — слишком запоздалого, а потому совершенно бессмысленного.

Чтобы как-то успокоиться, Шеффилд закрыл глаза, пытаясь погрузиться во мрак тюремного небытия, в греховную невинность сексуального полусна-полубреда.

…О завещании, пусть даже незаверенном, Шеффилд узнал уже после того, как договорился о сделке. Мешала наследница, способная затаскать его по судам, убрав которую, он становился одним из состоятельнейших людей округа. Шеффилд считал, что к вершине своей литературной славы он должен идти той же тропой, что и к вершине финансовой. И вот пришел! К «пропасти во ржи».

Том вновь попытался возродить в своем воображении тело Кэрол, ее ноги, обнаженную грудь, однако сознание его рассеивалось, образы являлись расплывчатыми, память перескакивала с эпизода на эпизод.

А ведь вроде бы все рассчитал: владение двумя особняками, швейной мастерской и огромным ранчо позволило бы ему свести на нет финансовую зависимость от издателей. А соединив их с доходами от акций и гонораром за несколько своих изданий, вполне мог бы открыть собственное издательство, создав со временем и сеть книжных лавок.

«Книжный магнат Шеффилд» — так это прочитывалось бы на страницах самых солидных газет Фриленда.

В соседней камере бесился от ярости громила, который несколько дней назад был приговорен к пожизненному заключению. Это была ярость человека, возненавидевшего мир еще сильнее, чем мир возненавидел его.

«Ярость — все, что нам осталось в этом мире, — подумалось Шеффилду. — Позабыв о доброте, милосердии и снисходительности, мы порождаем ярость и ненависть, в которых сами же, подобно поминальным свечам, и сгораем».

Если он в чем-то и раскаивался в истории с миссис Винчер, так это в том, что слишком мало наслаждался ее телом. Лишь на второй день после того, как Том удушил ее и там же, «над пропастью во ржи», зарыл, он понял, какую прекрасную женщину погубил. И почувствовал, что она пленяет его даже мертвая. Он влюбился в свою жертву — вот что произошло на этом проклятом ранчо!

Сколько раз Шеффилд представлял себе потом Кэрол живой, фантазируя на тему того, как было бы прекрасно, если бы эта женщина стала его женой и они уединились бы где-нибудь в сельской глубинке, в самой ее глуши. С появлением в его жизни Кэрол, Шеффилд начал излечиваться от чар Эллин. Кэрол оказалась единственной, кто способен был затмить красоту его злого ангела-адвоката. Но как же недолго все это длилось! Как недолго и страшно.

«Может быть, поэтому Эллин так упорно настаивала на том, чтобы ты расправился с Кэрол? — вдруг открыл для себя Шеффилд. — У нее были основания: ты ведь сразу же приглянулся Винчер. Узнав, что собираешься приобрести ее недвижимость, да к тому же холост, Кэрол сразу же оживилась и начала откровенно заигрывать, претендуя на роль вполне законной хозяйки и ранчо, и фабрики. Она и по рощице вначале брела, не опасаясь тебя, готовая, в виде залога под будущую свадьбу, отдаться тебе, где возжелаешь. И если бы ты принял ее условия… Если бы только принял их! Какая у тебя могла бы оказаться супруга! Какой потрясающий „сюжет“ мог бы вырисовываться сразу же после помолвки!»

— Казни! — захлебывался тем временем собственной ненавистью некий «невольный убийца», томившийся в соседней камере. — Я требую для себя казни! Будь я проклят, что молил о снисхождении! Смерть возлюбила меня так же, как я возлюбил ее!

«Я тоже молил о смерти, было такое, — мысленно отозвался Шеффилд. — Однако теперь охотно поменялся бы с тобой приговорами. Если бы только это стало возможным!»

Лишь случайно не дошедший до электрического стула сосед кричал еще о чем-то, однако к стенаниям его Том уже не прислушивался.

«Эллин все продумала, решительно все! — с огромным трудом возвращался к своим размышлениям. — Ведь как все происходило? Мы со вдовой Кэрол встретились в городке. На ранчо меня никто не видел… Как же могло случиться, что именно это убийство оказалось раскрытым?! Только оно, единственное из шести? Эллин словно бы предчувствовала, что следующей жертвой должна была оказаться она сама. И что ее смерть понадобилась тебе, как великое избавление — от самого опасного свидетеля, от соучастника, подставного лица, на которого были оформлены твои пусть небогатые, но все же владения; от дьявола, который вновь и вновь вводил тебя в грех смертоубийства…»

— Я не желаю жить в клетке! Требую для себя только одного: права на смерть! — убеждал холодные камни крепостных стен единственный на весь каземат смертников сосед Шеффилда. И Том мысленно умолял его продолжать эту истерию, ибо очищалась ею и его собственная, истерзанная страхом и болями душа.

Не исключено, что Эллин, эта закоренелая мерзавка, все рассчитала. Вначале она моими руками убрала вдову Кэрол, затем… Стоп! — нервно прошелся по камере Шеффилд. — Что «затем»? Неужели она сама упросила редактора журнала немедленно опубликовать мой рассказ, в основе которого лежал сюжет расправы над Кэрол, — чтобы тут же навести на меня полицию?!

Нет, такого не может быть! Такого попросту не могло случиться. Это всплыло бы уже во время следствия или, в крайнем случае, на суде…

Как бы там ни было, а поначалу Грей «продала» тебе сюжет для детективного рассказа, а затем «продала» и тебя самого. И теперь бесится, наслаждаясь свободой, а ты бесишься здесь, в ожидании казни… Если бы не она, ты возлежал бы в эти минуты с Кэрол. Все там же, «над пропастью во ржи», или в супружеской постели. Упиваясь ее телом. Упиваясь и блаженствуя…

— Теперь я желаю только одного — смерти! — присоединился он к яростному рычанию соседа по каземату. — Я возлюбил свою смерть настолько, что для меня она дороже свободы!

Заслышав его голос, сосед-убийца еще несколько секунд назад буйствовавший за стеной, неожиданно умолк и, припав ухом к стене, трепетно прислушивался к его зову, его мольбе о погибели!

Кажется, в эти минуты он возвращался к осознанию того, что там, за стеной — находится смертник, уже даже не дни, а часы которого — сочтены. А ему еще, как это ни прискорбно, жить и жить. Как же это важно для всякого разуверившегося, — чтобы рядом исходил предсмертной тоской и замогильным отчаянием смертник!

За две недели до прибытия на остров Грюна Эварда на нем появилась и новый адвокат приговоренного к смерти писателя Шеффилда Эллин Грей.

Явление этой белокурой красавицы с распущенными золотистыми волосами и строгими римско-нордическими чертами лица, завораживающими всякого, чей взгляд хотя бы невзначай скользил по ним, было эффектным. Доставивший ее полицейский вертолет приземлился во дворе полицейского управления острова. И получилось так, что предупрежденные о прибытии начальства офицеры приветствовали не столько пожаловавшего на нем заместителя министра внутренних дел Вильяма Лейса, сколько саму Эллин. Генерал полиции воспринимался рядом с ней лишь как сопровождающее лицо.

— Нам с генералом известны ваши проблемы, подполковник Нэвэл, — мило улыбнулась она, как только начальник полиции Рейдера в вежливом поклоне поцеловал ей руку. — Держать вас шесть лет без повышения в чине — это явно не по-божески!

Основательно побагровев, тучный подполковник в изумлении взглянул вначале на Грей, затем на генерал-лейтенанта полиции. Эллин изрекала святую правду. Но именно поэтому Нэвэл чувствовал себя особенно неловко. Присутствовавшие при этом два офицера островной полиции тут же удалились, опасаясь стать свидетелями светского скандала. Слишком уж хорошо известен им был буйный нрав шефа.

— Хотите услышать от меня то же самое, мистер Нэвэл? — несколько смягчил ситуацию генерал.

— Я служу не ради чинов.

— Какая апостольская святость! А я, извините, ради… Иначе никогда не дослужился бы до генерала. И не делаю из этого тайны. — Генерал нежно потрепал свою спутницу, дескать, воспринимай это как шутку! — Кстати, через несколько месяцев на острове, впервые в его истории, состоятся выборы губернатора. Эта должность только что введена указом президента страны. Подумайте, подполковник, найдется ли на Рейдере более достойная кандидатура.

— И более прелестная, — добавил Нэвэл, поняв, что, в конце концов, девица разбередила ту его рану, упрекнуть в которой генерала сам он не решился бы.

— Вы о ком это? — побагровел теперь уже генерал.

— О мисс Грей, естественно.

— Ваш земляк, генерал Лейс, имел в виду свою собственную кандидатуру, — ничуть не смутилась Эллин. О выборах она слышала впервые, но что-то подсказывало ей, что генерал, в общем-то, не шутит. Иное дело, что идея могла возникнуть только сейчас, когда он ступил на остров.

— Прошу прощения, господин генерал, — еще сильнее побагровел подполковник. — В таком случае, нам не подыскать вам более надежного «доверенного лица», нежели адвокат Эллин Грей.

Теперь уже пришла пора генерала удивленно взглянуть вначале на Нэвэла, затем на адвоката.

— Это следует обсудить, — проговорил генерал, опасаясь, как бы острая на язык мисс Грей не прекратила их деловой сговор самым саркастическим образом. — Но лишь в том случае, если Эллин… в принципе не возражает, — продолжил он разговор, уже войдя в кабинет начальника полиции.

— Иначе не было смысла прибывать сюда, — вновь улыбнулась Эллин подполковнику Нэвэлу. — Уверена, что мы сумеем справиться со всеми нашими проблемами, если будем действовать сообща, и куда более решительно, нежели до сих пор. В этом секрет успеха, господа. В этом, да еще в талантливо продуманных сценариях наших постановок на подмостках жизни, подмостках бытия. Но это уже поручите мне.

— в этом деле, подполковник, мисс Грей настоящий гений, — подтвердил Вильям Лейс, вспомнив все то, что ему было известно об Эллин из полицейского досье, которое, сразу же после знакомства с девушкой, он постарался не только прибрать к своим рукам, но и частично опустошить.

— И вообще, почему бы не взглянуть на меня, как на будущего вице-губернатора острова? — не растаяла от его похвалы Эллин Грей. — Надеюсь, такая должность в этом океанском губернаторстве предусмотрена?

— Увы, нет! — опешил от ее наглости генерал. — Вводится лишь должность помощника.

— Ничего, как только станете губернатором, тут же введете пост вице-губернатора. И назначите меня. Не исключено, что со временем остров Рейдер получит особый статус. Что-то вроде автономной заморской провинции.

Полицейские попытались улыбнуться, но, перехватив жесткий, целеустремленный взгляд Эллин, воздержались от этой несерьезности. А подполковник поспешил открыть бутылку красного «Калифорнийского».

Еще несколько минут назад, встречая генерала, подполковник опасался, что тот прибыл с одной целью — предупредить, что в ближайшее время он, Нэвэл, будет отстранен от должности. Подполковник не возражал, для такого решения действительно имелось достаточно оснований. И почти уверен, что именно так заместитель министра и был настроен. Однако ход его мыслей спутало неожиданное вмешательство Эллин, защитницы писателя Шеффилда.

— Единственная сложность, которая может возникнуть при назначении вас на пост вице-губернатора, так это отсутствие на Рейдере вашей недвижимости, — молвил подполковник.

— И вы не сможете помочь ей в этом?! — удивился генерал, давая понять, что принял условия их корпоративности.

— Сделаем все возможное, господин генерал! — подтянулся Нэвэл, пока еще плохо представляя себе, в чем, собственно, в данном случае, может заключаться его помощь.

— Тем более что вам, Нэвэл, и самому следует позаботиться о всякой там недвижимости, поскольку министр уже твердо намерен предложить вам пойти в отставку. Этого же добиваются и ваши недруги из сената и государственного управления полиции.

Наступило некоторое замешательство. Ни Грей, ни, тем более, подполковник не ожидали, что Лейс выпалит это прямо сейчас и с такой вот, обескураживающей, прямотой. Момент-то выдался самый неподходящий.

— Ничего, мы тут же позаботимся, чтобы, после ухода с нынешнего поста, подполковник Нэвэл — простите, к тому времени уже полковник, — тут же был назначен начальником нашей островной тюрьмы «Рейдер-Форт», — вновь неожиданно вмешалась Эллин Грей.

— Вы в самом деле стремитесь к этому?! — удивленно поинтересовался генерал, обращаясь к хозяину кабинета.

— Если говорить откровенно, да. Но понятия не имею, от кого узнала об этом мисс Грей. И потом, министр вряд ли…

— Министра мы уговорим, — улыбнулась Грей, поднимая бокал с вином. — За нашу дружбу, господа, способную пленить и не такие острова, как Рейдер.

Генерал и подполковник опустошали свои бокалы слишком медленно и почти не отрывая взглядов друг от друга. Каждый из них пытался понять, что здесь, собственно, происходит. Во всяком случае, генерал уже начал подозревать, что Эллин Грей давно знакома с подполковником и что в его присутствии разыгрывается спектакль, призванный воздействовать на психику столичного чиновника.

Что же касается подполковника, то он даже не сомневался, что именно такой спектакль и разыгрывает сейчас в его кабинете генерал, а эта непонятно откуда явившаяся девица всего лишь удачно подыгрывает ему. Причем самое странное, что пока что подполковник смутно представлял себе, какая же роль отводится лично ему. И что должно произойти за «кулисами», что его ждет там, когда опустят занавес.

— Так все-таки вы действительно хотели бы стать начальником тюрьмы, подполковник?

— Какой полицейский Рейдера не согласился бы занять эту должность, господин генерал? Традиционно сложилось так, что хозяин «Рейдер-Форта», по существу, становится хозяином острова. Тюрьма дает работу многим его жителям. При нашей-то безработице. Иное дело, что нынешний ее начальник, полковник Согред, с его неуживчивостью и непрактичностью, не умеет использовать свое положение.

— Но стоит ли усугублять его нерасторопность? — приободрила их обоих Эллин, рассматривая на свет содержимое своего бокала. Намечалось нечто интересное. Завязывалась некая странная интрига, возникшая совершенно неожиданно и буквально из ничего. А всякая интрига возбуждала и вдохновляла ее. — Вы, подполковник, станете начальником «Рейдер-Форта», отставной генерал Лейс — губернатором острова и сенатором островитян. Я же приобрету во владение все то, что можно будет приобрести в поселке Последнее Пристанище. Насколько мне известно, отель «Последнее Пристанище» и двадцать домов уже подлежат продаже, поскольку их владелец слишком стар, чтобы взглянуть на свои финансовые проблемы по-новому и решить их радикальным образом. Другой домовладелец тоже почти разорен. Два его ресторанчика едва влачат существование. Хотите сказать, что моя информация слишком скудна и неточна, подполковник?

— Если и неточна, то всего лишь в нескольких нюансах, мисс, — проникался Нэвэл все большим уважением к этой женщине. И даже почувствовал, что начинает опасаться ее.

— Так вот, титул владелицы поселка Последнее Пристанище, соединенный с тогда уже совершенно логично доставшимся мне титулом вице-губернатора, вполне устроил бы меня.

— Вы настолько состоятельны, Эллин, — поползли вверх брови генерала, — что готовы скупить весь поселок?

— Надеюсь стать состоятельной. В ближайшее время. Разве что вы хотите все это подарить мне?

Если бы на это «ближайшее время» сослался кто-либо иной, его обещание вызвало бы у заместителя министра скептическую ухмылку. Но в устах Эллин Грей ссылка прозвучала на удивление убедительно. Как ни странно, генерал (уже прославившийся в столице тем, что не верил никому, никогда и ни при каких обстоятельствах; не верил не только клявшемуся на Библии, но и самой Библии) — не верить Эллин Грей не решался. Что-то магическое чудилось ему в глазах, словах и в самом облике этой женщины.

— Будем исходить из того, что при овладении Последним Пристанищем нам может пригодиться все ваше влияние, мисс Грей.

— Как и мое досье на всех трех владельцев недвижимости этого поселка, — осмелел Нэвэл, вновь берясь за бутылку с вином.

— Я так полагаю, господа, — молвила Эллин вместо тоста, — что нам конечно же вряд ли удастся соперничать с сицилийской мафией, да мы и не ставим перед собой такой цели. Но все же три юриста, два из которых еще и являются высокопоставленными полицейскими, — достаточно мощная сила, способная противостоять любым превратностям судьбы, не нарушая при этом ни одного из существующих законов.

Полицейские промолчали, однако бокалы свои опустошали с явным одобрением.

— Если вы действительно решили стать владелицей поселка Последнее Пристанище, — приободрился подполковник, — тогда начнем действовать немедленно.

— И действуйте, господин Нэвэл, действуйте! Но, для начала, я приобрету в частную собственность электрический стул, на котором казнят знаменитого писателя-убийцу Шеффилда, — впервые напомнила Грей о том, формальном, поводе для своего визита на Рейдер.

Полицейские сдержанно улыбнулись. Шутка показалась мрачноватой, но достаточно пикантной.

— Вы тоже считаете, что Шеффилд должен быть казнен? — спросил подполковник. При этом он взглянул на генерала.

— Вам, мистер Нэвэл, — мгновенно парировал Лейс, — известно, что решаем не мы, а суд.

— Даже я, новый адвокат Шеффилда, не вижу причин для того, чтобы усердствовать в ходатайствованиях о помиловании этого негодяя. Мало того, сделала все возможное, чтобы в этом помиловании ему было отказано. Я достаточно откровенна с вами, господа полицейские? То есть меня интересует, достаточно ли я откровенна для того, чтобы мое мнение осталось конфиденциальным?

— Вполне, мисс Грей, — заверил Нэвэл. — Признаться, я был убежден, что, как адвокат, вы прибыли сюда, дабы употребить все возможности, всю свою привлекательность и спасти этого «мастера пера и топора».

— И я — тоже… — подтвердил генерал. От удивления у него даже челюсть отвисла.

Он ожидал услышать от Эллин Грей какое угодно признание, только не это. Уж он-то прекрасно знал, что Грей давно была не только адвокатом Шеффилда, но и — как следовало из досье, которое так и не стало достоянием гласности и суда, — его любовницей, и даже личным секретарем. Правда, никаких прямо компрометирующих ее фактов обнаружить не удалось. В связи с этим сам министр внутренних дел потребовал не усложнять процесс по скандальному делу Шеффилда весьма сомнительными обвинениями в адрес его адвоката. Оно и так, само по себе, достаточно сенсационно. Странная, конечно, мотивация, однако прозвучала-то она из уст самого министра!

— Но, что касается Шеффилда, — вновь заговорил Лейс после томительного молчания, — то в министерствах внутренних дел и юстиции того же мнения, подполковник.

— Я доведу его до сведения заместителя прокурора округа, который является представителем закона на острове, — с солдатской прямотой заверил гостей Нэвэл. — Уверен, что, узнав о нем, мистер О’Ннолен не станет относиться к Шеффилду с меньшей ненавистью, нежели относился до сих пор.

— Да и начальник тюрьмы, тоже балующийся сочинительством, не станет упорствовать в стремлении хоть как-то затянуть агонию своего коллеги по перу, — намекнула Эллин.

— «Коллеги»?! Вы всерьез утверждаете, что Согред тоже способен сочинять романы? — поперхнулся вином генерал.

— Они с Шеффилдом вместе начинали. Согред всегда жутко завидовал своему более удачливому собрату. Собственно, мне известно о Согреде столько, что не думаю, чтобы мое появление на Рейдере хоть как-то облагородило его островную жизнь. Хотя лично я никаких претензий к нему не имею.

— Ни я, ни подполковник Нэвэл не сомневаемся в этом, — поспешил заверить ее генерал Лейс. — За ваше прибытие на Рейдер! — провозгласил он, торжествующе поднимая бокал над головой. Он надеялся еще сегодня провести часок-другой в постели с Эллин Грей, а потому согласен был разделить любое ее мнение.

Три мощеные серым вулканическим булыжником улочки городка Рейдер-Тауна зарождались у порта и змееподобно расползались по склонам трех холмов, в клочья растерзывая все встречающиеся им на пути хаотические скопления домишек и плетева переулков.

Определив, что одна из них уводит к стенам крепости, Собиратель Житейских Причуд, не колеблясь, свернул на нее, намереваясь немедленно приступить к осуществлению своего замысла. Уже на берегу он распрощался с Адмиралом очень сдержанно, однако выяснил, что Последнее Пристанище находится в трех милях от крепости-тюрьмы, на северной оконечности острова. Поначалу Грюн не был уверен, что навестит его, но все же так, на всякий случай, поинтересовался всем, чем только можно в подобных случаях поинтересоваться.

Несмотря на то что близился полдень, улочки городка оставались такими же унылыми и безжизненными, как и все прочее на этом островке — прибрежные скалы, холмы, высокие башни крепости, даже непомерно разжиревшие на рыбном мелководье, молчаливые чайки…

«Спасенным морякам этот остров еще долго напоминал затерянный посреди океана плот, на котором они каким-то чудом выжили, — мысленно вывел Эвард первые строчки своего будущего рассказа об обитателях Последнего Пристанища. — И было очень трудно поверить, что и на сей раз им удастся выжить, теперь уже на острове Рейдер».

Дважды повторив про себя неожиданно явившиеся ему фразы, Грюн пришел к выводу, что они не так уж и плохи, тем не менее начало должно быть иным. К тому же писать он собирался не о поселке, который пока что интересовал его лишь постольку, поскольку…

На минутку Эвард все же остановился у небольшого двухэтажного отеля «Норд-вест» и даже заглянул в полумрачный, пахнущий провинциальной несвежестью вестибюль, однако решил, что с поселением успеется. Не так уж много здесь должно быть приезжих, чтобы опасаться, что останешься на улице. Прежде всего, он намеревался нанести визит начальнику тюрьмы. Причем сделать это в его офисе, дабы не напрашиваться в гости. От капитана «Странника морей» Грюн уже знал, что следующий заход суденышка в гавань Рейдера планируется через неделю, и он не мог вернуться на его борт, а значит, оставить сей «потусторонний островной мир», не добившись цели.

Дежурный охранник, томно зевавший за пуленепробиваемой стеклянной перегородкой в приемной канцелярии тюрьмы, воспринял появление визитера без особого любопытства.

— Может, вы все же обратите на меня внимание, сержант? — вызывающе повысил голос Эвард.

— По вопросам свиданий с заключенными, а также условий их содержания принимает заместитель начальника тюрьмы мистер Коллин, — безинтонационным, механическим голосом просветил его охранник. Эту фразу он повторял уже тысячу раз, и она потеряла для него всякий смысл.

— Какая словесная расточительность!

— Если только он вообще принимает кого-либо, — добил сержант визитера все тем же ленивым равнодушием, не позволив ему и рта раскрыть. — Причем поторопитесь пользоваться его добротой, ибо в пятницу мистер Коллин уходит в отставку.

— Я не по вопросу о свиданиях, — сухо осадил его приезжий. — Доложите начальнику тюрьмы, господину Согреду, что его желает видеть писатель Грюн Эвард.

— Случается и такое, — едва заметно склонил голову охранник. — Кто только ни попадал сюда — и писатели, и артисты-комики да художники-гомики…

— Грюн Эвард, — жестко повторил пришелец. — Не забудьте назвать именно это имя.

— Мистер Эвард писатель?.. — уточнил сержант, и вдруг поморщился так, что даже огромная, отливающая желтизной лысина его зашлась рябью морщин и стала похожей на неожиданно оголившееся полушарие мозга.

— Мистера Согреда моя профессия удивит намного меньше, нежели вас, — сдержанно втемяшивал в это «полушарие» Эвард, намекая, что давно знаком с его шефом.

— Это я к тому, что один писатель у нас уже есть. Не тюрьма, а камерный пен-клуб!

— Так вы доложите или нет?! — не стал вникать в смысл его слов Эвард. Однако отметил про себя: «Этот, по крайней мере, догадывается о существовании пен-клуба. Неслыханная в полицейских кругах начитанность».

— Само собой, сэр, — вновь с демонстративной вежливостью склонил голову дежурный, берясь за телефонную трубку. — Сюда, в общем-то, и журналисты уже давно не суются, поскольку мистер Согред отвадил их.

Доложив начальнику о пилигриме, он с минуту сидел, прижав трубку к уху, и озадачено глядел на Эварда.

«Неужели Согред постарается „не вспомнить“? — занервничал тот. Собственно, ему безразлично, до какой степени начальственных амбиций созреет сам начальник тюрьмы, лишь бы помог осуществить задуманное. — Вдруг сработает профессиональная зависть, это проклятие всего творческого люда? Но у Согреда нет причин… Впрочем, причины всегда отыщутся».

Невнятные размышления Грюна были прерваны появлением самого Роя Согреда. На лестнице, ведущей со второго этажа, возник приземистый, непомерно широкоплечий господин лет сорока пяти, в довольно заношенном сером костюме, и с безбожно растрепанной копной рыжевато-седых волос, часть из которых закрывала его на удивление узкий лоб и спадала на глаза.

«Похож на давно нестриженого фюрера, перенесшего истерический шок после Сталинградской битвы», — ударился в спасительную образность Эвард, чтобы как-то излить неожиданно нахлынувшую на него неприязнь к Согреду. Хотя… почему неожиданно? Эту желчную неприязнь он ощущал постоянно, еще со студенческих лет. Она стала частью его памяти, его существования в литературном мире.

— Неужели это ты, Грюн?! — ошарашено признал в нем друга юности начальник «Рейдер-Форта». Причем умудрился сделать это еще со средины пролета. — Черт бы тебя побрал! Ты в качестве кого сюда: инспектора, журналиста, нет, узника? Обычно моих старых знакомых доставляют сюда в наручниках.

— В чем проблема? Прикажи своему сержанту. Стоит ли нарушать традицию?

— Писатель Грюн Эвард! — не слушая его, предавался изумлению Согред. И в былые годы их знакомства никаких диалогов Рой не признавал. Мирился только с одной формой общения — монологом, демонстрируя полное безразличие к тому, что пытается поведать ему собеседник. — Сколько раз еще там, в литературном «Клубе бессмертных», мы мечтали о дне, когда нас станут представлять столь скромно и лаконично: «Известный писатель, лауреат Нобелевской премии…» — проговорил начальник тюрьмы, жестом приглашая посетителя подняться вместе с ним наверх.

— С определением «известный» я бы и сейчас не торопился.

— Молчи и внемли. Из всех двадцати двух литературных «выкормышей» старого маньяка, профессора Краузе, призрачные рубежи этого признания преодолел только ты.

— Однако до Нобелевской дело пока не дошло, — вяло огрызнулся Эвард, шествуя впереди Согреда. — Но рад, что ты заговорил о клубе, Краузе и всяком прочем былом. Только что в стране объявлен конкурс на лучший детективный рассказ. Слыхал об этом?

— Пока что подобной информацией не обладаю.

— Странно. О конкурсе сообщали чуть ли не все газеты нашего благословенного государства Фриленда.

— Стало быть, читаю только те, где о подобных «утешительных заездах» не сообщается. Тем не менее я принял к сведению: объявлен конкурс… Но как он связан с твоим визитом на остров, да к тому же — в тюрьму? Если станешь утверждать, что прибыл, чтобы взять меня в соавторы, — не поверю.

— Тебя? Нет. Мы оба слишком самолюбивы, чтобы делить с кем бы то ни было лавры победителя. Даже если делить приходится между собой. Тем более что награда предельно заманчива и неожиданна.

— Какая же? — спросил Согред, открывая дверь своего кабинета, и Грюн ощутил, что его сообщение уже по-настоящему заинтриговало бывшего одноклубника.

— Полтора миллиона долларов.

Согред удивленно взглянул на пришельца, как бы выверяя его слова на правдивость, затем слегка поморщился и задумчиво покачал головой.

— На первый случай неплохо.

— Но это еще не все. Существует приз федерации творческих союзов Фриленда. И приз этот — вилла в городке Голд Парнас, на берегу океана, где обычно селится столичная творческая элита. Шикарная вилла в виде творческой мастерской. Плюс издание сборника детективов лауреата за рубежом. Как минимум в трех странах.

Пораженный услышанным, Согред поневоле вздрогнул, встревожено как-то взглянул на Эварда, но… загадочно промолчал. Они так и стояли у двери, словно опасались, что, войдя в кабинет, развеют магию творческого состязания.

— Считаешь, что это реально? — наконец-то обрел дар речи начальник тюрьмы, нервно потирая вспотевшими ладонями накладные карманы пиджака.

— Что у тебя вызывает сомнения?

— Слишком уж щедро. Особенно это касается виллы.

— Мне тоже так показалось, но таковы условия.

Согред пропустил собрата по бессмертию впереди себя в столь же большой, сколь и безвкусно обставленный кабинет, одно зарешеченное окно которого выходило на тюремный двор, другое — на кладбище.

— Но в принципе, в принципе, это… реально?

— О сумме и вилле в качестве приза, как ты понимаешь, забочусь не я. Это проблемы учредителей.

— Я не о призах, — поморщился Согред. — Существует ли возможность пробиться к ним? Слишком уж плотной стеной восстает перед всяким жюри старая литературная гвардия.

— Спроси о реальности чего-то более близкого нам, например, удастся ли создать нечто достойное внимания столь достойного жюри?

— Но условия предусматривают вторую и третью премии? Какие-то утешительные призы?

— Десять лучших рассказов составят своеобразную антологию фрилендского детектива.

— То есть победитель получает все, остальные же конкурсанты оспаривают места в табели о рангах и бокал вина — из рук вновь коронованного, — мрачно согласился с таким подходом Согред. — Справедливость профессионалов. Если только в искусстве правомочно такое понятие, как «справедливость».

— Разве нет?

— Лично я разуверился в этом.

— Прости, Рой, но профессионал — истинный профессионал — не должен разуверяться. Иначе, какой же он, к дьяволу, профессионал?

— Он не должен разуверяться в таланте и в своем ремесле. Мы же речь ведем о справедливости тех, кто оценивает его труд.

— В таком случае, вопрос: что такое «справедливость»… в понимании профессионала?

— Кажется, мы отвлеклись. Или же попросту увлеклись.

В лучший отель Рейдера «Островитянин» ее доставляли на служебной машине начальника полиции в сопровождении двух мотоциклистов эскорта.

Увидев Эллин в обществе генерала, — появление которого на этом отдаленном острове было такой же сенсационной редкостью, как и появление НЛО, — владелец отеля, тучный полусонный грек, истолковал это, как признак коммерческого возрождения своего бизнеса. Персоналу тут же было приказано обслуживать мисс Грей по высшему разряду, словно губернатора округа. Тем более что и поселили ее в том же номере, в котором обычно селили губернатора и высоких гостей Рейдера.

— Десять суток вашего пребывания в этом Эдеме уже оплачено, — попытался удивить свою спутницу генерал Лейс, как только они остались в номере вдвоем. — Но если вы решите, что должны задержаться в «Островитянине» на более длительный срок…

— …То мое пребывание оплатит сам хозяин отеля, господин Николадис.

— Мне бы этого не хотелось, — отчаянно покачал курчавой неаполитанской головой генерал. Этот рослый сорокалетний красавец вобрал в себя кровь англосакса и неаполитанки и теперь представлял собой захватывающий воображение уникум — с темными курчавыми волосами, смугловатой кожей и удивительно голубыми, затянутыми томной поволокой глазами.

Бывший тяжелоатлет, увлекавшийся к тому же восточными единоборствами, сдержанный и мужественно добродушный, он представал перед Эллин воплощением того мужчины, о котором только и способна была мечтать. В жизни своей она увлекалась множество раз, но лишь теперь чувствовала, что увлечена по-настоящему, всерьез. И даже не пыталась скрывать этого. Иное дело, что Эллин никогда не воспринимала свои увлечения, как… любовные. В конечном итоге все они оказывались сексуально-деловыми.

— Вы что-то там произнесли насчет выборов на пост губернатора острова, — сомкнула девушка руки на шее Лейса. Они знакомы были всего два месяца. Но впервые вот так же она сомкнула руки у него на шее и обхватила ножкой его ноги уже во время первого визита, через двадцать минут беседы. И для этого генералу вовсе не понадобилось соблазнять Эллин. Все произошло как-то само собой, они попросту потянулись друг к другу, словно истосковавшиеся по давнему партнеру любовники.

— Эту должность — губернатора острова — только что ввели. Причем губернатор одновременно является мэром Рейдер-тауна и поселка Последнее Пристанище.

— Не думаю, чтобы при всем при этом он оказался слишком уж перегруженным заботами.

— Что лично меня вполне устраивает.

— Хотите благодаря губернаторскому креслу добраться до кресла сенатора?

— Министр вынужден будет уйти в отставку еще до конца этого года. Мне же придется последовать за ним. Да и все остальные члены правительства продержатся не дольше. Это почти предрешено.

— Теперь вы понимаете, почему я до сих пор не оказалась ни в одном из министерских кабинетов? — воинственно подбоченилась Эллин.

— Что и привело к падению всего кабинета министров, — подыграл ей генерал. Он конечно же чувствовал, что за этой красавицей водятся такие грешки, которые вряд ли позволят ей мечтать о министерском портфеле. Впрочем, теперь сама эта гипотетическая возможность его уже не интриговала.

— Вас действительно влечет этот клочок островной земли, и вы всерьез считаете, что должны вернуться на него?

— Чтобы затем обязательно стать сенатором. Но вначале я хочу овладеть этим островом как завоеватель — представшей перед ним крепостью.

— Такие устремления мне нравятся. Именно такие, мой генерал, — да. Ну и как, уверены, что достигнете своей цели?

— Если с вашей помощью, то конечно же буду уверен.

Эллин улеглась поперек высокой кровати и принялась медленно сползать с нее, оголяя полные, налитые ноги, от которых генерал не мог оторвать глаз.

— Вы еще не подтвердили готовности возглавлять мою предвыборную команду, мисс Грей, — неуверенно промямлил он, понимая, что говорить в эти минуты следует о чем-то другом, а еще лучше — молчать.

— Это обязательное условие, при выполнении которого вы только и согласны предаться мужским развлечениям?

— Просто мне показалось, что ваше пребывание на рейдере бессмысленно. Шеффилда вам все равно не спасти. А иной цели у вас нет. Как не возникло и какого-то особого замысла, способного захватить вас, сконцентрировать вашу энергию. — Лейс приблизился настолько, что колени его соприкоснулись с коленями женщины.

— Как знать, господин полицей-генерал, как знать?! — загадочно повела головой Эллин. — Но предложение мне нравится. Уверена, что мы прекрасно сможем дополнять друг друга. Есть на острове кто-то, кто способен помешать вашему восхождению на рейдерский трон?

— Если и не помешать, то слишком уж откровенно завидовать.

— Смелее, господин генерал, — подбодрила его Эллин после затянувшейся паузы. — И относительно имени вашего врага, и вообще…

— Это начальник местной тюрьмы, полковник Согред. Не скрою, в столице у него появились влиятельные друзья. В их числе — генерал полиции, готовящийся сменить нынешнего министра, и полковник, который наверняка станет его заместителем.

Генерал присел на кровать рядом с Эллин, и рука его углубилась в одежды.

— Тогда вопрос: в чем интерес Согреда? — Деловой тон не помешал женщине обхватить рукой шею генерала и привлечь к себе с такой страстью, словно все последние годы своей жизни она только и ждала этой встречи. — В министры ему не пробиться, генерала на этой должности не дают.

— Он и сам не прочь стать губернатором. А уж затем — сенат и, кто знает, возможно, кресло министра. Вдобавок ко всему — личная неприязнь. Несколько стычек.

— И каков же видится выход, мой полицей-генерал?

— Разве что дискредитировать его. — Лейс пристально взглянул на Эллин, как бы вопрошая: «А ты способна заставить этого человека уйти с дороги?» — Но каким образом?

— Ну, существует множество вариантов, благодаря которым можно дискредитировать не только начальника тюрьмы «Рейдер-Форт», но и апостола Петра, покровителя папского престола. Что же касается Согреда, то он слишком тесно связан с Шеффилдом. Их дружба основана на увлечении литературными упражнениями. Они, конечно, оба законченные бездари, но в данном случае нас интересуют не их таланты, а их пороки, разве не так?

— Я бы сказал определеннее: нас с вами, Эллин, они оба не интересуют. Ни в каких ипостасях.

Минуты их любви в номере отеля были такими же сумбурными, как и когда-то минуты любви в служебном кабинете генерала. Предаваясь то ласкам, то грубому сексу, они не могли избавиться от ощущения, что из-за нахлынувшей на них страсти не успели сказать друг другу что-то очень важное, что способно повлиять на их восхождение к цели. Каждого — к избранной им цели.

— Возможно, в постели мы не самые лучшие партнеры, — предположил генерал, когда страсти по Адаму и Еве несколько поугасли. — Но в прочих греховных делах мы друг другу несомненно пригодимся.

— Ход ваших рассуждений нравится мне еще больше, чем, собственно, вы сами, — ответила Эллин комплиментом на комплимент. Она действительно чувствовала себя слегка увлеченной этим мужчиной, но по опыту знала, что никакое, даже самое сильное, увлечение долго удерживать ее не может. Буйная фантазия и еще более буйная натура Грей требовали все новых и новых авантюр и в любви, и в делах. Но именно в авантюрах этот генерал полиции мог оказаться ее надежным партнером.

«В любом случае, он мне еще пригодится», — решила для себя Эллин, одаривая генерала нежным поцелуем прощания.

Эварду нетрудно было уловить горький привкус признания Согреда. В свое время Рой слыл самым многообещающим в «Клубе бессмертных», организованном доктором словесности Дитрихом Краузе при редакции журнала «Фрилендс Олимпик». Именно он считался непризнанным гением этого элитарного, как они считали между собой, собрания; именно он первым вкусил славы от публикации рассказа на страницах «Фрилендс Олимпик», чего так и не добился никто иной из их благословенного богами сборища — слишком уж суровы были редакторы к своим младовозрастным собратьям. Он же первым предложил вниманию «бессмертных» и рукопись сборника рассказов. Что и говорить, Согред был тогда на взлете.

Но в том-то и дело, что он, Грюн Эвард, оказался среди тех троих, что разнесли его рукопись в клочья. Это был удар, после которого Рой так и не смог прийти в себя. Единственное, на что у него хватило мужества, так это сохранить хоть какую-то видимость дружбы с Грюном. Который тоже делал вид, что ничего особенного не произошло. Однако все это в прошлом…

Усадив Эварда в углу кабинета, за столик, предназначенный для неофициальных бесед, Согред отключил телефон, извлек из сейфа бутылку коньяку и тоже подсел к нему.

— Ты ведь знаешь, что я сам сошел с этой чертовой дистанции, — мрачно произнес он, наполняя рюмки. — Спринтер, позарившийся на лавры марафонца… Обычная история.

Услышав это, Эвард беззвучно вздохнул и, опустив узел галстука, непозволительно расслабился. На такой «джентльменский уговор» он и рассчитывал, решаясь направиться в вотчину Согреда.

— Думаю, что нам нетрудно понять друг друга.

— Я сам сошел с нее, Грюн! Я хочу, чтобы ты поверил мне на слово.

— Мужественное решение. Не знаю никого больше из «Клуба бессмертных», кто бы решился на такой шаг. Хотя последовать стоило бы многим. В том числе и мне.

Эвард помнил, сколь старательно Согред следил за тем, чтобы никто из литературного окружения не забыл о добровольности его ухода, не усомнился в нем. Хотя к тому времени в одном из журналов уже был опубликован его третий рассказ, Согред все же явился на заседание клуба и решительно заявил: «С литературными экспериментами покончено. Я ухожу из клуба и не пишу больше ни строчки. Отныне меня интересует только юриспруденция».

Доктор Краузе и все они, «литературные несмышленыши», как иногда позволял себе называть питомцев президент клуба, только рты разинули от удивления.

«Не дури! — успел бросить вслед ему Эвард, все еще считавший, что вправе давать Рою советы. — Все равно вернешься. Не в наш клуб, так в другой. Мы обречены на эту страсть. Мы на нее — обречены!»

«Это-то меня и задевает, черт возьми, — процедил сквозь зубы Согред, уже стоя в дверях. — Я не желаю зависеть от каких-либо страстей. Это вы всю жизнь будете ползать у ног своей славы, чтобы на смертном одре открыть для себя, что потратили жизнь впустую».

Эвард был уверен, что в эти минуты Рою являются те же видения из прошлого, что и ему. Вот только истолковывают они их по-разному.

— Теперь уж не многие помнят, что я, как никто из них, мог рисковать на литературном поприще, — первым нарушил установившееся тягостное молчание начальник тюрьмы. Слишком уж болезненные воспоминания вызывало у него неожиданное появление на Рейдере одного из счастливчиков «Клуба бессмертных». Все, от чего он так долго и яростно отрекался, вдруг ожило в нем и вонзилось в душу змеиным жалом.

— Почему же, помнят. Во всяком случае, те, кто хотел бы помнить такое, — неуверенно возразил Грюн. — Но ты ведь знаешь: после смерти Дитриха Краузе, «Клуб бессмертных» распался. Встречаемся теперь крайне редко, да и то на страницах журналов или на книжных полках.

Они опустошили рюмки, зажевали хмельную горечь солеными орешками, и Рой вновь взялся за бутылку.

— Так что тебя привело сюда? — вдруг не очень-то дружелюбно спросил он, умудрившись слегка охмелеть уже после второй порции.

— Мне казалось, что так никогда и не задашь этот вопрос.

— Любой вопрос должен быть своевременным и уместным. Имеется принципиальное возражение?

— Я уже говорил о конкурсе…

— Конкретнее, Грюн, конкретнее.

— Мне нужен смертник.

— Кто?! — хмельно уставился на него начальник тюрьмы. — Кто тебе нужен?!

— Я сказал: «смертник». Ты ведь знаешь, что я последовательный и убежденный сторонник психологического натурализма.

— Откуда мне знать? В «Клубе бессмертных» такого термина не существовало.

— Тем не менее меня провозгласили «основателем психологического натурализма в малом жанре».

— Кто это тебя… «провозгласил»? — Согред становился все более нетерпеливым, и Грюн Эвард метался в словесных формулах, как птенчик в клетке, не зная, каким образом вернуться к главному в их разговоре.

— Об этом писали в «Литературном обозрении Фриленда», — объяснил он, едва сдерживая раздражение.

— Я давно не читаю этой погани!

— Рой, мы не о том говорим. Вспоминая о психологическом натурализме, я всего лишь хотел объяснить, что, собственно, заставило меня обратиться к тебе, начальнику тюрьмы.

— А как ты вообще узнал, что я осел в Рейдер-Тауне? Ты ведь обитаешь на другом конце Фриленда, почти на другом конце света. — Теперь он налил коньяку только себе и выпил его, начисто забыв о святой обязанности хозяина заботиться о госте.

— Совершенно случайно. Позвонил какой-то человек. Нагло заявил, что прочел мой новый сборник. А потом спросил, знаю ли, где обитаешь ты. Поначалу я решил, что он попросту хочет разыскать тебя, и ответил, что понятия не имею. Он рассмеялся и сказал: «Теперь Согред — крутой босс. Начальник тюрьмы „Рейдер-Форт“, прозванной „тюрьмой смертников“. Можете послать ему свою книгу с автографом на остров Рейдер. Правда, от зависти он побрезгует даже использовать ее в качестве туалетной бумаги, тем не менее будет счастлив».

— Кто это мечется между тобой и мною, как матадор между разъяренными быками? В чем его интерес?

— Трудно сказать. Представиться не удосужился. Намерений не выдал.

— Тогда к чему ты рассказываешь мне всю эту дурацкую историю? — пожевал нижнюю губу Согред. — Искать меня тоже не следовало. Ни при каких обстоятельствах. Ни при каких! Понял ты, выкидыш психологического натурализма?! Ну ладно, ладно, пошутил. Кто-то, очевидно, знал, что ты увлекаешься психологическим этим самым… И точно рассчитал, что клюнешь на подсунутый тебе адресок, прибудешь сюда. Что ты так смотришь на меня?

В этот раз Грюн Эвард сам наполнил свою рюмку, но, поднеся ее ко рту, замер.

— Послушай, Рой, а ведь мне и в голову не приходило, что звонок может быть «подкидным». Кому-то действительно понадобилось свести нас на этом острове, здесь, в тюрьме «Рейдер-Форт». Как это ты сообразил?

— Что тут удивительного? — уже спокойнее, благодушнее пожал плечами Согред. — Я ведь начинал с детективов. К тому же всю жизнь проработал с преступниками. Меня буквально распирает от детективных сюжетов.

— Однако публиковал же ты не детективы.

— Ну и что? Все равно я весь переполнен кошмарными историями, которые так и просятся на бумагу. Ты не представляешь себе, какое мужество понадобилось, чтобы удержаться от соблазна. Но это разговор обо мне. А какого дьявола взялся за детективы ты? Это ведь первый твой опыт на детективном поприще, разве не так?

— Первый.

— Неужели ты думаешь, что в нашем деле так легко переквалифицироваться? — Согред откинулся на спинку кресла и зло, мстительно рассмеялся. — Гиблый вариант, поверь моему слову. Тем не менее я тебе помогу. В пределах возможного, конечно. Но сначала ты четко сформулируешь суть своей просьбы.

«Он убедил себя, что попытка обречена на провал, и почувствовал облегчение, — расшифровал его доброту Эвард. — Это лучшее из состояний, на какое только можешь рассчитывать, общаясь с Согредом. Так пользуйся же случаем!»

— Мне нужен смертник. Я хочу побывать в камере смертников, а затем собственными глазами увидеть казнь. А под нее — еще бы какую-нибудь сногсшибательную историю… Мне необходимо прочувствовать атмосферу этой вашей «тюрьмы смертников», проникнуться ее духом.

— Чью именно казнь? — машинально переспросил Согред.

— Да чью угодно. Я задумал рассказ о смертнике. О последних минутах перед казнью. Когда перед глазами обреченного проходит вся предыдущая жизнь. Когда он вновь и вновь покаянно прокручивает все, что связано с преступлением.

— Бред. Ни черта они не прокручивают.

— То есть?

— Одни мечутся, как звери, и бьются головой о стенки; другие впадают в такую прострацию, что уже напоминают мертвецов. К месту казни их волокут, как фантомов. Зря ты взялся за этот сюжет. Ничего ты в нем не достигнешь. Тоже мне открытие: «Прокручивают жизнь!..» Чушь!

— Подобный сюжет интересен сам по себе. И вовсе не в связи с участием в конкурсе.

— Ну да, ты ведь всегда мнил себя психоналитиком.

— Почему «мнил»? Я многое изучил… Мои критики…

— Знаю я твоих нанятых и проплаченных критиков… — прервал его Согред. — Оставим их в покое.

— Кого, конкретно, из моих критиков ты способен обвинить в «проплаченности»? — Согред заметил, как беломраморно побелела переносица Грюна, и вспомнил, что в дни молодости это тоже было признаком его приглушенного учтивостью гнева.

— Беру тайм-аут, Грюн, — ответил Рой условной фразой, которой в дни той самой молодости им удавалось гасить любые зародыши ссоры. — Ты меня сломил. Какой смертник тебе нужен: профессиональный убийца? Кретин-бытовик? Может, писатель?

— Ну, уж писатель-то у тебя вряд ли найдется.

— Признаюсь, что это диковинная редкость. Но как раз сейчас писатель-преступник у меня имеется. Не исключено, что уже в пятницу мы его казним. С убийцами Фемида и правительство Фриленда впредь решили не церемониться. Так что, может, и в самом деле остановимся на писателе?

Потягивая коньяк, Эвард настороженно разглядывал начальника тюрьмы, пытаясь изобличить его в неуместной шутке.

— Какой-нибудь сумасшедший?

— Сумасшедших у нас не казнят. Весьма спорная гуманность.

— Можешь назвать его имя? Нам с тобой оно было известно и раньше?

— В последние годы он не очень-то блистал и какое-то время жил за рубежом. Затем вернулся, взялся за детективы… Кто бы как о нем ни отзывался, а старик Краузе очень уважал его. Этого было достаточно. Ведь не кто-нибудь — Краузе!

— Черт возьми, кто это? — раздраженно допытывался Эвард. — Имя, имя.

— Том Шеффилд. — Согред выдержал паузу, чтобы выяснить, какую реакцию вызвало у гостя его сообщение.

— Шеффилд?! — осевшим голосом переспросил Эвард. И неожиданно для самого себя, впервые за весь день, рассмеялся. — Брось!

— Не понял. Ты что, не в курсе этой бульварной драмы?

— Совершенно.

— В «Литературном обозрении Фриленда» готовится разгромная, почти издевательская статья по этому поводу. В двух-трех газетах уже появились сообщения о следствии и суде. Неужели все это прошло мимо тебя?

— Почти два года я провел в Штатах, в Сан-Франциско.

— Мог бы сказать точнее: в Саноме, вблизи праха Джека Лондона, твоего кумира.

— Я подолгу бывал в имении Джека, ты прав. Но Шеффилд! — очумело повертел головой Грюн, словно пытался избавиться от наваждения. — За что же он осужден?

По отношению к Шеффилду Эвард никогда не испытывал ни зависти, ни ревности. Хотя одно время тоже увлекался его романами. Просто Шеффилд оставался для него тем профессионалом, завидовать которому Эвард не решался, чтобы не выглядеть маньяком. Его успехи Грюн воспринимал со смирением ученика-подмастерья.

— Как оказалось, несколько последних романов Шеффилд написал по следам убийств… совершенных им самим.

— Не оригинально, подобные примеры литература уже знает.

— И фемиде они достаточно хорошо известны. Впрочем, судьи тоже оригинальничать не стали, расценив его деяния, как проявление особого цинизма. Ни в каком ином случае они не бывают столь безжалостными, как в случае «убийства с особым цинизмом». А знаешь, как он попался? Рассказ о последнем убийстве появился за сутки до того, как полиция успела его раскрыть. Редакция обещала опубликовать творение Шеффилда лишь через неделю, но случилось непредвиденное: какую-то статью пришлось снять прямо с полосы, и было решено заменить ее рассказом живого классика, отчего номер лишь выигрывал. Вот только одному из полицейских, занятых расследованием, сюжет его показался слишком похожим и слишком правдоподобным. Словом, в профессиональном чутье отказать этому служаке трудно.

— Только ли в чутье? Не кажется ли тебе, что кто-то мог подсказать ему этот ход?

— Ясное дело, мог. Но кто? Поэтому пока что эта версия остается в области догадок. А вот то, что Шеффилд приговорен к казни, — реальность.

Несколько секунд двое «бессмертных» выжидающе глазели друг на друга.

— Том Шеффилд!.. — вновь сокрушенно покачал головой Эвард. — Писать романы по заказным убийствам, или же, наоборот, совершать убийства, основываясь на сценах из романов, фильмов, — это еще как-то объяснимо. Даже у нас, в относительно спокойном Фриленде. Но писать свои вещи по следам собственных преступлений, воссоздавать страницы кошмара из собственных убийств!..

Согред наполнил рюмки и, подняв свою, измерил Эварда откровенно циничным взглядом.

— Насколько я понял, ты тоже прибыл сюда, с желанием вдохновиться на нечто шедевроподобное. Пиршествуя при этом на жертвеннике, упиваясь трагедией очередной жертвы и очередного «во грехах падшего».

— Все прочие выдумывают такие истории, или же питаются ими, пролистывая криминальные хроники. Так или иначе, все мы похожи на стервятников, довольствующихся уголовной падалью. Если только решаемся браться за детективы. В этом суть ремесла.

— …В этом суть его проклятия, Эвард. Что не одно и то же. Не будь я в прошлом одним из «бессмертных», выразился бы намного жестче.

— Тем не менее ты поможешь мне встретиться с Шеффилдом. Именно потому, что в свое время был членом «Клуба бессмертных» и понимаешь, насколько это важно для пробующего свои силы в детективе; насколько лично мне необходима встреча в камере смертников «с самим Шеффилдом».

Согред ждал подобной просьбы, готов был к ней, что, однако, не помешало ему позабыть о рюмке, пересесть за рабочий стол и, устало откинувшись на спинку кресла, задумчиво уставиться в потолок. Его молчание длилось бесконечно долго. Еще на заседаниях «Клуба бессмертных» Грюн открыл для себя, что Согред умеет держать паузу до умопомрачения, впадая в молчание, как в забытье, и совершенно не замечая, что выводит из себя всех окружающих.

Да, он знал об этой его слабости. Но похоже, что в данном случае Рой нарушил всякое мыслимое приличие.

— Видишь ли, это не будет детектив в обычном понимании, — попытался подстегнуть начальника тюрьмы. — Его герой не столько суперменствует и шерлок-холмствует, сколько проходит все этапы духовного и нравственного очищения.

— Это ты о Шеффилде?! Черта с два: «очищение»! Этого типа не способен очистить даже электрический стул.

— Да нет же, Шеффилд рассматривается всего лишь как прототип, как некая модель. Мой герой будет сотворен по образу и подобию только самого себя. На казнь он идет, как на Голгофу, — взволнованно зачастил Эвард, предчувствуя, что трагедия собрата и впрямь может оказаться для него творческой чашей Грааля. Мысленно он уже носился над телом и духом Шеффилда, словно коршун — над раненой добычей. — Вот почему важно не просто встретиться с Шеффилдом, а хоть какое-то время провести в камере смертников, почувствовать себя в шкуре ее обитателя.

— В шкуре Тома Шеффилда… Понимаю, — с въедливой грустью ухмыльнулся Согред.

— Я имел в виду смертника как такового. — Эварда уже откровенно раздражала манера начальника тюрьмы без конца придираться к словам, заставляя объяснять то, что не нуждается ни в каких объяснениях, и по этому же поводу оправдываться.

— Согласен, в таком перевоплощении из писателя в уголовника-смертника есть нечто таинственное. Уже здесь, в «Рейдер-Форте», я однажды не удержался и специально велел охраннику закрыть себя на три часа в камере смертников. Ощущение такое, словно заглянул в потусторонний мир. Меня вновь осенил великий дар перевоплощения.

— Тем более, — поддержал его Грюн, — что история, связанная с Шеффилдом, сама по себе потрясающий сюжет. А если над ней слегка поразмышлять, углубиться в психологию писателя-убийцы… Признайся: не хочется ли самому засесть за пишущую машинку?

Вопрос был задан в шутку, однако ответа Эвард ждал, как приговора. Совершенно не представляя, как повел бы себя, если бы Рой вдруг согласился принять от него полурастерзанную жертву.

— Я ведь уже сказал тебе, что сошел с дистанции — так и не блеснул утонченностью Согред. На его месте Грюн конечно же постарался бы извлечь наслаждение даже из этой ситуации. — И все! — властно прогромыхал он костяшками пальцев по массивному, как эшафот, столу. — Больше к этой теме не возвращаемся! Ни под каким предлогом! Теперь о Шеффилде… Я не имею права устраивать свидание с ним. Это не положено по инструкции, по закону.

— Опомнись, Рой! Я прибыл сюда черт знает откуда. Это там, на материке, все под жестким контролем. Ты же здесь всевластен, как китайский император.

— Иллюзии. Пойми: ты даже не журналист, — спокойно продолжил свою мысль начальник «Рейдер-Форта». — Ну имел бы удостоверение хоть какой-то газетенки — тогда совсем другое дело. На крайний случай, рекомендательное письмо. Об этом ты, конечно, не позаботился. На имя понадеялся.

— Ты меня разочаровываешь.

— Не пытайся усовещать, — прервал Рой очередную попытку гостя сыграть на давнишней дружбе, больше похожей на затаенную вражду. Терпели они друг друга с трудом, а следили за успехами — с ревностью и отчаянием. — И все же кое-что я для тебя сделаю. — Потирая пальцами седеющий подбородок, полковник Согред артистично задумался. — Представим себе, что тебя направила сюда редакция, предположим, журнала «Западное побережье».

— Это настолько правдоподобно, что вполне смахивает на правду.

— И что я поверил на слово. Кстати, знают ли в редакции хоть какого-нибудь издания, что ты отправился на Рейдер?

— Об этом не знают даже мои ангелы.

— Семью тоже оставил в неведеньи?

— Жену я похоронил вслед за матерью. Детей не было. В этом мире я один, как перст. Судя по всему, состояние одиночества тебе тоже близко.

Согред прокашлялся и задумчиво помолчал.

— Словом, я признателен тебе, Рой, — избавил его Эвард от великосветских условностей.

— Постарайся быть столь же признательным Шеффилду. Пардон, о нем-то мы забыли. А ведь это от приговоренного зависит: пожелает он встретиться с тобой или не пожелает.

— Не чуди, Рой, что ему терять?

— В том-то и дело, что нечего. В мире нет страшнее людей, нежели те, кому уже нечего терять. В мою бытность заместителем начальника тюрьмы в Сан-Сьюдаде, там отсиживал свой срок некий полицейский. Коллеги были уверены в его невиновности и поначалу, из чувства солидарности, пытались напрашиваться на свидания с ним. Бывшего полицейского это приводило в бешенство. Срабатывал комплекс профессиональной вины, при котором ему легче было встречаться с сатаной, нежели со своими сослуживцами.

И все же Эвард не воспринял его предостережения всерьез. Пройдясь по кабинету, он остановился напротив Согреда и, упершись кулаками в краешек стола, убежденно произнес:

— Уверен, что в конечном итоге все будет зависеть от тебя, полковник. Шеффилд почти не знает меня. Имя, естественно, слышал, когда-то мельком виделись, но…

— Это уж точно: не знает, — не отказал себе в удовольствии Согред. — Не отчаивайся, он и писателей покрупнее чтением своим не баловал. Удивительно недалекий человек. Странно, как он вообще оказался в литературе.

— Постараюсь понять это.

Рой тоже поднялся, и на несколько мгновений взгляды их скрестились. Эвард подсознательно ощутил, что только сейчас начальник тюрьмы окончательно решился на нарушение инструкций и закона, о чем свидетельствовал его озорной, меченый отчаянным риском взгляд.

«А ведь он действительно рискует, — попытался Грюн хоть как-то оправдать Согреда. — На его месте ты бы тоже изрядно понервничал. Конечно, за „Рейдер-Фортом“ давно закрепилась слава „земного ада“. Но из этого не следует, что его и впрямь нужно превращать в ад для себя».

— Остановишься у меня, Грюн?

— Что тоже в твоей власти, — не удержался гость, не сумев прервать нить размышлений.

— Отели нынче дороговаты. А я живу один, — объяснил Согред, спускаясь к стоявшему во внутреннем дворике «мерседесу».

— Мне почему-то так и показалось.

— Даже служанка уехала прошлым рейсом «Странника…» на материк. Не знаю, как ты смиришься с едой и выпивкой в моем доме, но места для тебя хватит.

От тюрьмы до небольшого двухэтажного особняка с мезонином было метров пятьсот. Когда Эвард понял это, он рассмеялся.

— Теперь ты догадываешься, почему в столице Рейдера наберется не более десятка частных машин. Одна из них — моя, — похлопал рукой по приборной доске. — Все остальные предпочитают пользоваться машинами, взятыми напрокат, или же давно пересели на велосипеды.

— Наверное, это не самое любопытное, чему мне придется удивляться на этом затерянном посреди океана клочке суши.

Единственное окно комнаты, которая досталась Эварду, выходило на залив, а балкон буквально зависал над краем ущелья, в глубине которого, посреди каменного завала, зарождался едва просматриваемый отсюда, с высоты, ручеек. Пройдя на балкон, Грюн на какое-то время уставился на силуэт черневшего у пристани «Странника морей», совершенно забыв о все еще маячившем в двери хозяине дома. Ностальгическая тоска, зарождавшаяся в его душе, сюрреалистически накладывалась на открывавшийся пейзаж, омрачая его красками серой безысходности, черной тоски и тревожных предчувствий.

— Как ты выдерживаешь все это, Рой? — повел он подбородком в сторону укутанного туманом хребта, возвышающегося по ту сторону залива.

— Взвешенно, — сунул руки в карманы брюк начальник тюрьмы. — Но стараюсь пореже подниматься на второй этаж и поглядывать в сторону гавани.

— Я так не смогу.

— Ты здесь всего лишь гость. Случайно прибившийся к берегам Рейдера странник морей. Если тебе и суждено умереть здесь, то не от ностальгии.

— Кто знает! Не успел ступить на остров, как уже ощущаю себя отшельником, не рассчитывающим когда-либо выбраться отсюда. Как думаешь: ностальгия?

— Или предчувствие, — беззаботно подсказал Согред.

— Один мой попутчик назвал сей остров «саваном».

— Бывший моряк? Джон Кроушед? «Саван» — из его лексикона.

— Он так и не представился. Но, судя по виду, моряк.

— Не представился! Для палачей это не обязательно.

— Так он что, — палач?!

— В прошлом — корабельный электрик. Нынче — специалист по электрическим стульям тюрьмы «Рейдер-Форт». Вполне возможно, что Шеффилд станет первым его «пациентом». Прежний палач недавно не вернулся из моря.

— …В которое ушел с поселка смертников Последнее Пристанище?

— Уже знаешь о его существовании, — каким-то поникшим голосом констатировал начальник тюрьмы. — Весь Рейдер теперь — Последнее Пристанище. Такое впечатление, что город и остров вымирают. Всех манит материк. Кстати, разве это не сюжет: поселок моряков-самоубийц?

Согред вышел на балкон и остановился плечом к плечу с Эвардом. Он конечно же лгал. На самом деле он почти каждый день поднимался в эту комнату и подолгу стоял вот так, со смертельной тоской глядя на гавань, на пустующую пристань, возле которой единственный посланец материка «Странник морей» появлялся убийственно редко, но каждый раз — как отголосок былой жизни, упрек несбывшейся мечты и несостоявшейся судьбы. Сколько раз Рой огромным усилием воли сдерживал себя, чтобы во время очередного появления корабля не броситься в порт, не забиться под обтягивавший шлюпку брезент…

И еще об одном не догадывался Грюн Эвард: давнишняя страсть так и не помиловала Согреда. Он бежал от нее на остров, куда, кажется, не доходит ни один номер «Литературного обозрения Фриленда» и куда отголоски литературной славы кумиров читающей публики достигают с таким же опозданием, как и свет давно погасшей звезды.

— А ведь тебе всего лишь сорок шесть, — предательски напомнил ему Эвард, очень точно уловив его состояние. Мы одногодки. Я, правда, тоже обитаю не в столице.

— Сорок шесть, ты прав. Что из этого следует? И вообще, о чем ты?

— Только о том, что тебе всего лишь сорок шесть. Трудно понять, что заставляет тебя прозябать на этом островке?

— Приблизительно то же самое, что и всех остальных.

— Постараешься объяснить?

— Желание бросить вызов континенту, отречься от соблазнов. Презрение к суете материка. Попытка утопить в ностальгии все свои переживания, превратив их в маленькие победы островитянина. Маленькие победы, политые ядом самотерзаний. Просто так, случайно, люди на Рейдере не появляются. Как не появляются они просто так в колониях прокаженных.

— Мощное сравнение, — едва слышно проговорил Эвард, стараясь не прерывать исповедь бывшего полугения «Клуба бессмертных».

— …Всяк ступивший на остров — изгой, восставший против мира. Восставший уже хотя бы потому, что решил задержаться на больший срок, нежели тот, что отмеряется двумя прибытиями судна с материка. Может, рискнешь, Грюн?

— Каким образом?

— Не уплывешь со следующим «Странником морей».

— Но ведь он придет лишь через неделю.

Согред победно рассмеялся:

— Ты произнес это, как «через год». И на корабль смотришь с такой тоской, что я не уверен, что не окажешься на его палубе еще до рассвета.

— У меня слишком мало времени, чтобы тратить его на Рейдер. Работу над рассказом попытаюсь начать уже завтра.

— Чтобы завершить к отплытию корабля, — согласно кивнул Согред.

— К отплытию вряд ли удастся. В последнее время пишется все труднее. К тому же это должен быть рассказ, способный конкурировать с лучшими произведениями столичных писателей. Нил Джекобсон, Роберт Шервуд… — все ринутся к приманке «Западного побережья». Тебе проще: ты с этого ристалища самоубийц сумел уйти.

— Будем считать, что проще, — мрачно согласился Согред. Знал бы Эвард, что в конце каждого из четырех прожитых на острове годов он посылал на материк по два экземпляра рукописи нового романа: один — в крупнейшее издательство страны «Колумбус», другой — в журнал «Западное побережье». Чтобы ровно через два месяца получить два решительных отказа, иногда с издевательскими советами заняться чем-то более полезным, нежели сочинительство.

Рой воспринимал это мужественно. Рукописи складывал в большой сундук, подаренный моряком из Последнего Пристанища, отсидевшим срок в его тюрьме, и верил, что когда-нибудь сможет опубликовать их.

Однако знать всего этого Эварду не дано было. Для Грюна он, Согред, должен оставаться «сошедшим с дистанции» — так удобнее обоим.

— Мне проще, тебе проще… — наконец-то оторвал взгляд от гавани Эвард. — А каково Шеффилду? Умирать сейчас, почти-что на вершине, пусть и не очень яркой, но все же славы!

— Кто знает, может, на вершине умирать значительно легче, нежели у бесславного подножия?

— Не утешай себя: любая вершина сама по себе разочаровывает вопиющей обыденностью. Как ты помнишь, одно время — к счастью, очень короткое — я увлекался альпинизмом… Сладостность восхождения — в самом восхождении. Что тоже само по себе банально.

— В таком случае, не будем предаваться философствованиям. Принимай душ, приходи в себя… Я же отправлюсь в тюрьму. Дела. По дороге порассуждаю над тем, как скрасить твое пребывание на рейдере.

— Помня, однако, что мое появление на острове связано только с одним желанием: хоть несколько часов побыть в шкуре смертника. Никакие иные услады здешней жизни меня не интересуют.

— Ты сообщаешь мне совершенно невероятные вещи.

— Разве что… — спохватился Грюн. — У меня появилась идея, связанная с островом, точнее, с поселком Последнее Пристанище.

— Ты всегда слыл неисправимым идеалистом, — добродушно проворчал Согред, благоразумно избегая соблазна познать гениальность нового замысла коллеги. — Придется совратить тебя одной здешней женщиной.

— Мне сейчас не до женщин, у меня другая страсть — писательская.

— И все же уверен, что перед этой женщиной ты не устоишь.

Согред и не собирался возвращаться в тюрьму. Выехав за городок, он прокатился по пробитой по склону хребта объездной дороге и направил «мерседес» к улочке, уводящей в сторону Последнего Пристанища.

Он лихорадочно осмысливал ситуацию. Внезапное появление на острове Грюна Эварда вырвало его из прежнего, привычного течения жизни, словно водоворотом: с корнями и грунтом, за который они цеплялись. Эвард просит его ознакомить с бытом тюрьмы, дать возможность почувствовать себя смертником… Ему, видите ли, хочется войти в образ, чтобы создать нечто достойное! Что в этом его стремлении: предел наивности или предел наглости?

Когда, в начале их встречи, Грюн неожиданно поинтересовался, не желает ли он принять участие в конкурсе, Согреду показалось, что устами пришельца вдруг заговорила их студенческая дружба. Но вскоре стало ясно: Эвард, вкусивший в последние годы кое-какого признания, попросту хочет добить его, размазать по «беговой дорожке».

«А ведь он все верно рассчитал: писатели Крафт и Мелони умерли. Джордж Шарк слишком стар, чтобы и дальше выдерживать темп парнасских гонок. Наконец, вся эта история с Шеффилдом… Теперь, накануне его казни, самое время вырываться на финишную прямую Грюну Эварду».

Запрокинув голову, Согред люто, по-волчьи, взвыл. Появившись на берегах острова-савана, Грюн бросил ему вызов. Да, он, Рой Согред, заявил, что сходит с дистанции. Но из этого еще не следует, что сходит навсегда. Он мог смириться с восхождением на вершину славы кого угодно, только не Эварда. Долгое время они шли в одной связке. И если уж суждено сорваться, то лететь в пропасть бесславия и небытия должны вдвоем, так будет справедливо.

Рой прекрасно понимал: стоит Эварду победить на конкурсе, как издатели тут же начнут вырывать у него из рук все, что только было и будет написано. Нет, если уж ему, Согреду, не повелено свыше взять в этом заезде реванш, то было бы просто грешно пропустить вперед Эварда.

Уже остановившись у двери красавицы Эллин, он вновь запрокинул голову, но так и замер, уставившись широко раскрытыми глазами в усыпанное предвечерними звездами поднебесье. «Ты все время смотрел себе под ноги, забывая, что существует небо — вот в чем ужас твоего бытия». И, вместо вытья, из гортани его вырвался приглушенный тоской и безысходностью стон.

Дверь открылась раньше, чем он успел нажать на кнопку звонка.

— Вот вы и пришли, мистер Согред, — ничуть не удивилась его появлению адвокат Грей. — Могли бы сделать это значительно раньше, — подбодрила его, отступая в глубь прихожей.

Золотистые волосы Эллин спадали ей на плечи и сплетались под слегка выпяченным подбородком, образуя некое подобие лучезарной фаты. Четко очерченные, чуть припухшие от излишней чувственности губы оставались разжатыми даже тогда, когда Эллин Грей напряженно, вдумчиво молчала — Рой заметил это еще в день их короткого знакомства.

— Можно подумать, что вы слишком заждались меня. — Что бы ни произносил Согред, он изрекал это с коварной полусадистской ухмылкой, словно бы каждой из фраз метал в лицо собеседнику нечто оскорбительное.

— Не так чтобы уж совсем… Тем не менее… И почему-то казалось, что появитесь именно сегодня. — Плечистая, широкобедрая, с небрежно вытесанной полноватой талией, Эллин мало была похожа на современную секс-модель. И все же в ее лице, в этом отчаянном декольте, во всем облике таилось нечто призывно-аристократическое, что заставляло Согреда вспоминать красоту женщин, изображенных на полотнах средневековых портретистов и ревнителей библейских сюжетов.

— Странное предчувствие. Сегодня у вас, очевидно, состоялся телефонный разговор с прокурором округа. Или же с его заместителем.

— Значит, приговоренному отказано в помиловании? — без особой тревоги поинтересовалась Эллин, давая, таким образом, понять, что провидец из него не получится.

Начальник тюрьмы не ответил, но и молчания оказалось достаточно, чтобы адвокат Шеффилда все поняла. Опустившись в кресло, но не предложив сделать то же самое гостю, она отрешенно уставилась на Согреда.

— Примите мои соболезнования, адвокат Грей.

— Прекратите паясничать, Согред. Какое еще соболезнование?! Считаете, что в эти дни я должна была находиться в столице? Увы, на президента и его окружение мои чары не распространяются. Я и так сделала все, что могла, даже не являясь его официальным адвокатом. Шеффилд слишком поздно отказался от своего предыдущего защитника, сумевшего благополучно довести его до электрического стула, и, естественно, столь же поздно доверился мне. Я не права?

— Абсолютно правы, — все с той же ухмылкой придворного наглеца заверил ее Согред и, манерно подхватив пальцами складки штанин, уселся в кресло, настолько близко стоящее к Эллин, что едва не дотягивался коленками до ее колен. — Но лишь в том, что касается ваших адвокатских возможностей. Не правы в другом — что исповедуетесь передо мной, как перед единомышленником. Неужто подозреваете в симпатиях к Шеффилду?

— Разве это не так? — сразу же оживилась Эллин. — Вы не склонны поддерживать его? Мне-то сказали, что вы давно знакомы и когда-то дружили. Я и подумала: когда гибнет писатель такого высокого, Богом данного таланта, все мы, сопереживающие его трагедии, должны становиться единомышленниками.

— Но не тогда, когда речь идет об убийце. Если бы намеревались казнить политического деятеля, осужденного за его революционные взгляды, — тогда другое дело. К тому же все, что вам говорили о моей дружбе с Шеффилдом, — чушь.

— Это совершенно меняет ситуацию. В том числе и характер наших с вами отношений, — вдруг соблазнительно потянулась к мужчине Эллин.

Она молча пронаблюдала, как рука Согреда расчленила полы ее застегивающегося спереди на пуговицы платья и поползла вверх, обдавая ногу змеиным холодом, и не возбуждая ее, а вызывая отвращение, какой-то подсознательный страх. Было мгновение, когда Эллин едва сдержалась, чтобы не подхватиться. Но вместо этого лишь плотнее сжала ноги, захватывая и пленя пальцы мужчины.

— Считаете, что способны заменить Шеффилда не только в литературе, но и в постели?

Согред был недурен собой, во всяком случае, вряд ли уступал Шеффилду или кому-либо из мужчин, с которыми Эллин время от времени состязалась на своем амазонском ложе.

— Причем постараюсь заменить его довольно успешно.

— Это уже похоже на деловой разговор. Кстати, вы уверены, что мы сумеем достигнуть большего взаимопонимания, если прямо сейчас испытаем себя этой самой постелью?

Вместо того чтобы переплавлять мысли и инстинкты в слова, Рой приподнялся и, обхватив ногами ее ноги, долго и страстно покрывал поцелуями лицо, шею, дотягивался до оголенной, усыпанной интимной россыпью веснушек спины… Он не играл эту страсть, она действительно овладела им, но не сейчас, а еще тогда, когда впервые увидел Эллин в своем кабинете. Вот тогда-то он по-настоящему позавидовал Шеффилду. Не славе его, а тому, что эта слава позволяла удерживать возле себя такой дивной красоты женщину — пусть даже эта красота по-скандинавски холодна и по-английски чопорна.

Брал он ее прямо здесь, в гостиной. Сначала в кресле, затем на изгибе высокого дивана. Не раздеваясь и не пытаясь оголить женщину больше того, чем требовала элементарная близость. Брал грубо и нахраписто, самодовольно ощущая, что женщине это импонирует так же, как и ему.

В себя они пришли уже на полу, у самой двери, растрепанные, вспотевшие и до невозможности измятые. По тому, что подниматься никому из них не хотелось, а поцелуи по-прежнему казались нежными, они без труда определили, что вдвоем им было — и, очевидно, впредь будет — хорошо. И что, по крайней мере в постели, они, что называется, нашли друг друга.

— По-моему, мы совершенно не вовремя прекратили наш гладиаторский поединок, Рой, — нежно провела Эллин пальцами по его губам, щеке…

— Зато очень своевременно начали его. — На сей раз улыбка Согреда показалась Эллин значительно добрее, и, все еще блуждая пальцами по его щеке, шее, груди, женщина попросила, чтобы впредь улыбался ей только так: призывно и загадочно. И как же нежно прозвучала эта просьба, эта подвуальная мольба!

— Нам все еще придется вспоминать о Шеффилде? — улыбнулась теперь уже Грей на всю ширину своих безмятежно красивых, ровных зубок.

— Сегодня и какое-то время. Очень непродолжительное. Но уже исключительно в интересах нас обоих. Договорились, адвокат осужденного Тома Шеффилда?

— Отныне можете считать меня своим собственным адвокатом, мистер Согред. То есть я хотела сказать: писатель Согред. Все равно лучшего специалиста по связям с издательствами и авторскому праву вам не найти.

— Даже если вы окажетесь на редкость плохим юристом, в моих грезах вы останетесь самой прекрасной из женщин.

— …Этого острова, — иронично поддержала его Эллин и, потрепав Роя по загривку, нежно, по-девичьи, поцеловала в губы.

Душ занял у нее не более пяти минут. Она торопилась, прекрасно понимая, что мужчину привело сюда не столько воспоминание об умозрительных прелестях ее, сколько желание сблизиться. Судя по всему, Согред что-то задумал. Но насколько этот его замысел был связан с Шеффилдом, — еще предстояло выяснить.

Сейчас, стоя под струями едва теплой воды и возбужденно прислушиваясь к бурлению все еще не укрощенной плоти, Эллин, наконец, призналась себе в том, в чем до сих пор старалась не признаваться: что к Тому Шеффилду она охладела давно. Задолго до того, как на суде, вместо лица его, увидела маску смерти, совершенно справедливо доставшуюся отъявленному трусу.

Овеяв Согреда благоуханием духов и шампуня, Эллин вновь уселась в свое кресло и несколько секунд внимательно изучала гостя. Он вальяжно развалился в перинной мягкости дивана, небрежно забросив ногу за ногу и подперев рукой висок — в позе утомленного собственным глубокомыслием патриция. Узел его галстука оказался спущенным до ремня, рубашка представала небрежно расстегнутой, а брюки — фривольно обвисающими. Однако Эллин старалась всего этого не замечать. В конце концов, неопрятность мужчины досталась ему в наследство от ее же необузданной страсти.

— Так вот, в помиловании Шеффилду еще не отказали, — первым заговорил очнувшийся теперь в ее любовниках начальник тюрьмы. — Но это произойдет уже завтра. Вы как адвокат намерены предпринимать какие-либо шаги, чтобы отсрочить казнь? При определенных усилиях, «блаженствование» в камере смертника можно еще на какое-то время продлить.

— А как скоро вы сумеете казнить Шеффилда, если никаких усилий прилагать не стану? Такая постановка вопроса вам нравится?

— Обычно мы казним по пятницам.

— В таком случае, вам следует использовать первую же пятницу, — жестко определилась адвокат и, поднявшись, направилась к холодильнику. Она не хотела, чтобы в эти минуты Согред видел выражение ее лица, заглядывал в глаза.

— Вот это уже совершенно неожиданный выпад.

— В ближайшую же! — подтвердила Эллин из соседней комнаты. Пока она колдовала там, в проеме двери виднелся бередящий воображение овал ее бедра.

Грей оказалась права: они поднялись слишком рано. Диванно-паркетные эксперименты, несмотря на всю их страстность, так и не смогли до конца удовлетворить его, укротить разбуянившийся пыл.

— Станете как-то объяснять свою настойчивость в отношении казни?

— Она легко объясняется милосердием. Чем меньше обреченный томится в ожидании смерти, тем меньше ужасов переживает. Разве не в этом заключается высший смысл тюремного милосердия? Вам ли, начальнику тюрьмы смертников «Рейдер-Форт», объяснять подобные тонкости?

«Что-то тут не то, — мило улыбаясь, не поверил ей Согред. — За нервозной спешкой адвоката скрывается нечто сугубо женское. Но что? Криминальная интрига?»

Тем временем на столе появилась бутылка красного вина, две рюмки и тарелка с бутербродами. Согред наполнил бокалы, но какое-то время, совершенно забыв друг о друге, они всматривались в искрящуюся багровость вина с такой нерешительностью, будто бы после этих бокалов тюремного причастия их обоих должны повести на эшафот.

— Мы и в самом деле смотрим на вино так, словно гадаем на крови вампира, — подтвердила его догадку Эллин.

— И действительно кое-что загадали.

— Что именно?

— Каждый свое. Обычно между секирой палача и обреченным стоит лишь адвокат, поскольку Господь над ними, — напомнил Согред. — Поэтому волноваться вам нечего.

— Я ведь объяснила, милый: на сей раз адвокат — не препятствие, — назидательно проворковала Эллин Грей.

Начальник тюрьмы понимающе кивал в такт ее словам, хотя так и не понял, что, собственно, за ними скрывается.

Постояв еще несколько минут на балконе, Грюн Эвард в последний раз взглянул на судно, уже теряющее в предвечерней сумеречности свои очертания, и извлек из дорожной сумки небольшой, в коричневатом коленкоровом переплете блокнот. Рассказы он обычно писал в таких вот блокнотах, так и называя их про себя «блокнот-рассказами». Как всегда, самыми трудными оказывались первые строчки. Два варианта начала он набросал еще дома, у себя в Сетенвилле, но дальше трех лаконичных абзацев работа так и не продвинулась.

Заказывая себе каюту-люкс на «Страннике морей», Грюн очень надеялся, что на сей раз его вдохновит само море, как вдохновляло многих других. Он запасся вином и почти не выходил на палубу. Время от времени он хватался за свой блокнот-рассказ, подолгу томился над ним, взбадривая себя «Красным калифорнийским», но оказалось, что его предали не только муза, но и элементарный профессионализм. Он потерял всякую способность образно мыслить, умение логически выстраивать фразы. Стихии океана муза его оказалась совершенно неподвластной.

Теперь, едва присев за небольшой письменный стол, Грюн решительно перечеркнул все написанное. Ему вспомнился стоявший рядом с ним на палубе отставной моряк, скупой рассказ о Последнем Пристанище моряков-самоубийц. И он решил, что начинать следует именно с этой сцены. Несколько слов Адмирала, брошенных как бы между прочим, — вот то, что должно было создавать общую атмосферу, царящую на острове, в душе героя и, соответственно, в самом рассказе. Когда-нибудь он засядет за отдельный рассказ о жизни самого поселка. Возможно, это даже будет роман.

Эвард давно упрекал себя в том, что так и не сумел создать ничего значительного: ни одной повести, ни одного романа. Слишком уж прямолинейно воспринял наставление профессора Краузе о том, что к полновесному классическому роману следует идти через мастерство рассказа и что нынешний литературный век отрекается от романа, дабы найти свой расцвет в коротком психологическом рассказе.

Уже сделав первый набросок прибрежного пейзажа, Эвард задумался. Кто должен выслушивать Адмирала: сам главный герой, который станет убийцей и смертником? Нет, следователь, прибывший на остров, чтобы расследовать преступление? Будущая жертва убийцы?

Согред оказался прав: детектив — совершенно иное ремесло. Оно не имеет ничего общего со всем предыдущим литературным опытом, который он нажил. Но именно потому, что у него нет опыта создания детектива, он и прибыл сюда, в надежде хотя бы в общих чертах познать быт тюрьмы, увидеть камеру смертников и камеру, в которой происходят казни.

Перечитав несколько фраз, Эвард решил, что начало у него есть. Неплохое начало. Сама же сюжетная линия прояснится после того, как он побывает в тюрьме и встретится с Шеффилдом.

«Погоди, — вдруг остановил себя, — но ведь Шеффилд уже сам по себе находка! Писатель, совершавший убийства по собственным сценариям! Ты поспешил причислять это к сюжетным банальностям. „Романист, создававший сценарии для банды“ — этот сюжет „киношники“ — да, успели истоптать. А вот в методах Тома просматривается нечто оригинальное. К тому же какой потрясающий антураж! Забытый посреди океана остров; поселок моряков-самоубийц… Известный писатель, ожидающий исполнения приговора в камере смертников…»

Эвард понимал, что, сам того не ведая, вдруг оказался на сюжетном Клондайке. Сама жизнь закручивала такие интриги, какие не способен выдумать и собрать воедино ни один детективщик. Вопрос лишь в том, как теперь всю эту россыпь использовать.

Вино показалось Согреду слишком холодным и терпким, что, однако, не мешало с удовольствием смаковать его, время от времени рассматривая оставшийся в бокале напиток при бирюзовом свете ночника.

— Вы хоть понимаете, Эллин, что то, что вы только что заявили, в самом деле совершенно меняет характер наших отношений?

— Разве? Мне-то показалось, будто характер наших отношений изменился значительно раньше, с той минуты, когда мы оказались в объятиях друг друга.

Рой и Эллин мило улыбнулись и чуть было не потянулись друг к другу губами. Но при этом оба понимали, что характер их отношений изменили все же не минуты услад. Их изменила позиция адвоката, который только что окончательно предал своего подзащитного.

— Эти отношения станут еще более привлекательными, когда вы выслушаете мои предложения.

— Почти не сомневаюсь в этом. Почти. О чем бы вы хотели поведать мне, милый мистер Согред? Насколько мне известно, вы продолжаете писать романы, однако до сих пор они не пользуются никаким успехом.

— Их даже не издают, — с угрюмой невозмутимостью уточнил Рой.

— Что еще прискорбнее. В таких случаях следует ставить на одно из двух обстоятельств: то ли у вас нет таланта, то ли до сих пор не подвернулся опытный юрист, который бы одновременно стал и издательским агентом и адвокатом. В чем, по-вашему, я не права на сей раз?

— Только в том, что решились прибыть сюда с навязчивой идеей — освободить Шеффилда.

Пауза, которой Эллин одарила сама себя, была слишком непродолжительной, чтобы Рой мог заподозрить ее в замешательстве.

— Пытаетесь обвинять адвоката в выполнении им своих профессиональных обязанностей?

— В день прибытия на Рейдер вы еще не являлись адвокатом Шеффилда. По крайней мере, юридически признанным. — Согред продолжал улыбаться, однако теперь это была улыбка иезуита, ведущего допрос в интересах святой инквизиции. — Но речь не об этом. Вы, очевидно, не догадывались, что Стив Коллин, мой заместитель и хозяин вашего убежища, начинал в качестве обычного платного агента полиции, а затем долгое время занимался уголовным сыском. Согласитесь, что человек с такой биографией не сочтет зазорным деликатно ознакомиться не только с документами своей квартирантки, но и с содержимым ее багажа. Продолжать в том же духе?

— Мне-то казалось, что, согласившись на любезное предложение мистера Коллина, я буду чувствовать себя куда в большей безопасности, нежели в отеле.

— В выборе жилья более «любезными» выглядели вы, Эллин. И мистер Коллин готов подтвердить это. Обнаружив в вашем багаже небольшую пластиковую взрывчатку — не производящую большого грохота, но отчаянно разрушительную, — он укрепился в собственной догадке относительно того, что вы рассчитывали на него, как на единомышленника. Вот почему вы столь охотно сменили номер в отеле на этот флигель.

Почти с минуту адвокат Шеффилда напряженно молчала. Она сидела, запрокинув голову и бездумно уставившись в потолок.

— Хотите сказать, что он специально подставился мне? — наконец сухо и жестко спросила она, залпом опустошая свой бокал и вновь берясь за бутылку.

— Нет, конечно. Теперь Коллин не имеет ничего общего с полицией и даже втихомолку гордится этим. Милый, добрый старикашка, честно жующий свой тюремный бутерброд, в ожидании выхода на пенсию, которую рассчитывал получать уже на небольшом ранчо в окрестностях столицы. В тот день, когда вы с ним познакомились, он покончил с формальностями, связанными с его приобретением. Рассчитывал, что, после операции, Господь подкинет ему еще пару лет бытия.

— Кажется, вы уходите от темы, Рой. Сейчас меня интересует не столько его ранчо, сколько вопрос: почему он не заявил в полицию и каким образом узнали о взрывчатке вы?

— Ответ кроется в логике вашего вопроса. В полицию он не заявил только потому, что прежде сообщил о своем открытии мне. Этот человек слишком многим обязан мне, вот почему уже несколько дней он вежливо раскланивается с начальником местной полиции, не утруждая его никакой служебной информацией.

— Так он молчит уже несколько дней?! — впервые ужаснулась Эллин.

— Втайне рассчитывая на то, что не станете запускать свою адскую машину прямо здесь, в стенах его дома.

— Теперь я уже в этом не уверена, — процедила Эллин. — Ибо неизвестно, сколько еще продлится его молчание.

— Мне нравится, что на сей раз вы играете в открытую. Тем не менее вашу угрозу пока что воспринимаю, как минутную несдержанность.

— Лучше воспринимайте, как обычную угрозу. Кстати, я до сих пор не задала вам вопрос, не задать который попросту не имею права.

— До каких пор буду молчать о вашей бомбе я?

— Не понимаю, почему ваши романы не находят издателей, — подбодрила его великосветской улыбкой Эллин. — При такой-то проницательности…

— Мое молчание безгранично.

Эллин хотела что-то заметить по этому поводу, но по окну прошлись лучи машинных фар, а затем послышалось приглушенное урчание двигателя. Они одновременно поднялись и, приблизившись к окну, проследили, как Коллин загоняет машину в гараж.

— Он часто наведывается в этот флигель? — вполголоса спросил Согред, словно Стив мог услышать его.

— Если и наведывается, то в мое отсутствие. Несколько раз мы беседовали, сидя в кафе на соседней улице. Но машину вашу наверняка заметил.

— Я предусмотрительно оставил ее возле отеля «Островитянин», — осклабился в воинственной улыбке Согред.

— Так, пожалуй, лучше. Будем надеяться, что и на сей раз Коллин не заглянет сюда.

Эллин и Рой вернулись к журнальному столику, уселись каждый в свое кресло и несколько минут молчали. Они прислушивались к тому, как все усиливающийся ветер крушит ветки деревьев и испытывает на прочность крышу строения.

— Однако в рассказе Коллина меня заинтриговала не столько ваша взрывчатка, — возобновил прерванный разговор Согред, — сколько обстоятельство, приведшее этого человека именно ко мне, а не в полицию.

Эллин вопросительно взглянула на гостя, а когда тот затянул с ответом, вежливо возмутилась:

— Не заставляйте вытягивать из вас по слову, Рой!

— О’кей. — Согред извлек из внутреннего кармана небольшой конверт и высыпал на стол несколько снимков.

Эллин скорее из вежливости, нежели из интереса, склонилась над ними, пытаясь рассмотреть изображение.

— Может быть, вы еще и объясните, чем это вы хотите сразить меня?

— Фотокопии двух вариантов сюжета нового романа Шеффилда, который он не успел написать. А вот это — более старые записи. Вот набросок фабулы уже изданного романа все того же Шеффилда: «Убийство старой девственницы». Название, кстати, тоже было предложено вами.

— Тем, в чем вы пытаетесь уличить меня, обычно гордятся, — спокойно парировала Эллин, вальяжно откидываясь на спинку кресла.

— Я ни в чем не пытаюсь изобличать вас, Эллин. Тем более что, к вашей чести, вы ничего не пытаетесь отрицать. Правда, следователь взглянул бы на ситуацию иначе. Он задался бы вопросом: так кто же все-таки сочинял сюжеты, следуя которым Том Шеффилд не только создавал свои романы, но и совершал преступления? Для него это было нетрудно, поскольку жертвами ваших интриг становились люди, хорошо известные вам обоим, довольно состоятельные и почти беззащитные в своей наивной дружбе с вами.

— В дружбе с Шеффилдом, Рой, с Шеффилдом, — зачем-то уточнила Эллин, хотя замечание показалось Согреду совершенно несущественным. — Его друзьями я интересовалась лишь постольку, поскольку они виделись мне в качестве прототипов.

— В качестве жертв, мисс Эллин.

— …И никогда не подпускала их к себе ближе, — проигнорировала уточнение Согреда, — чем этого требовало познание некоторых деталей их бытия. И потом, мне совершенно непонятно, почему роль следователя выпала именно вам, мистер Согред? И почему вы решились на нее сразу же после того, как буквально изнасиловали меня? Кого теперь я должна опасаться больше: вас или Коллина? — Согред не мог не заметить, что в голосе мисс Грей прозвучали угрожающие нотки и вся она напряглась, слегка развернув бокал так, словно собиралась выплеснуть его содержимое ему в лицо.

Потянувшись за бутылкой, Согред таким образом потянул время, которое понадобилось, чтобы успокоиться и проанализировать ситуацию.

— Мы и в самом деле говорим не о том, Эллин. — Он наполнил свой бокал, долил вина в бокал женщине и, мягко улыбнувшись, немного отпил.

— Видите ли, когда приговоренным уже нечего терять, они иногда прибегают к последним, спасительным, как им кажется, уловкам.

— Просветите, к каким именно.

— Например, меняют адвоката, пишут разоблачительные письма прокурорам округа, в которых излагают новые, ранее не выясненные судом факты своих собственных преступлений, или же дополнительно разоблачающие их сообщников, и тем самым уменьшающие их собственную вину. Начинается новое расследование, подключается общественность, появляется пресса… Адвокат и прокурор, теперь уже совместными усилиями, добиваются пересмотра судами их дел. Я все верно излагаю? Никаких ошибок, с точки зрения юриспруденции и процессуальных канонов, не допускаю?

— Прекратите паясничать, Согред, иначе вы сами все испортите. Пока что вы мне все еще нравитесь. По крайней мере, как мужчина, а потому можем говорить совершенно спокойно.

— Просто мне вдруг показалось, что ваш дружок, Том Шеффилд, вполне созрел для подобных реверансов в сторону законоблюстителей. — Согред откровенно провоцировал ее. Никаких фактов, никаких намеков на то, что Шеффилд может повести себя подобным образом, у него не было, никаких подозрений не возникало. Тем приятнее было ощущать, что западня срабатывает.

— Именно поэтому я все еще здесь, на этом проклятом всеми богами клочке суши, а не в Лас-Вегасе, Париже или еще где-либо. Поэтому и настояла, чтобы Том отказался от прежнего адвоката.

«Она намного умнее, чем я предполагал, — с некоторой опаской признал Согред. — Конечно, в данном случае срабатывает еще и профессиональный опыт. Тем не менее…»

— И что из всего этого следует? — вернул его к действительности бодрящий голос Эллин. — Развивайте ваш сюжет, развивайте. Не вижу динамики, интриги, не чувствую азарта…

— Развивать его, как и в былые времена, когда, по иронии судьбы, вы сотрудничали не со мной, а с Томом Шеффилдом, придется вам, Эллин. Я же предлагаю вместе подумать над умопомрачительным сюжетом, который поможет нам обоим.

Эллин недоверчиво взглянула на Согреда, поднялась и, согревая бокал ладошками, прошлась по комнате. Рой проследил за ее походкой, отметив про себя, что ноги у нее куда красивее, нежели ему показалось поначалу.

— Сюжет этот связан с Шеффилдом?

— Можно даже предположить, что в основу будет положена операция, связанная с его побегом.

— «Можно предположить»? — очень точно уловила смысл его слов Эллин. — Предполагать можно, что угодно. Вопрос в ином: зачем вам понадобился этот «умопомрачительный сюжет»? — молвила она, остановившись в двух шагах от Роя. — Трудно дождаться очередной пятницы? Хотите, чтобы приговоренного застрелили в четверг, во время побега?

— Во-первых, успокоим его демонстрацией своей преданности. Во-вторых, еще раз, в последний, воспользуемся услугами его… литературного опыта, — молвил Согред, удачно избегая слова «талант». — Рассказ Шеффилда, представленный на конкурс уже не под его именем…

— Не под его именем? — прервала его адвокат. — Какая деликатная формулировка!

— Вот именно, не под его… — способен принести очень солидную премию, которая позволит нам, как минимум, три месяца провести на лучших курортах мира, или же приобрести ранчо, и вообще, спокойно поразмышлять о будущем.

Эллин остановилась в шаге от Согреда, и он не удержался. Обняв ее за бедра, привлек к себе, уткнулся лицом в шелковистую ткань платья, в манящую пряность тела. Почти с минуту женщина оставалась неподвижной, давая ему возможность насладиться своей близостью и погасить, или, наоборот, разжечь страсть. И лишь почувствовав, что объятия его ослабли, мягко, артистично освободилась.

— Извините, Рой, — вернулась она в свое кресло, — но пока что я не уловила хотя бы основы вашего замысла. Цель — да, ясна, замысел — нет.

— Он намного прояснится, как только узнаете, что на борту «Странника морей» на остров прибыл некий литературный пилигрим по имени Грюн Эвард.

— Вы имеет в виду писателя Грюна Эварда?

— Вам знакомо это имя?

— Как и сотни других литературных имен обоих полушарий планеты. Уж не помню, что я там читала из Эварда, но Шеффилд не раз упоминал о нем. Да и критика не замалчивала. Интересно, что ему-то могло понадобиться на этом забытом богом островке?

— Он стремится занять место Шеффилда.

— В тюрьме?! — хохотнула Эллин.

— Пока что только в литературе.

— В наглости ему, конечно, не откажешь.

— Да только в жанре детектива он совершеннейший новичок, хотя и с претензией на законодателя мод в стиле сюрреализма, или что-то в этом роде. Прибыл сюда, надеясь ознакомиться с тюремным режимом и с камерой смертников, в которой рассчитывает найти героя своего будущего рассказа или романа. По его замыслу, это должен быть некий психологический детектив, главным героем которого станет обитатель камеры смертников. Вам приходилось когда-нибудь встречать человека, который бы рвался в тюрьму за вдохновением?

— Так помогите же ему «вжиться в образ», Рой! — мгновенно оживилась Грей. — Предложите провести ночь-вторую в той же камере, в которой обитает Шеффилд… Пройти весь путь, которым проходит смертник от камеры до электрического стула.

— Мне почему-то верилось, что вы сразу же уловите нить моего замысла, Эллин.

— Так, именно в этом и заключается весь ваш замысел? — сыграла разочарование эта несгибаемая авантюристка.

— Очень важный для меня и конечно же для Шеффилда. Который прежде должен будет воплотить всю эту интригу в лучшем из своих творений. Пусть даже пока что в сокращенном виде. Именно в лучшем — такова цена его спасения от электрического стула.

— Спасения?

— В этот раз вы слишком невнимательны, мисс Грей. Я всего лишь сказал: «спасения от электрического стула». Всего лишь…

На рассвете Согреда разбудил телефонный звонок. Подняв трубку, он, сонно щуря глаза, уставился в окно. Солнце, восходящее из глубин океана, уже обагрило его первыми мазками огня, крови и человеческих страданий. Часы, которые он проспал, были в одинаковой степени прекрасными и бесполезно прожитыми.

— Привет, Рой, — донесся до него все из тех же глубин океана на удивление нежный, едва слышимый голос женщины: то ли недавно проснувшейся, то ли так и не познавшей сна. — Я могла бы разбудить вас и пораньше, но, как видите, пощадила.

— Вы, Эллин?!

— По логике событий, мне следовало бы сейчас пригласить вас к себе…

— По логике событий, мне попросту не следовало бы уходить от вас вчера.

— Оплошность, которую вам еще придется очень долго искупать, — согласилась Грей. — Но, как вы понимаете, пригласить вас сейчас я не смогу.

— Только что я поймал себя на том, что проживаю первое утро на рейдере, в которое меня поднимает с постели нежный женский голос. Пусть даже доносящийся не из ванной, а из телефона.

— Знала бы я, что вам это так приятно, звонила бы каждое утро.

— Теперь у вас будет такая возможность. Поскорее одевайтесь и приезжайте ко мне.

— Для этого следует одеваться?

— Про одежду — это я так, по инерции. Вы согласны приехать?

— Хотела предложить вам то же самое, только встречу наметить в ресторане отеля «Норд-вест». Он открывается в восемь.

— Это не подлежит обсуждению, Эллин: мы встречаемся у меня, — настоял Рой. — Адвокат осужденного нанес визит начальнику тюрьмы. Ни одна сплетница не осудит вас за это. А уж затем решим, что предпринимать дальше, в каком ресторане продолжить деловую часть нашей встречи.

Вместо ответа, Эллин коротко, призывно рассмеялась. В этот раз бархатный смешок ее показался еще более нежным, чем прежде, и Согреду подумалось, что в такую женщину лучше всего влюбляться по телефону, не видя циничного оскала ее улыбки и оценивающего прищура глаз.

«Но ведь ты сам вынуждал ее к строгости, — попытался защитить женщину от самого себя. — Вечер близкого знакомства и любви ты превратил в вечер шантажа и допроса».

— В таком случае, неминуемо вынуждена буду познакомиться с вашим постояльцем, Рой.

— Черт, об этом я почему-то не подумал. — Согред и в самом деле только сейчас вспомнил, что этажом выше досматривает утренний секс-сон Грюн Эвард.

«На кой черт ты оставил его у себя? — проворчал он. — В этом паршивом городке пять отелей и две ночлежки».

— А ведь мое знакомство всегда таит в себе опасность.

— Опасность для кого: для Эварда или для меня?

— Для вас обоих, — отшутилась Эллин. А немного помолчав, уже более сдержанным, трезвым голосом уточнила: — Но и нам с вами следует подумать, должна ли я подобным образом засвечиваться. Вы понимаете, о чем речь?

Двумя пальцами, большим и средним, Согред помассировал виски с такой яростью, словно раскручивал заводной ручкой мотор заглохшего допотопного грузовичка.

— В общем-то да.

— Судя по вашей неуверенности, не совсем.

— В общем-то да.

— Поразительное многословие.

— В общем-то… — начал было Рой, однако в этот раз Эллин не позволила ему расточать свое «многословие».

— Дело в том, что схема нашей «любовно-тюремной интриги» готова. В течение ночи мне пришлось проработать, как минимум, пять ее вариантов. — Рой понимал, что «любовно-тюремная интрига» — всего лишь условный код. Медленно, неохотно, но он все же возвращался из мира сонных иллюзий — в мир страшных, похожих на кошмарный сон, грез.

— Полагаю, вы уже определили для себя лучший из них? — с надеждой спросил он, не рассчитывая на то, что способен будет предаваться детальному анализу всех сразу.

— Почти идеальный, — ни мгновения не колеблясь, заверила его адвокат Шеффилда. — Черт с ним: засвечиваться — так засвечиваться. Через двадцать минут буду у вас.

Согред озадачено вздохнул, мысленно прикидывая, с какой поспешностью ему придется приводить себя в порядок.

— Меня не интригуют, и даже не трогают, ваши вздохи. У нас слишком мало времени, — сухо напомнила ему Грей. — И, тем более, мало его будет оставаться у человека, которому придется превращать наш замысел в литературный шедевр. Ждите меня ровно через двадцать минут. Ваш внешний вид не будет иметь при этом никакого значения. И не заставляйте меня топтаться у дверного звонка на виду у любопытных пешеходов.

По тону, которым Эллин произнесла эти слова, начальник тюрьмы легко определил, что отныне всей операцией будет командовать эта женщина. Ему, Эварду, Шеффилду и всем остальным достанутся роли исполнителей и статистов. Причем многим даже не дано будет догадываться, по чьему сценарию разыгрывается вся эта дерзкая драма.

Положив трубку, Согред еще несколько минут лежал, невидящим совиным взором втупившись в основательно побагровевшее окно. Он вдруг с ужасом подумал о том, что, с момента, когда Эллин ознакомит его со своим криминальным сценарием, он, начальник тюрьмы «Рейдер-Форт», сам превратится в опасного уголовника, ничем не отличающегося от столь презираемого им Тома Шеффилда. И не исключено, что пройдет не так уж и много времени, и он, Рой Согред, займет его место в камере смертников.

«Стоит ли? — спросил он себя. — Есть ли смысл рисковать всем, чего ты достиг? — Рой нервно пожевал нижнюю губу и, простонав, сошвырнул с себя одеяло. — А чего ты, собственно, достиг? Ах, да, стал начальником тюрьмы! Почти фантастическая карьера автора девяти неопубликованных романов и, как минимум, двух сборников рассказов. А теперь прикинь, сколько уголовных дел, сколько зарешеченных судеб, сколько леденящих кровь детективных историй прошло через твою не такую уж бесталанную башку. Ведь только ты, идиот, сидя в кресле, вначале заместителя, а затем начальника тюрьмы, мог писать невинные романы из крестьянской жизни, предаваясь воспоминаниям детства и романтике отцовского ранчо. Хотя, какие шеффилды, какие эварды способны тягаться теперь с тобой по части знания всей этой уголовно-тюремной подноготной?!»

Поднявшись с кровати, Согред набросил халат и, включив электробритву, мысленно представил себе, как из флигеля Коллина выходит прекраснейшая из женщин, каких только ему приходилось когда-либо видеть, и садится в подержанную, взятую напрокат «тойоту».

— Нет, эта женщина достойна иной судьбы, — молвил он, даже не заметив, что произносит это вслух. — Как и ты, очумевший от замкнутости островной жизни, тюремный привратник. Мы оба достойны иной, более… достойной жизни. Независимо от того, каким способом и какой ценой она достанется.

Грюн Эвард появился на лестнице уже в те минуты, когда Согред расправлялся с галстуком. Судя по внешнему виду, гость поднялся уже давно, и даже успел посидеть за письменным столом. «За твоим письменным столом!» — ревниво упрекнул себя Согред.

— Привет, Рой! Торопишься на службу?

— Привет. До обидного хорошо выглядишь, — мрачновато ответил начальник тюрьмы. — Работа потерпит. Сейчас здесь появится адвокат Шеффилда, некая Эллин Грей. Как думаешь, у тебя могут возникнуть к ней какие-либо сугубо профессиональные вопросы?

— Ни к ней, ни к самому Шеффилду. Я вообще не хочу, чтобы смертник знал о моем появлении здесь.

— Вчера ты был настроен иначе.

— Вчера — да. Но ведь то было вчера. Его преступление — это его личный позор, который легче переживать наедине с собой, а не в тюремном кругу литературной богемы. — Грюн спустился вниз, и они вежливо, даже чопорно, пожали друг другу руки.

— «Тюремный круг литературной богемы»… Оказывается, в природе возможно появление и такого монстра.

— Но я не сказал главного: его адвокат — не просто женщина. Она… удивительно красива.

— Тем более не стану отвлекать ее внимание ни от подзащитного, ни от тебя. Позавтракаю в ближайшем ресторанчике. После чего позволил бы себе отнять еще минут пятнадцать твоего времени, дабы продолжить вчерашний разговор.

Согред мельком взглянул на настенные часы. Если Эллин окажется пунктуальной, она появится через пять минут.

— Буду ждать твоего возвращения, Грюн. Впрочем, позавтракать мы могли бы и вместе.

— Завтракать, как и ужинать, я привык в одиночестве. Особенно, когда нахожусь в гостях.

Эллин прибыла с опозданием всего на десять минут, что лишь подтверждало ее твердое намерение оставаться предельно пунктуальной. Покрытое легким загаром, словно выточенное из коричневато-розового мрамора, лицо ее источало надменную уверенность в своей неотразимости.

— Грюн Эвард — и есть тот джентльмен, который только что чуть было не погиб под колесами моего автомобиля? — мило улыбнулась она, подставив щеку для поцелуя.

— Пройдет немного времени, и мужчины этого острова будут почитать за честь гибнуть под вашими колесами. Но этот, пока еще не погибший, наверняка является Эвардом. Кстати, он нам еще понадобится.

— Только это и спасло его. Вот сценарий, — положила на стол перед Согредом несколько исписанных крупным каллиграфическим почерком стандартных писчих листов. Рой сразу же узнал и почерк этот, и манеру писать, начиная каждую фразу с новой строчки, и чуть ли не со средины листа. — Но мне бы не хотелось, чтобы мои тексты превращались в фотокопии.

— Эти нет, — проговорил Рой, не отрываясь от чтения. — Эти не превратятся.

— Я уничтожу их сразу же, как только вы ознакомитесь с содержанием.

— В своих сценариях вы более последовательны и смелы, нежели в реальной жизни.

— Потому что обычно в моих сценариях обнаруживается куда меньше негодяев, нежели в реальной жизни. Можете вы, начальник тюрьмы для особо опасных преступников, наконец понять это? — стукнув кулачком по столу, Эллин поднялась и извлекла было из сумочки пачку сигарет, но, помяв ее в руке и вспомнив, что решила расстаться с этим постыдным увлечением, сунула ее в боковой кармашек сумки.

Пока Рой читал сценарий будущей трагедии, женщина несколько раз прошлась по комнате, затем поднялась по лестнице и бегло осмотрела второй этаж.

«Неужели проверяет, нет ли кого-либо в доме? — отметил про себя Согред, пробегая глазами последнюю страницу. — Ей следовало сделать это сразу же, прежде чем начала разговор».

Закончив чтение, он молча уставился на Эллин.

— Что вас так отчаянно поразило в моем чистописании, мистер Согред? — Вот теперь-то она наконец обрела уверенность в себе, подсела к столу и, по-мужски забросив ногу за ногу, так что каблучок туфельки почти упирался ей в бок, уставилась на сидевшего напротив Роя.

— Это неподражаемая интрига, Эллин, — потряс Согред сценарием. — Вы — гениальная интриганка.

Эллин благодушно ухмыльнулась:

— Будем надеяться, что Шеффилд останется от нее в таком же восторге.

— Вот только не совсем понимаю: это сценарий, по которому надлежит действовать нам с вами, или же героям рассказа Шеффилда?

— И героям — тоже.

— Даже так?! — Согред вновь прошелся взглядом по первой странице и замер, вопросительно глядя на «сценаристку».

— Шеффилду я его попросту перескажу. Чтобы не оставлять письменных улик. Надеюсь, после этого он откажется от идеи доносить на меня и требовать пересмотра дела.

Рой молчал. Не это интересовало его сейчас. Уловив настроение мужчины, Эллин отобрала у него текст и тоже пробежалась по нему взглядом.

— Понятно, Рой, вас пугает концовка.

— Вернее, ее отсутствие. Исходя из того, что здесь написано, герой рассказа остается на свободе. Но это законченный злодей, и читатели вряд ли…

— Скажите откровеннее: вас удручает не то, что в живых и на свободе оказывается герой рассказа Шеффилда, а что в живых может остаться сам Шеффилд. И, по существу, вы требуете, чтобы я убрала его. Выражаясь еще яснее, убила.

— Прошу прощения, мисс Грей, я этого не требовал.

— Требовали, Согред. И продолжаете требовать.

— Чего вы добиваетесь?

— Ясности, Рой.

— Ясность внесет Шеффилд. Узнав о том, что вы изорвали его письма, он сегодня же напишет новые, только еще более яростные, с указанием конкретных фактов, исходя из которых прокурор немедленно потребует возбуждения уголовного дела в отношении адвоката Эллин Грей.

— Не кажитесь большим негодяем, нежели вы есть на самом деле, Рой, — как можно спокойнее проговорила гостья. — Тем более что вы мне все еще нравитесь.

— В таком случае внесите сюда, вот в этот ваш сценарий, ту самую ясность, которой так добиваетесь. И все станет на свои места.

Эллин вызывающе покачала головой.

— У нас нет повода для полемики, Рой. Мы оба согласны с тем, что Шеффилд должен исчезнуть. Я правильно вас поняла? Единственное мое условие: эту часть сценария вы должны дописать сами. Не посвящая меня заранее в детали. Вы ведь уже подготовили свой сценарный ход, а, мистер Согред? Не отрицайте. Без него вы не явились бы ко мне вчера. И потом, заметьте, я не потребовала никаких обязательств относительно наших дальнейших отношений. Когда вся эта история завершится и ваш рассказ, — именно ваш, переписанный вашей рукой, в вашем, а не Шеффилда, стиле, — с разработанной вами концовкой, ляжет на столы членов жюри, вам вновь понадобится моя помощь. Как в свое время она понадобилась никому не известному писателю Шеффилду.

— И каковы же будут ваши условия?

— Такие же, какими они были во времена моего сотрудничества с Шеффилдом. Уверена, что уже одно это обстоятельство должно убедить вас в полнейшей справедливости.

— Знать бы еще эти условия.

— Вы грубиян, мистер Согред. Вынуждена буду ужесточить свои требования, поскольку работать придется в куда более вредных для моего здоровья условиях, нежели в контакте с Шеффилдом. Кстати, вы заметили, что главная роль здесь отводится вашему постояльцу, — умело перевела разговор в несколько иное, более приемлемое, русло.

— Заметил.

— Он ведь сам просится в тюрьму. Разве не так? Что вы ему ответили по этому поводу?

— Пока что не сказал ему ни «да», ни «нет». Но больше склоняюсь к «нет», ибо его желание противоречит инструкциям, законам и вообще здравому смыслу.

— Великолепно! Прекрасная стартовая позиция. Как только Эвард вернется в сию обитель, скажите свое «нет» еще более твердо. И продержитесь на нем время, достаточное для того, чтобы Грюн вошел в азарт.

— И что потом?

— Действуйте по нашему сценарию — только-то и всего!

— Попытаюсь, — не совсем уверенно молвил Согред, явно замявшись с ответом.

— И еще одно: с Шеффилдом я встречусь лишь после того, как вы обсудите наиболее привлекательную для него идею. Поэтому еще раз напоминаю: не тяните со временем.

Несколько минут, прикрываясь занавеской, Согред наблюдал за тем, как Грюн Эвард не спеша приближается к его дому. Теперь он выглядел сытым и самодовольным, и у Согреда даже закралось подозрение, что в таком состоянии Грюн уже не решится заговорить ни о камере смертников, ни вообще о тюрьме.

Время от времени Эвард запрокидывал голову, посматривая на освещенное скупым нежарким солнцем голубовато-белесое небо, на ажурные лужайки, зеленеющие по обе стороны от дома Согреда, что делало его похожим на крестьянскую усадьбу; и, судя по всему, совершенно забыл, что ему надо спешить, чтобы успеть поговорить с начальником тюрьмы.

— Ты торопишься, Рой? — всполошился лишь тогда, когда увидел Согреда на крыльце. Вроде бы не замечая входящего через калитку гостя, тот намеревался закрыть дверь.

— Служба, знаешь ли. Вчера я дал тебе ключ, он с тобой?

— Со мной. Но дело не в ключе. Нам нужно поговорить.

— О визите в тюрьму? Вряд ли мне удастся подпустить тебя к этому святилищу дальше моего кабинета. Ты же понимаешь, чем это может закончиться для меня, — попытался Рой пройти мимо Эварда. — Служебное несоответствие, выяснение отношения с законом.

— Но в конечном итоге все можно сделать аккуратно! — почти взмолился Грюн. — Вчера мы ведь уже почти договорились.

— Вот именно: «почти»…

— Что изменилось?

— Ночи для того и существуют, чтобы было время пересмотреть все то, что опрометчиво наобещано и напланировано до заката солнца.

— Ты не доволен, что я появился в твоем доме?

— Я всегда придерживался той высшей истины, согласно которой хорошие гости сидят у себя дома.

— Сакраментальная фраза.

— Но ты уже здесь. И мне не хочется прослыть плохим хозяином. Короче, Грюн, что еще, кроме посещения «Рейдер-Форта», я могу организовать до того, как ты вновь ступишь на борт «Странника морей»?

— Мне нужно познать хотя бы основы тюремного бытия, увидеть все происходящее там собственными глазами. Я слишком далек от всего, что происходит за воротами тюрьмы.

— Меняй замысел.

— Поздно. Я слишком сжился с ним. Слишком увяз.

— Тогда почему бы тебе не решить эту проблему более радикальным образом? Например, попытаться ограбить местный банк? Или, на худой конец, изнасиловать барменшу отеля «Норд-вест»?

— Исключено. Становиться уголовником я не желаю. К тому же меня убедили, что ты здесь правишь, как император. Все в твоей воле.

— Какое преувеличение! Кто этот мой враг?

— И что власти округа, не говоря уже о стране, попросту забыли о существовании «Рейдер-Форта», отдав его на откуп тюремной администрации и городской мэрии.

— Ты даже не замечаешь, какие опасные речи произносишь, — упрекнул его Рой, недобро сверкнув глазами. — «На откуп… администрации и мэрии…» На самом же деле здесь все в пределах закона, мистер Эвард. Того закона, который вы, лично вы, — предался он официальному пафосу, — провоцируете меня преступать.

— Вот уж не думал, что окажусь в роли самого отпетого закононарушителя Рейдера.

— Я предлагал тебе знакомство с адвокатом Шеффилда, ты отказался. Теперь придется знакомиться самому. К твоему счастью, с женщинами на острове не так уж плохо, как могло бы показаться, глядя с палубы «Странника морей» на его скалистые берега.

Эвард рассеянно провел его взглядом до калитки, так и не решив, как выйти из словесного тупика, в который сам себя загнал. Согред уловил это и понял: если он сам не вернется к этому разговору, время будет упущено, а возможность — тоже.

— Я понимаю, что ты вправе обидеться, — молвил уже из-за узорной металлической калитки.

— Да, вправе.

Для виду Согред еще немного помялся, поправил галстук и вновь вернулся во двор.

— Если честно, у меня возник один план. Правда, я не знаю, как ты воспримешь его и насколько могу быть уверенным, что, добравшись до материка, не станешь распространяться обо всем происходившем в тюрьме «Рейдер-Форт».

— С бульварными газетенками, способными поднимать вой по любому поводу, никогда не сотрудничал.

— Что делает тебе честь. А главное, это уже более серьезный разговор. — Он приблизился к Грюну, почти по-отцовски поправил изогнувшийся лацкан его пиджака… — Обычно я хожу на работу пешком. Предлагаю пройтись.

— Пойдем.

— Или, может, не стоит? Как считаешь? Нужно ли, чтобы нас видели вдвоем? — Он открыл гараж, вывел «мерседес» и предложил Эварду сесть в салон. Там он незаметно включил записывающее устройство — так, на всякий случай. — Видишь ли, как обстоят дела… Получается, что я многим обязан Шеффилду. Это он помогал мне публиковать первые рассказы.

— Шеффилд?! Брось! Он тогда еще и писателем-то не был. Тогда он еще был никем.

Согред грустно улыбнулся. Вот только Эвард вряд ли мог догадаться, что улыбка совершенно не касалась воспоминаний о помощи, которую якобы оказывал ему Том. Просто Согред понял, что заврался. Это заставило его критически оценить все свое поведение во время бесед с Эвардом и прийти к выводу, что он — полнейший дилетант, понятия не имеющий об организации подобных сделок, в руки не бравший ни одного детектива.

— В литературном мире — да, он тогда еще был никем. Зато обладал связями, по крайней мере, с тремя издательствами. В этом ему помогала Эллин Грей, ставшая затем его литературным агентом, адвокатом и конечно же любовницей. — Он взглянул на Эварда.

— Ясно, — едва заметно кивнул тот, и Согред так и не понял: поверил ли ему Грюн, или всего лишь решил исчерпать тему. — Казнь, как мне представляется, это целый ритуал. А в таком процессе важна любая деталь: как доставляют в камеру для казни; как усаживают на электрический стул… Как ведут себя при этом обреченный, палач, прокурор. Успех рассказа будет зависеть от компетентности автора, от нескольких важных деталей; наконец, от того, как писатель сумеет воспроизвести натурализм самой казни.

— …Другое дело, что у нас, как и во всякой провинции, этот ритуал существенно упрощен, — неожиданно поддержал его начальник тюрьмы. — Тем не менее… Ты уверен, что хочешь пройти через него? Конечно же это будет спектакль. Конечно же и мой заместитель Коллин, который организует тебе это, и ты сам — будете понимать, что происходящее — всего лишь фарс. Но если ты готов пройти через него…

— То есть я должен присутствовать на казни Шеффилда?

— Причем здесь Шеффилд? Никакой казни его не будет. По крайней мере, в эту пятницу. Тут может возникнуть любопытный вариант. Только так, если он тебя в чем-то не устраивает… Одно слово и… «воля клиента».

— Идет.

— Предупреждаю, что это будет стоить тебе двух бутылок коньяку и дюжины бутербродов, на всю компанию.

— Только-то и всего.

— Словом, Эллин тебя слегка загримирует, и в четверг под вечер ты сядешь в камеру вместо Шеффилда. Детали я беру на себя. А на рассвете, или даже вечером, к тебе явятся мой заместитель Коллин, помощник прокурора и врач. И поведут тебя в камеру экзекуций. На электрический стул. — Согред рассмеялся и похлопал его по плечу: — Все будет, как в натуре: тебя усадят, привяжут, дадут возможность прочувствовать. Вот только до рубильника дело не дойдет. Тут уж извини.

— Рубильник меня как раз и не интересует.

— Напрасно, — многозначительно упрекнул его Согред. — Как ты сам только что признал, в таком деле всегда важны детали. Иногда они многое значат.

— Ну, рано или поздно, дойдет и до рубильника. Только не в этот раз.

Согред благодушно покряхтел. Шутка будущего узника была им воспринята и даже по достоинству оценена.

— Если честно, мне интересно будет узнать, как все это способно выглядеть на страницах твоего рассказа. Так что резервирую за собой право первого прочтения и первой рецензии.

— Вот теперь начинает просматриваться и твой интерес, — остался доволен своей прозорливостью Грюн.

— Словом, у тебя появится достаточно времени, чтобы побыть в шкуре смертника. Если честно, я сам дважды проходил — условно конечно — через ритуал казни, примеряя эту самую «шкуру» на себя. Вдруг когда-нибудь пригодится. Несмотря на то что дал себе слово не возвращаться в литературу. И тогда же, в пятницу, ты уплывешь на «Страннике морей».

— А что произойдет с Шеффилдом?

Согред с удивлением взглянул на Грюна.

— Что за странные вопросы? Ты ведь знаешь, что он приговорен. Так что, извини, у Шеффилда с отплытием не получится. Ему придется вернуться в камеру, чтобы через какое-то время пройти тем же путем, только уже без надежды когда-либо попасть на «корабль свободы». Зато мы подарим ему как минимум семь суток жизни, за что он тоже будет нам признателен. Вот и все. Что еще я могу сделать и для него, и для тебя? — И, не дожидаясь ответа, спросил: — Сколько времени остается у тебя для написания рассказа, то есть до окончания срока подачи произведений?

— Не более полутора месяцев.

— Ну, знаешь, для писателя, набравшегося таких впечатлений… — должно хватить. Я, правда, не знаком с твоим замыслом… и даже не пытаясь выведать его, понимая, что это все равно, что уводить из постели любимую женщину…

— А где в это время всего этого спектакля будет находиться Шеффилд? — вдруг встревоженно перебил его Эвард, нервно потирая платочком свои вечно потеющие ладони.

— Для тебя это важно?

— Такой эпизод может оказаться важным для развития сюжета.

Согред совершенно неожиданно и некстати рассмеялся и подбадривающе похлопал его по плечу:

— Вот ты и выдал себя: нет у тебя никакого сюжета — вот в чем разгадка. Рассчитываешь, что он появится уже в камере смертников, по ходу событий.

— Страшный ты человек, — мрачно согласился с ним Грюн. — Замысел у меня, правда, был, но теперь он уже почему-то не блещет… Так где же в это время будет Том Шеффилд?

— Можешь обидеться, решив, что я не столько оказываю услугу тебе, сколько ему. И будешь прав. Но мне действительно хочется оказать ему хоть какую-то услугу. А заодно и тебе.

— Я-то теряюсь «в догадках»: с чего вдруг ты все же решил рискнуть?

«Кажется, ты сделал неплохой ход, тюремный привратник, — скучно похвалил себя Рой. — Иначе он попросту сорвался бы с гарпуна».

— Так что это за таинственная услуга?

— На твоем месте я не был бы столь настойчивым, Эвард. — Он вышел из машины, чтобы закрыть ворота, и только потом, вернувшись за руль, недоверчиво посмотрел на писателя.

— Хочешь выпустить его? — заговорщицки предположил гость острова. — Поможешь бежать?

— Оставив на свободе его, вместо тебя?! — буквально с места рванул он машину так, что Эварда швырнуло на спинку сиденья. — Тогда уж проще самому сесть. Наивность твоего мышления, Грюн, способна поразить кого угодно. Неужели веришь, что когда-нибудь из тебя все же получится настоящий детективщик? А что касается Шеффилда… — Пауза затянулась настолько, что «мерседес» успел выползти на вершину холма и, пропылив мимо тюремной стены, выбраться на дорогу, уводящую в глубь острова.

Опустив боковое стекло, Эвард какое-то время осматривал оставшийся внизу городок, открыв для себя, что по ту сторону хребта, в долине, между заливом и скалами, расположен еще один довольно большой городской район, посреди которого высился даже какой-то двенадцатиэтажный «небоскреб».

— …Так что же там действительно «касается» Шеффилда? — не удержался Грюн, исчерпав все свое терпение.

— За пределы тюрьмы выпустить его, конечно, не могу. Он убежит, а я, как ты понимаешь, не самоубийца. Мне не хотелось говорить тебе, но, коль уж ты настаиваешь… Эту ночь он тоже проведет в камере экзекуций. Но не на электрическом стуле, а в лежбище палача. И, как ты понимаешь, не один.

— Все ясно! Со своим адвокатом Эллин Грей… — озорно улыбнулся Грюн, словно мальчишка, сумевший разгадать одну из великих тайн взрослых.

— Как ты понимаешь, это последняя просьба Шеффилда, его мольба. Как и ее — тоже.

— Смертник проводит ночь накануне казни в комнате палача, наслаждаясь любовью со своим адвокатом… Оказывается, бывает и такое!

— А ведь это уже сам по себе сюжет, разве не так? — вкрадчиво подбросил идею Согред.

— Ты прав! — ухватил его Эвард за плечо. — Может быть потрясающая завязка.

— Оставь мое плечо, — проворчал Согред, — иначе твой сюжет погибнет вместе с нами. Кстати, он вполне годится не только для рассказа, но и для хорошего романа. Главное ведь заключается в «кристалле истины», а все остальное — секс, погоня, дотошный следователь, придурковатые полицейские — приложится. Я не прав?

— Но ведь это действительно завязка! — не слушал его Грюн, увлеченный магией творческого озарения. — За мной — лучший столичный ресторан. В честь тебя. И самая красивая женщина — на всю ночь.

— Урвав столь солидный куш на конкурсе детективного рассказа, ты сможешь позволить себе даже такое, — с завистливой грустью согласился Согред. — Поэтому поменьше расхваливай сюжет, иначе сам использую. По праву соавтора. Шучу, шучу. — Теперь уже он сам тронул за плечо Эварда. — Столько лет не браться за перо! Чистого листа я теперь боюсь, как ведьма святой купели.

— Нет, старик, ты даже не представляешь себе, какой фантастический ход ты мне подкинул. Я, конечно, обмозгую, обсосу его на досуге.

— В камере смертников? Если верить Шеффилду, там хорошо думается.

— А я смогу указать, что рассказ написан в камере смертников?

— Почему бы и нет? Не указывая тюрьмы. Кто из чиновников министерства юстиции способен поверить в такое? Решат, что выдумка? А вот читатель клюнет, это стопроцентно. Кроме того, не забывай о биографах и прочих литературоведах, для которых когда-то, со временем, этот факт станет сенсационной находкой века.

Едва добравшись до своего кабинета, Согред тотчас же вызвал Стива Коллина. Тот вошел, с трудом переставляя негнущиеся ноги и приглушенно постанывая после каждого шага. Рак желудка, в соединении с прогрессирующим циррозом печени, — такое способен вынести не каждый. Каким образом Коллин все еще удерживался на плаву, этого уже не могли понять ни его лечащий врач, ни отрекшийся от него ангел-спаситель. Истощенное пергаментное лицо, глубоко запавшие в коричневые воронки глаза, дрожащие руки… Каждый день Стив напичкивался лекарствами, однако проку от них становилось все меньше.

— Садись, Коллин, — как всегда, сухо и деловито молвил начальник тюрьмы. — До пятницы осталось три дня. Ты уверен, что продержишься?

— Уверен. Как и мой врач.

— Мерилд всегда уверен только в том, во что давно уверовал его пациент, — саркастически ухмыльнулся Согред. — Завтра на рассвете «Странник морей» берет курс на континент. У тебя есть возможность уйти на его борту. — Согред выжидающе уставился на своего заместителя. — Но приказ о твоем выходе в отставку будет издан лишь в пятницу. Взвесь: ты ничего не потеряешь.

— Что мне там делать, на материке? Свалиться на плечи семьи, в которой меня давным-давно никто не ждет и в которой никто не пожелает оплачивать мое умирание? — Пальцами Коллин пробежал по краешку стола, словно по клавишам рояля, и виновато взглянул на шефа. — Извини, Согред, но мне там уже действительно нечего делать. Со мной все кончено.

Согред помолчал, покряхтел, отрешенно глядя куда-то в сторону, и, наконец, выдавил из себя:

— Трудно соглашаться с этим, но ты прав. Сегодня утром я беседовал с Мерилдом. Он, конечно, не академик и не онкологическое светило. Тем не менее его познаний вполне достаточно, чтобы разобраться в твоих снимках, анализах и симптомах.

— Чтобы разобраться в них, мне уже не нужен никакой врач.

— Устроить тебя в госпиталь?

— Мне только недавно сделали операцию.

— Помню, — поморщился Согред. — Дошел слух, что она оказалась… более или менее успешной. — Он вздохнул и развел руками.

— К тому же значительную часть денег я отправлял на материк, оплачивая лечение дочери. Да еще и помогал матери.

— Одна из лучших лечебниц США. Для дочери, которую ты и в глаза не видел, это неплохо, — согласно кивал в такт каждому слову Согред. Эти познания он почерпнул из рассказов самого Коллина, однако обреченному всякий раз приятно было слышать о том, что шеф помнит, как много он сделал для своей единственной дочери. — Жаль, что все кончилось ее гибелью.

Коллин недоверчиво покряхтел, давая понять, что ему не хотелось бы возвращаться к этой трагедии.

— Почему ты вдруг заговорил о моей отставке, Рой? — На материке Коллин работал надзирателем в той же тюрьме, заместителем начальника которой являлся Согред. Они никогда не слыли друзьями, но доверяли друг другу и оказывали различные услуги. Вот почему на остров Согред перетащил его с резким повышением в должности, зная, что получает на новом месте верного ему человека. И не ошибся: все эти годы Коллин оставался преданным ему, как бездомный, невесть откуда прибившийся пес. — Нет, в самом деле, почему вдруг? — встревожено повторил Коллин, хотя тревожиться по таким пустякам уже не имело смысла.

— Ты по-прежнему намерен «предать себя океану»?

— По обычаю обитателей Последнего Пристанища, — виновато как-то ухмыльнулся Коллин. — Я долго думал. По-моему, это достойнейшая из смертей, которую способен выбрать человек, выросший в семье рыбака и пять лет прослуживший на военном флоте. Думаю, что барахтаться буду недолго. Ты же знаешь, что я панически боюсь воды.

Согред несколько раз прошелся взад-вперед по кабинету и, остановившись в дальнем углу, сунул руки в карманы брюк с такой решительностью, словно намеревался выхватить из них по пистолету.

— Я помогу тебе, Стив. Я знаю одного человека, у которого дома хранится небольшое взрывное устройство. Когда-то он чуть было не угодил за одно дельце в наш тюремный «Рейдер-отель», но я спас его. Уверен, что этим своим сюрпризом он пожертвует. Минируешь лодку, на которой ты намерен будешь «предать себя океану», после чего — взрыв, мгновение… И все кончено. Если только ты одобришь такое решение.

— Я всегда считал тебя своим покровителем, Согред. С того самого дня, когда ты занял мне денег и этим тоже спас, иначе, из-за томившего меня долга, паршивый мексикашка из Сент-Сиодадо натравил бы на меня своих дружков.

— Она, взрывчатка то есть, сработает неожиданно. Я не хочу, чтобы ты мучился. Видит Бог, ты и так достаточно настрадался.

— Иногда мне кажется, что Бог уже ничего не способен видеть. Особенно, всего того, что касается меня.

Согред не стал разуверять его. Достав чековую книжку, он выписал чек и протянул его Коллину.

Тот взглянул на написанную там сумму, потом, почти с ужасом, на шефа, и дрожащей рукой уложил бумажку на лежащий перед Согредом старинный письменный прибор.

— Я этого не приму.

— Не становись в позу, Стив. Сегодня же ты передашь его с помощью кого-либо из экипажа на материк. Для матери.

— Я не могу принять такого подарка. Это не в моих правилах.

— Разве я когда-нибудь страдал от излишней щедрости? — вновь пододвинул чек поближе к Коллину.

— Тогда, как понять?.. Чем могу быть полезен?

— Возможно, мне придется попросить тебя об одной услуге.

— Меня — об услуге? Издеваешься, Рой? — желчно и в то же время растерянно улыбнулся Коллин. — Издеваешься…

— Я свои условия выдвинул и финансово подкрепил, — еще жестче молвил Согред, возвращаясь в свое кресло. — Слово за тобой.

— Что я должен сказать?

— Что окажешь мне небольшую услугу, если таковая мне понадобится, резко подался к нему через стол Согред. — Каковой бы она ни была.

Коллин опустил глаза, затем так же покорно опустил голову. Однако на сей раз отодвигать чек не решился.

— Надеюсь, эта услуга не будет граничить с преступлением?

Вместо ответа Согред зло осклабился. Ему не понятны были терзания человека, который никакому земному суду уже неподсуден.

— Ладно, Рой, сделаю все, о чем попросишь. Потому что это попросишь ты. — Он сунул чек в бумажник и поднялся, намереваясь уйти.

— Первая просьба последует немедленно, — остановил его начальник тюрьмы. — Ты сейчас же приведешь ко мне Томаса Шеффилда.

— Смертника?! — несказанно удивился Стив.

— Все мы смертники, Коллин. И я конечно же помню, что это строго запрещено инструкцией. Но ведь ты делаешь это по приказу начальника тюрьмы, не правда ли? — Коллин кивнул и, болезненно поморщившись, вцепился костлявыми пальцами в живот.

— Зачем он тебе понадобился? — проговорил сквозь стон. — Сходи к нему — и все будет в пределах закона.

— Ты слышал мою просьбу, Стив.

— Как знаешь. Приму лекарство — и сразу же приведу.

— Не афишируя это и не привлекая излишнего внимания. Охраннику объясни, что ведешь его к врачу.

— Не пойму, что ты задумал, Согред, но, ей-богу, мне не хотелось бы, чтобы ты влезал во все это тюремное дерьмо. Даже если речь идет о жизни твоего кумира, писателя Шеффилда.

— Как только отведешь его назад, в камеру, поторопись с чеком на «Странник морей», — прозрачно напомнил ему о договоре начальник тюрьмы.

Когда дверь камеры каземата открылась, Шеффилд поднялся с лежака и уставился на Коллина.

— Это еще не казнь, — небрежно обронил заместитель начальника тюрьмы, остановившись в проеме. — Как и везде, у нас это делают на рассвете.

— Дурацкая традиция.

— По-моему, в вашем романе «Казнь через повешение» процедура сия описана достаточно профессионально.

— Не упоминайте о моих книгах, мистер Коллин, — проскрипел зубами узник. — Сейчас это неуместно.

— Оскорблений вы побаиваетесь больше, нежели жертвы побаивались уготованной вами смерти. — Коллин терпеть не мог писателя-убийцу и никогда не скрывал этого. Самый отпетый уголовник-рецидивист выглядел, в его представлении, куда более человечным, нежели этот, некогда холеный чистоплюйчик.

— Я попросил бы вас, мистер Коллин!.. Ни в одном из убийств, которые мне приписывают, вины моей нет.

— Перед вами — не судья, — устало молвил Коллин. — К вашему счастью.

Несколько секунд узник и тюремщик смотрели друг другу в глаза, и взгляды их были преисполнены неистребимой и бессмысленной ненавистью, которой они не знали, как распорядиться.

— И что же произошло бы, если бы судьей оказались вы? — неожиданно взъярился Шеффилд, угрожающе надвигаясь на заместителя начальника тюрьмы. — Придумали бы нечто пострашнее смертной казни? Заменили электрический стул четвертованием? Нет, возжелали бы еще чего-либо похлеще?

— Весьма сожалею, что не вправе сделать этого, — процедил Коллин. Электрический стул — слишком интеллигентный способ. Сержант! — обратился к стоявшему за дверью охраннику. — Наручники!

Шеффилд покорно подставил заметно исхудавшие, трясущиеся руки под «кольца неволи», проглотил собственную ухмылку и вновь затравленно взглянул на Коллина. Широкоплечий, поджарый, в черном жилете, черных брюках и белой, пусть даже не первой свежести, рубашке, он все еще хотел казаться аристократом. Не был бы Том смертником, его давно заставили бы переодеться в «тюремный смокинг», но от Шеффилда этого потребуют лишь перед выводом на казнь. К тому же на Рейдере, этом острове смертников, уже давно не придерживались многих условностей, без которых никак не обходились в континентальных тюрьмах.

Коллин скользнул презрительно-недовольным взглядом по узнику. Ни тюремная желтизна, ни камерный тлен смертника так по-настоящему и не коснулись его. Возможно, потому, что до самого суда Шеффилду не верилось, что присяжные могут признать его виновным. Точно так же теперь ему не верилось, что его не помилуют. Слишком уж, как убежден был сам Шеффилд, он популярен в стране.

Вспомнив об этом, Коллин мстительно рассмеялся, сохранив, однако, абсолютно невозмутимое выражение лица. Шеффилд пока что не знал того, что было известно ему, — сегодня утром начальнику тюрьмы по секрету сообщили из прокуратуры, что в помиловании писателю-убийце отказано. Письменное сообщение об этом будет доставлено, по всей вероятности, завтра, пограничным катером, услугами которого давно пользовались полиция и тюремная администрация. День казни тоже был определен: следующая пятница. «И если Шеффилд рассчитывает, что экзекуция будет происходить при толпе журналистов и стае телекамер, — он непростительно ошибается, — молвил себе Коллин. — На Рейдере это не принято. Здесь убивают, как на бойне».

Единственное, чего не мог понять Коллин: зачем начальнику тюрьмы понадобилось вызывать обреченного к себе? Неужели Рой Согред настолько благоволит к живому классику — ко все еще живому, уточнил Стив, что решится сообщить ему о дне казни сегодня, в нарушение инструкции? Но на кой черт это понадобилось? Чтобы позволить Шеффилду в течение недели написать свой последний детектив? Что-то вроде исповеди перед эшафотом? Или подскажет, как бежать?

Коллин хрипло прорычал, причем не мысленно, а вслух, как делал всегда, когда решительно не соглашался с самим собой. Согред никогда не пойдет на это! Хотя он и отрекся от пишущей машинки, но Шеффилду продолжает завидовать до сих пор. Как, очевидно, любой из их литературной братии.

— Идите вперед, Шеффилд.

— Так все же, куда меня?..

— Я ведь сказал: это еще не казнь.

— Может, вам известна и дата казни? — задержался Шеффилд уже в двери, когда сержант взял его за предплечье. Вопрос был явно провокационным, однако Шеффилд не первый, кто задавал его Коллину в этой тюрьме.

— Порядок известен: вас казнят сразу же, как только будет отказано в помиловании.

Обычно в таких случаях Коллин добавлял: «Чего, будем надеяться, не произойдет», однако на сей раз любезничать подобным образом не стал.

— Сразу же хочу предупредить вас, мистер Шеффилд, что ничего такого, душеспасительного, сообщить вам не смогу.

Смертник сидел в кресле у стены и угрюмо, исподлобья, изучал начальника тюрьмы. Эллин как-то сказала ему, что в свое время Рой Согред начинал как писатель и что его рассказы даже появлялись в «Западном побережье», однако ни оптимизма, ни уважения к нему со стороны Шеффилда это сообщение не прибавило. Наоборот, узник был уверен, что несостоявшийся собрат по перу не сможет простить взлета его известности, а потому постарается всячески досаждать.

— Вряд ли вы пригласили меня только для того, чтобы поведать эту сногсшибательную новость. Значит, последует еще что-то?

— Официально вам сообщат об этом завтра утром. Но уже сегодня, конфиденциально, могу уведомить, что в помиловании вам отказано. — Произнося это, Согред смотрел не на узника, а на лежащий в выдвинутом ящике стола пистолет, словно собирался привести приговор в исполнение немедленно. — Вам, Том Шеффилд, отказано в помиловании, и это — суровая реальность, от которой никому из нас не уйти.

Только сейчас он взглянул на смертника, и был немало удивлен, заметив, что сквозь смертельную бледность его лица все же кое-как пробивается улыбка — неестественная, больше смахивающая на гримасу, тем не менее…

— Вы сказали «никому из нас»? Но при чем здесь вы, несостоявшийся «бессмертный»? — нашел в себе смертник мужество съязвить. — Лично вам никогда не познать ни славы, ни бесславия. Даже палач вами побрезгует, и вы уйдете из мира сего такой же кучей червивого дерьма, каковой появились в нем.

— Выскажи вы все это начальнику любой другой тюрьмы, охранники долго и старательно массажировали бы вам ребра, почки и все прочие органы, а затем позволили двое-трое суток отдохнуть в карцере, — невозмутимо парировал Согред. — Но перед вами — единственный из этой начальственной братии, который не желает доводить встречу до подобного исхода. Что же касается отказа в помиловании, то вы должны были подготовить себя к этому. Увы, титулованного, окуренного славой смертника помиловать порой куда труднее, нежели безвестного убийцу, к которому общественное мнение и пресса безразличны.

— Когда меня казнят? — спросил обреченный, каждое слово произнося по слогам; так ему легче было справиться с волнением.

— В один из ближайших дней. Точной даты вам лучше не знать.

— В ближайшую пятницу?

— Не исключено.

Шеффилд нервно подергал плечами, словно намерен был освободиться от наручников. Согред мельком взглянул на пистолет, затем на дверь, за которой стоял Коллин. Охранника Согред отослал, но Коллина попросил остаться. От смертника можно ожидать чего угодно, поэтому лучше подстраховаться с помощью хоть какого-то свидетеля.

— Уже… в эту? — едва слышно уточнил Шеффилд, и огромный багровый лоб его покрылся липкой бледностью, голос стал сиплым и срывающимся.

— Опытным адвокатам иногда удается растянуть ожидание казни на несколько месяцев. Бывает, что приговоренного не казнят по каким-то иным причинам, и пытка ожидания длится столь долго и мучительно, что смертники начинают молить о казни с большим упорством, чем до этого — о помиловании.

Шеффилд молчал, глядя на начальника тюрьмы с полубезумной ненавистью. Вряд ли в эти минуты он пытался уловить смысл и логику своей беседы с Согредом. Тюремщику даже показалось, что писатель-убийца находится в состоянии, близком к прострации.

«Лучше спроси, как бы чувствовал себя в подобной ситуации ты сам, — подумалось Рою. — Он-то еще держится. Тебя бы на это не хватило».

— Вы в состоянии взять себя в руки, мистер Шеффилд?

— В состоянии, — безропотно подтвердил смертник.

— Прежде, чем мы продолжим разговор, внимательно прочтите этот небольшой сценарий.

— Какой еще сценарий?! — окрысился Шеффилд.

— Очень похожий на те, по которым вы создавали свои романы. Да не тушуйтесь! Теперь-то вам уже бояться нечего. Коллин!

— Да, сэр, — появился в двери заместитель начальника тюрьмы.

— Снимите с осужденного наручники.

— Но, сэр…

— Он дал слово чести, что не воспользуется нашей благосклонностью. К тому же мы с вами вооружены.

— Это верно, Коллин. Можете не опасаться, — взволнованно подтвердил Шеффилд, потянувшись взглядом к исписанным таким знакомым ему почерком Эллин Грей листам.

Пока он читал, Согред внимательно следил за выражением его прыщеватого, усеянного шрамами от старых фурункулов лица — с широким мясистым носом, тонкими шершавыми губами и узким, заостренным, словно бы созданным для эспаньолки, подбородком. Аристократизм его одежды никак не гармонировал с плебейским строением некрасивого, почти отталкивающего лица.

«Как только Эллин могла влюбиться в этого урода? — спросил он себя. — Но тотчас же ответил: — забываешь о магии писательского имени».

— Может быть, объясните, что сие означает? — наконец, оторвался Том от сценария.

— Сюжет вашего будущего рассказа. Который будет представлен на конкурс, вначале на лучший детективный рассказ Фриленда, а затем — и континента.

— Под вашим именем, — оскалил крепкие, но уже покрытые желтизной неухоженности зубы Шеффилд.

— Естественно. А вы бы желали под своим? Так ведь жюри не решится дать премию убийце.

— Хорошенькая история, — коротко, зло рассмеялся Том, забыв на время о предстоящей казни. — Это следует понимать так, что, воспользовавшись моим талантом, вы хотите войти в литературу?

— Не будем сейчас о таланте. Философы так и не пришли к единому мнению по поводу определения этого термина. Воспользуемся выражением: «добротно, профессионально написанного рассказа».

— Зато суть моего вопроса предельно ясна и остается той же.

— Единственное, что я вам обещаю, — рассказ будет основательно переделан. В нем ничего не останется от стиля и манеры Тома Шеффилда. Я позаимствую лишь фабулу. Баснописцы, насколько мне известно, только тем и занимаются, что великодушно сдирают друг у друга фабулы басен и побасенок. И ничего.

— Хотите, чтобы я швырнул вам все это в лицо?! — побагровел Шеффилд. — Вы этого добиваетесь?

Согред остался невозмутимым. Налив себе пепси, другой стакан, предназначенный для собеседника, он оставил сухим. Заметив это, Шеффилд жадно взглотнул запекшийся комок слюны.

— На вашем месте я бы поинтересовался, что взамен, — смаковал напиток начальник тюрьмы.

— И что же… взамен? — спросил Шеффилд таким тоном, словно увидел перед собой нищего, который решил одарить своим, тоже нищенским, подаянием.

— Свобода, Шеффилд. Жизнь, свобода… Это ваш гонорар, ваша премия, ваш лавровый венок лучшего детективиста континента, пусть даже и не названного по имени. Что вас не устраивает в моих условиях, Шеффилд?

Смертник смотрел на него с широко раскрытыми глазами и ртом.

— Брось, Согред. Тебе нужен только мой рассказ. Ты и пальцем не пошевелишь, чтобы вытащить меня отсюда. Да это и невозможно.

— Вы забываете о своем адвокате, Эллин Грей. Она не даст мне воспользоваться плодами вашего труда, пока не выполню условий соглашения. Вот адресованное вам письмо. — На листике, который он извлек из ящика стола, было всего несколько фраз: «Согласись, Том. У тебя нет выбора. Остальное беру на себя. Эллин».

Ей-то вы все еще верите? — спросил Согред, не давая Шеффилду опомниться.

— Не больше, чем вам.

— Не может быть. Это исключено.

— Может. С некоторых пор.

— В таком случае, отправляйтесь в камеру смертников и ждите казни. Все. Коллин, в наручники этого заключенного!

— Постой, Рой, постой! — занервничал Шеффилд, увидев на пороге заместителя начальника тюрьмы. — Мы ведь еще не договорили. Не нашли общего языка.

— Поскольку я не прокурор.

— Я действительно отнесся к твоему предложению скептически. — Он оглянулся на Коллина, не решаясь продолжать разговор при нем.

Едва заметным движением руки Согред вновь выставил своего заместителя за дверь.

— Более чем скептически, мистер Шеффилд.

— Но как это может произойти? И почему вы решаетесь на этот шаг? Ради премии? Ради однодневной славы?

Согред тяжело выдохнул, будто с трудом вырывался из глубины моря, и красноречиво развел руками.

— Я не пастор, Шеффилд, и не требую раскаяний. Единственное, чего я добиваюсь, — чтобы вы уяснили для себя ситуацию.

— Вот я и пытаюсь уяснить: каким образом вы сможете вытащить меня отсюда? — почти до шепота притишил он голос.

— Мне показалось, что вы невнимательно прочли сценарий Эллин Грей.

— Что? Таким вот образом?! — постучал он указательным пальцем по листам. — Да здесь, в «Рейдер-Форте», это в принципе невозможно! В рассказе или в романе подобный сюжет вы еще кое-как слепите. Но не в реальной жизни.

— Вы, как всегда, неправы.

— Почему «как всегда»?

— Как всегда! — тоже по складам подтвердил Согред. — Но именно здесь, в крепости, это вполне возможно. Если к тому же учесть, что в благополучном исходе заинтересованы сразу три человека: начальник тюрьмы, его заместитель и адвокат смертника.

— Ему-то все это зачем? — кивнул в сторону двери.

— Вас это не касается, заключенный Шеффилд. Не лезьте не в свое дело.

— Понял, — прикрылся ладонями Том. — Пардон. Меня это действительно не касается. Но этот сценарий… — вновь врезался ногтем в лист бумаги — он что… действительно годен к «постановке на сцене бытия»?

— Режиссер, исполнители главных ролей, даже осветители… — все на месте. Задержка только за вами.

Шеффилд нервно постучал кулаками по столу и оглянулся.

«Он уже весь поглощен надеждой, — понял Согред. — С этой минуты он подвластен только ей. „Четвертование надеждой“ — так это должно именоваться в криминальной психологии».

— Трех суток для создания рассказа вам хватит?

— В былые времена хватало бы и двух дней.

— Я спрашиваю: для этого рассказа трое суток вам хватит?

— Вполне. Неужели идиот, который должен заменить меня, решится на такой шаг?

— Вы должны молиться на этого человека.

— Прежде, чем подставлю его палачу, — зло ухмыльнулся Шеффилд.

— Да вы, оказывается, щепетильны. Вот уж не думал.

— Мы опять отвлеклись, — понял свою ошибку смертник. — Как его зовут?

— Грюн. Грюн Эвард. Он — тоже писатель.

— Имя, в общем-то, знакомое. Как-то, мимоходом, виделись…

— Так вот, Эвард уже решился. Сегодня же напишите письма своему адвокату, прокурору и начальнику тюрьмы о том, что просите не откладывать казнь.

— Разве принято решение отложить ее?

— И никогда не будет принято. С вами никто не хочет иметь дело. Вы просите не откладывать казнь, во имя милосердия к вам. Уж не знаю, насколько подобные письма могут иметь реальную юридическую силу. Но, в любом случае, не помешают.

— Я напишу их сегодня же. Неужели этот Грюн Эвард решится? Не могу поверить.

— От вас этого и не требуется, Шеффилд. Кто вы теперь такой: «верю — не верю»? Стопку бумаги и ручку вам принесет мистер Коллин. Отрешитесь от всего. Сосредоточьтесь только на рассказе. Пишите его, как пишут последнее в своей жизни произведение.

— В моем положении в этом не так уж и трудно убедить себя, мистер Согред. Поверьте мне.

Возвращаясь вечером домой, Согред остановил машину у небольшой сосисочной, расположенной в соседнем переулке, почти напротив его особняка. Сидя у витрины и задумчиво пережевывая щедро политое острой приправой мясо, он время от времени посматривал на окна второго этажа своего дома. Когда два из них, в комнате, которую снимал Грюн Эвард, озарились ярким голубоватым светом, он облегченно вздохнул и взглянул на часы. Без четверти семь. Пока что все шло по сценарию.

Рой мысленно представил себе, как, сидя в растерзанной постели, Эллин неторопливо надевает колготки, демонстрируя при этом красоту своих ножек. Затем, стоя у зеркала, поправляет волнистую прическу.

Только что в его доме и в его постели творческий недруг по перу Грюн Эвард развлекался с одной из красивейших женщин этого города, в которую сам он, Согред, уже безбожно влюблен. Тем не менее он не ощущал ни ревности, ни зависти, ни даже элементарной человеческой досады. С сегодняшнего дня Эвард принадлежал к тем, кому Согред уже не способен был бы позавидовать.

Медленно дожевав последний кусок говядины, он заказал себе еще бутылку вина и, почти припадая лбом к стеклу, стал терпеливо ждать.

«Теперь она принялась за костюмирование Грюна, — по-сатанински ухмыльнулся он, когда большая стрелка часов доползла до двенадцати. — „Последнее одевание перед казнью“ — так это называлось бы на полотне художника».

Еще утром Эллин сама сделала Эварду короткую стрижку, а в дорожной сумке у нее оказалось точно такое же одеяние, в какое был облачен Том Шеффилд. К тому же она его основательно загримирует, наведя на лице такую же прыщеватость, каковой отличался бывший возлюбленный. За все эти ее старания Грюн уже частично расплатился с ней в постели. Мог ли он догадываться, что на рассвете, если только ничего не сорвется, поплатится еще и жизнью?!

«Он сам этого хотел, бездарь», — молвил про себя Согред и, расстегнув лежащую на столе папку, которую даже не решился оставить в машине, вновь прошелся по сценарию их рейдерской авантюры. Все, что приходилось читать повторно, Рою обычно не нравилось. Но и после третьего прочтения сценарий Эллин поражал изысканностью своей интриги, дьявольской неотвратимостью сюжетных ходов, за каждым из которых — роковая линия судьбы да вселенская обреченность на коварство и грехопадение.

Не было разве что концовки. Все еще не было. Если бы только Шеффилду удалось с той же степенью талантливости создать сам рассказ! Наверняка это было бы лучшим из всего, что когда-либо создавалось во Фриленде за все время существования страны.

А какой шум поднялся бы, если бы авантюра вдруг оказалась раскрытой. Она принесла бы ему, Шеффилду, известность, какой никогда не добивался ни один писатель страны.

«Впрочем, в главных героях ее все равно оказался бы Шеффилд, — неожиданно открыл для себя Согред. — И его любовница, она же адвокат. А ты вновь предстал бы перед уголовным миром эдаким тюремным придурком, решившим позариться на чужой талант и, в конце концов, потерявшим даже то, чего добился за все годы службы. Вместе со свободой».

Он резко оглянулся, словно интуитивно почувствовал, что за ним уже пришли. Груди барменши покоились на стойке бара, как две вязки увядших бананов.

Встретившись со взглядом Согреда, она тоскливо и безнадежно, словно истосковавшаяся дворняга, позвала его, наперед зная, что он не отзовется.

— Погоди хоронить себя, — пробормотал Рой, отводя глаза и вновь наполняя бокал. Вино попалось какое-то совершенно не хмельное и безвкусное, будто не из винограда его надавили, а из пережеванных жвачек. — «Сценарий составлен чертовски хитро. Все зависит от концовки. Интересно, какой ее видит Шеффилд? А сама Эллин? А прибившийся на Рейдер в поисках своего „психологического натурализма“ Грюн Эвард? Круто замешано, круто! „Психологический натурализм“, — оскалился Согред матерым волчьим оскалом. — Уж кто-то, а ты, Грюн, познаешь его сполна. Замыслившему этот интеллектуальный бред полоумному профессоришке такое даже не снилось».

Реальная возможность в течение одной-единственной ночи расправиться и с ненавистным его Грюном Эвардом, и с живым — все еще живым! — классиком; заодно завладев его рукописью, — затмевала сейчас в сознании Согреда все: страх перед возможным провалом, элементарную осторожность, желание оказаться там, на втором этаже, у ножек островной секс-бомбы.

«Тот, кто хоть однажды вкусил от „плодов“ литературной славы, уже не способен отречься от нее, — стукнул кулаком по столу Согред. — Не способен — вот в чем погибель!»

Домой Согред так и явился с недопитой бутылкой вина.

Заслышав шаги, Эллин, а вслед за ней Грюн Эвард спустились со своей голубятни, чтобы здесь, в гостиной, поприветствовать его и доложить, что они готовы.

— Не умеете ценить работу, мистер Согред, — упрекнула его Эллин, аристократическим жестом представляя Грюна Эварда. — Перед вами узник камеры смертников Том Шеффилд. Жертва правосудия и легенда крепости-тюрьмы «Рейдер-Форт».

— Потому и завидую, что ценю… вашу «работу», — улыбнулся Согред той же улыбкой из подворотни, какой еще недавно завлекала его барменша из сосисочной.

— Не льстите мне, Согред. И вернитесь к действительности.

Рой галантно склонил голову и тотчас же критически, с ног до головы, осмотрел Эварда. Это был взгляд начальника тюрьмы. Особое внимание его привлекло лицо. С помощью всевозможных красок и теней Эллин привела его почти в полное соответствие с оригиналом. Нужно быть слишком придирчивым к человеку, идущему на смерть, чтобы обнаружить в нем хоть какие-то более или менее заметные перемены.

— По-моему, вдвоем вам, Грюн, было там, — повел подбородком в сторону ведущей вверх лестницы, — чертовски хорошо. Стоит ли портить такую ночь, отдавая ее камере смертников? Подумай, Грюн. Я бы на твоем месте…

— Ты на своем месте уже «отсидел» по разным тюрьмам добрых полтора десятка лет, — хмельно сатанел Эвард. — Пусть даже в роли начальника. Так позволь мне отсидеть хотя бы одну ночь. Чтобы познать, что такое истинный психо-натурализм.

В постели женщина, очевидно, не щадила его, что, впрочем, не помешало Эварду довольно основательно нализаться.

— То есть ты твердо решил ехать в «Рейдер-Форт»?

— Кажется, ты желаешь унизить меня в глазах этой прекрасной леди, — великосветски подхватил Грюн под руку адвоката. — И свести на нет весь ее труд.

Поцелуй, в котором он припал к руке женщины, засвидетельствовал, что Грюн не прочь бы вновь вернуться в постель. Близость тела Эллин пьянила его сильнее вина.

— Это твое решение, Грюн, — совершенно иным, суровым голосом заявил Согред. И все же немного выждал. Если бы Грюн хотя бы заколебался сейчас, он наверняка отставил бы поездку в тюрьму. И попытался свести всю «операцию по освобождению Шеффилда» к шутке. Рою очень хотелось, чтобы искатель приключений отказался от своего замысла. В этом ему виделось собственное спасение. Но Эвард твердо стоял на своем. — Это твое решение, — повторил начальник тюрьмы. — Хотя мне вполне понятны его мотивы.

— Во всяком случае, старик Краузе одобрил бы его.

— И непременно одобрит, — поддержал Согред. — Даже пребывая на том свете.

— Главное, чтобы он одобрил произведение, которое появится вследствие моих экспериментов.

Согред не ответил. Все, что можно было сказать по этому поводу, уже сказано, поэтому он терпеливо выдержал паузу, вполне достаточную для того, чтобы получить право перейти к обсуждению конкретных действий.

— У нас, друзья мои, проскользнет всего одна неточность: вместо казни будет имитация, и проведем мы ее сегодня же, вечером. Ровно в девять. Чтобы не тревожить на рассвете ни тебя, Эвард, ни людей. Тем более что утром Шеффилд должен вернуться в камеру. Не возражаешь?

— Против возвращения Шеффилда в камеру? — хмельно улыбнулся Эвард, покачиваясь перед Согредом на носках.

— Против казни, — жестко уточнил начальник тюрьмы, незаметно переглядываясь с Эллин. Автор сценария этой смертоубийственной авантюры стояла, опершись локтем о пьедестал выполненного из красного дерева бюста Наполеона. Она оставалась невозмутимой, как великий корсиканец перед сражением под Ватерлоо.

— Мсье палач, я готов. — Согред обратил внимание, что лицо Эварда отекло, глаза налились сонной истомой.

«Как бы он не уснул мертвецким сном еще до казни!» — всполошился начальник тюрьмы, вспомнив, что в последний бокал, который Эвард должен был опустошить уже после бурных сцен любви, — в постели Эллин настроена была получить все сполна, — эта фурия обещала подсыпать Грюну какое-то особое снотворное. Правда, адвокат уверяла, что доза окажется настолько мизерной, что он не уснет. Будет лишь основательно, почти до полной деморализации, ослаблена его воля, но кто знает…

— Не волнуйтесь, Согред, не волнуйтесь, все в порядке, — поняла причину его тревоги Эллин.

Шеффилд вносил в рукопись рассказа последние поправки, когда дверь камеры со скрипом распахнулась и появился Стив Коллин. Заметив его, смертник поспешно сгреб в кучу листы и, не зная, куда их спрятать, прижал к груди, словно мальчишка, застигнутый за книгой, читать которую ему не позволяли.

— Я не собираюсь лишать вас этой услады, мистер Шеффилд, — не упустил своей возможности Коллин. — Святотатствуйте над словом, святотатствуйте.

— Прошу прощения. Это произошло инстинктивно. Мы договорились, что рукопись я отдам мистеру Согреду только в том случае, когда смогу убедиться, что…

— Ваши договоренности с мистером Согредом меня не интересуют, — прервал его Коллин. — Следуйте за мной. Старайтесь идти плечо в плечо, наклонив голову, ни на кого не обращая внимания.

— Я все понял.

— Поняли вы, конечно, далеко не все. Тем не менее потрудитесь строго придерживаться всех моих указаний. Это в ваших интересах.

— Считаете, что Согред выполнит свое обещание?

— Он — джентльмен, мистер Шеффилд, — резко отреагировал Коллин. — У вас нет оснований сомневаться в этом.

— Теперь я больше всего сомневаюсь в том, что все, что происходит сейчас со мной, происходит наяву.

— Зато шествие к электрическому стулу показалось бы вам упоительным сном.

Только в кабинете начальника тюрьмы они, наконец-то, впервые столкнулись лицом к лицу.

— Мистер Шеффилд? — спросил Грюн.

— А вы — мистер Эвард? — едва слышно отозвался все еще живой классик.

— Извините, что не смогу заменить вас в ту судную ночь, которую вам еще только предстоит пережить.

— Можете считать, что эту ночь вы мне уже подарили, — рискованно парировал Шеффилд.

— У нас нет времени, — вмешалась Эллин и, захватив Шеффилда за талию, подтолкнула к полуоткрытой двери. В два шага преодолев вместе с ним коридор, буквально втолкнула его в кабинет заместителя начальника тюрьмы и извлекла из переброшенной через плечо сумки костюм Эварда. — Переодевайся, да побыстрее, — зло прошипела она. — Может, объяснишь мне, с чего вдруг я так рискую из-за тебя?

— Потому что боишься, как бы не заговорил.

— Ты уже пытался сделать это. Моли Господа, что я не злопамятна.

— Согред проболтался относительно писем? — язвительно ухмыльнулся Шеффилд, поспешно переодеваясь. — Какая же он тварь!

— Эта тварь спасает тебя, рискуя оказаться в той же камере смертников, — напомнила ему Эллин. — Как, впрочем, и я.

Шеффилд порывался было что-то ответить, но в коридоре послышались шаги, и до слуха его донесся монотонный бездушный голос Стива Коллина:

— Следуйте впереди меня, заключенный Шеффилд. Не оглядывайтесь. Не обращайте внимания на охранников. Старайтесь идти, опустив голову.

— Думаешь, этого ублюдка действительно удастся казнить? — прошептал Том и, не стесняясь присутствия женщины, начал стаскивать с себя брюки.

— Если не его, значит, тебя. Иной кандидатуры не предвидится. А потому моли Господа.

— Я перед тобой в долгу, Эллин. Ты — моя спасительница.

— Ты давно в долгу передо мной. Жаль, что для того, чтобы ты осознал это, понадобилось пройти через камеру смертников. Где рукопись?

Шеффилд приостановил свое переодевание и вынул из кармана брюк основательно измятые бумажки.

— Я передам их Согреду. Но прежде просмотрю, что ты там насочинял. Обычно это у тебя получалось на удивление скучно и коряво.

— Ты была прекрасным редактором, — безропотно признал Шеффилд, вновь берясь за одежду.

— Редактором! — въедливо улыбнулась Эллин. — Тебе никогда не приходило в голову, что под твоими рассказами должно стоять имя другого человека? Или хотя бы еще одно — соавтора?

— Ну, это уж слишком! — окрысился писатель-убийца.

— Вот в этом-то и все дело, — констатировала Эллин. — На твоем месте я бы такой возможности не отвергала. Оставайся хоть сейчас, в эту судную ночь, справедливым.

— Почему «судную»? — насторожился Шеффилд, замерев с пиджаком, одетым на одно плечо.

— Да потому… — замялась Эллин, не зная, каким образом выскользнуть из ловушки, в которую сама себя загнала. — Не для тебя, так для того идиота, которого только что увели в камеру, — объяснила она, брезгливо поморщившись. — Сейчас мы с мистером Согредом выведем тебя из здания и усадим в мою машину.

— Ради всех святых, сделайте это как можно скорее.

Через несколько минут Согред лично повел узника к выходу. За ними шествовала Эллин Грей.

— Этот господин со мной, — объявил он дежурному.

Сержант мельком взглянул на человека, выходившего вместе с начальником тюрьмы. Он только недавно просматривал его документы. И даже запомнил, что у него странноватое, никогда раньше не встречавшееся ему имя — Грюн. Но женщина интересовала его куда больше. Никогда раньше таких красавиц на острове он не видел. Да на Рейдере, как он полагал, их и быть не могло. Рыбачки, дочери некогда обитавших здесь каторжан и ссыльные проститутки… — вот и весь набор.

— Руки! — резко приказала Эллин, как только они с Шеффилдом оказались у машины.

Том подставил кисти раньше, чем успел сообразить, чего от него хотят. Многие месяцы, проведенные в тюрьме, приучили его подчиняться машинально, выполняя команды почти подсознательно, на уровне инстинкта. Опомнился лишь тогда, когда ощутил на себе холодную сталь наручников.

— Профессионально! — изумился он. — Но почему ты? Кто научил? А главное, зачем? — обратился уже к Согреду.

— Слишком много вопросов, — отрубил начальник тюрьмы, коротко, зло хохотнул и круто, по-военному повернувшись, зашагал к зданию тюремной администрации.

— Быстро садись в машину, — недовольно проговорила Эллин, беря инициативу в свои руки. А как только он оказался в салоне, она извлекла из кармана пиджака еще одни наручники и подвесила его руки к держателю, выступающему над дверцей. — Только так — никаких резких движений, — предупредила на всякий случай.

— Ты с ума сошла? Какие движения? Неужто всерьез решила, что собираюсь насиловать тебя прямо здесь и сейчас?

Но Эллин уже села за руль и погнала машину по направлению к дому Согреда.

— Как мы будем уходить из острова? — спросил Том и, оглянувшись на удаляющуюся стену крепости-тюрьмы, облегченно вздохнул.

— Придется морем. Для авиации сейчас нелетная погода. Не устраивает?

— Но я же обязан был спросить об этом, — робко возмутился Шеффилд.

— Пока что ты обязан молчать. Говорить, как и думать за тебя, будем мы. Не возражаешь? Главное, безропотно подчиняйся всем моим требованиям.

— Наконец-то все в сборе, — произнес Согред дрожащим от волнения голосом, увидев в дверях своего кабинета Эллин Грей. Его вдруг обуял страх. Он понимал, что, по существу, сейчас совершается убийство, организатором которого является лично он и за которое тоже грозит смертная казнь. Но отступать, переигрывать сценарий, похоже, было поздно.

— Благодарю, что не решались начинать казнь без меня, — молвила адвокат сухим, официальным тоном.

— Как можно?! — пробасил заместитель прокурора, тучный седовласый ирландец, акцент которого с годами становился все более выразительным и для истинного англичанина почти вызывающим. — Негодяи, которых мы, с благословения Божьего, отправляем на тот свет, даже не считали нужным для себя придерживаться хоть каких-либо норм поведения в обществе. Мы же по отношению к ним…

Садясь за скромно, по-холостяцки, накрытый стол, Эллин не столько прислушивалась к сказанному им, сколько наблюдала за тем, как он говорит. Произнося какое-либо слово, он вытягивал шею и мотал головой, будто его, слово это, с огромным трудом приходилось извлекать из душевных глубин; тройной подбородок раскачивался при этом, как потерявшее свою изначальную форму козье вымя.

— Мы не стали совершать это действо на рассвете, чтобы к восходу солнца все, в том числе и смертник, спали спокойным сном, — объяснил ей доктор Вайдер, как бы извиняясь за нарушение ритуала, что заставило Грей скептически ухмыльнуться про себя. — Уверен, что вы не будете настаивать на том, чтобы отложить казнь до рассвета.

— Какой смысл? — пожала плечами адвокат. — Приговоренный уже знает о времени, он готов… К чему растягивать мучение?

— Благоразумно, — одобрил ее позицию заместитель прокурора, поднимая свой бокал. — За тех, кому все же предстоит дожить до утра, а следовательно, приумножать грехи.

О грехах заместителя прокурора Мака О’Ннолена она уже была наслышана. Недельные запои казались самыми невинными из них. Похоже, что и сегодня он не намерен был приступить к исполнению своих нетрудных обязанностей на слишком уж трезвую голову. Тем более что коньяк был отменным. Закуски тоже хватало. Согред, как хозяин кабинета, был явно в ударе.

Когда пришло время вести «приговоренного» на казнь, Эллин неспешно поднялась и, мило улыбнувшись доктору и заместителю прокурора, наигранно пьяным голосом произнесла:

— Буду откровенна, господа. Все вы знаете о моих довольно близких отношениях с мистером Шеффилдом…

Вайдер столь же полупьяно, но уже не наигранно, кивал в такт ее словам.

— Еще бы! — развел руками О’Ннолен. — Слухи есть слухи, — хитровато взглянул на Роя Согреда, ясно давая понять, от кого исходит информация.

— Уверена, что не осудите, — простила их обоих женщина, — когда я попрошу не прерывать застолья и позволить мне провести этого талантливейшего писателя и некогда вполне законопослушного гражданина в его последний путь одной, в одиночестве. Все равно процедура казни каких-то особых демаршей со стороны обреченного не предусматривает.

— Однако же отсутствует священник.

— От священника он отказался. Таким безбожникам, как Шеффилд, исповеди ни к чему. Последнее желание он изложил письменно. В факте казни и доктор, и вы, мистер О’Ннолен, сможете затем удостовериться лично. Но уже без моего присутствия.

Заместитель прокурора брезгливо поморщился и, пьяно икнув, выплеснул в свою безмерную гортань очередную порцию коньяку.

— Это мой долг, — подтвердил врач. — «И правосудие рукой бесстрастной чашу с нашим ядом подносит к нашим же губам!»[1] — продекламировав, он высоко поднял руку, словно внушал сии слова огромной толпе. — Можете не сомневаться, адвокат, что акт о казни будет составлен, как полагается.

— Эллин права: предоставим сцену проводов в последний путь адвокату, — поддержал начальник тюрьмы просьбу Эллин. — Руководить экзекуцией будет мой заместитель, мистер Коллин.

Не дожидаясь реакции на его слова, Эллин чмокнула в щеку Вайдера, затем О’Ннолена, лениво взмахнула рукой Согреду и вышла.

Коллин дожидался ее, нетерпеливо прохаживаясь по коридору тюрьмы, буквально в нескольких шагах от камеры Эварда.

— Почему так долго? — раздраженно, хотя и вполголоса, спросил он. — Не знаете, что такое ждать?

— Спросим об этом у Эварда. Пардон, Шеффилда.

— Мне не до шуточек.

— Почему бы и не пошутить, — успокоительно улыбнулась Эллин, притрагиваясь к предплечью Коллина. — Тем более что все эти кретины остались не у дел.

— Думаешь, их присутствие что-либо изменило бы?

— Обойдемся без неожиданностей.

— Точно, не стоит гадать. Впрочем, мое дело открыть камеру и поинтересоваться, как дела. — Осознав всю бессмысленность подобного вопроса, Коллин неуместно хохотнул. — Все остальное берете на себя. Тем более что это ваш дружок, мисс Грей.

— Вы — единственный человек на этом острове, который не рискует попасть в список ревнивцев, мистер Коллин.

Когда они открыли дверь камеры, Эвард встретил их улыбкой. Он сидел за столом и писал. В эти минуты рассказ, наконец, «пошел», и он уже описывал, как, договорившись с начальником тюрьмы, его герой попадает в камеру смертников, чтобы затем написать рассказ и представить его на конкурс.

— Как дела, мистер Шеффилд? — заучено, как начинающий артист — «кушать подано», пробубнил Коллин.

— Мне придется арендовать этот «люкс» месяца на три.

— Не придется, — сухо отрубил заместитель начальника тюрьмы.

— Что это вы так категорично? — насторожился «заключенный».

— Официально.

— Ах, да, вы же — при исполнении…

— Как вам здесь творится, Грюн? — вмешалась Эллин, доставая из сумочки недопитую бутылку коньяку и два бокала.

— Завтра я его закончу, мой адвокат, — поцеловал ее Эвард в подставленные губы. — Всю прошедшую ночь и сегодня до полудня меня почему-то одолевали сон и странная анемия, словно после двойной дозы снотворного.

— Это от перемены места и условий, — поспешно заверила Эллин. — Рассказ ты закончишь еще сегодня. Кстати, каким тебе видится конец?

— Не знаю, как ты его воспримешь, но моего героя по ошибке казнят на электрическом стуле. Оказалось, что его попросту обманули, подставили, вместо приговоренного к казни, и палач, не ведая об этом «подлоге»…

— Стоп-стоп! — остановила его Эллин, чтобы как-то скрыть свое волнение. — По-моему, тебя повело. Не кажется? Конец, конечно, эффектный, но, если ты и в самом деле приведешь к нему свой рассказ, рискуешь стать посмешищем. Сразу видно, что ты плохо знаком с процедурой казни. Я права, мистер Коллин?

— Он вообще не знаком с ней, — роботоподобно подтвердил заместитель начальника тюрьмы, оставаясь в коридоре. — Еще только предстоит.

— Когда я объясню ее в деталях, Грюн, ты все поймешь. Как поймешь и то, что одна неверная деталь способна перечеркнуть правдивость всего произведения. С чем ты не согласен?

— В таком случае, тебе придется подсказать более удачную концовку.

— Переоцениваете мои скромные возможности, мистер Шеффилд. — «Вспомнив» фамилию «приговоренного», она сразу же перешла на официальный тон.

— Уверен, что тот, настоящий, Шеффилд, даже недооценивал их. В этом его трагедия.

— Трагедия его как раз в чем-то совершенно ином. Однако сейчас не время обсуждать такие нюансы.

— А жаль.

— И не упоминайте больше о «настоящем Шеффилде». «Настоящий Шеффилд» — это вы. Таковы правила игры, которую сами же вы и затеяли. — Лицо Эллин стало суровым и непроницаемым, как прекрасная, но лишенная каких-либо «живых» черт маска. И Грюн Эвард понял, что возражать, а тем более — сводить все к шутке, слишком рискованно.

— Теперь я уже не уверен, что затеял ее именно я, — слабо защищался он.

— Терпеть не могу мужчин с перебитыми хребтами, мистер Шеффилд. Это не по мне.

В руке Эллин была только одна рюмка, и она вложила ее в раскрытую ладонь Грюна.

— А вы?

— Не меня же ведут на казнь, — ответила адвокат, наполняя розоватый хрусталь, — а вас. Согласитесь, это не одно и то же.

— Но выпить все же хотелось бы с вами, а не с палачом.

Эллин чокнулась с ним бутылкой и подбадривающе, по-мужски, вздернула подбородком: «Давай. До дна». А заметив, что Эвард замешкался, объяснила:

— Моей дозой меня уже «казнили». Там, в кабинете начальника тюрьмы. Врач, заместитель прокурора…

— Они тоже здесь? — впервые по-настоящему насторожился Грюн. Очевидно, сработал «сюжетный ход» рассказа, который он так и не успел дописать.

— Спектакль есть спектакль. Да не волнуйтесь, они сюда не явятся. Остались собутыльничать с Согредом. О спектакле они, конечно, знают, однако восприняли его, как каприз заезжего писаки. Но это проблемы начальника тюрьмы. О чем вы так упорно молчите, мистер Коллин? — выглянула в проем двери. В камере смертника, наедине с Эвардом, она чувствовала себя все неуютнее.

— Время позднее, мисс Грей, — ответил тот. — Не люблю, когда подобные процедуры затягиваются.

— Он прав, заключенный Шеффилд. Чего ждете? — указала взглядом на рюмку.

— За спектакли, доведенные до логического конца, — провозгласил Грюн, не выказывая при этом никакого энтузиазма.

— Только так, до логического…

Эллин проследила за тем, как Эвард не спеша выцедил содержимое, и тут же наполнила его посудину.

— И вновь без вас?

— Учтите, что на столе мистера Согреда еще три такие же бутылки и прекрасная закуска. Начальник тюрьмы объявил, что первый тост будет за «казненным».

Она рассмеялась, однако Эвард не поддержал ее. Во взгляде и движениях его улавливалось откровенное напряжение.

«Предчувствует? Нет, всего лишь входит в роль? — гадала Эллин. — Похоже, что предчувствует. Писательская интуиция. Она не подвела Грюна еще тогда, когда избирал концовку для рассказа. Если учесть, что у Шеффилда она почти не проявлялась, то следует предположить, что именно хорошо развитая интуиция является главнейшим признаком таланта. Любого».

Эллин взглянула на часы. Парализующее средство начнет воздействовать на волю Эварда уже через пять минут. Если он опустошит и вторую рюмку, минут через десять с ним можно будет вести себя, как с манекеном.

Она подбадривающе улыбнулась Грюну и, чтобы еще больше подбодрить, приложила горлышко к губам, делая вид, будто пьет.

— Нам пора, — появился в дверях мрачновато ухмыляющийся Стив Коллин. — Любезничать здесь, мистер и мисс, в любом случае неудобно.

— Что ты вцепился в нас, старик? — отмахнулся Эвард, опустошив рюмку. — Любезничать удобно даже на плахе. Важно: с кем.

— Вы правы, для тюрьмы я слишком стар. Но это не мешает мне исполнять свои обязанности самым надлежащим образом.

— Так исполняйте же их, черт возьми! — наконец-то взбодрился «обреченный». — Иначе мистер Согред уволит вас. Вместе со всей охраной этого каземата.

— Что я и намерен делать, — решительно запрокинул голову Стив Коллин. — Заключенный Том Шеффилд, вам уже сообщили, что в помиловании вам отказано. Казнь, согласно приговору, будет произведена сегодня, причем немедленно. Вы хотели бы сообщить что-либо своему адвокату?

— Что я безумно влюблен в нее, — наигранно улыбнулся Эвард. — Такое говорить позволяется?

По лицу Коллина прошла волна нервной судороги.

— Перед казнью обреченному разрешается говорить все, что вздумается, — ответил он, поглядывая из-под бровей на отошедшую к двери Эллин.

— Я люблю вас, Эллин.

— Подходящее время для объяснения.

— Учтите, что это сказал я, а не Шеффилд.

— Мистер Шеффилд! — грозно уставилась на него Грей.

— Вы все сказали? — вмешался Коллин.

— Кажется, даже кое-что лишнее.

— Конвой! Я сказал: «Конвой!» — рявкнул заместитель начальника тюрьмы.

Проскрипели железные ворота, и в каземате появились два крепко сбитых парня в мундирах охранников тюрьмы.

— Это и есть моя личная охрана? — попытался пошутить Эвард. Но эти парни шуток не признавали. Заведя ему руки за спину, охранники взяли их в наручники. Один из них заклеил Грюну рот пластырем, и, подхватив под руки, они повели его по узкому коридору в подвал, где находилась камера для казни.

На мгновение Эварду удалось остановить процессию, он уперся, оглянулся на Эллин, но, увидев, как она, осеняя личико своей обаятельной улыбкой, разводит руками, мол, извини, именно так оно все и должно происходить, — немного успокоился. Впрочем, охранников его состояние не интересовало. Еще через несколько секунд они усадили его в специальное кресло-каталку, закрепили ноги и грудь металлическими дугами и покатили по наклонному спуску в лабиринты подземелья.

У электрического стула Грюн Эвард уже вовсю пытался сопротивляться, но дюжие охранники подсекли его ноги и буквально зашвырнули на металлический «трон». К яростному сопротивлению и конвульсиям обреченных они привыкли, а высказывать свое негодование им запрещала инструкция. Любое их слово могло оскорбить достоинство обреченного, что законом не допускалось.

Когда появился палач, Грюн Эвард ошалело уставился на него. Он сразу же узнал в нем того отставного моряка, который заговорил с ним на палубе «Странника морей». Его появление показалось ему явлением ангела.

«Спаси меня! — возопил, обращаясь к нему, Грюн Эвард. — Ты ведь помнишь меня! Меня не могли осудить и приговорить к казни в течение недели!» Но все эти слова зарождались и погибали в его сознании, в его до предела набухших венах, в нечленораздельном мычании.

— Кажется, мы с тобой где-то виделись, парень, — едва слышно проговорил Адмирал, всматриваясь в его лицо.

— Виделись, виделись! — мычал, кивая головой, Эвард.

— Уж не на судне ли?

— На судне. «Странник морей».

— Тогда как же? — не слыша слов, понял его палач.

— Прекратить разговоры, мистер Кроушед! — резко осадил Адмирала Коллин. — Это запрещено!

Палач снисходительно пожал плечами, проверил все дуги, которыми обхватывалось тело обреченного и по которым очень скоро должен пойти убийственный электрический ток, и вновь взглянул в перекошенное от ужаса, орошенное потом лицо приговоренного. Теперь Адмирал уже не сомневался, что перед ним тот самый парень, с которым он разговорился на борту «Странника морей». Но почему этот «собиратель житейских причуд» оказался на электрическом стуле, этого он понять не мог.

«Да бредишь ты, — молвил себе Кроушед, чтобы как-то избавить себя от наваждения. — Шеффилд действительно слегка похож на того, с которым ты плыл на судне. Но не более…»

Когда появился заместитель прокурора, Коллин в его присутствии сверил номер на кармашке рубахи Эварда с номером в карточке. Они сходились. Еще более внимательно сличал фотографии.

— Этот даже после приговора не изменился, — проворчал заместитель начальника тюрьмы в нарушение инструкции. — Другие к моменту казни меняются до неузнаваемости.

— Странно, что его не помиловали, — проговорил Мак О’Ннолен. Шеффилда он видел только дважды, да и то почти мельком. Тем не менее у него создалось впечатление, что на стуле сидит совершенно другой человек. Но Коллин прав: страх смерти способен изменить обреченных до неузнаваемости. — Приступайте, — бросил он палачу и первым оставил камеру для казни.

Вслед за ним вышел Коллин. Нажав кнопку, он опустил заслонку, перекрывавшую окошечко, возле которого уже стоял самый бесполезный здесь человек — тюремный врач. Где-то за его спиной притихла и Эллин.

Коллин в последний раз взглянул на Эварда. «Интересно, что бы он успел крикнуть, если бы удалось хоть на несколько секунд освободить рот. Очевидно, онемел бы от ужаса и ярости».

…А еще через несколько секунд, по приказу заместителя прокурора, Адмирал включил рубильник…

После казни, Коллин, О’Ннолен и доктор Вайдер вновь собрались в кабинете Согреда. Гибель еще одного преступника никак не отразилась на их настроении. Каждый из них был соучастником доброго десятка подобных узаконенных убийств, и ничего необычного, что всколыхнуло бы их впечатлительность, сегодня не произошло.

— Надеюсь, одним убийцей в этой благословенной стране стало меньше?! — приветствовал их поднятой вверх бутылкой коньяку начальник тюрьмы.

— Каждое такое событие мы станем отмечать всенощным застольем, — ответил Коллин. — Это становится доброй традицией «Рейдер-Форта». Что вы скажете по этому поводу, док? — обратился к Вайдеру.

— Скажу, что всякий раз я буду чувствовать себя на этих застольях честно исполнившим свой долг врачом-убийцей.

— Это не убийство, доктор, — хриплым басом возразил Согред. — Это санитарная чистка общества.

— Браво, Рой! — поддержал его заместитель прокурора. — Правда, нечто подобное мир уже слышал, кажется, из уст фюрера. Кстати, где адвокат? — мгновенно сменил он тему, и Согред вспомнил, что сегодня заместитель прокурора умудрился обнять Эллин за талию.

— Уехала домой. Для нее это первая казнь. Женщину можно понять.

— Женщину, мистер Согред, понять невозможно. На казни своего подзащитного адвокат должен чувствовать себя, как хирург в морге, во время вскрытия своего пациента, — заметил Вайдер.

— Сейчас мы говорим о женщинах, а не о морге, — поморщился О’Ннолен. — Неплохая девица эта Эллин. Сейчас она очень даже украсила бы наше мрачное общество. Есть предложение не расходиться сегодня до утра.

— Извините, мистер О’Ннолен, но я себе позволить этого не могу, — возразил врач.

— Понятно, боишься своей гюрзы. Ума не приложу, за что ты ее терпишь.

— Она прекрасная женщина, Мак. А терпеть ее готов только за то, что она терпеть не может в доме тебя.

О’Ннолен, а вслед за ним и Вайдер сдержанно рассмеялись. Ирландец привык к таким шуткам доктора и никогда не воспринимал их всерьез. Особенно теперь, в компании, где все знали, что он действительно ухлестывает за женой врача.

— Тогда по последней рюмке, — завершил их дуэль Согред. — Он сам настоял, чтобы Эллин сразу же уехала. Но не к себе домой, а к нему, и дал ей ключ.

Теперь он представлял себе, как, раздевшись, Эллин ждет его в постели. Той самой, в которой еще недавно занималась любовью с Грюном Эвардом.

Однако Рой понимал, что это всего лишь его фантазии. Спать вместе этой ночью им вряд ли придется. Нужно было еще отправить «в вечное плавание» Тома Шеффилда. А это посложнее, нежели испепелить непуганого идиота Эварда.

О’Ннолен успел пропустить еще три рюмки, прежде чем Согреду и Коллину удалось усадить его в машину Вайдера, в которой он и прибыл к тюрьме.

— Невыносимый тип, — пожаловался Согред, провожая взглядом красные огоньки «мерседеса» тюремного доктора. — После каждой встречи с ним становится гадко на душе.

«Еще бы, — мысленно согласился с ним Коллин. — Теперь ты готов ненавидеть всякого, кто имеет отношение к правосудию». Однако вслух произнес:

— Все обитатели нашего «Рейдер-Форта» того же мнения о нем.

— По-моему, вы на что-то намекаете, мистер Коллин.

— Только на то, что лично мне О’Ннолен так же ненавистен теперь, как и вам.

— То-то же, Коллин. Отныне он нам одинаково ненавистен, как и все прочие прокуроры и их заместители нашего благословенного Богом Фриленда. — Согред положил руку на плечо Коллина и несколько мгновений молчал, не зная, с чего начинать. — Мне жаль прощаться с тобой, старина, но в море ты должен отправиться нынешней ночью. Как и было договорено.

— Может, есть смысл перенести на следующую? Мне бы еще хотелось встретить этот рассвет.

— Все рассветы одинаковы, Стив.

— Когда знаешь, что впереди их у тебя еще много.

— Этого никогда не знаешь. В нашем возрасте каждый рассвет уже приходится встречать, как последний. Но дело не в этом. Кто предскажет, как поведут себя Шеффилд и Эллин Грей? Когда они оказываются рядом, то становятся слишком опасными. Ты ведь не хочешь, чтобы все оставшиеся годы твоя дочь прожила дочерью преступника.

— О чем ты спрашиваешь!

— Поэтому-то тебе лучше «уйти» вместе с Шеффилдом. Вся эта история должна кануть на дно океана. Предсмертную записку написал?

— Написал.

— В Последнем Пристанище, да и вообще на Рейдере, таким решением никого не удивишь.

Коллин угрюмо промолчал.

— Кажется, мужество предает тебя?

— Что ты собираешься сделать с Эллин?

— Какое тебе дело до нее? — похлопал его по плечу Согред.

— Что ни говори, а слишком опасная свидетельница.

— Тут ты прав. Я думал над этим, Коллин. Пусть сия дама еще поможет мне получить премию, а потом мы с ней расстанемся. Так же банально, как с Эвардом и Шеффилдом. Очевидно, в твоих глазах я выгляжу законченным негодяем.

— Выглядел бы, естественно, не будь я так же замешанным в эту дерьмовую интригу, как и ты. А что касается Эллин… Она красивая баба. Используй ее, как Шеффилд. Но при этом учти его горький опыт.

— Мы всегда понимали друг друга с полуслова, Стив. Именно поэтому я и перетянул тебя за собой на Рейдер, помог с продвижением по службе, объявлял благодарности, отмечал перед начальством.

— Я помню об этом, мистер Согред, — расчувствованно подтвердил Коллин.

— И не моя вина, что хирурги не смогли вытащить тебя из той жуткой западни, в которой ты оказался.

— Медики тоже старались, — кротко молвил Коллин. — Не будем брать грех на душу, обвиняя их.

Они помолчали и обнялись.

— В три ночи ты должен быть на старом причале у Последнего Пристанища. Лодка ждет там.

— Не забыл о штуковине, которая должна помочь мне и Шеффилду?

— Не забуду. Сработает она от радиосигнала. После отхода от берега у тебя будет пятнадцать минут. Иначе я не смогу убедиться… Ты понимаешь, о чем речь?

— Целых пятнадцать минут! Чего еще можно желать в моем положении? Иное дело Шеффилд… Для него это явится полной неожиданностью.

— Вот только времени на то, чтобы удивиться, у него уже не будет. Итак, ровно в три у старого причала.

Они вновь обнялись и долго стояли так, похлопывая друг друга по плечу.

Рой Согред буквально ворвался к себе в дом, намереваясь тотчас же взбежать на второй этаж, где приказал Эллин ждать его, и был несколько смущен, увидев, что адвокат спокойно сидит в гостиной, за журнальным столиком, с натюрмортом из бутылки вина, бутылки воды и тарелочки с закуской.

В комнате было слишком накурено, и, хотя Эллин продолжала курить, Рою вдруг показалось, что она не одна.

— Где Шеффилд?

— В доме Коллина. Точнее, в его чулане.

— Он действительно там? — не поверил ей Согред.

— Если только не умудрился сбежать.

— На это он вряд ли решится. Я — о другом.

— Не собираюсь же я прятать его под вашей кроватью. Что еще интересует вас, милый?

— Где рукопись?

— Если вы еще спросите, где в сию минуту нахожусь я…

— У нас мало времени. В два тридцать ночи мы должны быть у моторной лодки. Взрывчатка уже там?

— Еще вечером я прикрепила ее к днищу. И вообще, все это будет происходить в два тридцать. У нас еще уйма времени. Ночь казней продолжается.

— Как-то странно вы сегодня настроены, Эллин. Мне казалось, что будете ждать меня в постели.

— А как я должна быть настроена в ночь, во время которой казни происходят в тюрьме, на море и в постели? Такой уж выдалась эта ночь, — продолжала Эллин в том же мрачновато-ироничном духе, манерно отряхивая указательным пальцем пепел сигареты. — Может, мы все же вернемся к вопросу о рукописи? Письмена обреченного интересуют вас куда больше, нежели я, пусть даже в постели.

— Эти письмена — наше будущее, Эллин. Ради них мы дичайше рисковали.

— Не знаю, стоят ли они того. — Эллин извлекла из сумки рукопись, но, когда Согред потянулся за ней, отдернула руку.

— Тоже намерены торговаться? — поиграл желваками Согред.

— А почему вы отказываете мне в таком праве?

— Потому что не вижу причин для этого.

— Я вправе требовать гарантий.

— Мне нет смысла ссориться с вами, Эллин. Где я найду сценариста и адвоката в одном лице с любимой и бесстрашной женщиной?

— Можете считать, что я растаяла, — неожиданно легко сдалась Грей. — Но учтите, что мне рукопись тоже досталась нелегко. Шеффилд поначалу заупрямился и все твердил, что расстанется с ней только в лодке. Но я убедила его не выглядеть в наших глазах большим идиотом, чем он есть на самом деле. Вы способны оценить это?

— Еще как!

— Хотелось бы верить, — неохотно рассталась с рассказом Эллин.

Усевшись в кресло, Согред тотчас же углубился в чтение. Шеффилд старался писать как можно четче, однако все старания его сводила на нет предательская дрожь руки, из-под которой порой выходили не буквы, а корявые безликие уродцы.

— Хорошее, сильное начало, — не сдержался Рой где-то на третьей странице. — Но дальше его повело.

— Не надо брюзжать. Вполне приличный рассказ, в духе Шеффилда. Обладая сценарием, который я вам представила, рассказ способен написать даже безграмотный слепец.

— Я помню, что вы восхищались Шеффилдом, как минимум, три года подряд.

— Помнит ли он сам об этом?

— Теперь уже будет помнить, — саркастически заверил ее Рой.

Выбрав момент, когда Согред вновь углубился в чтение, Эллин незаметно перевела взгляд на лестницу, ведущую на второй этаж. Ей вдруг показалось, что на исходе ее мелькнула тень и едва слышно скрипнули половицы. Чтобы как-то затушевать эти звуки, она громко прокашлялась и отодвинула кресло. К счастью, Согред не обращал на эти ее маневры абсолютно никакого внимания.

На шестой странице Шеффилд вновь вошел в колею, и, если бы Рой решился быть честным перед Эллин и самим собой, то заметил бы, что в каких-то моментах он превзошел самого себя. В руках у него была маленькая детективная классика.

«Не может быть, чтобы писатель так старался, зная, что творение его появится в печати под чужим именем, — вдруг усомнился начальник тюрьмы. — Похоже, что он еще на что-то рассчитывал. На какой-то неожиданный поворот завязанной нами интриги».

— Как считаете, Эллин? — спросил вслух, потеряв грань между раздумьями и реальностью.

Грей замерла, пытаясь понять не столько смысл его вопроса, сколько то, что за ним стоит.

— Не следует забывать, что в виде гонорара этому писателю-узнику мерещилась свобода, — поразила затем собеседника своей прозорливостью. — Не все же польщаются только на деньги. Некоторые снисходят и до такой мизерии, как жизнь и воля.

— Некоторые — да.

Перевернув две предпоследние страницы, Рой начал вчитываться в концовку и открыл для себя, что рассказ, собственно, не окончен. Том оборвал его буквально на полуслове. Он непонимающе взглянул на Эллин.

— Наш гений воссоздал только то, что позволял ему сценарий. — Для Согреда не осталось незамеченным, что Грей употребила слово «наш». — В этом весь Шеффилд. Знаете, существуют такие художники… их зовут «копиистами». Кисть этих творцов способна подражать любому гению древности или современности. Но лишь подражать. Пусть даже гениально. Создать нечто свое, столь же значительное, они, увы, не способны.

— Слышал бы Шеффилд, как вы уничтожаете его.

— Не волнуйтесь, он это слышит.

— То есть? — ухватившись за подлокотник, Согред резко оглянулся на лестницу.

— Я хотела сказать: «слышал», — невозмутимо уточнила Эллин.

— Вы странно шутите.

— Подозрительность — профессиональная черта всех тюремных служащих. — Ладно, забыли. Каковой же видится концовка лично вам?

— Начальник тюрьмы отправляет якобы спасенного писателя на моторной лодке в море. Через полчаса, на полпути к островку Старк, лодка взлетает в воздух.

— Но это то, что вы запланировали в реальной жизни. Да, Шеффилд выйдет в открытое море, будучи уверенным, что он спасен, и погибнет. Но, согласитесь, что для рассказа это не лучший финал. «Правда жизни» и «правда искусства» — два несопоставимых, порой чужеродных понятия. Поэтому над концовкой рассказа вам еще придется поразмыслить.

— Предпочитаю оставить ее такой же, как и в жизни.

Демонстративно зевнув, Согред вальяжно швырнул исписанные листы на журнальный столик.

— Сейчас не время философствовать и спорить, мисс Грей. В нашем распоряжении еще два часа. Как вы смотрите на то, чтобы провести их в постели?

Не дожидаясь согласия женщины, Рой поднялся, вынудил подняться ее, и они слились в долгом, слишком долгом, чтобы он показался страстным, поцелуе.

В обнимку, висок к виску, они взошли на второй этаж, и у двери спальни Эллин теперь уже сама впилась губами в его губы. Увлекшись, Рой не расслышал легкий скрип двери, к тому же Эллин явно попридержала его, не позволяя слишком резко отреагировать на этот звук.

Согред все же сумел оглянуться и даже успел увидеть перед собой неуклюже скроенную фигуру Шеффилда. Но это было последним, что сумело охватить его сознание. В следующее мгновение, получив мощный удар чем-то тяжелым в голову, он привалился к стене, однако второй удар окончательно поверг тюремщика к ногам Эллин.

Подхватив под мышки, Шеффилд выволок его на балкон.

— Хочешь что-то сказать ему на прощание? — спросил он у Эллин, и женщину поразило, с каким хладнокровием писатель убивает человека.

— Обрати внимание на то, что на балконе должны остаться отчетливые следы его полуботинок.

— Ты права. И в то же время не должно остаться наших следов.

Согред уже начал приходить в себя, но Шеффилд уложил его грудью на перила. Еще несколько секунд бывший узник удерживал его в таком положении, вглядываясь в занавешенное черным покрывалом ущелье, над которым зависал балкон.

— Чего ты ждешь? — прошипела Эллин.

— Мига, творческого озарения, — язвительно огрызнулся Шеффилд. — Почему бы тебе хоть одно убийство не взять на себя?

— Моя совесть должна быть чистой, как у Марии Магдалины.

— «Ее совесть», видите ли, должна быть чистой! — оскалился Шеффилд. И, приподняв, насколько это было возможно, тело Согреда, он швырнул его в ущелье.

Эллин нашла какую-то тряпку и тщательно протерла те места, где стояли она и Шеффилд. Полы комнаты были устланы синтетическими покрытиями, на которых следов оставаться вроде бы не должно, а все те места, где полиция могла обнаружить отпечатки пальцев, Грей тоже протерла, рюмки помыла, недопитую бутылку прихватила с собой.

— Что мы предпринимаем дальше? — спросил Шеффилд, усаживаясь в машину рядом с Эллин. — Нужно как-то выбираться из этого проклятого острова.

— И чем скорее, тем лучше. Именно этим мы и будем сейчас заняты. У старого причала, возле поселка Последнее Пристанище, нас будет ждать моторка.

— Которая взлетит, как только я отойду от берега?

— Стала бы я говорить об этом замысле в твоем присутствии, если бы действительно захотела убрать тебя таким способом.

— Хочется, конечно, верить… Но говоришь ты все это как-то слишком уж неубедительно.

— Куда убедительнее выглядело бы, если бы я позволила Согреду убрать тебя. В том-то и дело, что никакой мины в природе не существовало. Вообще. Откуда ей у меня взяться?

— Это не аргумент.

— Мину я выдумала вовсе не для твоего побега, а для сюжета рассказа. Иначе, зачем мне было бы убивать Согреда? Да еще на пару с тобой? Ради чего? Он довольно состоятельный человек и вполне мог бы содержать меня. И еще, с какой стати мне понадобилось бы вытаскивать тебя из тюрьмы? Только для того, чтобы в ту же ночь убить?

— Опасаюсь, что твои истинные намерения так и останутся для меня загадкой.

— Не сомневайся, останутся. Но остров тебе следует оставить, причем как можно скорее.

Шеффилд недовольно хмыкнул. Нарочитая прямолинейность Эллин Грей не раз ставила его в тупик. У него было множество возможностей убедиться, что, как правило, говорила она при этом правду. Хотя многие собеседники воспринимали ее откровения, как лихую шутку. Но как раз на это Грей и рассчитывала.

— Как добираться до этой пристани?

— Мимо тюрьмы. Но если ты будешь слишком медлить, «мимо» у тебя не получится.

— Неужели нет иной дороги?

— Иной дороги у нас с тобой нет. Чем скорее ты выберешься за черту города, тем меньше шансов наткнуться на полицейских.

Шеффилд послал проклятие — только не ясно было, кому именно: тюрьме «Рейдер-Форт», Эллин, полиции или же собственной судьбе, — и, проведя «мерседес» по переулку, погнал его в сторону крепости.

— На моторке уходим вместе?

— А ты как предполагаешь?

— Хотелось бы.

— Когда же ты, наконец, научишься анализировать ситуацию и проигрывать варианты? Никакие детективные сюжеты создавать без этого попросту невозможно.

— Теперь мне это уже не пригодится.

— Зря так настраиваешься, Шеффилд. Ничего страшного: будешь печататься под псевдонимом, только-то и всего. Древняя традиция японских литераторов. Достигая вершины славы, мастер вуалирует ее под неизвестный псевдоним и начинает восхождение с самого начала, с подножия.

— Ах, эти непостижимые японцы! Так что, прикажешь выступать под псевдонимом «Грюн Эвард»? Грю-н-н Эв-вард! — не то коротко хохотнул, не то простонал Шеффилд.

— А почему бы и не под его? Из признательности к человеку, истлевшему на электрическом стуле вместо тебя. Тем более что какое-то время тебе все равно придется жить под его именем. Пока не смоешься за рубеж. А я, как адвокат, по-прежнему буду представлять твои интересы.

Шеффилд уставился на нее, совершенно забыв о руле и ночной дороге. То, о чем говорила Эллин, казалось ему совершенно непостижимым.

— Я никогда не соглашусь на такой вариант возвращения в литературу.

— Следи за дорогой. Метрах в пятидесяти отсюда сверни направо. Мы проберемся по переулку, потом — между двумя садами, и войдем в долину, по которой можно спокойно уйти в глубь острова, минуя полицейский пост.

— Я никогда не соглашусь с этим, слышишь, ты!.. — медленно свирепел Шеффилд, сворачивая в переулок и гася фары. При свете луны дорога была видна довольно отчетливо, тем не менее он весь напрягся и почти налег грудью на руль.

— Согласишься.

— В этом и заключается замысел всей твоей авантюры?

— Прекрасной авантюры, заметь.

— Я скорее перегрызу себе руку, нежели решусь вывести под своим рассказом «Грюн Эвард». Или же вновь отправлюсь на стул. Пойми: для писателя это невозможно — творить под именем своего коллеги. Под любым иным именем, лишь бы оно не было связано с литературным процессом.

— Можешь считать, что я придумала тебе своеобразную казнь.

— Скорее покончу с тобой и собой.

— Вначале — с собой. Такой расклад тебя устраивает? — Эллин оставалась по-садистски холодна и расчетлива в своих словах. И это все сильнее не нравилось Шеффилду. — Теперь прими влево, — не давала ему опомниться Грей. — И моли Бога, чтобы как можно незаметнее вывел нас за черту города.

Несколько минут они сидели в напряженном молчании. Осмелевшая было луна вновь стыдливо скрылась за занавесом из ветреных розоватых туч, и на подмостках поднебесья появились первые звезды.

По узкой, почти не укатанной дороге-тропе, задевая бортами садовые ограды, «мерседес» каким-то чудом прорвался к долине, и дальше, вновь включив фары и повинуясь наставлениям Эллин, Шеффилд повел его по склону, словно гонщик по дорожке автоцирка. Грей давно пора было самой сесть за руль, поскольку Шеффилду эти места совершенно незнакомы. Но она предпочитала оставаться на заднем сиденье, справа от узника-беглеца, чтобы контролировать любое его движение, и сумочка ее лежала на зажатом в руке пистолете Согреда.

— Нет, Эллин, такая концовка меня не устраивает, — вернулся к их разговору Шеффилд. — Замешано круто, согласен. Но здесь ты не учла психологию писателя.

— Именно здесь я сполна учла ее, милый.

— В таком случае, ты — страшнее любого палача.

— У каждого свое ремесло: у тебя — писателя, у меня — палача. Идет? В конце концов, я не настаиваю, чтобы ты обязательно выступал под псевдонимом «Грюн Эвард». Можешь избрать себе более благозвучный «Рой Согред».

— Говорят, тоже пробовал писать.

— Это происходило в том же клубе «бессмертных», в котором созревал Грюн Эвард.

— Будь проклята эта ничтожная страсть. И все же уверен, что у тебя есть другой вариант концовки.

— Рассказа, или всего того, что происходит этой ночью на Рейдере?

— Того и другого.

Долина уводила круто вправо, к океану, однако Эллин велела Шеффилду не торопиться. Он принял влево, метров пятьдесят вел машину по усеянному каменной осыпью склону холма, и вновь-таки, по требованию Эллин, остановился у поросшего мелким кустарником выступа. Здесь они могли чувствовать себя, как в надежном укрытии.

— Что это за замок? — спросил Том, приоткрывая дверцу. На плоской вершине холма, в нескольких шагах от них, чернели освещенные лунным сиянием руины.

— Всего лишь остатки маяка.

— Остатки? Маяка?

— Ты в этом усомнился?

— Мне наплевать на то, чьи это остатки. Я хочу знать, какого дьявола мы оказались здесь?

— По ту сторону холма — окраина Последнего Пристанища. Но не переться же нам туда на машине, привлекая всеобщее внимание обитателей. Минут через пятнадцать, — взглянула на циферблат своих часиков, — я сама, пешочком, отправлюсь к подножию северного склона, где снял хижину моряк-палач.

— Может быть, нам пойти вдвоем?

— Ну уж нет, тебе там делать нечего.

— Какой же непробиваемо категоричной вы порой предстаете, мисс Грей, — процедил Шеффилд, едва сдерживая раздражение.

На несколько минут в машине воцарилось неловкое, гнетущее молчание. Они чувствовали себя так, словно сидели в катафалке, склонившись над покойником, с которым их никогда и ничто не связывало и память о котором не только не объединяла их, но и раскаляла психологическую несовместимость.

— Уходим на материк вместе, — с трудом решился нарушить их погребальную паузу Том Шеффилд. — Моряка я потом притоплю. Ты ведь официальная владелица ранчо «Лунная долина». Какое-то время пересидим там, все равно разыскивать меня никто не станет. Мертвецы нынче мало кого интересуют. Как, очевидно, не станут разыскивать и Грюна Эварда.

— Нет, Том, в этот раз мы будем строго придерживаться моего сценария. Однажды ты уже нарушил его. В той самой «Лунной долине». Как видишь, это чуть было не кончилось для тебя электрическим стулом.

— Неправда, там, на ранчо, я ничего не нарушил. Ровным счетом ничего, ни одного пункта, — ударял он ладонью по рулю.

— Успокойся. Пойми: мое исчезновение с острова поднимет на ноги полицию не только Рейдера, но и всего Фриленда. И, кто знает, не придет ли в голову какому-либо из полицейских умников увязать мое исчезновение с гибелью Согреда, а потому, на всякий случай, заняться всей этой историей с казнью?

— Тебе что, не страшно оставаться здесь? — не удосужился похвалить ее за рассудительность Шеффилд, вновь запуская мотор.

— Не страшно, поскольку в этом мое спасение. И твое тоже. Ты когда-нибудь управлял моторкой?

— В том-то и дело, что нет.

— Как и предвидела. Я, кстати, тоже. Поэтому с тобой пойдет Джон Кроушед, опытнейший моряк. Вот аргумент, который должен убедить тебя, что ни о какой мине не может быть и речи.

— С Кроушедом, или как его там, ты можешь расправиться с той же непосредственностью, что и с Согредом.

— Лучше спроси, кто он.

— Ты уже сказала: моряк. Последнее Пристанище — поселок отставных моряков, слышал об этом в тюрьме.

— Тебе куда интереснее будет узнать, что он — новый палач тюрьмы «Рейдер-Форт».

— Брось!

— Ты пытаешься оспаривать все, что я говорю, так вести себя нельзя.

— Неужели действительно палач?!

— Тот самый, что казнил тебя прошлым вечером. То есть лично он искреннее уверен, что казнил Шеффилда.

— Матерь Божья! В одной лодке с палачом, который только вчера «казнил» меня! — Шеффилд расхохотался, совершенно забыв, что машина поравнялась с тюрьмой и что где-то неподалеку может околачиваться один из полицейских патрулей. — Он действительно палач? Ты не лжешь?

— Грюн Эвард был первым, кого он казнил в этой тюрьме. Первым и…

— Да плевать мне на Эварда! — не дал ей договорить Шеффилд. — Послушай, это же гениальный ход! Лучшего завершения этой истории даже невозможно придумать.

— Жизнь многолика.

— Ты гений, Эллин! Ты — литературный гений.

— А вот в этом я никогда и не сомневалась, — твердо молвила Грей после теперь уже многозначительной паузы.

На звонок в дверь Джон Кроушед ответил таким зычным ревом, что истрепанный годами и прибрежными стихиями коттеджик завибрировал, как приспущенный дырявый парус на девятибалльном штормовом ветру.

Он сидел за столом, привалившись спиной к стене, и смотрел на стоящую перед ним бутылку виски, как паломник — на святое чудодейственное Распятие. При этом появление Эллин он, казалось, не заметил.

— Не слишком ли вы засиделись, мистер Кроушед?

Отставной моряк встрепенулся, глянул на остановившуюся в трех шагах от него гостью и опустил на стол тяжелый, как многопудовый якорь, кулак:

— Успеется, мисс Грей. Со всем прочим — успеется, молитвы святого Пантелеймона. Не скажете ли вы мне, что это за парня мы казнили нынешним вечером?

— Речь идет о Шеффилде?

— Сомневаюсь, что о нем. Когда этот убийца убийц Шеффилд появился в тюрьме «Рейдер-Форт»?

Эллин нашла на кухонном столе рюмку, критически осмотрела ее на свет и опустилась напротив хозяина. Налив себе спиртного, она пила его маленькими глотками, после каждого из которых брезгливо морщилась и передергивала плечами.

Кроушед понимал, что она тянет время, которое понадобилось ей для того, чтобы как можно тщательнее обдумать свой ответ. Да Эллин и не скрывала, что тянет его.

— Так когда же Шеффилд появился в «Рейдер-Форте»? — ответила, наконец, но… вопросом не вопрос.

— Около месяца назад. Разве не так?

— Вполне возможно.

— Вы ведь были его адвокатом, вам это известно точнее.

— Вот что мне абсолютно точно известно, так это то, что у него был другой адвокат. Но в данном случае это мало что меняет. Что вы еще хотите добавить к сказанному, «молитвы святого Пантелеймона»? — спародировала палача.

— А то, что парня, которого мы сожгли на этом адском стуле, я видел всего лишь неделю назад, на борту «Странника морей». Понятия не имею, как его звали. Но что я видел его на судне и даже беседовал с ним, — истинная правда.

— Жаль.

— Чего вам жаль?

— Что вы слишком наблюдательны.

— Значит, я прав?

— Вы узнали его, когда брали в металлические обручи. Я заметила это.

— Так, значит, вы знали, что он… — не тот? И даже заметили, что?.. Почему же вы тогда?..

— Давно подмечено, что среди палачей не так уж часто встречаются интеллектуалы, — превратила свое лицо в сплошную циничную маску Эллин. — Но и среди них вы производите впечатление человека недалекого. Я не слишком обидела вас?

— Страшно не то, что оскорбляете, а что при этом вежливо интересуетесь, не обидели ли. Хотя, в общем-то, что вы смыслите в этой жизни?!

— Жизнь! — хмыкнула Грей. — Вся наша жизнь — всего лишь набор сценариев, по которым мы разыгрываем собственные сериалы. Причем, заметьте, каждый свои.

Кроушед возражать не стал. «Сценарий? Ну пусть так, пусть сценарий… Что от этого меняется?»

Палач вновь наполнил свою рюмку виски и припечатал бутылку донышком к столу с таким старанием, что лишь чудом она не разлетелась на мелкие стекляшки.

— Вот такие дела, молитвы святого Пантелеймона. И что же дальше?

— А что дальше?

— Здесь часто случается, что сжигают подсадных?

— Очевидно, первый случай за всю историю «Рейдер-Форта».

— И вы с мистером Согредом умудрились втравить меня в эту историю. Самым беспардонным образом — втравить…

— Ты ведь сам вызвался быть палачом, моряк, — перешла Эллин на «ты», и голос ее стал резким, с ноткой суровой безапелляционности. Женщина была уверена, что так ее слова станут более понятными для Кроушеда. — И какое тебе дело, кого именно тебе подсовывают? Не собираешься же ты сам выбирать для себя жертв, как это делал Шеффилд?

— А вы уверены, что он выбирал их, что это он был убийцей?

— Вот в этом можете не сомневаться.

— Когда во время казни брался за рубильник, тоже не сомневался. В тюрьме… При таком контроле… В присутствии представителя прокуратуры… — Прервав свою речь, палач несколько секунд нервно покачивал головой, однако переплавлять сомнения в слова ему так и не удавалось. — Во всех прочих случаях — да, жертвы интересовать меня не будет, — наконец вернулся Кроушед к той мысли, с которой пытался начать свои рассуждения. — Но эта казнь — случай особый.

— Разве? — лукаво улыбнулась Эллин. — Кто бы мог предположить, молитвы святого Пантелеймона?

— Так кто был этот парень? — не поддавался ее чарам старый моряк. Только говорите, как на исповеди перед казнью. Как вы умудрились затащить его, вначале в камеру смертников, а затем и на электрический стул? Правду, адвокат, хоть один раз в жизни — правду! Учтите, мэм, что я ведь сам дважды отсиживал срок. В том числе — и здесь, в «Рейдер-Форте».

— Даже в «Рейдер-Форте»? Любопытный поворот сюжета.

— Не уклоняйтесь от ответа, мэм.

Грей мстительно помолчала. Ей стоило огромных усилий, чтобы не сорваться и не поставить его на место. Единственное, что ее по-настоящему сдерживало, так это стремление не превращать палача в своего лютого врага. Как-никак они были соучастниками.

— Если бы ты оказался прозорливее, моряк, то смог бы догадаться, что, по крайней мере, имя этого несчастного тебе известно. И не пытайся отрицать.

— Невозможно отрицать то, в чем тебя невозможно обвинить.

— До обвинений пока что не дошло. Но имя тебе известно. Ты должен был узнать свою жертву.

Кроушед непонимающе взглянул на Эллин.

— Не рви якоря, девка. Я этого не люблю.

— Тогда я подскажу его имя, а то ведь получается, что говорим впустую. Грюн Эвард. Писатель такой — Грюн Эвард. Ну что, теперь вспомнил? Или, может, вначале опустошишь еще одну рюмку, во имя абсолютного прояснения мозгов?

— Боже-Христе! — как-то сразу же сник Кроушед. — Тот самый, которому я, по твоей просьбе, звонил в Кингстауне?

— И, представившись литератором, как бы между прочим сообщил, что начальником «Рейдер-Форта» является мистер Согред. К тому же посоветовал навестить остров Рейдер, а заодно — побывать в тюрьме, чтобы вознестись на вершины «психологического натурализма». Помнится, тебе пришлось буквально зазубривать этот термин, настолько он упорно не давался — «психологического на-тура-лизма».

— Так, значит, это был он? — покачал головой Кроушед. — Это его, бедолагу, мы сожгли на «стуле»!.. Молитвы святого Пантелеймона!

— Скорее, идиота, нежели бедолагу. Причем сожгли с вашей помощью, мистер Кроушед.

— Не рви якоря: с моей! Может, и с твоей — тоже?

— И кто, какой судья поверит, что уголовник заманивал эту жертву, не ведая, что творит, — буквально раздавливала его Грей. — Причем в качестве палача этого невинного вас использовала уже не я, вас использовал начальник тюрьмы Согред.

— Но я и в самом деле не догадывался о том, какие игры вы затеяли. В свои планы Согред меня не посвящал.

— Что вы зачастили, Кроушед: «Не знал. Не посвящали…» Зачастили, занервничали… То, что вы не догадывались, — ложь. А во всем остальном вас никто не собирается обвинять. По крайней мере, я.

— Зачем же вы посылали меня к Эварду?

— Посылала, да. Но ведь за эту услугу вам было щедро заплачено… должностью палача в тюрьме «Рейдер-Форт». Хорошо, кстати, оплачиваемой. Позволяющей вам уже через месяц снять любую квартиру в городе. Хотя бы тот же прекрасный флигель рядом с особняком начальника тюрьмы мистера Коллина.

— С каких это пор он стал начальником?

— Да, я сказала: «начальника»? Считайте, что оговорилась. Но и перед Согредом, и в «тюремном» правлении министерства внутренних дел слово замолвила за вас я. Это учитывается? — Мягко улыбнулась она и, поднявшись, направилась к стоявшей в этой же комнате широкой деревенской кровати. Присев на ее краешек, она поморщилась: скрип, который источало это матросское ложе, способен был поразить любое воображение.

— Надеюсь, что сей ужасный скрип — грехи ваших предшественников, и что в вашу бытность до меня здесь не побывала ни одна женщина.

Отставной моряк смотрел на восседавшую в его постели девицу, как на оголяющуюся Мадонну. Уж чего он никак не ожидал от Эллин Грей, так это откровенного заигрывания и еще более откровенной сексуальной провокации.

— До вас — ни одна. Но мне хотелось бы говорить не о постели.

— Знаю, вас донимают муки совести. Вы не способны ответить себе на вопрос, насколько ваша морская прогулка до островка согласуется с законами нашего Богом сотворенного Фриленда.

— А почему меня не должно это волновать? Я не собираюсь становиться клиентом моего преемника на должности палача «Рейдер-Форта».

— Если вы будете продолжать в том же духе, мне придется заподозрить вас в трусости. Это унизительно, Адмирал, — кажется, так называл вас Эвард? Кстати, он рассказал мне, что встретился на «Страннике морей» с моряком, поведавшем ему о поселке Последнее Пристанище. Я почему-то сразу догадалась, что речь идет о вас. Так вот, Адмирал-палач, голос ее стал резким и повелительным. — Вам придется перевезти на островок известного писателя Грюна Эварда. Писателя Грюна Эварда, вы поняли меня?! Которому взбрелось прокатиться ночью под парусом — что никому не возбраняется и за что он неплохо заплатил вам. Вот ответы на все возможные вопросы, которых вам, уверена, никто не собирается задавать.

— Кроме пограничников.

— В районе островка их катер появлялся в последний раз десять лет назад. Что засвидетельствовано морскими хрониками Фриленда.

«Откуда же они берутся, такие вот, отпетые, авантюристки?! — задался риторическим вопросом Кроушед. — Как Господь умудряется соединять в одних и тех же телесах неописуемую красоту и столь же неописуемую наглость?»

— Эварду действительно не мешало бы заплатить за мою бессонницу.

— Вы будете снимать флигель в усадьбе мистера Коллина, не платя ему в течение года ни цента. Такая признательность вас устраивает?

Вместо ответа Кроушед недоверчиво хмыкнул. Плата его, конечно же устраивала. Правда, она была подозрительно щедрой. Но, по крайней мере, мафия, — а Кроушед уже не сомневался, что Эллин конечно же связана с мафией, — не собирается убирать его. Он ей еще пригодится. Если не в роли моряка, то уж в роли палача точно. Палач — единственная профессия — можно даже сказать, единственный вид человеческой деятельности, — которая все еще в цене.

— Итак, в течение года я могу…

— Занимать весь двухэтажный флигель Коллина.

— Любопытно было узнать об этом.

— Вы узнаете еще немало любопытного, Адмирал, это я вам гарантирую. А что касается Эварда, то все остается в силе: вы отвезете его на остров Ричмонд. В миле от острова заглушите мотор и подойдете под парусом или на веслах. Как вам будет удобнее. Ваше дело — высадить его на Пиратской косе.

— Вы удивительно хорошо знаете окрестности Рейдера, Ричмонда и вообще все прибрежье.

— Это последнее, что вы обязаны сделать, Адмирал: высадить его на косе, — еще жестче повторила Эллин. — Дальше им займется один местный рыбак, который и переправит его на материк. Теперь-то вам все ясно?

— Абсолютно, молитвы святого Пантелеймона.

Эллин сбросила туфли и, пятясь, заползла на ложе Кроушеда. Теперь она лежала поперек кровати: ноги ее были оголены; груди, прикрытые плетеными узорами кофты, топорщились, словно головки младенцев.

«Неужели отдается мне?! — все еще не верил своему мужскому везению Адмирал. — Чушь! Стоит двинуться в ее сторону, как она завопит, бросится к двери и станет обвинять в попытке изнасиловать ее. — Все же он поднялся из-за стола и, выпрямившись во весь свой огромный рост, попытался расправить основательно увядшие плечи. — Не рви якоря! Сейчас ей нужен мужик. Любой. Обычная бесстыжесть изголодавшейся самки».

— Так вы решились на эту прогулку? — будто бы подстегнула его Эллин. — Я могу рассчитывать на вас?

— Пожалуй, решусь, — с лихостью кабачного драчуна заявил Кроушед, выходя на середину комнаты. — Он понял, что Грей имеет в виду его готовность выйти в море, но понимал и то, что в словах ее скрыт еще один, более коварный, смысл.

Он ринулся к Эллин с твердым намерением взять ее так, как не раз брал — стоя, где-нибудь в темном закутке, под пьяную руку — портовых девок.

— Единственное условие! — выбросила Грей над собой, словно белый флаг, зажатый между пальцами презерватив. — Учитывая вашу слишком уж бурную и неразборчивую половую жизнь. Все остальное — как вам заблагорассудится.

— Это и есть то единственное условие, которое я способен сейчас принять, мэм, — высокомерно согласился Адмирал-палач.

— В сонном бреду не могло прибредиться, — томно простонала девушка несколько минут спустя, — что когда-нибудь окажусь в одной постели с палачом.

— Ну и как? — хищно оскалился Кроушед. В эти минуты он готов был прощать ей любые оскорбления, унижения, шалости…

— Не в моих правилах хвалить мужчин. Однако на этот раз я бы не отказала себе даже в такой слабости, Адмирал.

— Почему ты согласилась… со мной. У тебя ведь «под юбкой» множество интеллигентных мужчин.

— Вот именно, Адмирал, интеллигентных, которые мне основательно осточертели. Захотелось изведать чего-то такого, сексуально грубого, кабацкого…

Выйдя из обители палача, Эллин направилась к руинам маяка. Чуть замешкавшись, Кроушед вышел вслед за ней и принялся сопровождать. Никак не отреагировав на его появление, Эллин продолжала идти, делая вид, что его попросту не существует. Тропа пролегала по краю поросшего терновником оврага, и свет луны тускло отливался в кремнистых уступах, выводивших ее на склон огромного, пирамидального холма. Едва ощутимый ветерок, прорывавшийся сюда из океана, охлаждал разогретые за день камни, и от них исходил теплый дух пещерного уюта, остывших кострищ и заморских странствий.

О том, что только что произошло в коттедже Адмирала, Эллин старалась не вспоминать. Ей нравился этот остров. Нравилось смертоубийственное завихрение авантюры, разворачивавшейся по ее воле.

Хладнокровие, с которым Грей развивала свой дьявольский план событий, основывалось на почти полном отсутствии страха перед возможным провалом и ужасом наказания; отсутствием инстинкта элементарного самосохранения, которого она, в силу каких-то странных особенностей своей психики, почти лишилась. Давно и основательно. Как уличный канатоходец, однажды и навсегда презревший страховку.

— И все же… Почему вдруг ты отдалась мне, девка? — Эллин не то чтобы не сразу расслышала вопрос Кроушеда, а попросту не сумела вырваться из потока своих впечатлений, и тот вынужден был повторить его.

— Все остальное какой-либо неясности у вас уже не вызывает?

— Все остальное, мэм, я уже способен объяснить. Или, по крайней мере, смириться со своим неведением. Поэтому не рви якоря.

— Таковым было условие.

— Условие чего?

— Все, кто причастен к этой авантюре, имели равные права на мое тело. Они могли наслаждаться близостью со мной. В этом проявилась моя невиданная щедрость. Вам ведь со мной было неплохо?

— Как со всякой другой, — грубовато обронил бывший моряк. — Когда возвращаешься из рейса изголодавшийся, как шакал, все вы предстаете королевами, со всеми ангельски хорошо. Но потом вдруг со всеми становится «никак».

— То есть хотите сказать, что и на сей раз тоже… было «никак».

— Ну, не то чтобы совсем уж… — замялся Адмирал-палач.

— Зря вы так, — без тени самолюбия возразила Грей. — Многие говорят, что берут меня с таким ощущением, будто они у меня первые и имеют дело с девственницей.

— Можете считать, что и я тоже… Почти с таким же… — согласился Адмирал, немного поколебавшись. Он не понимал, к чему клонит Эллин, и опасался, что она вновь пытается увести его в дебри каких-то своих интриг.

— Вот видите… Теперь никто не сможет упрекнуть меня ни на этом, ни на том свете. Со всеми — с друзьями и врагами своими — сексуально я оставалась одинаково щедрой. Таковы условия этой ночи.

— Интересно, кто это их выставил, эти условия?

— Условия здесь диктую только я. Но при этом сама же свято придерживаюсь их. Ничьих иных условий не приемлю.

— Значит, кроме меня, ты уже переспала с Шеффилдом, Согредом, Эвардом и Коллином?

— С Коллином — пока нет. Но вас, Адмирал, это не должно огорчать.

— Да уж… Единственное мое огорчение…

Они обогнули холм и оказались на небольшой площадке, с которой открывалась часть океанского залива. Луна услужливо высветила чернеющий где-то там, внизу, причал, который соединялся с лунной дорожкой и уводил в океанскую даль.

— Прекрасный ориентир. По этой дорожке вы сможете идти куда увереннее, нежели по стрелке компаса, — почти с детской восхищенностью молвила Эллин, стараясь разжечь в Адмирале приугасший огонь романтики. — Спускайтесь к берегу и ждите нас там. Минут через десять приведу пассажира.

— Одного не пойму: почему Эвард, точнее, человек, существующий сейчас под именем Грюна Эварда, должен уходить из острова ночью. Ведь, насколько я понял, у него есть документы, которых, к слову, ни при посадке на судно, ни при высадке на материке никто не проверяет. К чему весь этот «пиратский побег» с Рейдера?

— У вас нет ни проблеска фантазии, Адмирал. Таким людям, как вы, следует запретить выход в море даже в качестве пассажиров. Фотографии Шеффилда появлялись на страницах многих газет. А на судне обязательно присутствует полицейский наряд в штатском. В целях безопасности. Так стоит ли рисковать?

Несколько секунд Кроушед стоял напротив Эллин, не решаясь как-либо отреагировать на ее предельно простое объяснение, затем круто повернулся и, уже на ходу бросив: «Вы — страшная женщина, Грей», поспешил, почти побежал по склону, уводящему к причалу.

— Наконец-то я дождалась комплимента. В постели вы так и не удосужились изречь хотя бы что-нибудь банально-дежурное. Вроде того, что «мне так хорошо с тобой, милая».

— Когда мне предложат усадить вас на электрический стул, я сделаю это без тени сожаления… милая! — на ходу обронил Кроушед.

— В таком случае, меня испепелит не электрический ток, а ваша ненависть. Которую я восприму, как нерастраченную этой ночью страсть.

Им достался один из тех крепких парусно-моторных ботов, которые только и способны выдерживать океанские волны: двойной металлический корпус, глубокий киль, придающий суденышку неплохую устойчивость, высокие борта, с небольшими полуоткрытыми каютками на носу и корме, где могли укрываться рулевой и пассажир. А еще — высокая мачта с косым парусом, которую при шторме нетрудно было снять и уложить в специальные стояки.

Кроушед понимал, что времени у него в обрез, тем не менее, прежде чем взойти на суденышко, деловито осмотрел борта, опробовал крепление навесного мотора. Осмотр этот преследовал еще одну цель — обнаружить мину. Но ее не было. А привлекать к поиску прилегшего на берегу, у подножия большого валуна, Эварда он не мог.

— Будем надеяться, что бензокоптилка нас не подведет, — наконец, проворчал он, отправляя пассажира на сиденье по ту сторону мачты. К тому же я больше полагаюсь на парус и весла.

— Какой еще парус? Ветер со стороны океана, — несколько обеспокоено проговорил Шеффилд. Медлительность старого моряка уже начинала раздражать его. Том опасался, как бы в последнюю минуту их не обнаружила полиция.

— Согласен, со стороны… Но лишь до тех пор, пока мы не впрягли его в парус.

Сталкивая бот в воду, Кроушед проследил, на месте ли спасательный плотик. Еще с вечера он прикрепил его к носу и припрятал так, чтобы Эллин не заметила, иначе лишила бы его и этого шанса. Теперь, уже стоя в воде, он перерезал ножом веревку и забросил плотик на корму.

— Почему один? — недовольно спросил Шеффилд.

— Потому что второй кто-то утащил. Этот, вот, тоже приходится прятать. Не волнуйтесь, он нам не понадобится. При такой-то погоде. Ну а, в крайнем случае, выдержит и двоих.

— Поторопись, моряк, поторопись.

— Не торопи, океан этого не любит, — осадил его Кроушед. Сев на весла, он вывел бот из прикрытой высокой лесистой косой бухты и только тогда поднял парус.

Адмирал-палач сразу же взял курс на северо-восток, и Шеффилд открыл для себя, что моряк прав: ветер словно бы повернул так, чтобы подгонять их челн.

Еще несколько минут беглец напряженно всматривался в берег. Как всякому чудом спасшемуся, ему еще не верилось, что он уже на свободе, что удалось вырваться оттуда, откуда еще никому вырваться не удавалось. Тюрьма «Рейдер-Форт» знала множество мрачных легенд и леденящих кровь историй, однако ни одна из них не могла поведать о том, что кому-либо удавалось бежать из ее подземных казематов, из камеры смертников. То есть он первый, а значит, рано или поздно, станет героем одной из самых неправдоподобных легенд.

— Мне сказали, что вас зовут Грюн Эвард, — нарушил молчание Адмирал.

— Это важно?

— В том случае, если нас встретит полицейский или пограничный катер… Я же должен знать, кто у меня на борту. Мы ведь находимся в пограничных водах.

— А такая опасность существует?

— Почему опасность? Вы ведь не беглец из «Рейдер-Форта», а столичный писатель. Весьма известный. Разве не так, молитвы святого Пантелеймона?

— Все верно, моряк, все верно, — раздраженно подтвердил Шеффилд. Больше всего ему хотелось, чтобы Адмирал, — как представила его Эллин, — поскорее умолк и оставил его в покое. — Меня зовут Грюн Эвард. Писатель. Документы в порядке. Утром мне нужно быть на Ричмонде, чтобы к вечеру успеть вернуться назад, на Рейдер. С вашей и господней помощью. Возникают еще какие-то неясности?

— Их больше, чем вы себе представляете. — Адмирал незаметно взглянул на наручные часы, затем оглянулся на берег. — Однако вас они уже не касаются.

Адмирал не сомневался, что бот заминирован, и старался предугадать, когда именно должен произойти взрыв. Совершенно ясно было, что мина не часовая. Рассчитывать время при подобных акциях трудно, слишком много неожиданностей. Значит, взрыв должен произойти по радиосигналу. Но так, чтобы привлек как можно меньше внимания. То есть подальше от берегов Рейдера и не слишком близко от Пиратской косы.

Несколько раз Адмирал порывался хотя бы намекнуть пассажиру о своих подозрениях, но всякий раз отказывался от этой затеи. Будь вместе с ним Грюн Эвард, которого он хорошо запомнил по разговору на палубе «Странника морей», особых опасений не возникало бы. Но теперь Адмирал был уверен, что рядом с ним — Том Шеффилд, смертник. Человек, совершивший несколько ужасающих убийств. Чудом вырвавшись из подземелий «Рейдер-Форта», он готов на все, лишь бы избежать гибели. Старый моряк прекрасно понимал, что, даже если окажется, что никакой мины на боте нет, все равно над ним витает опасность. У пиратской косы Шеффилд наверняка попытается убить его, чтобы не оставлять свидетеля своего побега.

— Кажется, вы прибыли на остров, чтобы повидаться с приговоренным к смерти Томом Шеффилдом, своим коллегой.

— Кто сказал, что именно для этого?

— Мисс Грей. Когда я спросил ее.

— Опять эта мисс Грей! Оставаясь наедине с этой дамой, вы могли бы находить совершенно иные темы для разговора.

Берег остался довольно далеко, при свете луны уже едва вырисовывались очертания самых высоких рейдерских холмов, и Шеффилд позволил себе расслабиться. Он пересел под навес и, упершись головой в стенку полукаюты, блаженственно вытянул ноги. Все шло прекрасно. Он вновь на свободе, и впереди много дней обычной человеческой жизни. Он сделает все возможное… он ни перед чем не остановится… Способен жить в горах, в лесу, по-волчьи, на необитаемом острове… лишь бы этих дней оказалось как можно больше.

— «Другие» темы тоже появлялись, — оскорблено заявил моряк. — Но мы-то с вами говорим не о женщинах.

— Мне действительно хотелось повидаться с этим болваном, чтобы сделать репортаж для одной газетенки. Но Шеффилда успели казнить раньше, чем я сумел добиться у начальника тюрьмы разрешения на встречу.

— В вопросах службы полковник Согред всегда оставался педантом, — согласился Адмирал. — Вряд ли вы сумели бы получить такое разрешение, даже если бы казнь отсрочили.

Адмирал приподнялся, всматриваясь в едва освещенный лунным сиянием горизонт, и решил было, что самое время промолчать, чтобы не вызывать у беглеца подозрение, как вдруг Шеффилд-Эвард воинственно, вызывающе спросил:

— Не слишком ли настойчиво вас интересует моя личность?

«В матросских кубриках зреет бунт», — молвил про себя Адмирал. Но вслух добавил:

— Только из желания хоть как-то скрасить наше путешествие.

— Палачи обычно бывают менее любознательны.

— Палачи? — еще больше насторожился Адмирал.

— Что вас так удивило?

— А то, что вы, кажется, на что-то намекнули, сэр.

— Только на то, что вы являетесь палачом тюрьмы «Рейдер-Форт». Кстати, об этом я тоже узнал от все той же леди Грей. — Шеффилд почувствовал, что зря накаляет обстановку на боте, но легкомысленная дерзость слишком уж захлестнула его, чтобы он мог не поиздеваться над палачом. Тем самым, который должен был испепелить его на электрическом стуле.

— Мне бы не хотелось, чтобы вы знали об этом, сэр. Вы или кто-либо другой. Тем более что в данном случае я предстаю перед вами, как моряк. Раскрыв вам эту тайну, леди Грей повела себя против правил, грубо нарушив обещание.

— Еще ни один палач мира не пожелал признаться в том, что он палач. — Шеффилд достал из дорожной сумки бутылку коньяка, которой Эллин снабдила его перед отплытием, и с наслаждением отпил из нее. Коньяк был отменным. Как он мечтал о таком глотке! Там, в камере смертников, — хотя бы об одном.

…Он спасся от казни. Переспал с самой красивой женщиной острова и теперь предоставлен сам себе, представая перед миром в образе писателя Грюна Эварда. Не так уж плохо. После еще двух-трех глотков, Шеффилду вспомнилась грудь Эллин, ее полусонное бормотание, когда покрывал поцелуями молодое, трепетно вздрагивающее под ним тело… «Истинное наслаждение любовью, — подумалось ему, — способен познать только тот, кто побывал в камере смертников. Как, впрочем, и истинное наслаждение жизнью».

Направляя свой челн в сторону острова Ричмонд, Адмирал еще не знал, что луч космического сияния, по которому он ориентировался, уводил не в океанскую даль, а в океанскую глубь.

Эллин взглянула на часы: они показывали без пятнадцати два. Через полчаса, отойдя подальше от Рейдера, моряк-палач запустит мотор. Еще через пять минут, вернувшись к своей машине, она подаст радиокоманду, которая приведет в действие радиомагнитную мину. На тот случай, если радиомагнитка вдруг не сработает, еще через пять минут взорвется мина с часовым механизмом.

— Это вы, мисс Грей?

— Кого еще может носить нелегкая в столь поздний час? — ответила Эллин, не оборачиваясь.

— А где… лодка?

— Лодка!.. Лодка давно в море.

— Почему в море? — встревожено спросил Коллин. — Разве я опоздал?

— Могли бы появиться и чуточку раньше.

— Когда идешь на смерть, спешить не очень-то хочется. И даже как-то неудобно. Значит, Шеффилд отправился один?

— В сопровождении палача. Ничего себе вояж, не правда ли?

— В лодке с ним Джон Кроушед?!

— Я сказала: «В сопровождении палача». Ибо посылала его в море не с Кроушедом, списанным на берег моряком, а именно с палачом тюрьмы «Рейдер-Форт», что, как вы понимаете, не одно и то же.

Пораженный услышанным, Коллин остановился рядом с Грей, плечо в плечо, и с минуту всматривался в даль, пытаясь держать в поле зрения растворяющуюся в сумраке ночи тень парусника.

— Но почему? Ведь под этим парусом должен был идти в свой последний путь я.

— Именно поэтому я предприняла все возможное, чтобы лодка ушла до вашего появления.

— Зачем вы это сделали, Эллин? Я ведь дал слово мистеру Согреду. Мало того, сама гибель моя уже оплачена.

— Кем?

— Согредом.

Смех, которым она встретила это сообщение, был в одинаковой мере презрительным и покровительственным.

— Успокойтесь: оплачена — еще не оплакана.

— Как это понимать?

— Мистер Согред освободил вас от данного вами слова, мистер Коллин. Об этом, как видите, я тоже позаботилась.

— Такого не может быть!

— Еще как может! Утром вы узнаете, что он предпочел умереть раньше вас. Такая вот странность. Если хотите, причуда судьбы.

— Согред… умер?! Вы сказали, что Рой Согред скончался? — не решался верить ей Коллин. — Кто угодно, только не он!

— Покончил жизнь самоубийством — так будет точнее. Случается же такое! Да успокойтесь, пока что это всего лишь мои фантазии.

— Так все-таки начальник тюрьмы все еще жив, или уже?..

— А что касается Шеффилда, — не отреагировала на его надоедливость Эллин, — то давайте исходить из высшей справедливости. Этот злодей заслуживает четвертования. Несколько лет он вынуждал работать на него, — то есть составлять сценарии преступлений, которые сразу же становились и сюжетами его романов.

— Но ведь его собирались казнить в тюрьме. Как объяснить ваши действия? Вы спасли его от казни в «Рейдер-Форте», чтобы тут же убить?! При этом еще и жутко рискуя?..

— Если бы казнь совершил палач, то это произошло бы по приговору суда. Что было бы совершенно несправедливо по отношению ко мне, моей жажде мести. Поэтому я спасла Шеффилда от «стула», решив казнить по собственному приговору, но… с помощью того же палача.

— …Который погибнет через несколько минут вместе с ним?

— Если только вы старательно уложили мины.

— Одна оказалась за обшивкой, другая поместилась в бензобаке. Шеффилд никогда не обнаружил бы ее, даже если бы пытался обыскивать лодку.

— Он не пытался, он и в самом деле тщательно обыскал ее.

— Смертника можно понять. Он знает, с кем имеет дело.

— Он имеет дело с женщиной, вырвавшей его из каменной могилы «Рейдер-Форта».

— Тогда я не прав. Выходит, он еще не знает… с кем имеет дело. В любом случае, я мог уйти третьим членом этого сатанинского экипажа.

— Это совершенно не входило в мои планы, мистер Коллин. И вообще, не кажется ли вам, что вы слишком неблагодарны? Я подарила вам еще добрых два месяца жизни. Такое надо уметь ценить. Шеффилду несколько часов свободы, вам — два месяца жизни… Кому еще? Год, два, вечность? Не стесняйтесь, молите. Не существует такого, что не было бы подвластно мне в этом мире. Матерь Божья, да и только.

— Два месяца ожидания смерти — вот что вы мне подарили сегодня, обрекая на мучительное умирание. А ведь сегодня все мои страхи и страдания могли бы прекратиться.

— Ошибаетесь, мистер Коллин, я обрекла вас на славу.

— Меня?! — почти с ужасом воскликнул тюремный страж. — На славу?!

— Что почти равнозначно вечности.

— И как же я должен понимать ваши слова?

Эллин взглянула на часы, поежилась и, повыше затянув «молнию» легкой штормовки, направилась к вершине холма. Коллин неохотно, время от времени оглядываясь на залив, поплелся вслед за ней.

Поднявшись к руинам, женщина извлекла из сумочки небольшую, хорошо известную Стиву штуковину, по внешнему виду очень напоминающую коробку сигарет, и вновь взглянула на часы.

— Вы и в самом деле приобрели эти две мины только для того, чтобы, выйдя в море, взорвать самого себя?

— Чепуха, конечно, — пожал плечами Коллин. — Придумал специально для вас. Они достались мне еще тогда, когда я работал полицейским. Прихватил во время одного из обысков на вилле столичного мафиози. Просто так, на всякий случай.

— И тем самым спасли мафиози от обвинения в хранении взрывчатки, с целью совершения террористических диверсий. То есть вообще спасли его от тюрьмы. Назвать вам фамилию этого ветерана «коза-ностры»?

Коллин настороженно взглянул на девушку, и тягостно прокряхтел:

— Вы собирали компрометирующий меня материал, чтобы заставить спасти Шеффилда?

— Почему обязательно «чтобы спасти»? Просто так, на всякий случай. Тот самый, ради которого вы припрятали мины. После чего Согред — ни с того ни с сего назначенный начальником самой страшной для мафии тюрьмы «Рейдер-Форт» — сразу же повысил вас в должности. И у вас вдруг завелись такие деньги, что, прибыв на остров, смогли приобрести себе трехэтажный особняк, с двухэтажным флигелем. Не продав при этом особняк в столице.

— Причем здесь мафиози? Кое-что я сумел накопить.

— Но лишь кое-что. Да и ваша яхта, которую вы тоже купили буквально через две недели после того, как спасенный вами мафиози покинул берега Фриленда, все еще числится за вами, хотя и сдана в аренду за очень выгодную плату. Интересно, кому вы завещали все это?

— Пока никому. Хотел — дочери. Точнее, совету попечителей. Вы забыли, что мне приходилось тратить огромные суммы на лечение Кэтрин.

— Той самой, которую в последний раз видели в ее шестилетнем возрасте.

— Моей вины в этом нет. Жена увезла дочурку в Англию, затем во Францию. А после университета она лечилась…

— Однако уже три года, как она в Штатах.

Коллин безвольно развел руками.

— Я свои отцовские обязательства выполнял. Никто не решится упрекнуть меня в черствости.

— Обязательства, но не долг. Ваша дочь, мистер Коллин, погибла. И теперь вы это прекрасно знаете. Хотя весть сия дошла до вас с опозданием.

— Знаю, однако все еще не верю. Не может такого быть!

— Опять «не может быть»?!

— Что послужило причиной ее гибели? И откуда вам известно об этом событии?

— Не топите меня в подробностях. Мне не хотелось говорить на эту тему. Как видите, я долго молчала.

— И что же скрывалось за вашим упорным молчанием?

— Уже хотя бы то, что терпеть не могу всевозможных подробностей, как не терпит их сама смерть. Дело в том, что именно я была адвокатом вашей дочери. А потому переводимые вами суммы, уже и после ее смерти, какое-то время поступали на мой счет. Надеюсь, вы мне это простите. И признайтесь, что известие о смерти дочери не очень-то огорчило вас.

— Но как вы могли не сообщить об этом сразу же?

— Будем считать, что телеграмма не нашла вас на этом одичавшем от тоски острове.

— Оправдание для судей. А если по совести?

— С того дня, как ваша бывшая супруга отправила Кэтрин на лечение в Штаты, вы так и не нашли возможности хотя бы раз навестить ее. Мне приходилось заботиться о ней, как о родной дочери. Так что, скрыв от вас, в виде мести, сообщение о смерти, я, по существу, всего лишь получила все то, что мне действительно причитается.

— Все прояснилось: компрометирующие меня сведения вы собирали на тот случай, если бы обман раскрылся и я вздумал возбудить против вас уголовное дело.

— Это значительно ближе к истине, — невозмутимо признала женщина.

— Вы — исчадие ада, Эллин, — удрученно молвил «вечный тюремщик», поднимая ворот плаща.

— Исчадие разврата. Для многих обитателей Рейдера так будет понятнее.

В ту же минуту Грей спокойно, словно номер давно известного ей телефона, набрала цифровой код, служивший ключом к радиосигналу. Спустя еще несколько мгновений далеко в море вспыхнул небольшой огненный султан, словно бы между морем и поднебесьем взорвалась шаровая молния.

Увидев его, Коллин стащил с головы берет и трижды набожно перекрестился, отпуская таким образом грехи самому себе, Эллин и только что взлетевшим под небеса «мореплавателям».

— Я должен был исчезнуть вместе с ними.

— Считайте меня своей повивальной бабкой.

— Ваш путь в ад пролегает через электрический стул, — пробормотал совершенно смятенный ее спокойствием заместитель начальника тюрьмы.

— А еще он пролегает через постели и ласки многих мужчин, а также через рестораны и прекрасную виллу на южном побережье Франции. И конечно же через славу, которой я обязательно добьюсь. Он пролегает через всю жизнь, этот путь каждого из нас — в ад. Как только вы забыли об этом, так сразу же превратились в неисправимого, омерзительного зануду.

Коллин мужественно молчал. Возражать этой мерзавке нужно было долго и многословно, к чему он сейчас совершенно не готов.

В последний раз взглянув на то место в лунно-океанской синеве, в районе которого произошел взрыв, Эллин зябко поежилась и, положив радиопередатчик в сумочку, отправилась к машине. «Мерседес» Коллина стоял шагах в двадцати от ее машины, и заместитель начальника тюрьмы сразу же направился к нему.

— Езжайте за мной, мистер Коллин, — строго предупредила его Эллин, — никуда не отлучаясь. Я не хочу, чтобы вас доконали муки раскаяния. Мы продолжим разговор в моей гостиной. Уверяю: вам предстоит узнать немало такого, что кровно заинтересует вас, а возможно, и совершенно изменить жизнь.

— Бред, — хрипло отозвался Стив Коллин, уже стоя у своей машины. — Что может изменить мою жизнь, кроме смерти? Самая большая неожиданность заключается в том, что я вновь получил возможность прокатиться в машине, с которой успел попрощаться. Даже не заправил ее, поэтому вряд ли сумею дотянуть до своего дома. Кстати, машину завещаю вам.

— Как трогательно. Вот только разговор о ваших завещаниях, как и обо всем прочем, мы продолжим утром.

В город они въехали никем не замеченными, все по той же, едва просматриваемой, полузабытой полевой дороге, проложенной еще первостроителями Рейдер-тауна, доставлявшими по ней добытый в карьерах на севере острова камень. Город, как и весь остров, казался безлюдным, а фонари, окаймлявшие его плохо освещенные улицы, воспринимались, как отблески созвездий — далеких и тоже безжизненных. Однако тишине и безлюдью Грей не доверяла.

Прежде чем направиться к дому заместителя начальника тюрьмы, она несколько раз бросала машину из одного переулка в другой, внимательно следя при этом, чтобы «мерседес» Коллина нигде не затерялся. Эллин вполне серьезно опасалась, что этот полумертвец решится сбежать от нее, чтобы отдаться в руки полиции. Нет страшнее человека, уверовавшего в свою обреченность.

Но, к чести Коллина, тот покорно следовал за ней. Поняв, что покаяние откладывается, Эллин увеличила скорость и, резко оторвавшись от машины тюремщика, первой, с погашенными фарами, проскочила во двор.

— Вы вели себя так, словно за нами могли следить или уходили от погони, — раздраженно молвил Коллин, поставив свою машину в гараж и внимательно осмотрев окрестности особняка. — Лично я к таким гонкам не приспособлен.

— Но сейчас вы осматриваетесь так, словно точно знаете, что за нами следят.

— Вы правы, сам не заметил, как почувствовал себя преступником, — удрученно согласился Коллин.

— Стали, пока только стали, преступником. Но еще не почувствовали этого.

— У вас садистское стремление растоптать последние угли моей силы воли.

— Наоборот, разжечь их. Когда человек понимает, что затравлен, как волк, он и вести себя начинает подобно самому матерому из этих хищников. В этом своя житейская логика.

— Не знаю, если мы и сообщники, то какие-то слишком уж невообразимые.

Постояв еще немного у крыльца флигеля, рядом с которым находился гараж, эта странная пара «невообразимых сообщников» вновь подозрительно осмотрела открывавшуюся ей часть поглощенного тишиной и мраком переулка. Город все еще оставался погруженным в безжизненную темноту ночи — беспомощный и беспечный в своей вере в праведность рассвета. В зданиях напротив особняка располагались офисы, и там не могло быть никого, кто бы заметил их ночной приезд. Даже охранников. Эллин проверила это в прошлые ночи, обойдя все окрестные строения.

— Мы еще кого-то ждем? — вежливо осведомился Коллин, поеживаясь и мечтательно поглядывая на дверь своего дома. Он только и ждал возможности укрыться за стенами этой крепости, погрузиться в ее непритязательный холостяцкий уют и мгновенно забыть обо всем, что происходит на бренном, неласковом к нему, свете.

— Ждем, мистер Коллин, ждем. И все же давайте зайдем к вам и вы угостите меня французским коньяком. Он у вас отменный, жаль, что угощаете крайне редко.

— Поскольку слишком редко представляется случай, — сказал Коллин, охотно направляясь к двери особняка.

— Понимаю: придерживаете для редких и важных гостей. Я под эти статьи расходов не подпадаю.

Коллину показалось, что женщина умышленно заговаривает ему зубы, чтобы вывести из состояния страха, в которое он неожиданно впал, поэтому выслушивал ее с молчаливой снисходительностью.

Они вошли в дом, и хозяин сразу же извлек из бара бутылку коньяку, а гостья занялась содержимым холодильника, добывая из него все, что может превратиться в бутерброды и прочую закуску. Эллин чувствовала, что проголодалась, и решила несколько минут посвятить собственному чревоугодию.

— Так кого же мы ждем, мисс Грей? — спросил Коллин, вместо того чтобы провозгласить тост.

— Прозрения.

— Вы сказали «прозрения»? Чьего?

— Вашего.

— Ни черта не понимаю.

— Тогда выпьем. За понимание. За способность понять, точнее, понимать самих себя. Редкий, должна вам сказать, талант.

Они выпили, и Эллин сразу же набросилась на бутерброд. Стив продолжал поигрывать рюмкой с недопитым коньяком, сожалея о том, что не способен окончательно опустошить ее. Хотя так хотелось напиться! Он боялся боли, которая, словно зверь, притихла на какое-то время внутри его чрева, чтобы в любую минуту вырваться оттуда всепоглощающим пламенем. Многие дни и ночи его жизни проходили теперь в борьбе с этим зверем. Борьбе, которая истощила его.

— В чем же оно может выразиться, это мое «прозрение»?

— Вы должны понять, что нельзя одно и то же лгать и Согреду, и мне. Это не только глупо, но и глубоко безнравственно.

— Когда вы произносите свое «глубоко безнравственно», все праведники мира содрогаются от цинизма и безнравственности ваших слов. Они и сами себе начинают казаться циниками.

— Можете считать, что отомстили, — спокойно парировала Эллин, вновь берясь за бутылку и наполняя свою рюмку. — Намерены продолжать в том же духе?

— Не стану уподобляться индейцу, вышедшему на тропу войны. Постараюсь выслушать вас. Итак, что вы имели в виду, когда зашла речь о некоем «прозрении»?

— А то, что сегодня вы слишком уж не похожи были на человека, решившего, что в три часа ночи он добровольно погибнет. Когда, стоя во дворе, вы достали ключи от дома, у меня, конечно, хватило такта не поинтересоваться, с каких это пор смертник, выходящий в море, чтобы никогда не вернуться на берег, отправляется к пристани со связкой ключей. Да к тому же — с набитым кредитными карточками и наличностью бумажником, на еще с вечера заправленной — хотя вы и пытались уверить меня в обратном — машине. Вы не объясните мне, что это за безразличие такое к судьбе своего состояния? Особенно, если учесть, что всю жизнь вы фанатично заботились о его приумножении.

— Почему вас это интересует? Каждый «уходит» по-своему.

— Это уж точно. И все же просматривается нечто общее. А тут никакой предгробной суеты, никаких нотариальных стенаний. Хотите предстать перед сим миром в облике человека не от мира сего? Так это тоже не в вашем амплуа.

От гибели Кроушеда спасло какое-то сверхъестественное чутье. Выждав, когда Шеффилд спустится в каюту, он заглушил двигатель, поднял парус и, быстро связав обрывками каната аварийный плотик с двумя спасательными кругами, спустил это свое «плавсредство» на воду со стороны кормового трапа. Перейдя на него, он еще несколько минут шел вслед за катером на буксире, а затем, перерезав канат, улегся на плот, чтобы таким образом спастись от взрывной волны.

Прошло еще минут десять, отставной моряк уже решил было, что предчувствие подвело его, когда впереди прогремел такой взрыв, что, казалось, его суденышко взлетело на вершину мощного «султана». Вслед за ним, на гребне тайфунной волны, оказался и сам палач со своим плотиком.

Достигнув места взрыва, Кроушед выловил несколько обломков бота и, отмотав заранее приготовленную веревку, умело связал их со спасательным плотиком. Получилось некое подобие несуразного, но довольно устойчивого ковчега, восседая на котором старый моряк уже мог спокойно орудовать уцелевшим веслом.

Быстро сориентировавшись по наручному компасу, он направил свою посудину на северо-восток, и часа через полтора, когда далеко в океане забрезжил рассвет, увидел прямо по курсу небольшой скалистый мыс Ричмонда.

Пиратская коса, на которую мечтал ступить Том Шеффилд, оставалась где-то за грядой лесистых холмов, однако Адмирал и не стремился попасть на нее, поскольку неминуемо встретился бы с кем-то из обитателей рыбачьего поселка. Свидетели спасения ему ни к чему. Оставить Ричмонд он собирался так же незаметно, как и попал на него.

Проведя плот между скалистыми островками, моряк достиг мыса и, торжествуя, сошел на берег. За свою долгую жизнь он уже дважды терпел катастрофы на море и, по старой морской традиции, третья должна была стать погибельной. Она действительно оказалась самой опасной и невероятной, но, что удивительно, спасение его проходило куда благополучнее, нежели во время предыдущих трагедий.

Кроушед поднялся на каменный уступ и несколько минут стоял там, обращенный лицом в сторону Рейдера. Потрясая поднятыми вверх кулаками, он мстительно рычал, подобно разгневанному вожаку стаи. Теперь он знал, кто его враги, знал их силу, и возвращение его будет страшным.

Весь день он скрывался в скалах неподалеку от причала, наблюдая, как местные рыбаки уходят в море и возвращаются к берегу, и поддерживая бодрость духа коньяком из карманной бутылочки. А как только небольшая гавань обезлюдела, похитил первую попавшуюся лодку, на веслах отошел от косы и поднял потрепанный парус.

Под утро разыгрался шторм, но старый моряк, решивший добраться до Рейдера незамеченным, лишь возрадовался ему: в такую штормовую, туманную погоду вряд ли кто-либо из рейдерцев решится выйти в океан. Даже «гнев небес» казался ему сегодня божьей милостью.

На рассвете Адмирал подошел к самой безлюдной части острова, неподалеку от Последнего Пристанища, и тотчас же затопил шлюпку… К дому тоже пробрался незаметно, а поутру появился в поселке — небритый, пьяный, с видом человека, умудрившегося двое суток прокутить, не выходя из дома. О чем и поведал угрюмому соседу-датчанину, обеспечив себе, таким образом, алиби в деле о гибели Шеффилда и Эварда.

Твердо убедив себя, что с полицией ему дела иметь не придется, ибо вряд ли кто-либо из подопечных подполковника Нэвэла станет затевать расследование по поводу его причастности к исчезновению Эварда, палач тем не менее начал искать способ легализации своего положения на Рейдере. Несколько раз он порывался звонить то полковнику Согреду, то майору Коллину; даже хотел явиться к подполковнику Нэвэлу и честно рассказать, как все происходило… Возникала и совсем уж сумасбродная идея — обратиться к редактору газеты «Посреди океана» леди Удайт, чтобы с ее помощью поведать миру историю, связанную с ночным взрывом в океане. Но всякий раз инстинктивное чувство опасности удерживало его от непродуманного шага.

Чтобы как-то напомнить о себе и прояснить ситуацию, он позвонил в приемную начальника тюрьмы. Якобы для того, чтобы узнать, не понадобятся ли в ближайшее время его услуги. И был поражен, когда дежурный сержант сообщил ему, что полковник Согред покончил с собой, выбросившись с балкона.

— Полковник Согред — с балкона?! — с отчаянной грустью рассмеялся старый моряк. — В таком случае, нам с вами, сержант, следует повеситься на бюстгальтерах.

— Хоть вы себя берегите, мистер Кроушед, — не воспринял его идеи полицейский. — Когда начальники тюрем начинают выбрасываться из окон или с балконов — это очень плохой признак. К тому же, поговаривают, исчез писатель Грюн Эвард, навещавший недавно сэра Согреда. Вот так вот, вдруг взял и… куда-то запропастился.

— Может, он-то, молитвы святого Пантелеймона, и погубил полковника Согреда? По приказу мафии?

— Кто знает, кто знает…

— Интересно, когда исчезают палачи — в глазах тюремщиков и заключенных это хорошая примета, не в курсе? — пошутил Кроушед в духе своего ремесла.

— Смею предположить, что да, — не задумываясь, утвердился в этой крамольной мысли сержант. — В камерах было бы сплошное ликование. А когда заключенные начинают ликовать, охране впору рвать волосы.

— А что майор Стив Колин, который вроде бы просился в отставку?

— Исполняет обязанности начальника тюрьмы. Правда, распоряжения отдает в основном из дому. Позвоните ему, мистер Кроушед, пока он не последовал примеру шефа.

«А ведь может последовать», — ничуть не усомнился Адмирал. Вся его воинственность неожиданно испарилась. Еще несколько минут назад он яростно обдумывал план жестокой мести Эллин Грей; еще несколько минут назад не мыслил своей дальнейшей жизни до тех пор, пока Грей не окажется за решеткой. Но теперь он понял, что есть два выхода: немедленно бежать с острова — что будет не так-то просто, до материка еще надо добраться, да и там его довольно быстро найдут; или же попытаться убедить Грей, что по-прежнему остается ее человеком, храня при этом замогильное молчание.

Кроушед не сомневался, что к «самоубийству» Согреда Эллин имеет такое же непосредственное отношение, как и к казни неосужденного Эварда, гибели Шеффилда и к еще черт знает каким преступлениям.

Уже твердо решив явиться к Грей с покаянием, Кроушед тем не менее не торопился делать это. Его отплытие от Рейдера, как и возвращение на него, ничьего внимания не привлекли, а значит, взрыву в море никто особого значения не придал. Следовательно, несколько дней в запасе у него все еще имеется.

Он решил выждать. Затаиться, посмотреть, как станут развиваться события дальше.

Впрочем, возможность явиться перед очи Грей с повинной головой человека, не пожелавшего взлететь на воздух, представилась старому моряку довольно быстро — как только ему позвонила леди Удайт.

— Мистер Кроушед? — проговорила она бархатным грудным голоском. — Это правда, что вы являетесь новым палачом тюрьмы «Рейдер-Форт», а, мистер Кроушед?

Адмирал принял изрядную долю коньяку и теперь восседал на своем видавшем виды потрепанном диване, с такой гордостью обнимая за талию двадцатидвухлетнюю поселковую путану, словно только что совладал с «Мисс Америка».

— «Исполнителем приговоров» — так это значится в моем договоре с администрацией. — Адмирал не сомневался, что Удайт является «человеком Грей», но оптимистично прикинул: может, оно и лучше, что вести о нем дойдут до мафиози Грей из уст ее же подруги.

— Нам нужно было бы встретиться. И как можно скорее.

— Не вижу необходимости в этом, леди Удайт. Рядом со мной восседает красивейшая из девиц Последнего Пристанища, лет, эдак, на десять моложе вас. Люси, мяукни госпоже редакторше пару слов.

— У нас с мистером Кроушедом медовый месяц, — пьяно проворковала еще сохранившая следы молодости и красоты проститутка, до сих пор слывшая одной из самых дорогих и престижных на острове. — Вам приходилось когда-нибудь заниматься любовью с палачом, леди неудовлетворенка?

— А с казненным не пробовали?

— То же самое, что заниматься лесбиянством.

Отнимая у Люси трубку, Кроушед ожидал, что Валерия Удайт вспылит, и был удивлен, когда она все тем же томным бархатным голоском изрекла:

— Если бы оказалось, что на коленях у вас покоится головка одной из достойнейших леди Рейдера, это очень бы подняло вас в моих глазах. Но тащить к себе в дом проститутку… Вы меня, мистер Кроушед, разочаровали. Однако звоню я не в связи с вашими сексуальными проблемами. Надо поговорить.

— О чем?

— Возникло несколько вопросов.

— Если по поводу казни Шеффилда…

— И по поводу казни — тоже.

— На эту тему я не стану беседовать даже со следователем. Я не вправе давать каких-либо показаний в связи с казнью преступника, а уж тем более — трепаться в присутствии журналистов. Таковы условия договора.

— Не суетитесь, мистер Кроушед. Возникло, по крайней мере, два вопроса, на которые вам все же лучше ответить мне, нежели следователю. И если вы окажетесь достаточно вежливым и правдивым и мы найдем общий язык, — вопросы следователя уже не последуют. Как вам мой каламбур? Вы поняли, о чем речь, палач медового месяца?

— Ни черта я не понял.

— Буду у вас завтра, в это же время.

— Если готовы заменить Люси…

— Подобных предложений в присутствии проституток джентльмены не делают, — вновь поразила его Валерия своим стоическим многотерпением.

— И это единственное возражение, мэм?

— Советую ждать, причем в кристально трезвом виде, отмывшись от «прелестей» Люси.

Коллин вышел на балкон и запрокинул голову, словно мореплаватель, потерявший всякие ориентиры и теперь пытавшийся разобраться в хитросплетениях чужеземных небес. Только сейчас он по-настоящему понял, сколь проницательна и непредсказуемо опасна женщина, которой он и так слишком неосмотрительно и слишком долго доверялся.

«Что с ней делать? Как от нее избавиться? — размышлял Коллин. — Убить? Выдать полиции, явившись при этом с повинной? А что, собственно, он теряет? С его-то диагнозом?»

— Что это вы так безмятежно умолкли, дорогой мистер Коллин? — ехидно поинтересовалась гостья. — Если считаете, что стихи рождаются только тогда, когда убегаете от женщины на ночной балкон, то вы ошибаетесь.

— Хотите, чтобы все ваши сомнения я развеял прямо сейчас? Посреди ночи? — вернулся Коллин в комнату. Но продолжал оставаться у двери.

— Как тлетворное дуновение знойного сирокко пустынь губит все нежные ростки злаков, так и разлагающее действие сомнения губит все ростки духовного развития.

— Что это за бред вы несете, любезнейшая? — сухо и резко поинтересовался хозяин особняка. Ему уже не терпелось поскорее прекратить этот навязчивый визит дамы. И вообще выпроводить ее из своего дома, из городка, с острова, из этой жизни. Так она ему опостылела.

— Это не бред. Скорее — молитва! Из учения Агни Йоги о психической энергии. Там говорится, что сомнение — одно из отвратительнейших состояний человеческого духа. Человек, во всем сомневающийся, есть человек, духовно разлагающийся. Я слишком увлечена этим учением, чтобы позволять себе обвинять кого-либо, исходя из собственных губительных сомнений. Несколько слов правды — вот все, что требуется, чтобы вы предали себя спасительному сну этой бессонной ночи раскаявшимся и очищенным.

Коллин тяжело вздохнул, вернулся к столу и, уже не раздумывая, наполнил вначале свою рюмку, затем рюмку Эллин. Наблюдая за его действиями, гостья хихикнула, как девчушка, озорно следившая за тем, как ее пытаются споить, чтобы затем изнасиловать. Причем ни в одном, ни в другом отказывать себе она не собиралась.

— У меня и не было намерения погибнуть этой ночью, мисс Грей, — проговорил Коллин, вновь обращая взор к лоскутику ночного звездного неба, открывающегося в просвете балконной двери. Голос его звучал столь глухо и отдаленно, словно долетал из высших сфер.

— Господи, стоило ли так терзаться этой своей тайной? — иронично подбодрила его Эллин. — Вернувшись из морской прогулки, вы конечно же заявили бы, что мина не сработала. Умолчав о том, что выбросили ее за борт через десять минут после отхода.

— Именно так я и намеревался выйти из создавшейся ситуации, — скорбно признал Коллин. — Вам ли упрекать меня?

— Считаете, что упрекать вас имеет право только тот, кто сам выслушал приговор врачей? Напрасно вы так. Но дело не только в том, что, выбросив мину, вы спасли бы себе жизнь и при этом спокойно доставили Шеффилда на Пиратскую косу, где его, кстати, никто не ждал…

— Я об этом догадывался, — столь же иронично отблагодарил ее Коллин.

— …Вы превратили бы Согреда и меня в истинных спасителей этого негодяя, поставив перед выбором: то ли срочно убирать вас обоих, то ли жить под вечным страхом разоблачения. В этом заключалась ваша месть, разве не так?

— К вам она относится менее всего. К Согреду — другое дело, не отрицаю. Слишком уж рьяно он подталкивал меня к гибели. Не покидало ощущение, что меня тянут на жертвенник, как священного барана. Порой у меня у самого возникало желание заманить его на моторку, и уж тогда я бы позаботился, чтобы мина действительно сработала. Как можно скорее.

— Странно: еще недавно вы утверждали, что Согред очень многое сделал для вас.

— А кто отрицает? Сделал. Многое. Чтобы держать при себе, используя для всех тех случаев, когда нужно подставить под гильотину чью-либо голову, кроме своей. Как в случае с Шеффилдом. На этом острове нет человека, которого я бы ненавидел так, как ненавижу Согреда.

— Но ведь втянула его в историю с Шеффилдом я. Это я совратила вас у ворот ада. Всех: Согреда, вас, Эварда, палача, и даже Шеффилда. — Эллин произнесла все это не без тени гордости, которую Коллину следовало бы заметить. Однако он слишком был поглощен собственной местью.

— Вы, как я теперь понимаю, втянули, действительно вы. Тем не менее именно вы пытались подарить мне этой ночью еще, как минимум, два месяца жизни.

— Согласитесь, что в вашем положении это немало.

— Когда со дня на день ожидаешь смерти… — передернул плечами тюремщик.

Эллин подошла к балконной двери, остановилась рядом с Коллином и, запрокинув голову, тоже какое-то время всматривалась в звездное небо с той же любознательной жадностью, с какой продолжал созерцать его обреченный.

— Теперь, когда вы озарили ночь своего возрождения правдой, можете блаженно уснуть, — снизошла она до еще одной милости, не отрываясь при этом от небес. — И не забудьте, — когда речь зайдет о завещании, — что теперь вы способны быть признательно щедрым. Будем считать это платой за все те свечи известности и непорочной криминальной чистоты, которые мне придется поставить на алтарь вашей славы. Но подробнее об этом мы поговорим поутру.

Мак О’Ннолен оказался предельно пунктуальным. Ровно в половине пятого Эллин услышала звонок в дверь и в ту же минуту открыла ее, чтобы впустить к себе то ли слишком запоздалого, то ли слишком раннего визитера.

— Не волнуйтесь, мисс Грей, я прошел совершенно незамеченным, — дохнул на девушку коньячным перегаром заместитель прокурора. На тайное свидание он явился в высоких рыбацких сапогах, в теплом свитере, брезентовой куртке и длинном рыбацком плаще из прорезиненной ткани. Прежде чем поцеловать девушку в подставленную щечку, он старательно пристроил в углу прихожей спиннинг и большую пластиковую сумку для улова.

— Можете убедиться, что я упрямо ждала вас, рассчитывая, что появитесь хотя бы на половину часика раньше.

— Но ведь мы договорились на четыре тридцать.

— Считайте, что украли у себя как минимум час любовных услад, — призывно улыбнулась Эллин своей широкой, удивительно белозубой улыбкой. — Вот уже полтора часа я томлюсь без вас, потягивая вино в невыносимом женском одиночестве.

О’Ннолен вновь поцеловал ее, на этот раз в шею, и был удивлен, что Грей не жеманится, не пытается заводить с ним столь любимые женщинами любвеспасительные разговоры.

— Проходите прямо в спальню, там и разденетесь. Сейчас я включу свет.

— Только не нужно света! — возразил заместитель прокурора. Но было поздно, Эллин уже зажгла его.

— Раздевайтесь, не стану смущать вас.

Поднявшись на второй этаж, Эллин набрала номер домашнего телефона барменши «Островитянина» и всмотрелась в окно напротив, то самое, в котором когда-то заметила подсматривавшую за ней Эльзу.

— Какого дьявола?! — послышалось в трубке.

— Это говорит Эллин Грей, — полушепотом, прикрыв рот ладошкой, проговорила звонившая. — Вполне возможно, что мне понадобится еще одна бутылка вина. Помните нашу вечернюю договоренность?

— Это вы о чем?

— Об О’Ннолене.

— Я уже говорила, что этот старый импотент способен лишь накачиваться и давно забыл, что такое накачивать, — брезгливо просветила ее перезревшая островная путана.

— Ты была права, подруга. Относительно добавки вина позвоню чуть позже.

Взяв бинокль, Эллин проследила, как в спальне Эльзы зажегся ночник, и даже сумела заметить вырисовавшуюся в окне фигуру женщины. В эти минуты Эльза тоже припала к окулярам бинокля и наслаждалась созерцанием того, как О’Ннолен раздевается в ее спальне. Стив Коллин как-то намекнул Эллин, что в одно время барменша слыла любовницей заместителя прокурора. Теперь Эллин не сомневалась, что лучшего свидетеля, подтверждающего ее алиби, нежели Эльза, вообразить себе невозможно. Даже если она и не позвонит жене О’Ннолена. Даже в том случае, если не позвонит…

— Не правда ли, странная, прихотливая это вещь — судьба, — воинственно улыбнулась Эллин, войдя в спальню, свет в которой погасить Мак так и не решился. Хотя уже лежал в постели, стеснительно подтянув одеяло до кончика носа. Кого-то казнят, кому-то достается любовница казненного.

— Но, простите, мисс Грей, вы сами предложили…

— Не смешите публику, Мак: «Сами предложили»… — рассмеялась Эллин, гася свет и на ходу сбрасывая с себя легкий японский халатик. — Не предложила, а сжалилась. После того как вы в сотый раз трепетно прошлись ладонью по моим ягодицам. Прошлись или нет? — с капризной настоятельностью потребовала она правды и покаяния.

— Я бы не стал драматизировать, Эллин. Но в любом случае ваше предложение… пардон, согласие, ужасно удивило меня. По логике вещей, вы должны были ненавидеть меня, не желая прощать гибели Шеффилда.

— А я и сейчас ненавижу вас.

— Простите?.. — приподнялся Мак.

— Я сообщила, что и сейчас ненавижу. — Через плечо забросив трусики куда-то в темноту комнаты, женщина сорвала с О’Ннолена одеяло и принялась неспешно, почти целомудренно, ласкать его. — Тем не менее Шеффилда я вам простила. Можете считать, что это — единственная смерть в «Рейдер-Форте», которая вам простится.

— Удивительные фразы вы изрекаете. Но оставим неприкаянную душу этого убийцы. Вы легко могли избрать другого мужчину. У вас широкий, солидный выбор.

— Всех, кого можно было выбрать этой ночью, включая самого палача, я уже выбрала, — поражала Грей своей беспардонной откровенностью. — Даст бог, вы окажетесь последним. Этой ночью я справедлива и праведна, как Иуда после поцелуя. А еще… этой ночью я доступна для всех, кто оказался втянутым в сию грандиознейшую из авантюр.

— О какой авантюре вы говорите? — успел спросить О’Ннолен, но, прежде чем ответить, Эллин оседлала его, как мустанга. Это произошло в мгновение ока, так что Мак не успел поразиться ее лихости.

— Ночь великих взлетов и грандиозных падений, — проворковала она, пытаясь предаваться греху. Но это оказалось не так-то просто. — Ночь казней и возрождений. Остров, повергнутый в бездну произвола и разврата и превращенный в ад посреди рая земного, или, наоборот, рай посреди ада. Все зависит от того, как воспринимать.

Ей понадобилось еще минут десять, чтобы завести подавленного напором О’Ннолена. Закрыв глаза и совершенно отрешившись от реальности, она предавалась близости с мужчиной с таким воодушевлением, словно всю жизнь мечтала именно об этом партнере, именно о такой ночи.

А в это время Эльза, не представившись, позвонила супруге заместителя прокурора.

— Миссис О’Ннолен, если хотите убедиться в усердии вашего мужа-рыбака, можете позвонить в дверь известной вам мисс Грей, обитающей через два дома от вас, во флигеле мистера Коллина. Кажется, у него там оч-чень даже неплохой «улов». Советую поспешить. Перед вами предстанет незабываемое зрелище!

Эллин не знала, как все это происходило, но почти не сомневалась, что Мэри О’Ннолен — выцветшая сорокалетняя блондинка, на лице которой запечатлелись все ее диагнозы, связанные с больной печенью и неполадками в почках, — вот-вот заявится. Она ждала ее появления, как выхода из-за кулис опереточной примадонны.

Загнанный ею помощник прокурора уже впадал в дрему, радуясь тому, что хозяйка флигеля не торопится избавляться от него, как это обычно делала Эльза, имевшая обыкновение сразу же после «сеанса сексотерапии» ненавидеть мужчину настолько, что буквально вышвыривала его за дверь. Грей тоже чувствовала, что с минуты на минуту сон сломит ее неукротимую волю, однако продолжал держаться. Единственное, что донимало ее сейчас — это видения: взрыв далеко в море; охваченный металлическими обручами Грюн Эвард; уложенное на перила балкона тело Согреда… Ни страха, ни угрызения совести она при этом не ощущала. Видения проходили перед ее сознанием подобно кадрам немого кино — не вызывая никаких особых эмоций, не заставляя содрогаться.

Спустившись в расположенный на первом этаже кабинет, Эллин включила настольную лампу и, порывшись в записной книжке, набрала номер в Готсмауне.

— Мне нужен Джером Стоун, — заявила она, не поздоровавшись и даже не попытавшись выяснить, кто та женщина, что подняла трубку.

— Вы откуда звоните? — с плохо скрываемым гневом поинтересовалась ее собеседница.

— С острова Рейдер.

— Слава богу, что не из Атлантиды. Смею предположить, что на острове такая же полночь, как и здесь, в Готсмауне.

— Вы говорите так, поскольку считаете, что Джером Стоун действительно нужен мне, в то время как на самом деле это я нужна ему. Если вы сейчас же не позовете его, вынуждена буду позвонить другому режиссеру.

— Хоть апостолу Павлу.

— Я жду, — невозмутимо предупредила Грей.

Собеседница сопела в трубку, как отшлепанный ребенок.

— Джери, — услышала наконец Эллин ее слегка приглушенный голос, — тут какая-то психопатка. В самую полночь ей вдруг понадобился режиссер. Хотя я уверена, что ей нужна тройка не растративших свою потенцию негров-баскетболистов.

Стоун приближался к телефонному аппарату, тяжело дыша и бормоча что-то невнятное, как человек, выполнявший невыносимо тяжелую работу.

— Кто?! — воинственно прорычал он своим зычным басом, при помощи которого не раз наводил порядок на съемочной площадке.

— Эллин Грей.

— Кто?!

— Я не привыкла дважды называть себя, мистер Стоун. Однако специально для вас, учитывая, что вы все еще не проснулись…

— Судя по тому, как бесцеремонно мне хамят, у аппарата вы, мисс Грей?

— Я знаю, что Заукман так и не доработал сценарий, на который имел виды ваш продюсер. И вам срочно нужен другой, по-настоящему сногсшибательный сюжет.

— Шеффилд написал его, восседая на электрическом стуле?

— Шеффилд казнен, и это не повод для зубоскальства, мистер Стоун.

— Казнен?! Уже казнен?! А ведь никаких официальных сообщений…

— Все официальные сообщения по этому поводу исходят от меня. Он казнен вчера вечером.

— Вот оно в чем дело!

— Не обольщайтесь: еще никто не знает, что ждет нас с вами.

— Нас с вами ждут лучшие курорты Гавай или Ямайки. Если, конечно, окажется, что сценарий, который вы написали… Я не ошибаюсь?

— Именно я. И никто другой. Не ждите, что стану хвалить вас за догадливость.

— Так вот, если сценарий, который вы написали, устроит моего продюсера.

— Он его устроит.

— Слишком самоуверенно.

— Кларка Фаррета он устроит. Я об этом позабочусь.

— О, вам известно его имя?

— Не только. Вкусы его тоже.

— Это вдохновляет. И в чем же суть вашей драмы?

— Ничего подобного в детективной киномудистике еще не случалось, это я вам гарантирую.

— В «киномудистике», говорите? — по-идиотски уточнил Стоун.

— Уверяю вас, как аристократка — аристократа.

— Действие происходит в «Рейдер-Форте», и одним из героев является Шеффилд?

— Одним из прототипов, так будет точнее. Но сюжет потрясающий. К тому же написан по событиям, о которых долго будет шуметь вся пресса.

— Шуметь, а, значит, рекламировать наш фильм, — тотчас же продолжил ее мысль кинорежиссер, подтверждая догадку Эллин о том, что, наконец-то, устами его заговорил профессионал.

— …Самую мрачную из всех историй, которые когда-либо рождались в стенах «Рейдер-Форта», — поддержала его Эллин, чувствуя, что они становятся единомышленниками и партнерами.

Стоун покряхтел, и Эллин, уже видевшая его и в качестве режиссера на съемочной площадке, и в качестве своего партнера — в постели, в одной из столичных гостиниц, мысленно представила себе, как он усиленно раздирает ногтями свой выпяченный, словно у беременной женщины, живот, словно мысли его зарождаются не в голове, а в чреве.

— И когда же мы будем иметь наслаждение лицезреть вашу рукопись?

— Завтра, к часу дня. Перешлю ее факсом.

— Что, законченную рукопись?

— Вполне пригодную для первого режиссерского чтения и для разговора с продюсером.

— Что же вы раньше молчали, когда еще только начинали работать над сценарием? К этому времени мы уже могли бы обсудить некоторые аспекты.

— Всему свое время, мистер Стоун. Кстати, вы могли бы и сами разыскать меня.

— Насколько я знаю, до сих пор в списке десяти лучших сценаристов Фриленда вы, мисс Грей, не числились.

— До сегодняшнего дня — да, не числилась. Но уже через три месяца буду возглавлять его. Точнее, возглавлять будем мы оба, поскольку на титульном листе значатся две фамилии — моя и ваша.

Джером чуть было не переспросил, но вовремя спохватился. Такие нюансы не уточняют — по крайней мере, до подписания договора о них обычно не переспрашивают. Их воспринимают как должное. Каждому сценаристу приходится прозрачно намекать на соавторство, но даже тогда он проявляет демонстративное непонимание сути проблемы.

Стоун уважительно помолчал. Он умел ценить деловые отношения и никогда не стремился обострять их.

— Согласитесь, что эта формальность сразу же объединит наши интересы и усилия. Еще не видя сценария, я уже готов поверить в ваши способности, мисс Грей. Тем более что о вас ходят легенды, как о талантливом секретаре Шеффилда.

— Вы хотели сказать «о соавторе».

— «О соавторе?» — На сей раз можно и переспросить. Он был явно озадачен. О чьем бы то ни было соавторстве — когда речь заходила о таком маститом писателе — слышать ему не приходилось. И уж конечно же имя некоей секретарши Эллин Грей на титулах Шеффилдовых сценариев не просматривалось.

— Все годы нашего сотрудничества с Шеффилдом я выступала в роли не только секретаря, но и… неназванного соавтора. Смиритесь с этой банальной мыслью.

— «Неназванный соавтор». Это уже ближе к «протоколу» нашей встречи.

— Значительно ближе, нежели вы предполагаете. Несмотря на то что Шеффилд не любил афишировать наше творческое содружество.

— Предпочитая сосредотачиваться на сугубо женских достоинствах.

— Простим ему это. Кажется, мы остановились на моих литературных способностях?

— …В которые уже готов поверить.

— Учитывая, что в ваши я поверила значительно раньше, иначе сразу же обратилась бы к Вильяму Робертсу, который приглашен в Голливуд и который желал бы прибыть туда, имея в портфеле нечто неподражаемое. В своем абсолютно пустом портфеле.

Стоун недовольно посопел в трубку, отлично понимая, что его стараются шантажировать, пусть даже таким вот, деликатным образом.

— Кроме всего прочего это было бы еще и непатриотично. Я уж не говорю о том, что Робертс тем и знаменит, что способен испоганить любой, самый талантливый сценарий.

— О чем в Голливуде пока еще не догадываются, — ужалила его Эллин.

— Всему свое время.

— Только понимая это, еще раз повторяю, что завтра сценарий будет на вашем столе. И еще. Объясните своей супруге, что я все еще не ваша любовница, а всего лишь деловой творческий партнер.

— Супруге объяснить это было бы куда проще, — полушепотом ответил Стоун, очевидно, воспользовавшись тем, что женщина отправилась в туалет или ванную. — Но в том-то и дело…

— В таком случае, приношу свои извинения, — хихикнула Эллин. — Никакой сценарий не стоит того, чтобы стаскивать режиссера с главной героини. Это не по-божески.

— Мисс Грей!..

— Нет-нет, я вполне солидарна с вами.

— Да я не об этом. Просто искусство для меня важнее, — амбициозно возразил Стоун.

— В вашем возрасте подобное заявление уже никого не удивит. Скорее, наоборот, заставит задуматься и усомниться в ваших возможностях — и в искусстве, и в сексе.

— …И потом, нынешняя моя женщина… — чуть притишил он голос, — она вряд ли потянет даже на массовку.

— С этого бы и начинали, — победно уличила его Грей. — А то «искусство для меня важнее»! Я ведь собираюсь пригласить вас к себе, а когда в лицо тебе бросают «искусство для меня важнее…», поневоле задумаешься: стоит ли тратить время?

Стоун вновь мужественно промолчал, рассчитывая, что таким образом ему удастся угомонить взбудораженную собеседницу. Он не сомневался, что у Грей действительно имеется некий сценарий, и если бы она выполнила свою угрозу и подалась с ним к Вильяму Робертсу… он, Стоун, не то что ей — себе этого не простил бы.

— Насколько я понял, есть смысл побывать у вас на Рейдере, — молвил он, почувствовав, что пауза позволила Эллин поумерить свой пыл. — В принципе я готов. Особенно если речь идет о соавторстве.

— Пока что совершенствуйте свое… «искусство». Нам с вами оно еще пригодится, — соблазнительно рассмеялась Грей. — А дело, ради которого решилась потревожить вас, как всегда, потерпит до утра.

— То есть утром вы еще позвоните мне?

— Если только у вас хватит мужества дождаться моего звонка и вы не позволите себе уснуть…

— Так все же… — начал было Стоун, но в это время прозвучал настойчивый звонок в дверь.

«А вот и миссис О’Ннолен, — с трепетной злорадностью молвила себе Эллин. — Ничего, сейчас я ей устрою. Извержение Везувия покажется ей детским всхлипом».

— Извините, Стоун, какое-то время мне будет не до вас.

— Что-то произошло? — насторожился режиссер.

— Ко мне тут пришли. С неожиданным визитом.

— Кто, черт возьми?! Неужели посреди ночи?

— Не думайте, что только вам приходится совершенствовать свое искусство ночных баталий. Время от времени мне тоже выпадает заниматься этим.

— Так испортить феноменально-романтическое начало сюжета! — ревниво огорчился Стоун.

Уже в полицейском управлении Нэвэл вдруг опять вспомнил о некоем разжалованном следователе — германце Герберте Вольфе. Вся эта история с Согредом не волновала его, уже хотя бы потому, что не могла доставить лично ему каких-либо неприятностей.

Подполковник не знал, насколько в этом деле была замешана мисс Грей, но предчувствие подсказывало, что без этой сатанистки здесь не обошлось. Если так, то он вынужден быть признательным ей: кто бы еще столь безболезненно и основательно расчистил ему путь к креслу начальника тюрьмы, а заодно, и к чину полковника? А вот появление на Рейдере упрямца-следователя, основательно заподозрившего Грей в качестве соучастницы Тома Шеффилда… совершенно разрушало его представление о мире и спокойствии, которые должны будут установиться на острове.

— Послушайте, майор Оксен, — вызвал Нэвэл своего заместителя. — Как-то, за кружкой пива, вы похвалялись, что в Кадене — есть такой горный городишко на материке — служит ваш однокурсник по полицейской школе.

— Было такое, — признал худощавый, подтянутый майор. — Правда, теперь он уже начальник полиции.

— С каких пор?

— Около года.

— Можете считать, что вам слегка не повезло: вы станете начальником рейдерской полиции только через неделю.

Лицо майора удлинилось и покрылось подозрительной бледностью.

— Я никогда не стремился к этому, господин подполковник. Я — офицер, и привык выполнять приказы, не помышляя о том, чтобы…

— Помню, помню, что больше всего вы опасаетесь, как бы я не заподозрил вас в подсиживании. Уверяю: вам блестяще удавалось развеивать подобные подозрения. А теперь я сделаю все возможное, чтобы через неделю-другую вы действительно заняли этот кабинет. Если только мне удастся занять кабинет Согреда.

— Я так и решил, что вам удобнее будет перейти в крепость.

— Но все это не для разговоров в других кабинетах.

— Намертво, — господин подполковник.

— Тогда потрудитесь связаться с вашим другом…

— Подполковником Заргеданом.

— …И сказать ему, что с ним хочет побеседовать ваш друг, подполковник Нэвэл… Вы ничего не имеете против того, чтобы я оказался в числе ваших друзей?

— Я никогда не причислял себя к вашим друзьям, — поиграл желваками майор. Этого педанта трудно было расшевелить: в любой ситуации он оставался суровым служакой. Возможно, даже в постели, с женой. — Но всегда почитал вас, как отличного офицера полиции. Этого вполне достаточно, чтобы я имел все основания отрекомендовать вас Заргедану именно так, как вы предполагаете.

То связь не срабатывала, то Заргедана не оказывалось на месте… Однако Нэвэл не отступал и через полчаса ему все же удалось выловить главного полицейского Кадена где-то за городом, на горной дороге.

— Здесь подполковник Нэвэл, начальник полиции острова Рейдер, — представился он еще раз, хотя майор уже представил его.

— Оксен как-то рассказывал о вас, подполковник. И, что меня больше всего удивило, не жаловался. Мои бездельники плакались бы на меня, как монастырские сироты. В чем проблема, подполковник?

Прежде чем ответить, Нэвэл кивком головы приказал майору оставить его наедине с телефонным аппаратом.

— Говоря о подчиненных-жалобщиках, вы, очевидно, имели в виду, прежде всего, этого германца, лейтенанта Герберта Вольфа?

— Вольфа? — насторожился Заргедан. По тону он уловил, что Нэвэл тоже не в восторге от этого типа. — Так он уже и вам известен?!

— Просто несколько дней назад здесь, у меня в гостях, побывал генерал Лейс.

— Он совершает столь дальние рейды? — вновь вернулось к Заргедану его иронизированное настроение.

— Заместитель министра родом с Рейдера.

— Вот оно что! Не знал. Можно предположить, что вам повезло?

— И мы вспоминали об этом, как его… Вольфе. — Нэвэл умышленно выдержал паузу, давая возможность своему коллеге поинтересоваться, что из этого следует.

— И что же генерал? — уловил суть его уловки Заргедан.

— Отзывался о нем, как о самом отвратительном типе, какого только знал. Министр, кстати, того же мнения.

— А вы, подполковник?

— Прислушиваюсь к тому, что говорит мой земляк.

— Тогда в чем суть вашего звонка?

— Все еще не поняли?

— Этот бездельник жаловался заместителю министра на свою жизнь? — Нэвэл мысленно просветлел. Коллега подсказывал ход, до которого он сам не додумался. Он позвонил в Каден не для того, чтобы попросить об усмирении.

— Наконец-то вас осенило, подполковник Заргедан.

— Жаловался, значит?

— Генерал чуть было не создал комиссию по расследованию его жалобы. Но поскольку я знал, что вы — однокурсник майора Оксена… Словом, я отговорил его от этой затеи. Резонно решив, что вы сами разберетесь с этим волком.

— С шакалом, — уточнил Заргедан.

— Так разберитесь же с ним так, чтобы у него отпала охота жаловаться на службу.

— А что та адвокат, которую он пытался засадить в тюрьму?

— Вы — смышленый парень, подполковник, — сошел Нэвэл на откровенную фамильярность. — Я ожидал, что спросите об этом сразу же, как только узнаете о приезде генерала. В том-то и дело, что она прибыла сюда на вертолете вместе с Лейсом. Подробности, я думаю, вас не интересуют.

— Нет, конечно. К чему?

— Благоразумно.

— Значит, она прибыла с генералом…

— О лейтенанте Вольфе генерал завел разговор только потому, что знал: мой заместитель и вы — старые друзья.

— Вы раскручиваете меня, как уличного пройдоху на перекрестном допросе, — признал Заргедан. — Поэтому вынужден отдать вам должное.

— После чего генерал воздаст должное вам, подполковник.

— Никогда не следует забывать, что этот мир населен людьми, а не ангелами, — философски завершил их диалог Заргедан. — Особенно это ощущается здесь, в Кадене, в этом питомнике контрабандистов.

Положив трубку, Нэвэл несколько минут сидел, глядя в потолок.

«Кажется, ты начинаешь действовать, как заправский мафиози, — сказал он себе после очистительного бездумья. — А ведь до сих пор оставался одним из немногих порядочных полицейских. Честных полицейских. Похоже, что эта островная леди Эллин Грей способна втянуть тебя еще и не в такие игрища».

Герберт Вольф отлеживался в своей скудно меблированной комнатушке, которую он снимал в эмигрантском квартале Кадена. В этом затерянном в горах, полузабытом Богом и властями городишке он чувствовал себя, как в пожизненной ссылке. И все вокруг: обитатели нищих кварталов, местная мафия, уличные заводилы и даже полицейские, ни на день не давали ему забыть, что он изгнан из столицы. Что полицейским начальством Готсмауна и округа он нелюбим и что рассчитывать ему здесь не на что.

Вчера его вновь жесточайше избили. Подкараулили, когда поздно вечером возвращался с дежурства, сбили с ног и футболили до тех пор, пока не потерял сознание. Исходя из того, что его не покалечили и вообще избивали профессионально, да и пистолет не отобрали, Вольф определил, что этим избиением руководил кто-то из полицейских чинов. Которому не хотелось превращать его «воспитание» в громкий скандал. К тому же лицо одного из нападавших показалось ему очень знакомым. Он уже встречался с этим человеком в коридорах полицейского управления.

«Когда-то я уже видел эту рожу. Я ее видел, три пули ему в печень! — импульсивно пытался крушить кулаком мощную кирпичную стену своего лежбища. — Это все было подстроено. Все заранее спланировано. Если бы я взялся за оружие, они, наверняка, убили бы меня. Может быть, они только и ждали, чтобы я схватился за кольт. После этого меня, конечно же, обвинил бы в том, что я пустил его в ход незаконно, во время ссоры из-за ревности, или что-то в этом роде. Недостатка в лжесвидетелях не было бы».

Герберт попытался повернуться на правый бок, но резкая боль в позвоночнике вновь заставила его замереть. Все еще лежа на спине и пытаясь силой воли погасить разгорающуюся боль, он запрокинул голову и посмотрел в окно. За время, которое Вольф прожил здесь, солнце над городишком появлялось не более четырех раз. Над долиной, в которой прятался Каден, основанный когда-то давно каторжанами и ссыльными, почти всегда нависала серая пелена тумана, сквозь которую лучи солнца пробивались, как лучи далекого прожектора — сквозь пелену смога.

Более непригодного для жизни места в этой теплой солнечной стране просто невозможно было подыскать. Но у Герберта не оставалось выбора. Впрочем, какой-то выбор все же существовал. Когда в беседе с глазу на глаз генерал Лейс предложил ему: увольнение из полиции или ссылка в затерянный в горах городишко, где только недавно, в перестрелке с контрабандистами, трое полицейских было убито, Герберт конечно же вынужден был согласиться на Каден. Его понизили в чине до лейтенанта и направили сюда, без права заниматься работой в органах следствия. Но и с этим он вынужден был смириться. Хотя отлично понимал, что в столице его попросту подставили.

На самом деле, никаких связей с наркобизнесменами за ним не числилось. Показания двух задержанных где-то здесь, неподалеку от Кадена, во время перехода границы, наркокурьеров, согласно которым он якобы являлся одним из людей наркобосса и даже находился у него на ставке, были оплачены тем, что эти двое отделались минимальным сроком заключения, легким испугом.

— И все из-за этой проклятой сексоманки Эллин Грей, — вслух прохрипел Герберт. В свои тридцать два он так и не создал семьи. Одиночество часто заставляло его превращать в собеседника самого себя. — «Какого черта ты тогда вцепился в нее?! Хотя… ты ведь не мог знать, что Грей — одна из любовниц генерала Лейса. И что однажды на своей загородной вилле генерал уложил ее в постель приехавшего к нему в гости министра. И что у этой стервы в каждой столичной газетенке по любовнику. Что за нее вступится весь лесбиянский истэблишмент Готсмауна…»

Герберт ощупал пальцами ссадины, оставшиеся на его лице, и взмолился, чтобы они не превратились в шрамы. Утонченное арийское лицо — единственное, что еще заставляло его как-то поддерживать свое достоинство. Квартал был нищенским, существование его — полунищенским, а полицейская форма в гнезде контрабандистов и бывших каторжан вызывала презрение и ненависть.

«В этом горном концлагере все считают тебя подсадным. Долго ты здесь не продержишься. — Герберт потянулся за бутылкой вина, сделал несколько глотков и ощутил, что на вкус оно сладко-соленоватое. „С кровью“, — понял он. Десны все еще кровоточат. — Нет, долго тебе здесь не протянуть. Нужно что-то предпринимать».

Положение его действительно было сложным. Начальник городской полиции убедил себя, что Вольфа подослали, дабы собрать на него компромат и сковырнуть — оказывается, такой прецедент здесь уже был. Поэтому он вежливо «покусывал» его. Прочие полицейские проявляли свое неуважение к нему в еще более откровенной форме, хамили и издевались, как могли. В то же время люди из мафии подозревали, что он заслан в Каден командованием особого отряда по борьбе с наркобизнесом. А для обитателей любого квартала, в котором он мог поселиться, полицейский из столицы вообще превращался в бельмо на глазу.

Трубку Вольф поднял только потому, что решил: звонят из управления полиции.

— Выжил? — прогромыхал хриплый пропитый бас.

— С кем я говорю?

— Радуйся, что все еще способен говорить. Живуч ты, как пес.

— А ты ожидал, что сдохну? — огрызнулся Герберт, понимая, что настаивать, чтобы собеседник все же представился, нет смысла.

— Идиот, если бы мы хотели загнать тебя в могилу, мы загнали бы в нее живьем. Мы же всего лишь хотим спокойно делать свой бизнес. Убийство полицейского офицера — это пресса, требования парламентской оппозиции усилить борьбу с наркобизнесом, бригада следователей, комиссия Министерства внутренних дел…

— А ты, оказывается, газеты иногда почитываешь, — съязвил Герберт. — В высоких материях разбираешься.

— Просто мы предпочитаем иметь дело с полицейскими-самоубийцами. Если не хочешь, чтобы тебя футболили каждый вечер, истрать одну из пуль. Казна простит тебе такое расточительство. Похороны берем на себя. Это будут похороны, подобных которым Каден еще не знал.

Вольф зло выругался, швырнул трубку на рычаг и, вновь запрокинув голову, по-волчьи взвыл. Он понял, что попал в западню. Капкан защелкнулся на его горле, и весь городок теперь с наслаждением будет наблюдать, как он задыхается.

Лейтенант осознавал, что положение у него действительно безвыходное. Никакое его прошение о переводе по службе в другой город удовлетворено не будет. А если бы и перевели, то что изменится? Та же полиция и та же мафия. Если же он откажется от мундира, ему придется идти в мафиози. Наемным убийцей. Кто при нынешней безработице примет на более или менее приличную работу бывшего полицейского?!

Телефон молчал. Нет, второй раз они звонить не станут. Избить — да, избить могут еще сегодня. У них это просто. «Тебе еще повезло: у тебя есть оружие, которое можешь носить на вполне законном основании. И потом, тебя охраняет „полицейский статус неприкосновенности“, о существовании которого стараются не забывать даже отпетые уголовники. Но ведь множество других людей в этом крае не защищены ни оружием, ни статусом. Впрочем, что тебе до других?!»

Портупея висела на спинке кресла так, чтобы в любое время мог дотянуться до нее. Расстегнув кобуру, Герберт извлек пистолет и с непосредственностью подростка осмотрел его. Оружие всегда пленяло Вольфа. Оно символизировало власть над миром. И эта иллюзия послужила одной из причин, по которой он, сын фермера из глухой деревеньки на юге Фриленда, подался в полицию. Возможность законно обладать оружием и возможность властвовать.

Однако время иллюзий прошло. К власти над миром он уже не стремился, а власть над собой сконцентрировалась в свободе выбора: петля или пуля?

«А что, пожалуй, этот кретин прав: если во время загородной прогулки я истрачу казенный патрон на себя, то подобное расточительство мне простится».

Эллин Грей понимала, что сейчас, когда с писателем Шеффилдом было покончено, нужно как можно быстрее занимать его, как любил выражаться сам Том, «творческую нишу». Но для этого следовало легализоваться, ведь о ней, как о писательнице, пока никому ничего не известно. Адвокат Шеффилда, его личный секретарь и любовница — в этих ипостасях общество восприняло ее давно и даже успело смириться с ними, но теперь этого недостаточно. К тому же она хотела творчески монополизировать всю информацию, относящуюся не только к его литературному наследию, но и к пребыванию в тюрьме «Рейдер-Форт», к суду над ним, а также — к его восшествию на «электрический престол».

Ну а реализовывать этот сценарий она решила с помощью местной газетной «магнатки», мисс Валерии Удайт, с которой уже успела немного, буквально мельком, познакомиться.

Для начала она позвонила Удайт в редакцию газеты и попросила принять на электронной почте информацию, связанную с казнью Шеффилда.

— Перебрасывайте ее нам, — охотно согласилась на сотрудничество Валерия, — в ближайшем номере опубликуем. Однако этого мало. Что вам мешает предложить нашему изданию большую аналитическую статью об этом литературном оборотне, погубившем ради сюжетов своих произведений стольких невинных людей? И какой еще газете, кроме нашей, островной, само Небо повелело стать первопечатницей этого документального детектива?

— Предложение принимается. Тем более что судьба этого «оборотня», как вы изволили выразиться, уже освещена мною в киносценарии, работа над которым уже по существу завершена, и теперь…

— Простите, мисс Грей, — резко прервала ее Удайт. — Сценарий, могу поклясться, вы еще никому не предлагали, и даже не обещали предложить.

— Почему же с его идеей, точнее, с творческой заявкой на сценарий, уже ознакомлены режиссер и продюсер…

— То, что вы до сих пор молчали об этом, упорно не обращаясь точно с таким же предложением ко мне, — не делает вам чести.

— Просто я терпеливо выжидала, когда смогу заговорить в полный голос. То есть — да простят меня Господь и дух Шеффилда — когда будет казнен мой бывший шеф. Мотивация вам понятна?

— И вполне приемлема.

— Но сказанное мною — не для прессы.

— В чем можете не сомневаться. Однако, спрашивая, не предлагали ли вы кому-либо сценарий, я имела в виду не постановку фильма, а его публикацию.

— Сценария?!

— А что?

— Да кто теперь публикует сценарии? В былые времена — да, такой вид рекламы, а заодно — и дополнительной прибыли, существовал.

— Вы правы, сценарии публиковать теперь не принято. Но мы нарушим эту традицию, швырнем его на прилавки еще до появления картины. Ведь случай-то уникальный, имя в литературе известное. Тем более что за перо взялась личный секретарь и адвокат Шеффилда.

Они обе были до предела возбуждены и вели себя, как две заговорщицы, взломавшие сундук богатого мертвеца. Сейчас им открылось не только целое состояние, но вместе с ним и целый мир — заманчивый, неизведанный, в который они вступали союзницами. Это вдохновляло.

— Признаюсь, мне просто в голову не приходило предлагать сценарий кому бы то ни было, кроме, разумеется, режиссера и продюсера.

Удайт облегченно вздохнула: она не любила уступать никому и ни в чем.

— Можете считать, что это пришло вам в голову только что. Обещаю издать его, после публикации в газете, отдельным изданием, тиражом пятьдесят тысяч экземпляров.

— Прогореть не боитесь?

— Риск, конечно, присутствует. Но минимальный. Я бы даже сказала так: в данном случае расчет сильнее риска.

— Кажется, наметился новый коммерческо-творческий дуэт: Удайт-Грей? Или, может, я не так поняла вас?

— Все правильно! Все именно так! Когда я смогу получить рукопись сценария?

— Завтра к вечеру. После того как выставлю соответствующие условия режиссеру и продюсеру. Попытаюсь объяснить им, что публикация в прессе и появление книги — лишь подогреют интерес к фильму.

— Но издательские права на рукопись сценария остаются за мной, — голос Валерии стал еще повелительнее. — Сожалею, что не решаюсь взять на себя финансирование фильма. Тут уж не рискую. Совершенно новое для меня дело. Но что касается книг…

— Вы действительно уверены в своих финансовых возможностях, миссис Удайт?

— Настолько, что подумаю, стоит ли впредь мараться с газетенкой. Не лучше ли развернуть здесь, на Рейдере, книгоиздание? Ваши книги, книги Шеффилда с вашими предисловиями и под вашей редакцией… Не беда, что мы на острове. Со временем мы превратим его в центр литературной жизни Фриленда. В международный центр, где будут проводиться симпозиумы пен-клуба, литературоведческие конгрессы; создадим фонд развития литературы. Построим отель «Парнас» или «Богема», где в номерах, с видом на океан, будут работать писатели из многих стран, поскольку это будет престижно. Для писателей всего мира поработать, или хотя бы потусоваться, на Рейдере будет значить то же самое, что для художников — выставиться в Лувре или потусоваться на Монмартре. Постепенно весь этот островок превратится в литературно-сценарную Мекку — со своим издательством, творческим центром, а возможно, и киностудией.

— У вас безудержная фантазия, Валерия. Но признаюсь: ход мыслей мне нравится.

— Я тоже честно признаюсь, что не нашла себя ни в литературе, ни в журналистике. Ну не случилось оказаться в стае избранных. Зато издательский бизнес — это мое! Убедила? Начинаем вместе, Эллин?!

— При условии, что заключите договор на издание, по крайней мере, первых десяти моих романов.

— Ва-ших?! Я не ослышалась?

— Как не ослышались, внемля исповеди казненного Тома Шеффилда, чьи произведения в нашем с вами издательстве — «В стае избранных», а что, неплохое название! — станут появляться лишь постольку, поскольку они могут удовлетворить ностальгические порывы некоторых его бывших почитателей.

Несколько секунд Валерия взвешивала ее слова, пытаясь понять, насколько это важно для Эллин, чтобы «лишь постольку»?..

— Кажется, мне становятся понятными ваши условия, мисс Грей.

— Понятными или приемлемыми?

— И то, и другое.

— Итак, договор на издание первых десяти романов?

— Я всего лишь сказала, что мне становятся понятными и… приемлемыми — в общих чертах, естественно, — ваши условия, — заметно заколебалась Удайт. — Из этого не следует, что я сейчас же готова подписать договор. То есть в принципе… Но подумать, посоветоваться… Вы ведь — не Шеффилд. Ваше имя пока мало что говорит читателю…

— Что вы там мямлите, Валерия? Кажется, только что вы угрожали превратить Рейдер во всемирный творческий центр «Стаи избранных». Так вот, мои десять романов — первые десять! — и есть то Эльдорадо, на котором появится фундамент ваших грез.

— В течение какого времени? — все еще не очень-то уверенно поинтересовалась Удайт.

— Ну, скажем, четырех лет.

— Это нереально. Вы — не профессионалка. Навевать сюжеты романов такому мэтру, как Шеффилд, это одно, а превращать сюжеты в романы — совершенно другое.

— Очень даже реально.

— Что ж, это ваши проблемы. Если их окажется не десять, а двенадцать, то, думаю, это нас не разорит.

— Прессу и коммерческий успех я вам гарантирую.

Удайт уважительно помолчала. Она приходила в себя. Еще несколько минут назад она проснулась с мыслью о том, что на острове делать ей уже, собственно, нечего. Получив семь лет назад огромное наследство, позволяющее безбедно жить даже на проценты от акций, она умудрилась перессориться с журналистской элитой Оттавы, оставить Канаду и купить один из лучших особняков Рейдера, откуда происходил ее дед, крупный судовладелец Карл Удайт. Здесь она решила открыть свою газету, намереваясь превратить ее в самую популярную во Фриленде, чтобы затем, на волне этой популярности, скупать другие фрилендские издания.

«Газетный магнат из далекого острова Рейдер», «Океанский газетный спрут», «Владычица массмедиа Фриленда» — в таких выражениях чувств должна была встречать ее восхождение шокированная пресса не только Фриленда, но и Канады, к основным изданиям которой она тоже намерена была проявить самый пристальный интерес.

— В отличие от Шеффилда, я не буду претендовать на авторство ваших романов. К тому же уверена, что мы добьемся успеха. Завтра же я объявлю о создании «Издательского дома Валерии Удайт». Под названием «В стае избранных». Этот издательский дом будет иметь самую престижную в Западном полушарии литературную премию.

— Стоит ли ограничиваться только этим полушарием?

— Не могу же я сравнивать ее с Нобелевской, — мрачно усомнилась будущая предводительница «Стаи избранных».

— Почему столь категорично?

— Ну, знаете… — совершенно опешила Удайт. Она уже не сомневалась, что Грей не шутит.

— Странно, что до сих пор я как-то не очень обращала внимание на ваше присутствие на острове. Единственное, что бросилось в глаза, — удивительно красивая женщина, столь же сказочно богатая, но почему-то решившая обречь себя на прозябание на Рейдере.

— Я тоже покорена вашей красотой, мисс Грей, — выделила главное для себя из ее слов. — Несколько ближайших вечеров мы, очевидно, проведем вместе. Если, конечно, не возражаете. — Эллин услышала, как у Валерии перехватило дыхание. Она явно волновалась, опасаясь, что Грей может отказать ей в этом удовольствии.

— Несколько приятных — вы хотели сказать — вечеров.

— Это поможет нам лучше узнать друг друга, а заодно обсудить наши издательские дела.

— Вот именно: «заодно», — призывно улыбнулась Эллин Грей.

Повадки лесбиянки в этой скучающей брюнетке Эллин уловила сразу же, во время их первой, короткой и неприветливой встречи. Теперь же Валерия раскрывалась, не таясь. Судя по всему, она принадлежала к тем лесби-леди, для которых секс сам по себе не являлся самоцелью. Он должен был сопровождаться общими интересами, увлечениями и даже бизнесом. Что ж, это вполне соответствовало авантюристичной натуре Грей.

— Вы еще способны завершить диктовку вашей первой публикации, Эллин? — уже откровенно кокетничая, поинтересовалась Валерия.

— Компенсируя этим отказ давать интервью для вашей газеты, которым опечалила вас во время последней встречи.

— По-моему, мы отлично поняли друг друга.

— Причем поняли как раз вовремя…

Ранним утром, в одном из пригородов Кадена, мотоцикл Герберта обстреляли, однако Вольф и его напарник, сержант Семент, который сидел за рулем, даже не пытались преследовать террориста. Немного придя в себя, Герберт определил, что автоматчик укрывался на таком расстоянии, промахнуться с которого было просто невозможно. Значит, понял он, убивать не собирались. Просто в очередной раз вежливо приглашали к петле самоубийцы.

Ни одна пуля в их мотоцикл не попала, тем не менее, поднявшись из кювета, Семент поклялся, что с ним, Вольфом, на патрулирование больше не выйдет. И лейтенант не осуждал его: что ни говори, а это было третье такое нападение в течение месяца. Притом что никакой иной патрульный экипаж в течение последнего года обстрелян не был.

— Извините, сержант, это какая-то дичайшая случайность, — попытался успокоить его Вольф, вновь возвращаясь на свое место в коляске. Тропа, с которой их обстреливали, восходила на лесистый склон, пролегая по узкому извилистому каньону. Преследовать по ней в одиночку лейтенант считал безумием, а Сементу такое и в голову не приходило.

— Это не случайность, лейтенант. Просто вам на пальцах, то есть на автоматных затворах, объясняют, что здешний климат вам не подходит.

— Вас попросили передать мне это дословно? — насторожился Вольф.

Семент спокойно развернул мотоцикл, при этом он уже нисколько не опасался дальнейшего обстрела и погнал назад, в город.

— Никто меня ни о чем не просил. Уже хотя бы потому, что здесь, на этих приграничных дорогах, никто никого ни о чем не просит. Здесь «делают предложение, от которого вы не сможете отказаться». Так на языке контрабандистов и мафиози называется их черная пиратская метка.

— Но все же вы связаны с ними.

— Не пытайтесь ловить меня на слове, лейтенант, иначе мне придется пожалеть, что автоматчик палил в воздух, а не по коляске. Так не заставляйте же меня сожалеть об этом, лейтенант Вольф! — завершил сержант уже с явной угрозой. — Вам-то безразлично, как вас доконают: здесь или в подъезде вашего собственного дома. А мне хочется еще пожить.

— Мне действительно уже безразлично, — совершенно искренне согласился Вольф.

Они въезжали в индейский район, домики в котором лепились по пологому склону горы в полном беспорядке, словно вигвамы на временной стоянке кочевого племени. Да и внешне эти хибары отличались от вигвамов разве что тем, что сотворены были не из шкур, а из всего, что попадалось их хозяевам под руку.

— Неужели мои дела настолько плохи, сержант? — миролюбиво спросил Вольф после угрюмого молчания.

— Полицейские из неместных вообще приживаются у нас крайне редко. А на вас висят дела нескольких наркобизнесменов, которые проходили как «особо опасные». Кому, какому идиоту, где-то там, в столице, пришло в голову отправить такого полицейского в Каден? Это же безумие!

— Мне бы не хотелось произносить имя этого идиота.

— Можете произнести, да только я все равно не расслышу. Мне это ни к чему. Здесь не столько ценится умение слышать, сколько умение… не слышать.

— Тогда я одного не пойму: почему меня до сих пор не убили?

— Не такая уж это загадка, лейтенант, — проворчал Семент.

— Да, вам известно объяснение? Чего же вы молчите?

— Придет время… — еще глуше проворчал непомерно тучный приземистый сержант.

— Время вашего объяснения или время убийства?

— Они могут совпасть.

Вернувшись в полицейское управление, Вольф написал рапорт о нападении, но только об этом, вооруженном, ни слова не обмолвившись о вчерашнем избиении его, и, оставив бумагу в приемной начальника, отправился в бар «Черный бык» выпить пива. Кобуру он при этом расстегнул, дав себе слово пристрелить каждого, кто посмеет напасть на него или хотя бы слегка оскорбить. И его действительно оскорбили, но сделали это в такой форме, что браться за оружие он не смог.

— Извините, лейтенант, — появился у его столика сам владелец бара, вечно чем-то напуганный, оглядывающийся по сторонам никарагуанец, — но меня предупредили, что если вы еще раз появитесь здесь, мой бар взлетит на воздух. Не думаю, чтобы это была всего лишь пустая угроза.

— А кто тебя предупредил об этом? — схватил его за грудки Вольф. — Я здесь никого не видел.

— Об этом меня предупредили еще вчера, после вашего посещения.

— Кто-то из местных мафиози?

— Если бы мафиози, меня это не так пугало бы. С ними я научился ладить. — Никарагуанец пугливо осмотрел абсолютно пустой бар и, склонившись к уху лейтенанта, прошептал: — На этот раз предупредил полицейский. А никогда не знаешь, чего от них, от ваших то есть, можно ожидать.

— Это была шутка, Николас. Пошутил кто-то из моих друзей. Принеси пива. Две кружки. Я буду сидеть здесь до закрытия.

— Так могут пошутить мафиози. Полицейские же так никогда не шутят. Их угрозы сбываются, как бич божий.

В ответ лейтенант саркастически ухмыльнулся. О возможностях полицейских Кадена он был несколько иного мнения.

Едва Николас поставил перед ним две кружки с черным густым пивом, как появился все тот же сержант Семент.

— Вас вызывает к себе начальник городской полиции, лейтенант.

— С какой стати?

— Не задавайте мне вопросы, отвечать на которые я не уполномочен, — неожиданно резко отреагировал сержант. И это сразу же насторожило Вольфа.

— Я-то подумал: коль уж вас уполномочили вызывать меня к начальнику полиции…

— Единственное, что я могу — так это подбросить вас на мотоцикле.

Вольф пристально посмотрел на стоявшего неподалеку владельца бара. «Этот?» — спрашивал его взгляд. Однако Николас демонстративно отвернулся. «Этот, — понял Герберт. — Хотелось бы только знать, кто именно решился стоять за таким ничтожеством».

— Подполковник подождет. Присядьте, сержант, вторую кружку я заказал в ожидании вас.

— Меня? — Садясь напротив Вольфа, Семент исподлобья, испепеляюще метнул взгляд на застывшего за стойкой Николаса. — При всей своей бедности, лейтенант, свою кружку пива оплатить я еще в состоянии. Но, чтобы не обижать вас…

— Обижать меня не стоит, вы правы.

Припав каждый к своей кружке, они скрестили взгляды, как клинки. Николас же оперся ладонями о стойку и наблюдал за ними, словно рефери, готовый в любое время переметнуться через ограждение и разнять единоборцев.

Расплатившись, Герберт первым вышел из бара, давая возможность сержанту слегка подзадержаться, чтобы выяснить отношение с Николасом. Однако тот рискнул задержаться лишь на столько, чтобы вновь пронзить никарагуанца испепеляющим взглядом.

— Я решил, сержант, что отныне пить пиво в этом баре буду только с вами.

— С чего такая щедрость?

— Плата за гарантию, что «Черный бык» взлетит в воздух вместе со мной. — А уже садясь в коляску мотоцикла, добавил: — Только бармен Николас здесь ни при чем. Оставь несчастного никарагуанца в покое.

— Странно, с чего это вдруг вами опять начали интересоваться в Министерстве внутренних дел? — отомстил ему Семент. — Не к добру это, лейтенант, не к добру.

— В последний раз мною интересовались там, представляя к награде и одновременно повышая в должности.

Руины крепостного замка восставали на вершине горы как видение, проступающее из параллельного мира. Посреди небрежно разбросанных одно— и двухэтажных коттеджей они казались совершенно нереальными, и, поднимаясь к ним по давно забытой, усыпанной камнями дороге, Эллин подсознательно опасалась, что этот мираж развеется, как только преодолеет последний вираж серпантина.

Оглянувшись, она увидела на противоположном холме остатки маяка и вспомнила, что Последнее Пристанище зарождался именно там, у его подножия. Но с годами поселок разрастался и, по прихоти романтиков-самоубийц, не концентрировался вокруг маяка, а наоборот, все дальше отходил от него, подступаясь к руинам замка, словно бы искал защиты под его иссеченными градом осколков стенами.

Эллин уже много знала о Последнем Пристанище, трижды побывала в поселке, но все же ее не покидало ощущение, что по-настоящему открыла его для себя только сейчас. Возможно, потому, — объяснила себе, — что лишь сегодня явилась сюда, имея конкретную цель, проявляя к поселку, и в частности к этому замку, истинный интерес.

— Так эти руины и в самом деле вдохновляют вас? — спросила она молча шагавшую вслед за ней виконтессу Валерию Удайт.

Обе они были одеты в брючные костюмы цвета хаки, только Эллин решилась упрятать часть ржано-золотистых волос под форменную кепку «а-ля Фидель Кастро», а Валерия предпочла сохранить выложенную из смолисто-черных, кое-где уже подернутых дымкой седины волос вычурную прическу.

— Лично для меня — нет, — блеснула зеркальностью защитных очков Валерия. — Но интригует, с какой непосредственностью они вдохновляют вас, Эллин.

— А что, чудесное местечко. С трех сторон океан, с четвертой открывается часть залива и лагунное озерце. Говорят, что этот бург[2] был возведен еще до появления крепости.

— Он и был первой крепостью Рейдера. Но не думаю, чтобы предметом вашего вдохновения явились исторические экскурсы в историю замка «Рейдербург» и его мрачные руины. Приглашая меня сюда, вы так и не признались, в чем ваш истинный интерес. Приходится строить догадки.

— Я редко поддаюсь эмоциям, это вы верно заметили. И праздному любопытству — тоже. Но все же давайте осмотрим это стойбище предков, чтобы иметь о нем хоть какое-то представление, а уж затем — о деле. Насколько я поняла, до сих пор вы тоже осматривали его лишь издали.

— Руины почему-то никогда не привлекали меня. Предпочитаю нечто уцелевшее и завершенное: в виде шикарной виллы на берегу океана или дворца в центре Лондона, Парижа, Вены… Нет, — добавила Удайт уже решительнее, останавливаясь под полуразрушенной аркой ворот, — руины — явно не моя стихия. Тем более — эти, непонятно что символизирующие.

— Создавали «Рейдербург» не для роскоши и светских приемов — это очевидно, — признала Эллин. — Но, если немного напрячь фантазию и тряхнуть банковскими счетами, кое-что из всего этого нагромождения диких камней и не менее диких человеческих страстей все же можно извлечь.

Основу замка составляло огромное трехэтажное здание, построенное в суровом стиле военных казарм начала девятнадцатого столетия, все архитектурное украшение которого сводилось к готической строгости парадного подъезда и нескольких черных ходов, каждый из которых прикрывался небольшими решетчатыми башенками. Все военно-хозяйственные постройки этого укрепления своими мощными стенами то ли составляли часть обводной стены, то ли подпирали ее, придавая устойчивости при артиллерийской осаде.

Эллин сразу же обратила внимание, что главный корпус пострадал менее всего. На нем даже осталась часть черепичной крыши, да и мощные дубовые балки, черневшие на всех перекрытиях, свидетельствовали, что замок разрушался не столько от обстрелов и штурмов, сколько от времени и заброшенности. И уж, во всяком случае, обошлось без пожара.

— Хотите основать здесь родовое гнездо Греев? — поинтересовалась виконтесса, останавливаясь посреди внутреннего двора замка. Предавать руины более тщательному осмотру она не желала, отпугивал заложенный в них демонизм разрушения.

— Скорее — отель для самоубийц. Шикарный отель: с вином, оркестром, отчаянными женщинами. В котором обреченные станут прожигать остатки своих капиталов, чтобы затем уйти в мир иной с чувством того, что все, что способны были получить в этом мире, они получили. Пресыщенные и самодовольные, они будут растаивать в небесах, как стая лебедей, уходя от нас одним из наиболее романтических способов. Что вы так смотрите на меня, Валерия?

— То есть намереваетесь превратить этот мрачный форт в приют для умирающих?

— Для возжелавших распорядиться собственной жизнью по собственному усмотрению — так будет точнее. Увы, я не собираюсь созывать сюда монахинь-кармелиток и санитаров-госпитальеров. Здесь будут собираться люди, способные мужественно распрощаться с нашим грешным миром, не наводя тоски прощания ни на себя, ни на окружающих.

По неплохо сохранившейся лестнице, переступая через осколки камней и черепицы, женщины поднялись на третий этаж и осмотрелись, поражаясь красоте открывающихся пейзажей. На севере, прямо перед ними, грезил неосознанной вечностью упоенный штилем океан, бирюзово-седая поверхность которого была усыпана рыжевато-зеленым бисером островков; в южной части острова, между земной твердью и небесами, восставали башни тюрьмы-крепости «Рейдер-Форт», отсюда, издалека, кажущиеся еще неприступнее, нежели были на самом деле. А вся западная оконечность суши превратилась в декорации небольшого провинциального города, на одной из полуостровных набережных которого уже появлялись первые двенадцатиэтажные «небоскребы».

— Думаете, таковые найдутся в достаточном количестве? Я имею в виду желающих осчастливить вас своей гибелью.

— Если здесь, у подножия этой горы, уже двести лет существует целый поселок самоубийц, то почему бы не появиться еще «замку-отелю самоубийц»?

— Но это поселок моряков. Они приходят сюда нищими. Для них этот холм — как паперть разрушенного храма. Перед вами — не столько «поселок самоубийц», сколько поселок отпетых неудачников, дошедших до Последнего Пристанища с жалкими пенсионными грошами.

— Вы забыли о больных СПИДом, о вирусоносителях, для которых самоубийство — не прихоть, а суровая безысходность. Очередное самоубийство в отеле «Приют вечности» — так это будет прочитываться на первых полосах нашей с вами газеты. — «Сегодня на рассвете у подножия горы, расположенной у „Приюта вечности“, найдено тело „Мисс Америка“, ставшей еще одной жертвой „чумы XX века“» — будут взывать к миру стены этой Обители Смерти с первых страниц журнала «Обитель вечности», или что-то в этом роде.

— Звучит заманчиво.

— Все дело в том, что я ведь задумала не обычный отель. Наш «Приют вечности» станет клубом и, если хотите, своеобразным рыцарским орденом. В него будут не поселяться, а вступать, как в рыцарское братство. Здесь каждый сможет отрешиться от прошлой жизни, чтобы прожить остаток дней как бы заново. Вступительные взносы, клубные смокинги, символика, устав, ритуалы… Для желающих уйти в мир иной аскетом, будет разработана программа «самоубийцы-аскета» — с молитвенными кельями отшельников. Для желающих продемонстрировать полнейшее презрение к судьбе и смерти, «Рейдербург» превратится в настоящий рыцарский замок со всем, что только способна породить романтическая фантазия. Мы разработаем некий необычный ритуал ухода, ритуал «Предания вечности».

— «Предать себя океану» — так это называется у моряков-самоубийц из Последнего Пристанища, — заинтриговано поддержала ее мысль Валерия.

— Вот именно! Разве наличие этого поселка, с его, пусть пока еще примитивными, традициями и жутковатыми историями, не есть основание для создания здесь, в замке «Рейдербург», отеля «Приют вечности»? У этих стен будут рыдать красивейшие женщины Фриленда и его окрестностей. Сюда станут съезжаться самые титулованные неудачники Старого и Нового Света. Наша газета, — обладающая эксклюзивным правом освещать светскую жизнь «Приюта вечности», в стены которого ни один журналист-чужак не будет допущен под страхом смерти, — станет самой популярной на континенте, а ее тиражи будут вызывать мстительную зависть всех шеф-редакторов мира. И все потому, что мир возжаждет — вы слышите меня, Валерия? — прямо таки возжаждет узнать, каким образом уходят в мир иной по-настоящему сильные мира сего: спортивные и кинозвезды, отставные политики, несостоявшиеся Наполеоны и Нельсоны, некоронованные короли бизнеса и лишившиеся настоящих королевских корон бездари и тираны.

Валерия почувствовала, что Грей входит в азарт. Она стояла на балконе-бойнице третьего этажа и, вознеся руки к небесам, не говорила, а пророчествовала — на виду у океана и собственной судьбы. Она уже воспламенилась идеей «Приюта вечности» настолько, что потеряла всякое ощущение реальности, и лишь поэтому, щадя буйство ее фантазии, Валерия до сих пор не решалась вернуть свою новую подругу на грешную землю банальнейшим из вопросов: сколько все это может стоить и каким образом Эллин собирается заполучить такую сумму?

— Не спорю, мисс Грей, такие сенсации способны породить интерес к любой печатающей их газете, так что сей пункт ваших условий принимается безоговорочно. Однако я опасаюсь, что увлечение реставрацией «Рейдербурга» помешает вашим литературным планам, которые пока что привлекают меня куда убедительнее. И которые, будем надеяться, позволят улучшить и мое, и ваше финансовое положение.

— Опасайтесь другого — прослыть в моих глазах человеком, лишенным фантазии. То есть я хотела сказать: «Женщиной, лишенной фантазии» — что еще более губительно. Деньги у нас будут. Строительством займутся подрядчики. А что касается литературы, то именно с этой нашей главной целью и зарождался у меня замысел. Вы уже знаете, что большинство своих криминально-детективных романов Шеффилд писал по «сценариям, воплощенным в жизнь».

— Эти «сценарии» еще будут представлены публике и оценены в серии ваших интервью, а также в книге «Как я была адвокатом писателя-убийцы», — настоятельно предположила виконтесса Удайт.

— Что бы там ни говорили щепетильная читающая публика и присяжные заседатели, мы с вами вынуждены признать, что это были настоящие криминальные шедевры.

— Будем считать восшествие Тома Шеффилда на электрический стул — восшествием на престол короля детектива. Таких почестей не удостаивался до сих пор ни один нобелевский лауреат, при всем моем неуважении к этому титулованно-нобилирующему истеблишменту.

— Так вот, отель в замке «Рейдербург» задуман мною, как своеобразный полигон, — вцепилась Эллин руками в гранитный поручень балкона. — Сокрытый от цивилизации могучими стенами, творящий свой собственный, не похожий ни на один доселе известный землянам мир, «Приют вечности» станет тем боговозлюбенным местом, где разыгрывать потрясающие воображение драмы психологического натурализма можно будет на совершенно законных основаниях и где спектакли будут продолжаться днем и ночью. Здесь, на откровенно натуралистическом жизненном материале, станут испытывать себя самые признанные и самые непризнанные режиссеры. Здесь жесточайшими реалиями жизни будут обкатываться самые умопомрачительные концепции, приемы и средства сценического искусства. Здесь будут умирать, причем умирать в жизни, а не на сцене, — одновременно возрождаясь при этом в искусстве, — величайшие артисты мира, независимо от того, сумели ли они реализовать себя как таковые вне стен этого заведения.

— Замыслы потрясают.

— Не замыслы. Это уже не замыслы, а сама реальность. Десятки специально обученных красавиц из все тех же несостоявшихся актрис станут создавать для них роли таких неподражаемых любовниц, такую сексуальную массовку, что вся жизнь, начиная от колыбели, предстанет перед этими людьми сценическими грезами Голливуда. Всяк поступающий сюда, в зависимости от заслуг в прошлой жизни, будет титуловаться: барон, князь, герцог… Здесь будут только аристократы. И получать свои новые аристократические титулы они смогут по воле членов королевских семей, собранных здесь со всего мира в Большой Монархический Совет. Ах, с каким нежеланием многие из этих новоаристократов будут уходить из грешно-судных врат «Приюта вечности» во врата райские! Но, увы, долг и слово чести обязывают.

— Хотите сказать, что они обязаны будут «предавать себя вечности»? — очарованно уставилась на нее Валерия. — То есть ни один из постояльцев…

— Из леди и джентльменов… — уточнила Эллин. — При этом они будут именоваться «дамами» и «рыцарями смерти».

— …Не будет иметь права уйти отсюда, не приняв смерть?

— Таково условие тайной клятвы, которую примут каждый рыцарь и каждая «дама смерти», заявившие о своем желании «предать себя вечности». Это не будет касаться лишь женщин-сексангелов да прочего обслуживающего персонала, но тоже обреченного на вечное молчание.

Несколько минут Валерия смотрела на Эллин с полуоткрытым ртом. Слова, которые она не решалась произнести, мучительно зарождались в воспаленном, взбудораженном фантазиями Эллин мозгу и столь же мучительно погибали в раскаленной от волнения гортани. Однако восхищенный взор, которым она впивалась в лицо Грей, свидетельствовал, что в конечном итоге это были бы слова восхищения.

— Потрясающе! — наконец-то выдохнула она, отчаянно вертя головой и обхватывая подругу за плечи.

— Все эти драмы вначале будут печататься в очень скупой сенсационно-журналистской интерпретации на страницах нашей газеты, а уж затем становиться сюжетами ваших романов.

— …Появляющихся в вашем издательстве, которое тоже может именоваться «Приютом вечности», впрочем, кажется, я уже предлагала другое название.

— С названием мы решим, — поспешно обронила Валерия, не позволяя Эллин отвлечься от потока ее творческих грез.

— Таким образом, мы создадим целую индустрию, порождающую психонатуралистические трагедии в их самых невероятных жизненных и литературных комбинациях. Усердие нескольких литературных рабов, коим будет позволено обволакивать словесными мускулами отдельные, выстроенные мною сцены, позволит нам со временем издавать как минимум пять романов в год. И публиковать две-три сотни сенсационных сообщений, которые затем будут расходиться — на условиях оплаты услуг нашего «Рейдербург-пресс агентства» — по страницам множества иных изданий.

Несколько минут романтические покровительницы самоубийц стояли на балконе, обнявшись и все плотнее прижимаясь друг к другу. Поцелуи, которыми они обменивались, тоже становились все увлеченнее, давно развеяв тот рубеж скромной признательности и радости встречи, которыми обычно обмениваются женщины, пока еще не успевшие познать страстное влечение лесбиянок.

— С меня потребуется какая-то сумма денег? — несмело поинтересовалась Валерия, когда ноги их переплелись в эротических захватах и стало ясно, что остыть и просто так вдруг застесняться и разойтись им уже не удастся.

— Совсем немного. Ваши средства должны пойти на создание книжного издательства, которое давало бы нам доходы. Огромные доходы. Замком я займусь сама. Денег у меня достаточно. Точнее, появится вполне достаточно.

— Но, в любом случае, будем считать «Приют вечности» нашим общим владением, — томно подставила губы виконтесса, принимая на себя роль соблазненной.

— И мир еще позавидует нам и нашим идеям.

— И нашим страстям, Эллин, — прошептала Валерия, едва не задохнувшись от страстного поцелуя секс-партнерши, — нашей нежности. Ваш талант и моя предприимчивость — будут помогать нам во всем, в том числе — и в постели. Разве не так?

Запоздало выглянувшее солнце окаймляло лысину подполковника Заргедана багровым венком, в то время как сам он — громадный, медведеподобный — восседал в своем кресле, как на троне — величественный и неприступный.

— Я внимательно изучил ваш рапорт, лейтенант, — скрипел он тяжелым басом. — Гнуснейшее чтиво. Вы там, у себя в столице, и рапортов-то сочинять не научились.

Вольф попытался улыбнуться, однако израненное лицо его всего лишь перевоплотилось в болезненную гримасу.

— Я ведь для того и прибыл сюда, чтобы научиться.

— «Прибыл!» Ничего себе: «Прибыл»! Это из столицы — да в Каден! Как же, очень многие офицеры полиции прибывают сюда по своей воле! Для чего вас подсунули, мы еще выясним.

«Идиоты! Они до сих пор считают, что я подсадной!» — изумленно уставился он на подполковника.

— Не скажу, чтобы ваши рапортные стенания слишком уж растрогали меня. А знаете, почему? Потому что мне надоели бесконечные несчастья, которые приключаются с вами с тех пор, как вы оказались в Кадене. — Вольф молчал. Заргедан терпеть не мог, когда кто-либо осмеливался перечить ему. Подполковник был твердо убежден, что в его присутствии всем остальным остается только молчать. — Я имею в виду все ваши злосчастья — и те, которые засвидетельствованы вашими рапортами, и те, которые засвидетельствованы кровоподтеками на ваших скулах и бинтами на ребрах.

Вольф действительно чувствовал себя прескверно. До бинтов, правда, не дошло, однако двигаться старался так, чтобы как можно меньше… двигаться. Ибо каждое лишнее движение отдавало болью в ребрах, пояснице или в почках. Самое страшное, что и в почках — тоже.

— Что теперь прикажете делать: снаряжать полицейскую экспедицию в окрестные горы для поимки террористов, подстерегающих вас на всех пригородных дорогах?

— Да вы никогда и не решились бы на это, подполковник.

— Мне лучше знать, на что я способен решиться, а на что нет! — громыхнул кулаком по столу Заргедан. Однако на Вольфа это не произвело абсолютно никакого впечатления. Вся полиция Кадена считала, что подполковник — трус и паникер. При малейшей опасности у него начинают трястись поджилки, и нервничает он так, что уберечь его от истерики попросту невозможно. Как его трусливая душа уживалась и с телесной громадиной, и с полицейской формой — понять Вольфу не дано было.

— Так что, прикажете впредь рапорты о подобных происшествиях не писать?

— Кто сказал «не писать»? Я сказал «не писать»? Я вам этого не говорил. Как полицейский, вы обязаны… Впрочем, инструкцию вы, надеюсь, знаете не хуже меня. — Подполковник и сам, очевидно, не заметил, как напускной гнев его иссяк, и с этим исчезновением перед благородно-суровым с виду Вольфом опять предстал все тот же осторожный, трусоватый увалень Заргедан, каким его знал весь городишко.

— Ладно, не будем уточнять. Никаких рапортов писать не буду.

— Собственно, я вызвал вас не для этого. Вас разыскивали из Министерства внутренних дел. Оставили вот этот телефон, — швырнул на край стола листочек отрывного календаря. — Просили срочно позвонить.

— Кому? — поинтересовался Вольф, пробежав взглядом по цифрам.

— Этого не сказали. Но звонить придется на остров Рейдер. Тот самый, на котором располагается тюрьма «Рейдер-Форт».

— О тюрьме наслышан.

— О девице по имени Грей тоже, надеюсь, наслышаны?

— Вы имеете в виду Эллин Грей, адвоката писателя Тома Шеффилда?

— Именно ее. Звонок будет связан с ее делом.

— А я не желаю звонить кому бы то ни было по делу, связанному с этой сексуальной сумасбродкой. — Герберт вернул листик на стол и отступил на два шага от него.

Положив голову на правое плечо, подполковник долго, с нескрываемым любопытством, рассматривал лейтенанта, словно дощечку с добиблейской клинописью.

— Позвонить вы обязаны, лейтенант. До тех пор, пока вы служите в полиции, — и не просто в полиции, а в полиции Кадена, находящейся под моим командованием, — вы будете выполнять все, что прикажу я и прикажут свыше. Иначе — очередная засада из тех, которые на вас устраивают, покажется вам спасением. Я не слишком строг с вами, лейтенант?

— Добры и милосердны, как мать-настоятельница женского монастыря.

— Настоятельницы монастыря, как правило, садистки, в том числе и сексуальные, — поерзал в своем кресле Заргедан. — Это вам, как полицейскому, знать тоже нелишне. А еще я знаю, что на острове побывал генерал Лейс, о котором вы тоже, надеюсь, слышали. Именно после его визита на Рейдере заинтересовались вами и адвокатом Шеффилда, лишь недавно, кажется, позавчера казненного в известной вам тюрьме «Рейдер-Форт».

Шеффилд не числился среди личных врагов Вольфа, тем не менее он облегченно вздохнул.

— Первой нужно было казнить эту сумасшедшую.

— Сумасшедших у нас не казнят, в том-то и дело. Вам, как полицейскому, и это знать нелишне. Казнят, как правило, умников, которые пытаются усадить на электрический стул кого бы то ни было из сумасшедших этой страны. Вам, как полицейскому… Впрочем, мой вам совет: вы обязаны связаться с Рейдером. Немедленно. А вот давать или не давать какие-либо показания по поводу мисс Грей — это уже ваше дело.

— Так меня что, вызывают в качестве свидетеля? Или на допрос к следователю, занимающемуся делом Грей?

— В любом случае, вам лучше было бы многое забыть. Не зря же вас так усиленно пинали во всех подворотнях Кадена.

— Господин подполковник, вы не смеете говорить со мной в таком тоне.

— Это не оскорбление, это совет, — жонглировал карандашом подполковник, время от времени протыкая его острием свою ладонь. — Эта девица прибыла на остров на вертолете, вместе с генералом Лейсом. Однако подробности их пребывания на Рейдере ни вас, ни, тем более, меня не касаются. — Заргедан вопросительно взглянул на Вольфа. «Понимаешь ли ты, какую информацию выдаю тебе?» — спрашивали его глаза. — И еще один совет: используйте поездку на остров для того, чтобы никогда больше не возвращаться в Каден. Не волнуйтесь, все формальности, связанные с переводом, будут соблюдены без вашего присутствия здесь. Можете считать это самым мудрым советом, который я дал своему подчиненному за все время пребывания в полиции.

Подполковник поднялся, прошелся по кабинету и остановился напротив лейтенанта.

— Звонить извольте прямо отсюда, по моему телефону.

— Мне тоже кажется, что лучше будет, если вы станете свидетелем моего разговора с обладателем этого телефонного номера.

И все же, подняв трубку, он униженно посмотрел на подполковника, пытаясь заставить его выйти. Говорить при шефе о том деле, ради которого о нем вспомнили в Министерстве внутренних дел, Герберту казалось таким же «удобным», как если бы его заставляли заниматься любовью в присутствии всей полиции Кадена.

— Наверное, мне все же лучше позвонить из дому?

— Вы позвоните отсюда, лейтенант. После того как я выйду. А потом мы с вами обсудим, как вести себя дальше. Вам что, не нравится этот кабинет? Не доставляет удовольствия посидеть в моем кресле?

— Не кажитесь большим циником, нежели вы есть на самом деле, подполковник Заргедан. — Разрисованное кровоподтеками и мазками синяков, словно неудавшимся гримом, лицо лейтенанта показалось подполковнику до ярости свирепым. Человек этот был готов сейчас на все.

— Точно, нельзя было после таких побоев выпускать вас на патрулирование, — неожиданно спокойно молвил начальник полиции, направляясь к двери.

Оставшись в одиночестве, Герберт решительно подошел к креслу начальника, уселся в него и повелительно выставил на стол огромные, израненные в недавней схватке кулаки, словно ожидал увидеть перед собой кого-то, кого стоило тотчас же выставить за дверь. Несколько минут он сидел так, сосредотачиваясь и наполняясь тупой неосознанной яростью.

Вольф не желал этого звонка. Он уже сейчас ненавидел того, с кем еще только предстояло схлестнуться в телефонной дуэли; точно так же, как и того, кто только что усадил его в «начальствующее» кресло. Герберт с величайшим удовольствием пристрелил бы Заргедана вместе с сержантом Сементом, а затем взял машину и поехал отстреливать тех, кто недавно избивал его, кто унижал и измывался над ним. Он еще не представлял себе, каким образом следует истребить это воронье гнездовье, но ясно понимал, что уже созрел для того, чтобы его истребить.

«Однако ни на что дельное ты не решишься, — объявил себе Герберт гнуснейший из приговоров, которые ему как полицейскому приходилось когда-либо выслушивать в своей жизни. — Попадая в этот кабинет, в это кресло, люди превращаются в трусливых животных, опасающихся, до ужаса боящихся потерять… это кресло и этот кабинет. Впрочем, таким ты и вошел сюда, если так, справедливости ради…»

Человек, отозвавшийся на его звонок, будто на крик в пустыне, пребывал в явном подпитии. Говорил он с хмельной жеманностью гомосекса, привыкшего нравиться всем без исключения, ибо никогда не знал, кому именно в этот день понадобится в виде партнера.

— А по какому, собственно, вопросу? — поинтересовался он, когда, назвав свое имя, но не указав полицейского чина, Герберт заявил ему, что позвонил по просьбе из министерства.

— Об этом я бы хотел спросить у вас. Я верно набрал номер: триста двадцать шесть, два ноля, восемнадцать?

— Если вы по поводу сценария фильма, то этот участок Клондайка застолбили задолго до вас.

— Мне плевать на ваш сценарий и на все ваши фильмы. Мисс Эллин Грей пребывает сейчас где-то рядом? Скажите, что я из полиции. Лейтенант Вольф.

— Она принимает душ, лейтенант.

— Она не может принимать душ в это время. Позовите ее сейчас же! Услышав мое имя, она станет говорить, даже утонув в собственной ванне.

— Грозный же вы «фараон», лейтенант…

— А кто, собственно, вы?

— Кинорежиссер Джером Стоун. Слыхали когда-нибудь это имя? К слову, бывший лейтенант морской пехоты.

— Очевидно, вы проходили по какому-то из дел, связанных с наркотиками. Поскольку действительно слыхал.

Стоун зашипел, как перегревшийся, оставленный на влажной штанине утюг.

— Какие еще наркотики?! Что вы себе позволяете, лейтенант?! И вообще, что за бред? Грей нужна вам, как бывшая любовница? Так и скажите.

В эти минуты Эллин находилась в домашнем кабинете мистера Коллина. Там же пребывали подполковник Нэвэл и еще какой-то капитан, которому было поручено заниматься самоубийством Роя Согреда. Судя по всему, эти четверо совещались по поводу того, в каком свете лучше всего представить это событие перед высшими полицейскими чинами и Министерством внутренних дел. Стоуна все это раздражало. Он прибыл сюда не для того, чтобы чувствовать, что все остальные заняты черт знает чем и никому нет до него никакого дела. Когда еще случалось, чтобы он снисходил до поездки в такую глушь, дабы встретиться с автором сценария? Обычно сценаристы разыскивали его по всему Фриленду, а то и на Карибах или на Канарских островах, и ползали у его ног, как эфиопские рабы.

— Хорошо, — проговорил он голосом и тоном боевика-супермена своего последнего фильма. — Оставьте свой телефон, лейтенант. Мисс Грей побеспокоится о вас минут через десять. Если, конечно, сочтет, что беседа с вами вписывается в ее распорядок дня.

Герберт понял, что дальнейший разговор с этим типом теряет всякий смысл, покорно продиктовал номер телефона, но в последнее мгновение, буквально взмолившись, спросил:

— Простите, мистер Стоун, у вас там, на острове, что-то произошло?

— Еще как произошло.

— Что именно?

— Не уполномочен. И потом, как у вас говорят, «в интересах следствия»…

— И давно «в интересах следствия» следователь заинтересовался мисс Грей?

— Он как раз говорит с ней в эти минуты. В соседнем здании. Следователь и начальник полиции Рейдера.

— У вас это называется «принимать душ»?

— Для очень непонятливых.

— Хватит накалять страсти, мистер Стоун. Она в чем-то обвиняется?

— Мисс Грей? — пьяно рассмеялся режиссер. — Вы что, лейтенант? Кто в этой стране осмелится обвинять ее в чем-либо? Особенно сейчас. Вы видели сегодняшние газеты? Она становится звездой киносценаристики. Да и журналистики — тоже. — Стоун вдруг понял, что его обуяла страсть отмщения. Восславляя Эллин Грей, он пытался взять реванш за оскорбительное обвинение в связях с наркобизнесом, с которым он действительно давно был связан. — Это не ее допрашивают. Это она ведет здесь криминальное расследование, как личный представитель генерала Лейса. Впрочем, что вы смыслите во всем этом, лейтенант? Это у вас там, в полиции, козыряют и составляют рапорта. А настоящие дела обстряпывают на таких виллах, как вилла господина Коллина, на которой мы с Эллин сейчас отдыхаем.

— Вы — ее муж?

— Я ведь уже представился: режиссер кинопроекта, который осуществляется сейчас по сценарию мисс Грей. Точнее, режиссер большого сериала.

— То есть, я не ошибся…

— В этом невозможно ошибиться.

Последние слова позволили Стоуну с победным вызовом швырнуть трубку на рычаг и закурить дорогую сигару, коробку которых он закупил специально для поездки на Рейдер. Всякий раз, когда он попадал в провинцию, им вдруг овладевал необъяснимый аристократический снобизм. Это в столице Стоун позволял себе появляться на банкетах в тех же джинсах и свитерке, в которых метался по съемочным площадкам. А в провинцию он приезжал в смокинге, с респектабельным чемоданом и вел себя, как навестивший загородные владения английский лорд.

— Ничего, — проговорил он над уже оглохшей трубкой, — со связями Грей, ее талантом и наглостью мы заставим эту страну вздрогнуть, как при извержении вулкана.

Выпроводив Нэвэла и капитана Фьюча, Эллин вопросительно взглянула на совершенно подавленного, втиснувшегося в глубокое кресло Стива Коллина.

— Когда они появились, у меня было предчувствие, что капитан тут же защелкнет на моих руках наручники, — едва слышно проговорил Коллин.

— Обычное предчувствие тюремщика.

— Прощаю вам этот выпад, мисс Грей. Мы и так слишком многого не договариваем.

— Не «мы», а вы пока что не договариваете. Очень многое. Что вас беспокоит? Исчезновение Эварда?

— Больше всего я опасался, что кто-то из полицейских задаст мне именно этот вопрос: «Куда исчез еще один писатель — Грюн Эвард?» И если бы мне пришлось ответить: «Не знаю», дальнейшее мое признание в том, что именно я отвозил его ночью к причалу, уже не приобрело бы смысла и атрибутов явки с повинной.

— Этого вопроса я тоже опасаюсь, — вдруг призналась Грей, наливая себе извлеченного из холодильника апельсинового сока. — Конечно же вам пришлось бы сказать, что вы не в курсе. Но потом мне пришлось бы вносить изменения в сценарий. А всякая переработка сценария раздражает. Так что с признаниями пока потерпите. Скоро здесь должен появиться следователь из столицы. Эта изюминка исключительно для него.

— К счастью, подполковник вообще не настроен заниматься этим делом, — заметил Коллин. — Похоже, что он и появился-то у нас только для того, чтобы сдерживать не в меру ретивого капитана.

— Поскольку подполковник знает, что на столе министра лежит приказ о назначении его начальником тюрьмы «Рейдер-Форт». А уйти с должности начальника полиции ему хочется красиво, — объяснила Эллин, стоя со стаканом в руке посреди комнаты. — Поэтому, с одной стороны, самоубийство Согреда ему явно ни к чему. Но с другой — без этого самоубийства он никогда не стал бы начальником тюрьмы. Высший закон бредовых житейских противоречий.

— Вы — единственная, кого они совершенно не смущают. Бредовость заложена в вас от природы.

— Настолько, насколько она заложена во всякой женщине. Но, возможно, я — единственная, кого бредовость «бредовых житейских противоречий» по-настоящему вдохновляет. Ибо в любом из таких противоречий таятся неописуемые возможности для очередных авантюр.

Коллин осуждающе покачал головой. Это был жест учителя, разуверившегося в лучшей из своих учениц. В безобиднейшей из них.

— Нельзя же строить жизнь на авантюрах, милая моя. Это бессмысленно. Мне искренне жаль вас, Эллин, вы погубите свою жизнь.

— Нет, мистер Коллин, — романтично улыбнулась ему Грей. Какая прелестная у нее улыбка! Стиву уже в который раз показалось, что именно такой должна быть улыбка его дочери. Нет, он так до сих пор и не признался ей, что звонил доктор Вермейль. Считал, что это разрушило бы сложившиеся между ними отношения и даже оттолкнуло от него Эллин. Зато с каким нетерпением и в то же время с каким страхом ожидал он следующего звонка доктора. Моля судьбу только об одном: дать ему, Коллину, возможность дожить до этого звонка. — Можно ли считать бессмысленной преисполненную авантюрами жизнь человека, в авантюрах которого — весь смысл его жизни?!

Их авантюрно-философский диспут неожиданно был прерван появлением Стоуна.

— Звонил некий лейтенант полиции из города Кадена, — объявил режиссер голосом дворецкого. — Он страстно желает услышать вас, мисс Грей. Я, конечно, сделал все возможное, чтобы будущая беседа с вами не показалась ему слишком романтичной.

— Напрасно старались, Джером, она и так не покажется ему… Он оставил телефон?

— Да.

— Свяжите-ка меня с ним, мистер Стоун, не сочтите за труд.

Стоун удивленно взглянул на Эллин, вопрошая: «Так, что, в этом доме мною уже командуют, как слугой?!» Тем не менее покорно взялся за трубку. Связь работала на удивление четко. Вольф тоже не решался отходить от аппарата.

— Это вы, лейтенант, только что звонили на Рейдер? — спросил Стоун, однако на сей раз — голосом фельдфебеля, застигшего новобранца, возвращающегося из самоволки.

— Лично вы меня не интересуете.

— Как и вы, лейтенант. Но вы просили связать вас с мисс Грей. Пришлось оторвать ее от дел.

— Здравствуйте, лейтенант, — решительно взяла у него трубку Эллин. — Сейчас я попрошу мистера Стоуна удалиться, чтобы поговорить с вами наедине.

Стоун и Коллин покорно направились к двери. Эллин подождала, пока их шаги затихнут на первом этаже и там заработает телевизор.

— Только так, лейтенант, условимся: наш разговор может состояться лишь в том случае, если вы в нем заинтересованы.

— Пока что в нем заинтересованы вы.

— Расценим этот реверанс, как мальчишескую дерзость, не делающую вам, однако, чести. Мне прекрасно известно, что ваша жизнь в Кадене стала невыносимой. Как и полицейская служба. В министерстве вас ненавидят. В полиции не доверяют. Сослуживцы уже давно презирают вас, а мафия в любой момент готова расправиться. Ждет лишь сигнала. Только не пытайтесь лгать мне и делать хорошую мину при прескверной игре. Как видите, ваше бытие известно мне почти поминутно.

Эллин конечно же ничего такого известно не было, тем более — «поминутно». Так, в общих чертах. Однако натиск ее произвел на лейтенанта должное впечатление.

Несколько секунд он молчал, тяжело дыша в трубку.

— Чьего сигнала она ждет?

— Для вас это имеет какое-то значение? Особенно если учесть, что мы общаемся по телефону. Главное для вас — понять, что завтра же вас могут превратить в придорожную пыль или живьем закатать под асфальт. Почему вы молчите? Скажете, что это неправда?

— Нет, этого я не скажу. — Ответ стоил лейтенанту немалых усилий, однако он все еще упорствовал.

— Это похоже на благоразумие, — признала Грей. — Советую с таким же благоразумием выслушать меня дальше. Сегодня у вас появляется шанс. Только сегодня. В течение двух-трех последующих минут. Я сделаю все возможное, чтобы спасти вас, если только…

— Каким это образом вы можете спасти меня? — Эллин внимательно прислушалась к интонации, с которой были сказаны эти слова, и открыла для себя, что молвлены они без всякой спеси.

— Завтра же позвоните генералу Лейсу.

— Генерал не станет говорить со мной.

— Секретарь свяжет вас с ним немедленно. Разве что его не окажется в кабинете. Но, в принципе, он ждет вашего звонка. Вы обратитесь к нему с просьбой поручить вам расследование самоубийства — и всего, что с ним связано, — начальника тюрьмы «Рейдер-Форт» полковника Роя Согреда. Генерал скажет, что согласен. Вы тотчас же садитесь на самолет, прилетаете в столицу, а оттуда, пассажирским вертолетом — на остров Рейдер. Не забыв перед этим занести в приемную генерала письменную просьбу о «помиловании» вас, то есть, я хотела сказать, о переводе в органы следствия. Отнеситесь к этому, как к формальности, которую, однако, обязательно следует соблюсти.

— Это понятно. Вопрос заключается в другом: почему вы решили, что делом Согреда должен заняться именно я?

— Если скажу, что считаю вас самым гениальным следователем Старого и Нового Света — не верьте мне. Это будет ложью. Просто «дело Согреда» — повод, благодаря которому пытаюсь спасти вас. Нет-нет, не просто вытащить из провинциального небытия, а действительно спасти, в буквальном смысле.

— Оно, дело это, связано с высшими кругами Фриленда? С мафией?

— Вынуждена разочаровать вас. Как это ни странно выглядит в наше время, оно вообще ни с чем не связано. Даже с карточными долгами и любовницами. Мало того, я полностью в курсе всей этой истории. Повторяю, для вас это — единственный шанс спасти себя и свою карьеру. Все договорено, все улажено. Конечно, ничто не сможет помешать вам произнести свое сакраментальное «нет». Единственное условие: вы должны сказать его немедленно. Поскольку дело, как вы понимаете, не ждет. Ничего страшного: ситуацию переиграют, назначат нового следователя. Словом, единственное, чем вы будете наказаны, так это тем, что никогда больше подобных предложений делать вам уже не станут. Точно так же, как никто и никогда не станет воспринимать всерьез никакие ваши просьбы о переводе, не говоря уже о каких-либо жалобах с вашей стороны.

— Вы ведете себя, как властительница Фриленда.

— Вы же пока что ведете себя, как очень неумный человек. Улавливаете разницу в подходах к ситуации и вообще к жизни?

— Я веду себя, как подобает офицеру.

— Самое неуместное из всего, что вы способны были произнести.

Эллин слышала, как Вольф жадно сглотнул слюну. Мысленно она представила себе его слегка побледневшее у переносицы арийское лицо этого германца.

— Мне непонятно, почему о своем назначении я должен узнавать от вас.

— Иными словами, вы проигнорировали мое предложение. Тем хуже для вас.

— Да нет же! — успел воскликнуть Герберт, но все же опоздал: Эллин уже швырнула трубку и решительно поднялась из-за стола.

Остановившись у окна, она устремила свой взор на покрытые легкой дымкой приморские скалы. Южное побережье Рейдера представляло собой небольшой горный кряж, в промежутках между вершинами которого море сливалось с небесами, а сами вершины приобретали причудливые формы, напоминающие полуразрушенные шпили храмов или абрисы животных.

Как Эллин и предполагала, звонок прозвучал ровно через столько минут, сколько понадобилось Вольфу, чтобы вновь набрать его и пробиться через лабиринты телефонной химеры.

— Нет уж, — вслух молвила Эллин, отказываясь подходить к аппарату. — Теперь тебе придется понервничать еще, как минимум, час. И когда, наконец, я подниму трубку, ты взмолишься на меня. Ты взмолишься на меня! — неожиданно заорала она, потрясая поднятыми вверх кулаками. — Но этого твоего колебания я не прощу тебе даже тогда, когда… прощу! Когда позволю приехать на остров! Или позволю обосноваться в столице!

Встревоженные ее криком, Стоун и Коллин взбежали по лестнице и ворвались в комнату. Эллин повернулась к ним лицом, и мужчины смогли убедиться, что перед ними совершенно обезумевшая с виду женщина, готовая хоть наброситься на них, хоть выброситься из окна.

«Вот оно, проявление безумия, о котором поведал тебе доктор Вайдер и которое Эллин удавалось столь долго утаивать в себе! — вихрем пронеслось в сознании Коллина. — Но чье именно это безумие: действительно ли Эллин Грей, или все же моей дочери — Кэтрин Астор?»

— Я не позволю ему явиться на этот клочок суши с видом победителя! Этого я не позволю Вольфу ни при каких обстоятельствах!

— Вы все еще о лейтенанте, мисс Грей? — растерянно поинтересовался Стоун.

— Именно о нем!

— Все существо Эллин источало сейчас только ярость и ничего, кроме ярости, в которой девушка испепеляла не только свой гнев, но и самое себя.

— Да успокойтесь же, Эллин! — почти взмолился хозяин дома, перехватив руки девушки и пытаясь отвести ее от окна. Однако Грей с такой силой рванулась всем телом, что Коллин чуть было не отлетел к стене. Сейчас эта сумасбродка была преисполнена такой буйволиной, дьявольской силы, поверить в которую еще труднее, чем представить ее.

И понадобилось еще минут десять, чтобы, усадив девушку в кресло, двое мужчин сумели успокоить ее, отпоить водой и привести в чувство. Когда это возвращение к реальности, наконец, состоялось и факелы безумия в глазах Эллин окончательно угасли, она непонимающе, но в то же время заведомо покаянно осмотрела склонившихся над ней мужчин.

— Чем вы хотите очаровать меня, джентльмены? Какая такая блажь осенила ваши проницательные умы и недальновидные души?

В этот раз телефон ожил, подобно колоколу забвения. Стоун и Коллин взглянули на него, как на спасительный знак небес, и вместе ринулись к столику, на котором он покоился.

— Не сметь! — поспешно угомонила их Эллин. — Еще не время отзываться на вопли этого кретина! Он все еще не настолько унизил самого себя, чтобы оказаться готовым к разговору со мной.

— Хотелось бы мне знать, стоит ли этот парень всепоглощающей ярости такой умопомрачительной женщины, — возмутился теперь уже Стоун.

— «Умопомрачительной», это вы правильно заметили, — вдруг признала Эллин. — Именно в этом состоянии вы меня и застали. А что касается этого опоясанного портупеей кретина, то гнева моего он конечно же не стоит.

Вольф с огромным трудом дозвонился до Эллин Грей лишь во втором часу дня. От спеси его не осталось и следа. Побеспокоить заместителя министра, не получив благословения Эллин, он, естественно, не решился. Герберт не был уверен, что эта адвокат-любовница не успела сообщить генералу о том, что переговоры с опальным полицейским завершились ничем.

— Мне бы следовало извиниться перед вами, мисс Грей. — Эллин сразу же уловила, что теперь с ней говорит совершенно иной человек — раздавленный жесткостью ее условий и униженный собственным бессилием.

— Даже гадко вспоминать о разговоре с вами, лейтенант. Я снизошла до того, что решила помочь вам выбраться из дерьма, в которое вас засадили, а вы еще и пытались хамить.

— Что вы, мисс Грей! В мыслях не было. — Этот парень и извиняться толком не умел. Очевидно, до сих пор ему позволяли вести себя слишком независимо, чтобы снисходить до хамелеонства и унизительных увещеваний. Но все это ему еще предстояло пройти.

— Тогда чего вы хотите на сей раз?

— Сообщить, что согласен.

— С чем?

— Прибыть на Рейдер. Взяться за дело Согреда. Со всем тем благоразумным, что вы способны предложить.

— Кто бы мог предположить, что в конце концов вы согласитесь оставить столь милый вашему сердцу Каден, как верховный Далай-лама — свою тибетскую резиденцию?! Вы меня растрогали, лейтенант Вольф. Правда, с благоразумием будет трудновато.

— Понимаю, вам представилась возможность высказать все, что думаете обо мне. Тем не менее я согласен заняться делом о самоубийстве.

Грей гомерически расхохоталась. В этом хохоте еще слышались раскаты полуугасшего безумия, которое лишь недавно клокотало в ее теле, как лава — в глубинах ожившего вулкана.

— А почему вы решили, что от вас требуется согласие взяться за дело Согреда?

— Что же, в таком случае, требовалось от меня?

— Взяться за ум. Что, согласитесь, значительно труднее и, я бы сказала, несколько утонченнее, нежели копаться в нижнем белье сиганувшего с балкона одинокого гомосексуалиста.

— Так он был гомосексуалистом?! — вырвалось у Вольфа. Но не потому, что пытался схитрить и перевести разговор в более профессиональное русло. Просто сработал инстинкт следователя, четко реагирующего на любую мало-мальски ценную информацию, способную навести на нить истины.

— Я должна отвечать для протокола, следователь Вольф?

— Простите, мисс…

— Но он действительно был из все тех же тех гомиков… вечно неудовлетворенных и на все готовых.

— Что весьма существенно.

— Не нахожу, лейтенант, и запомните: все, что здесь нужно было расследовать, уже расследовано. Об этом позаботился местный детектив, кстати, весьма смышленый парень. Поэтому, как следователь, вы здесь никого не интересуете: ни генерала Лейса, ни местную полицию, ни тем более меня. Зато меня интересует другое: готовы ли вы к тому, чтобы вас выдернули из каменного савана, именуемого Каденом, и способны ли вы быть признательным людям, которые позаботятся об этом?

Даже сейчас, в состоянии крайней униженности, фрилендскому арийцу понадобилось несколько секунд, чтобы наступить самому себе на горло и произнести:

— Смею предположить, что в состоянии.

— Слишком уж неуверенно убеждаете меня в этом.

— Я должен опуститься на колени перед телефонным аппаратом?

— Почему только перед аппаратом? — продолжала откровенно издеваться над ним Эллин. — Впрочем, эта возможность вам еще представится. Немедленно звоните в приемную генерала Лейса и сообщите его секретарше Патриции, что держите собственную голову у себя под мышкой. Думаю, у нее хватит фантазии понять, что вы имеете в виду.

— Значит, я могу и не говорить с генералом?

— Так вот что приводило вас в трепет?! Успокойтесь, только что я сама беседовала с Лейсом. После того как он узнал, что и в этот раз вы проявили крайнюю неблагодарность, его стало мутить при одном упоминании вашего имени. Я, конечно, успела предположить, что лейтенант Вольф еще может одуматься. Но вы прекрасно знаете, что генерал способен выдержать любую человеческую слабость своего подчиненного, кроме одной — когда тот пытается как-то оправдать себя или объяснить, что он хоть в чем-то прав.

— Разговор с Патрицией вполне устраивает меня.

— В таком случае, потрудитесь завтра же попасть на Рейдер.

— Я признателен вам, мисс Грей.

— Еще бы! После всего, чем вас потчевали в последние дни в Кадене!

— Неужели вы действительно осведомлены обо всем, что здесь происходило?

— Как же вы мне осточертели, лейтенант, со своей великогерманской наивностью! Лучше уж подались бы вы в неонацисты. По крайней мере, эти парни постарались бы сделать из вас мужчину.

Подполковник Заргедан, который в этот раз не высказывал никакого намерения оставлять кабинет и продолжал восседать в своем служебном кресле, снисходительно осмотрел стоявшего перед ним лейтенанта.

— Как же вы могли не принять условия этой леди еще во время первого звонка? Ждали, когда спасение вам предложит сам генерал Лейс?

— Мне уже трудно объяснить себе, чего, собственно, я жду, — только сейчас положил уже умолкнувшую трубку Вольф.

— Именно поэтому — немедленно убирайтесь из управления полиции и вообще из города. Чтобы духу вашего здесь не было, — презрительно поморщился подполковник.

Герберт нервно постучал израненными кулаками по столу, будто решал: наброситься на начальника полиции или же великодушно простить ему. Вот почему ответ совершенно не гармонировал с его решительными жестами.

— Мне следовало понять все это намного раньше, господин подполковник.

В небольшой аэропорт, расположенный в соседнем городке Морандо, доставить его вызвался все тот же сержант Семент. Ради этого случая, с разрешения начальника полиции, он пересел с мотоцикла в патрульную полицейскую машину.

— Использование транспорта в неслужебных целях — так это называется в инструкции, предназначенной для инспекторов, проверяющих провинциальные полицейские службы, — похлопал сержант своими жилистыми ручищами массивный руль. — Но ради вас, лейтенант, мистер Загредан пошел даже на это. Хотя со злоупотреблениями при таком начальнике не разгуляешься.

— Не разгуляешься, это точно, — согласился Вольф, забрасывая в «форд» сумку и усаживаясь на заднее сиденье. — Со злоупотреблениями. Зато мафия и прочая уголовщина в его вотчине ущемленной себя не чувствует.

— Изрекли бы вы нечто подобное в первые дни своего появления здесь…

— И что тогда?

— Тогда тот автоматчик, что обстреливал наш мотоцикл, не промахнулся бы, — беззаботно просветил его сержант. Улыбка с его лица не сходила даже в те минуты, когда он свирепел. Этот добряк с одинаково добродушной улыбкой способен был и казнить и превозносить. — Уверен, что и в засаду он пошел бы не с автоматом, а со снайперской винтовкой. Не довольны моими рассуждениями, лейтенант?

— Пытаюсь уловить смысл.

— Особой смышленостью вы, собственно, никогда и не отличались.

— Но-но, сержант!

— Брось, Вольф, — посмотрел на него Семент в зеркало заднего вида. — Я ведь сказал: если бы нечто подобное услышали от тебя в первые дни, когда все решили было, что тебя подсунули сюда как наживку… Мол, разжалованный капитан. Из следственного отдела… Что-то тут не то. Разгорелись фантазии. — Семент чуть приумолк, пытаясь сосредоточенно обойти на крутом вираже врезавшуюся в дорогу ребристую скалу, чтобы затем, пройдясь по каменистому бездорожью, выбраться, — как он объяснил, — на Моранденскую трассу, что позволяло сократить путь почти на две мили. — Так вот, начались фантазии. Подполковник насторожился: «Только подсадного столичного гуся нам здесь и не хватало, и так болтаемся между начальством и главарями мафии, как висельники на осеннем ветру». Мафия тоже всполошилась. Местные «крестные отцы» терпеть не могут, когда в полиции появляется некто не из местных.

— Вот почему начальник полиции готов предоставить мне не только патрульную машину, но и самолет.

— Самолет готовы предоставить другие, — обронил сержант, — а подполковник Заргедан и все прочие понемногу успокоились.

— Почему меня не убрали?

Семент оглянулся и, одарив лейтенанта желтозубой, дурно пахнущей улыбкой, вновь самодовольно рассмеялся. Никогда еще не говорил он с лейтенантом столь высокомерно.

— Не в той последовательности вопросы задаешь, следователь. — Вольф заметил, что сержант перешел на «ты», очевидно, решив, что с субординацией покончено раз и навсегда. За пределы Кадена она не распространяется. А Вольфа это всегда задевало. В нем вдруг оживала прусская спесь, заложенное в генах пристрастие к прусской дисциплине. В его роду восемь поколений офицеров. Возможно, и больше, просто не сумел забраться в более глубокие времена.

— В какой же задавать?

— Вначале стоило поинтересоваться, когда именно поверили в то, что ты не подсадной.

Несколько минут Вольф не задавал подсказанный ему вопрос из принципа. Его раздражали развязный тон Семента и то, что он пытается говорить с ним, как с одним из сельских пастухов, отличавшихся в здешних краях особой тупостью.

«Форд» швыряло на камнях так, словно подбрасывало на струях гейзеров. Несколько раз Вольф ударялся головой о верх машины и разражался ворчанием: он не просил сержанта сокращать путь, до взлета в Моранде у него еще оставалось два с половиной часа.

— И когда же это произошло? — наконец, спросил он, как только сержант направил машину к невысокому перевалу, с которого начинался спуск к трансфрилендскому шоссе.

— После того как местный «крестный отец» не поленился позвонить той девице, которую ты пытался «расколоть» заодно с неким писателем, отправленным, с твоей помощью, на электрический стул.

— Имеется в виду Эллин Грей?

— Как-как? Грей? — мучительно поморщился сержант. — Что-то похожее.

— Хочешь сказать, что мафия вышла даже на нее?!

— Почему «даже» на нее? Если понадобится, она выйдет на президента, на Папу Римского, на архангела Михаила и на любого из апостолов! — почти победно хохотал Семент. И чувствовалось, что он и не пытается скрывать своих симпатий к местной коза ностре.

— Кто же им подсказал, что следует связаться именно с ней?

— Кто-то из столицы. Мне даже намекнули, что, дескать, Грей сама подставилась под разговор.

— И что же она поведала вашему «крестному отцу»? Что она вообще могла знать?

— Намного больше, чем ты предполагаешь, лейтенант. Потому что информация, которой она обладает, вытекала из «мужского достоинства» самого генерала Лейса. Теперь понятно? А что касается тебя, то она поведала, что ты — никто; что ты — всего лишь жертва очередного полицейского аборта.

— Если вы осмелитесь и впредь говорить со мной в таком тоне, я вышвырну вас из машины.

— Не имеет смысла, — с убийственным спокойствием парировал Семент. — Теперь уже — не имеет, коль раньше не решился. Ты ведь сейчас едешь к этой леди, к мисс Грей?

— Возможно.

— Потому и говорю: если хочешь говорить со мной о деле — говори о деле. — Семент впервые согнал с лица улыбку и осчастливил лейтенанта затяжным взглядом, рискованно оторвав его от едва накатанной каменистой дороги. — Ты ведь действительно едешь к ней. Потому что только она способна вырвать тебя из этой горной гробницы. Так все-таки: к ней или не к ней? — жестко и решительно спросил сержант.

— К ней, к ней! — столь же резко признал лейтенант.

— Это уже другой разговор.

— И что дальше?

— А то, что и в этот раз она, по существу, спасла тебя. Заявив, что «Вольф — всего лишь жертва очередного полицейского аборта», — кстати, это действительно ее слова, — она заставила «крестного отца» полчаса ржать. Слишком уж понравилось такое определение.

— Ну и стерва же она…

— Вполне возможно, — беззаботно согласился Семент. — Если иметь ее в виду как самку. Но «крестный» уверяет, что баба она с головой и со связями. Знаешь, что больше всего его удивило? Что Грей сумела убедить, что ты никто, и просила не мараться о тебя. Хотя честно призналась: крови ты с нее попил столько, что четвертовать тебя — мало.

— Тут она права. Относительно крови.

— Так вот, босса поразило, что Эллин не пожелала мстить тебе. Стоило этой адвокатше молвить одно-единственное слово: «Подослан», молвить хотя бы из мести, из ненависти… И на следующий день тебя бы уже отпевали. Впрочем, поначалу попытались бы подкупить либо запугать.

— Но если она сумела убедить «крестного», что я не подослан, тогда какого дьявола мафия продолжала преследовать меня? Именно меня?

— Потому что твоя Грей продала еще одну информацию, пожалуй, не менее ценную, из которой вытекало, что покупать тебя для сотрудничества с мафией нет смысла. Слишком уж ты, дескать, праведный и слишком опасный.

— То есть получилось, что я не настолько опасен, чтобы меня убивать…

— …и тем самым создавать проблемы подполковнику Заргедану. Уж кто-кто, а «крестный» заботится о его имидже, о непорочности в глазах столичного и окружного начальства. К чему излишние осложнения? Мафиози нужно делать свой бизнес, а не воевать со специальным отрядом полиции по борьбе с наркомафией.

— …Но в то же время слишком опасен, чтобы пытаться вербовать меня.

— Не столько опасен, сколько безнадежен — так будет точнее. В любом случае, она тебя спасла. Так что, прежде чем переспать с ней, за нее же и помолись. Кстати, за эту информацию она отхватила от «крестного» солидный куш.

— За такую-то информацию?! Босс явно прогадал.

— Не прав, лейтенант.

— В чем же ее ценность?

— Не такая уж она мизерная, как может показаться. Но дело не в этом. «Крестный» любит повторять, что покупает не информацию, а… информатора. Так оно, в данном случае, и произошло. Он купил ценного информатора. «Крестный» Кадена — не самый могучий во Фриленде, и до сих пор у него не было доступа ни к одному из столь высоких чинов. Тем более что Грей — адвокат, и связи эти — с полицией.

— Говоря все это, не опасаетесь, что по дешевке продаете сведения, за которые вас могут вздернуть?

— Тебя, лейтенант, уже никто не опасается. И в этом твое спасение.

Каменистое плато завершалось склоном зеленой, окаймленной небольшими рощицами долины, которую, к удивлению своему, Вольф видел впервые. Посреди нее, на берегу миниатюрного озерца, высился островерхий, накрытый красной черепицей трехэтажный особняк. С озером его соединяла довольно широкая, выложенная из розоватого мрамора лестница, нацеленная на островок, почти весь занятый чайным домиком.

— Духи предков! Это еще что за мираж?! — даже приподнялся от удивления Вольф.

— Угадали: вилла так и называется «Горный мираж».

— Но чья она? При всеобщей-то каденской бедноте!

— Вы правы, городок небогатый. Так уж издревле повелось, что всякий, сколотивший капитал, устремляется в столицу, или на берег океана, к теплым лагунам. Но дон Мачете — один из немногих, кто не последовал их примеру.

— Так это вилла дона Мачете, главаря мафии?!

— Ну, кто сказал о мафии? — спокойно возразил Семент. — Владелец почти всех ресторанов и двух игорных заведений Кадена, совладелец бокситового и серебряного рудников, компании трансфрилендских автоперевозок… Инспектор налоговой полиции слезу умиления пускает, говоря об исключительной порядочности дона как налогоплательщика.

— Как трогательно!

Семент остановил машину у ворот и подождал, пока створки их расползутся в разные стороны.

— Сигнал подается вон из того форта, — указал на приземистое серое здание, большая часть стены которого была увита каким-то тропическим растением, представляющим собой почти идеальную маскировку.

— …О существовании которого налоговый инспектор не догадывается.

— Оттуда же, при необходимости, начинают палить три пулемета.

Въехав в долину, сержант тотчас же заглушил мотор и объяснил Вольфу, что дальше следует идти пешком. Дон Мачете не любит, когда в воздух взлетает начиненное взрывчаткой старье, похожее на патрульную машину местных полицейских.

На всей территории по-прежнему не было ни одной живой души, однако Герберт интуитивно почувствовал, что за ними кто-то пристально следит.

— Взгляните налево, — едва слышно проговорил сержант. — Еще один бункер, только замаскированный под гараж. А вон тот чайный домик, что на острове посреди озера, — настоящий форт, его каменные стены — полутораметровой толщины. Главная цитадель дона, из которой, как утверждает подполковник, в горы ведут два подземных хода.

— Но ведь я только и слышал ото всех вас, полицейских Кадена: «Дон неуловим. Трудно напасть на его следы». И после всего этого какой-то там сержант доставляет меня в самое логово «крестного». — Герберт инстинктивно положил руку на то место на ремне, где должна располагаться кобура, но оружие он сдал и теперь мог получить его только на Рейдере.

— Не дрожи, лейтенант, я свой тоже оставил в машине, — успокоил его Семент. — Во спасение души. И еще одно: много дней в году дон живет жизнью своих предков по отцовской линии — то есть жизнью индейского воина: часто ходит полуоголенный, ночи проводит у костра, который разводят для него во внутреннем дворе этой озерной Бастилии, ест жаренное на шампурах мясо и молится неким индейским языческим богам.

— Тогда на кой дьявол ему этот трехэтажный замок и этот форт? Пусть уходит в горы. Или спускается на равнину.

— Нельзя. Ибо вторую часть года он проживает жизнью ирландского аристократа.

Вольф непонимающе уставился на сержанта.

— Ирландского… аристократа?

— Для этого у него есть все основания. Отец — индеец, мать — из древнего ирландского аристократического рода.

— Теперь вы понимаете, почему я всегда был противником смешанных браков? А вовсе не потому, что во мне возрождались убеждения «наци».

— Не советовал бы вам распространяться в присутствии «крестного» ни о смешанности, ни о нацистах.

Еще на подходе к озеру Герберт почувствовал, как потянуло дымком и жареным мясом.

— Могу поспорить, что сегодня ваш босс пребывает в образе вождя непокоренных индейцев, — молвил Вольф, не упустив возможности напомнить сержанту Сементу, кому он в действительности служит. Корона из перьев диковинных птиц, скрещенные томагавки на стене и краснокожие красавицы в нарядах своих предшественниц времен Фенимора Купера.

— Если вся эта тирада была произнесена только для того, чтобы изобличить меня в связях с доном Мачете, то можете считать, что упрек принят к сведению. Хотя дон Мачете не уверен, что я служу именно ему, а не Фриленду, в лице его полиции.

— В таком случае, многое остается неясным в ваших взаимоотношениях с «крестным отцом гор».

— В Кадене его называют именно так — «крестным отцом гор».

Ворота автоматически раздвинулись, войдя обеими частями в мощные стены, и полицейские оказались то ли в туннеле, то ли в десятиметровом подъезде, перекрываемом еще тремя такими же массивными автоматическими воротами. Ни одного охранника Вольф при этом не заметил, зато успел насчитать как минимум шесть автоматных стволов, неподвижно застывших в горизонтальных амбразурах на двух уровнях, нижний из которых достигал высоты ползущего человека.

— Меня удивило, сколь охотно вы согласились войти на территорию «Горного миража», лейтенант. Многих сюда доставляют связанными по рукам и ногам.

— У меня с детства тяга к миражам. В том числе и горным. Единственное, что меня волнует, — взглянул Герберт на часы, — что самолет может взлететь без меня. А следующий — только через сутки.

— Обычно дон немногословен, — вполголоса ответил Семент, тоже озабоченно взглянув на часы.

У входа на веранду, стена которой была из зеркального бронированного стекла, появился приземистый коренастый охранник в огромных — на пол-лица — зеркальных очках. Движением руки он остановил Семента и последовал вслед за Вольфом.

Предположение лейтенанта оправдалось: дон восседал посреди внутреннего двора, у небольшого костра, над которым жарились на вертеле несколько кусков говядины. Рядом возвышался самый заурядный вигвам, хотя и не лишенный элементов фольклорных декораций, поскольку очень напоминал те красочные, из расшитых орнаментом шкур вигвамы, которые выстраивались в местах бывших индейских резерваций специально для того, чтобы романтически пощипывать души туристов.

Крестный отец гор нежился в низеньком кресле, очень напоминающем шезлонг, оголенный по пояс, в плотно облегающих коричневых кожаных штанах, протянув ноги — обутые, на босую ногу, в сандалии, ничем не уподобленные индейским мокасинам, — прямо к пылающим углям. До костлявости худосочный, так и не обросший мышцами, этот сорокалетний метис значительно меньше напоминал Вольфу мужественного индейского воина, нежели сам он напоминал себе императора Священной Римской империи.

Увидев перед собой полицейского, дон Мачете взмахнул рукой, и невесть откуда появившиеся давно небритые великаны-близнецы поднесли ему два блюдца, на одном из которых стоял огромный бокал с каким-то странно пахнущим напитком, на другом — кусок жареной говядины. Вольф заметил, что оба охранника вооружены пистолетами, а на поясах висят длинные тесаки, дубинки и наручники — сугубо полицейская экипировка. «Об-наг-лели! Словно в этой стране вообще не существует полиции».

Охранник, который принес мясо, взял с подноса бутылочку, в каких обычно подают соус, и щедро полил яство.

— Жертвенная кровь, — зловонно дохнул в затылок Герберту коренастый охранник.

— Зачем? — спросил Вольф, не поворачивая головы.

— Надо есть.

— А что в бокале?

— Настойка из трав. По древнему рецепту индейцев. Надо пить.

Отделенный от Мачете дымным костром, Вольф щурил слезящиеся глаза, стараясь держать в поле зрения и «крестного», и его головорезов.

— Надо пить, — повторил охранник чуть громче и настойчивее.

— Без дона?

— Без.

— Ему разве не поднесут?

— Ему поднесут тебя, скотина полицейская.

— То есть вы хотите сказать, что тоста не последует?

— Последует отпевание, — вконец разъярился охранник.

— Что ж, без тоста, так без тоста…

Потянув еще какое-то время, лейтенант убедился, что в руках Мачете бокал так и не появился и ждать ему нечего.

— Пей, варвар, — процедил сквозь зубы охранник-«мясник», и по-каратистки ткнул Герберта кулаком в бок. — Иначе тебя поджарят на этом вертеле.

— Благоразумная мысль, — согласился Вольф.

Молча приподнял бокал, как бы приглашая дона присоединиться, и, не отрываясь, выпил все это дурно пахнущее горьковатое пойло.

— Надо жрать, — в своем духе наставлял его коренастый, выступающий здесь в роли церемониймейстера.

Вольф взял мясо и, не сводя глаз со все еще неподвижно сидящего «крестного отца гор», вгрызся в него зубами. Руки, губы, подбородок уже были залиты «жертвенной» кровью, но он вновь вгрызался в жестковатое, солено-приторное яство, чувствуя, как сознание его постепенно замутняется наркотическим опьянением.

Увлекшись угощением, Герберт не заметил, как дон Мачете исчез. Лейтенант тотчас же заподозрил, что тот юркнул в вигвам, однако проверить эту версию не смог.

— Надо кончать жрать, — вновь фыркнул ему в затылок коренастый охранник, вырвал из рук поднос и передал его «мяснику». — Прием окончен, скотина полицейская.

Покидая «Горный мираж», Вольф почему-то с минуты на минуту ожидал, что раздадутся выстрелы в спину. Но они так и не раздались. Ворота перед ним автоматически открывались и так же автоматически закрывались. Близнецы-горлорезы исчезли. Охранник, сопровождавший его до вигвама дона Мачете, остался за последними воротами, а сержант Семент уже успел вернуться к машине и теперь, навалившись на руль, безмятежно поджидал его в позе скучающего таксиста. Все происходило, как в бредовом полусне. Оглянувшись на замок дона Мачете, он почувствовал, что очертания его расплываются и становятся призрачными.

Как только лейтенант плюхнулся на сиденье рядом с сержантом, тот погнал машину к шоссе.

— Что все это было? — рассеянно спросил лейтенант.

— Вы очень верно задали вопрос: «Что все это было?» Это был всего лишь горный мираж.

— Действительно, мираж, черт возьми! Дон, сидящий у вигвама, — розыгрыш подполковника Заргедана?

— Для тех, кто, попадая в «Горный мираж», исчезал здесь навсегда, розыгрышем это не было.

— Но он не сказал ни слова. Он ведь рта не раскрыл!

— Вино и кусок жареного мяса, политого свежей кровью… — кивнул сержант.

— Так вы привозили меня сюда ради этого гнусного угощения?

— Не только.

— Почему он так ни слова и не произнес?

— Наоборот, он сказал все, что должен был сказать. Попасть к дону Мачете на подобный прием, в Кадене и его окрестностях, считается величайшей честью. «Крестный отец» оказал вам честь — вот что с вами приключилось, лейтенант. Он принял вас у своего вигвама, угостил священным напитком своих предков и мясом, политым жертвенной кровью. Разве этого мало? Каких еще знаков дружбы вы добиваетесь?

— Я? Дружбы? С этим?..

— Но-но…

— И что же последует за этим его ритуалом?

— Дон оставляет за собой право обращаться к вам с просьбой о любой услуге. Отказав ему, вы проявите оскорбительное неуважение, простить которое крестный отец гор уже не сможет.

— И в чем это выразится? — угрюмо спросил Вольф, чувствуя, что по спине его прокатилась волна леденящего страха. Лейтенант впадал в него, как алкоголик — в похмельный синдром.

— Все зависит от воли дона. Могут пристрелить, подвесить, удушить в постели… Наиболее влиятельных и наиболее «непочтительных» вновь приглашают сюда, к костру. Преподносят все тот же бокал с напитком предков и все тот же политый кровью кусок мяса. Трудно сказать, что из них отравлено, но для удостоенного чести такого «приема» особого значения это уже не имеет.

— Зачем же ему понадобился именно я, к тому же в день моего отъезда из Кадена? Теперь я ведь не представляю для него никакого интереса.

— Ну, во-первых, не исключено, что вы вновь станете следователем по особо опасным преступлениям. И, кто знает, не окажется ли среди ваших подозреваемых кто-либо из людей, близких к дону, а то и сам дон. И потом, не следует забывать о старой знакомой Мачете — Эллин Грей. Явившись к ней, вы должны будете сказать, что перед отлетом на остров удостоились визита к дону Мачете. Она все поймет и даже воспримет это, как жест уважения к ней со стороны крестного отца гор. А еще она поймет, что вас уже предупредили: отныне вы должны служить мисс Грей, как раб — фараону.

— Служить Грей?!

— Это еще не так страшно и мучительно, как вам кажется. Как-никак она довольно смазливая женщина.

— Вы что, с ума сошли?

— Причем здесь я? Все так считают.

— Я не о смазливости ее, сержант.

— Я тоже — не о смазливости. Все значительно серьезнее. — «А ведь сержантик этот не такой уж простак, каким казался тебе раньше, — упрекнул себя Вольф в неумении познавать людей. — Возможно, он так никогда и не станет приближенным Крестного отца гор, но и последним в иерархической лестнице горно-мафиозного клана его тоже не назовешь».

— И что же последует, если я откажусь служить островной фараонше? — Вольф попытался иронически ухмыльнуться, однако не так просто было это воспроизвести.

Ответом ему был взгляд, полный презрения и оскорбительной снисходительности. Сержанту не понятно было, как вообще можно решиться на вопрос подобного уровня глупости, особенно если он звучит из уст полицейского офицера, несколько лет числившегося в «особых следователях»?

— Я ведь уже известил вас, сэр, — это «сэр» было произнесено со всей возможной в подобных ситуацией иронией, — что, в таком случае, вам придется нанести «повторный визит». Правда, забыл уточнить, что тогда уже поливать мясо будут вашей собственной кровью, надрезав тесаком бедро. Что поделаешь: индейцы чтят ритуалы своих предков.

На Рейдер полицейский вертолет доставил Герберта Вольфа к концу следующего дня. К моменту его появления здесь, на столе у подполковника Нэвэла, уже лежала телеграмма, уведомлявшая о переводе лейтенанта в следственный отдел полицейского управления острова и назначении его старшим следственной группы по делу о самоубийстве начальника тюрьмы.

— С чего посоветуете начать расследование этого дела? — обратился Вольф за советом к начальнику полиции.

— Обычно начинают с осмотра тела погибшего. Ради этого случая оно до сих пор не кремировано и всегда к вашим услугам. Но я бы вам посоветовал начать с более приятной процедуры — осмотра тела прекрасной леди Эллин Грей, извините за казарменный каламбур.

— Пожалуй, я все же начну с осмотра тела погибшего.

Как только сниму номер в отеле, встречусь со следователем, занимавшимся делом мистера Согреда до меня, и ознакомлюсь с собранным им материалом.

— Насколько мне известно, в своей жизни вы и так уже совершили немало глупостей. Стоит ли совершать еще одну?

— Что вы имеете в виду? — насторожился Герберт.

— А то, что, прежде всего, вам следует нанести визит мисс Грей, а потом уже заниматься всем остальным. Но в том порядке, в каком подскажет адвокат Грей, кстати, нанятая последним из рода Согредов, старшим братом погибшего, Кларком Согредом, в качестве адвоката.

— Понимаю, что вы вправе… Собственно, — тотчас же спохватился Вольф, — так я и был настроен — начинать с визита к мисс Грей. Но опасался, не будет ли это выглядеть…

— Это может выглядеть как угодно, лишь бы не выглядело проявлением неуважения к мисс Грей. Неуважения и неблагодарности. Ибо это единственное, что на Рейдере вам не простится.

Подполковник видел, как широко раскрылись от удивления глаза лейтенанта, и понял, что только сейчас, после его слов, этот лейтенант-неудачник осознал наконец, какая сила влияния, какая теневая власть сосредоточена в самом имени этой женщины. Только сейчас Вольф уразумел, что попытка воспользоваться новым назначением и увлечься расследованием, сделав при этом вид, что ничем не обязан мисс Грей, ни к чему не приведет. Генерал Лейс, оба начальника полиции — Кадена и Рейдера, Эллин Грей; а еще — влиятельная самка, она же — секретарь Лейса, Патриция, множество других высокочиновных и не очень людей образуют теперь некую силу, способную вершить его судьбу. Они формируют мощный легион, которому ничего не стоит в мгновение ока затоптать его, лейтенанта Вольфа, в самом людном месте.

— Черт бы вас всех побрал, господин подполковник. Сдаюсь. Как мне отыскать мисс Грей?

Нэвэл окатил приезжего презрительным взглядом победителя и процедил:

— Впредь не допускайте, чтобы вас уговаривали по поводу того, насколько признательным вы должны быть в отношении Грей, Лейса и других людей нашего круга. Подчеркиваю: нашего круга. Это вам только кажется, что отъезд из Кадена — избавление. Даже если вы попытаетесь бежать на родину предков, в Германию, вам и это ничего не даст.

— Следует полагать, что, занимаясь «делом» Эллин Грей, я так и не понял, с кем по-настоящему имею… дело, — проворчал Вольф, покаянно потупясь.

— Что конечно же не делает вам, профессионалу, чести.

— Но ведь и она тоже не особенно демонстрировала свои связи. Она что, действительно всемогуща?

— Это особый талант, лейтенант Вольф. Нам этого не понять. Прикажу сержанту доставить вас к Грей на патрульной машине. И помните: от исхода этого визита будет зависеть, пойдет ли вам на пользу суровый океанский климат Рейдера, или же он окажется таким же губительным, как и горный климат Кадена.

— Благодарю, сэр. Относительно климата мне уже постарались кое-что объяснить.

Разложив сиденья, они занимались лесбиянской любовью прямо в «линкольне» Валерии, на склоне горы, на которой высились руины «Рейдербурга». Это уже был второй визит двух влюбленных друг в дружку авантюристок сюда, к руинам старинного замка. Причем обе надеялись, что сами эти лесбиянские походы станут их общей традицией. И то, что во время их сексуальных игрищ рядом может оказаться кто-то из обитателей поселка, женщин совершенно не смущало. Своей страсти они предавались не торопясь, с азартом профессионалок, знающих толк и в плотском наслаждении, и в лесбиянском ремесле.

— И все же лесбиянками, в исконном смысле этого слова, мы так и не стали, — почти простонала от наслаждения Валерия, впиваясь пальцами в волосы на затылке Эллин. — Сколь бы страстно мы ни предавались нашим женским нежностям, нам всегда будет чуточку не хватать мужчин.

— Мы слишком порочны, чтобы познавать высшую чистоту лесбиянства, — с тоской в голосе признала Эллин, в последний раз проведя подбородком по ее животу. — Мужчины огрубили нас, и теперь мы действительно до конца дней своих будем пребывать в зависимости от приступов их животного секса. Но уверена, что в конечном итоге у нас хватит силы воли не становиться рабами ни мужских ласк, ни собственного лесбиянства, а предаваться замыслу, родившемуся у нас на руинах «Рейдербурга».

— «Приют вечности», — томно согласилась Валерия, все еще не решаясь открывать глаз и все еще пытаясь ласкать партнершу. — Эту идею мы должны осуществить во что бы то ни стало, и тогда высшим наслаждением нашего бытия станет ощущение собственного могущества.

Из потока сексуально-романтических грез их обоих вырвал гул автомобиля. Человек, пожелавший ворваться в их пристанище, пока еще пребывал у подножия холма, в начале серпантина, однако женщины поняли, что одиночество их нарушено и, подхватившись, принялись поспешно приводить себя в порядок.

— Я не провидица, но могу поклясться, что через несколько минут это многоцилиндровое чудовище преподнесет нам двух мужчин. — Первой вышла из машины Эллин и, сонно потягиваясь, стала посматривать то на вершину холма, то на изгиб дороги. — Групповой секс у подножия Парфенона, в присутствии духов великих предков.

— Нам придется совращать их?

— Предоставим право инициативы мужчинам. Но, на всякий случай, подай мою сумочку. Вон она, на крючке над дверью. Там у меня пистолет. Совращение — процесс унизительный, и кто знает, у кого первого дрогнут нервы.

— Порой вы меня поражаете мужской суровостью, Грей.

— Это уже сантименты.

Заметив полицейский «форд», Эллин напряглась и приоткрыла повешенную через плечо сумочку, чтобы быстрее можно было выхватить пистолет. Она не осознавала, зачем делает это, и совершенно не была уверена, что, в случае задержания, решится оказывать сопротивление, поскольку это не имело смысла. И все же наличие оружия придавало ей храбрости.

— Мисс Грей, — вынырнул из салона сержант полиции, лихо развернув машину в двух шагах от «линкольна» Валерии Удайт. — Знакомьтесь: это лейтенант Герберт Вольф, прибыл сюда из столицы, чтобы выяснить кое-какие обстоятельства гибели начальника тюрьмы. Эй, следователь! Господин лейтенант! — хлопнул ладонью по крыше салона, обнаружив, что Вольф отнюдь не торопится являть женщинам свой прусский лик.

Герберт неохотно оставил салон и, обхватив руками ремень, затравлено уставился на Эллин.

— И вы решили, что свои вопросы вам следует задавать именно мне? — воинственно подбоченилась Эллин. От ее взгляда не скрылось, сколь основательно похудел и осунулся некогда бравый капитан. Его лицо все еще хранило следы недавнего мордобоя, подробности которого уже были известны Грей. — Решили, что виновницу гибели этого, как его там?..

— Мистера Согреда, — вежливо подсказал сержант, прекрасно помнивший, что Грей прибыла сюда вместе с генералом Лейсом.

— Да черт с ним, как бы его там ни звали, — отмахнулась Грей. — …Следует искать здесь, у этих руин?

— Вы что, лейтенант, действительно решили начинать свое расследование с допроса мисс Грей? — не менее воинственно подключилась к наступлению подруги Валерия.

— Прошу прощения, леди, — едва шевелил потрескавшимися губами Вольф, — мне показалось, что вы, мисс Грей, сами были заинтересованы, чтобы расследование я начинал именно с вас. Такое впечатление у меня создалось после беседы с подполковником Нэвэлом.

— Ах, вас направил сюда Нэвэл!

— Мы с трудом разыскали вас.

— Понятно: торопились получить информацию из первых рук.

«Господи, да он же приполз к тебе на коленях! — только сейчас поняла его состояние Эллин. — Это уже не тот Вольф, которым тебя могли запугивать. Он сломлен. Он смотрит на спасительницу и готов служить так, как ему прикажут».

— А я-то подумала было, что каденские истории ничему не научили вас, лейтенант, — демонстративно защелкнула сумочку Грей. Герберт внимательно проследил за этим ее движением, ничуть не сомневаясь в том, что под рукой у нее лежит пистолет. — Вы знаете, где я обитаю, сержант? Везите моего гостя туда. Мы с мисс Удайт, не спеша, поплетемся вслед за вами.

Проводя взглядом полицейскую машину, женщины переглянулись.

— Тот самый лейтенант, которого вы так возжелали, Грей? — не без иронии поинтересовалась будущий газетный магнат.

— Вот именно: «возжелала», — в том же духе подтвердила Эллин, садясь в машину. — Не думаю, чтобы это «возжелание» вызвало у вас прилив ревности.

— Все может быть. Но обещаю ревновать только к прелестным девицам. Мужчины не в счет. Условились?

— Такой подход меня вполне устраивает, — сдержанно улыбнулась Грей. — Кстати, о прелестных… Не найдется ли у вас на примете такая, которая могла бы подпоить этого кретина, а затем разыграть сцену изнасилования?

Услышав это, Валерия от неожиданности нажала на тормоз настолько резко, что «линкольн» занесло, а Грей чуть не прошибла лбом ветровое стекло.

— Эллин, это же полицейский! Такой спектакль может слишком дорого стоить.

— Рассчитываться с девицей буду я.

— Это понятно. Я сейчас о другом: если твой полицейский раскрутит ее и устроит скандал с расследованием…

— Раскрутить девицу я помогу ему сама. Гарантируя тебе при этом, что «ничего такого» устроить он не посмеет. Это МОЙ полицейский. Теперь уже — НАШ. Его уже пинали в столице. Подвешивали в Кадене. А теперь я хочу окончательно растоптать его, чтобы затем получить такого полицейского, который нужен нам с вами, Валерия. После этого его можно спокойно повышать в чине и продвигать по службе, вплоть до начальника полиции Рейдера или начальника тюрьмы. Но это должна быть абсолютно надежная девица. В одинаковой степени и незапятнанная и… отпетая.

Валерия задумалась. Такая вот, со сморщенным лбом и высунутым кончиком языка, она напоминала школьницу, пытающуюся угадать ответ, которого не знает.

— Да, что касается девицы… Я подумаю, подумаю. Есть тут у меня одна бандерша, держательница притона… Но я не об этом.

— О чем же?

Валерия вновь долго не могла оторвать взгляд от лица Эллин, но на сей раз вовсе не потому, что эта женщина вызывала прилив лесбиянской страсти.

— Меня поражает… Вы пытаетесь заглядывать в столь далекое будущее?

— Не такое уж далекое. Звание капитана ему могут вернуть уже через неделю. Через год получит майора.

— Придется поверить, что вы действительно собираетесь прибрать к рукам весь Рейдер.

— Почему я, миссис Удайт, почему я? Мы с вами. И мы неминуемо приберем его… к своим ногам.

— По-нят-но… — задумчиво протянула Валерия, осторожно вписываясь в очередной зигзаг горного серпантина. — И вы что, в самом деле решитесь сознаться потом Вольфу, что эту девушку подставили?

— Я ведь привыкла играть в открытую. В этом особенность моего стиля. И именно это сбивает с толку всех вокруг — полицию, бизнесменов, психиатров, палачей…

— Понимаю, что шутите, но вынуждена признать: делаете это вызывающе мрачно и реалистично.

Эллин снисходительно потрепала Валерию по загривку.

— Самое важное заключается именно в том, что вы и в самом деле верите, будто я шучу. Меня это забавляет.

Отперев дверь, Эллин молча прошествовала на второй этаж своего «штаб-флигеля», и Герберту Вольфу не оставалось ничего иного, как, не дожидаясь приглашения, следовать за ней.

— Вам очень хотелось переспать со мной, Вольф? — спокойно, буднично поинтересовалась Грей, извлекая из холодильника бутылку вина и две бутылки «пепси». — Я имею в виду те времена, когда вы устраивали мне допросы. Отвечайте прямо, чего уж тут…

— Это имеет какое-то отношение к моему появлению на Рейдере?

— Вы бы лучше спросили, какое отношение к вашему появлению на Рейдере имею я? А что касается отказа переспать со мной, то, как это вас не угораздило?..

— Ну, если для вас это так важно…

— Давайте договоримся раз и навсегда: вы будете отвечать на мои вопросы, не уточняя степени их важности. Что вы уставились на мои ноги? Лучше обратите внимание на бутылку, и пока что займитесь ею. До ног очередь еще дойдет.

— Я прибыл сюда не ради этого.

— То есть не ради бутылки?

— Прекратите издеваться, мисс Грей, — почти простонал Герберт.

— И не подумаю, — со все той же невозмутимостью заявила Грей. — Вспомните, как вы издевались надо мной.

— Я действовал, исходя из закона и во имя закона.

— Не хамите, лейтенант, тошно выслушивать. Лучше принимайтесь за это пойло.

Вольф уселся в кресло, откупорил бутылку, однако разливать не торопился.

— Все же я не согласен с тональностью ваших воспоминаний, мисс Грей. Все четыре допроса проведены были исключительно корректно, в рамках закона. Это может подтвердить магнитофонная запись наших бесед.

— Плевать мне на вашу магнитофонную запись, — уселась Грей напротив него и, забросив ногу за ногу, сама разлила вино. — Вместо того чтобы отключить этот дурацкий диктофон и заняться любовью, вы часами задавали мне какие-то идиотские вопросы. Думаете, женщине легко простить такое?

Вольф почти с ненавистью взглянул на Грей и потянулся к своему бокалу, словно к рукояти пистолета. На какое-то мгновение Эллин показалось, что он не только выплеснет этот благородный напиток ей в лицо, но и врубится в него бокалом, раскрошит хрусталь на ее переносице, щедро полив ее вином и кровью. Именно так и представила себе: вином и кровью. Почему же он не решился, что его сдержало? — этого Грей понять не могла.

В любом случае, мужчине потребовалось немало мужества, чтобы вернуть себе самообладание и, как можно деликатнее, поинтересоваться:

— Что-то я не пойму, мисс Грей: шутите вы или все же говорите всерьез.

— Всерьез шучу — такая формулировка вас, лейтенант Вольф, устраивает? То-то же. Так вы что, предпочитаете начинать не с ножек, а с вина?

— С ножек, — почти с яростью заверил ее Герберт. Если бы у него хватило мужества, он растерзал бы эту мразь, вгрызся бы зубами ей в горло.

Вольф не смог сообразить, что произошло. Еще несколько минут назад, встретив Грей на склоне крепостного холма, он чувствовал себя подавленным и побежденным. Еще несколько минут назад он готов был на коленях стоять перед этой женщиной, чувствуя искреннюю признательность за спасение. Но поди ж ты: увидел ее, услышал этот самоуверенный, наглый голос — и словно кто-то сорвал с него саван покорности.

— Боюсь, что вы так же не готовы к ним, как не готовы и к серьезному разговору. Тогда зачем явились ко мне? Для чего разыскивали? — Тон адвоката, как и ее взгляд, становился все жестче и презрительнее.

Вольф понял, что поторопился проявлять свою ненависть к этой некоронованной владычице Рейдера и, чтобы как-то смягчить паузу, принялся смаковать вино. Оно было терпким и основательно горчило, заставляя заподозрить виноделов в том, что они употребили слишком много винограда позднего, промерзшего на осеннем морозе.

— Меня прислали на остров для расследования обстоятельств самоубийства мистера Согреда. Подполковник Нэвэл посоветовал начинать его со встречи с вами. Теперь мне тоже кажется, что, уверяя, будто смогу получит от вас всю необходимую информацию, он был не прав.

— Он-то прав. Другое дело, что вы оказались совершенно не подготовленным к нашей встрече. Пока что у меня создается впечатление, что месяцы, проведенные в Кадене, так ничему и не научили вас. Очень грустный вывод.

— Воспринимать как угрозу?

— Как предупреждение. Еще лучше — как совет. А может, то и другое. Какая разница?

— Странно. — Вольф поставил бокал на стол и поднялся. — Не могу поверить, чтобы подполковник Нэвэл посоветовал встретиться с вами только потому, что увлечен вашими ножками. Смею предположить, что руководствовался он все же более вескими аргументами. — Лейтенант вопросительно взглянул на Грей, и девушка вновь почувствовала взгляд следователя.

«А ведь этот шваб и в самом деле ничему не научился! — озлобленно решила она. — Зря тебе казалось, что он начнет с покорного ухаживания, с трогательного романа. Что сможешь располагать им и как мужчиной, и как полицейским. Выходит, что в Кадене с ним возились впустую?»

— Подполковник Нэвэл должен представать перед вами, как местный полицейский оракул. О чем бы он ни говорил, истина всегда остается благосклонной к нему. Заодно вам следовало бы знать, что остров Сицилия — всего лишь большой остров Рейдер. Я понятно выразилась? Или, может, следовало сказать, что Рейдер — всего лишь маленькая Сицилия? Но, в таком случае, мы оба погрешили бы против истины. Здесь свои законы, свои оракулы и даже… свое течение времени.

— Что из этого следует для меня, полицейского, которому приказали расследовать самоубийство начальника местной тюрьмы?

— А то, что, если вы действительно хотите расследовать это скандальное…

— Вы сказали «скандальное»?

— …Убийство…

— Мне послышалось, мисс Грей, что вы употребили слово «убийство»…

— …То вы должны знать правила игры и законы Рейдера, этого затерянного посреди океана клочка суши. И если вы всерьез отнесетесь к моему напутствию, то действительно расследуете очень громкое дело, которое сразу же получит не менее громкую прессу — об этом я позабочусь; то есть, дело, благодаря которому станете известнейшим следователем страны. Найдется ли кто-либо, кто способен предложить вам более удачный выбор?

— Вряд ли, — признал Вольф с такой снисходительностью, словно разгадывал детскую загадку.

— Вот он — момент истины. С материалами, собранными вашим предшественником, вы уже познакомились?

— Пока нет.

— Прежде чем засесть за них, направьте стопы свои в отель «Островитянин», там для вас приготовлен неплохой номер. В отеле вы пробудете до первой пресс-конференции. Затем, пощадив ваши финансовые возможности, миссис Удайт, которую вы видели вместе со мной несколько минут назад, выделит вам одну из своих квартир. Она скупает их по всему городу — хобби богатой одинокой женщины.

— Богатой и… говорите, одинокой? — не мог отказать себе в мелочной мести Вольф. — Это заставляет задуматься.

— Вам еще представится случай… задуматься. Причем очень скоро и основательно.

Вольф благоразумно помолчал. Он опять увлекся. Разговор зашел в тупик. Как-то так получалось, что словесные дуэли с Эллин Грей он всякий раз постыдно проигрывал.

— Так все же вы считаете, что Согреду помогли расстаться с этим миром? — спросил он, уже понимая, что с ним попрощались. И что вопрос выглядит столь же несвоевременным, сколь и нелепым.

— Вначале вы должны решить это для самого себя, то есть, сделать вывод еще до следствия. Точнее, сделать выбор из той информации, которая вам предложена. А уж логика наших встреч и следствие будут развиваться в зависимости от этого выбора.

«Так ведь можно предположить, что она действительно всемогуща, — поиграл желваками Вольф, закрывая за собой входную дверь. — Хотя создается впечатление, что основу всего этого могущества составляют ножки и мордашка — валюта с крайне изменчивым курсом. Разве что в арсенале этой дамы существует еще нечто такое, о чем я не догадываюсь…»

С минуту лейтенант задумчиво осматривал дом Коллина и «штаб-флигель» Эллин Грей, словно рассчитывал, что это праздное, недостойное офицера полиции занятие позволит хоть немного разобраться в происходящем.

«А не кажется, что тебя намерены вышвырнуть из этого храма верховного греха, как богобоязненную девственницу? — спросил он себя, пожелав никогда больше не попадать сюда. — И может показаться, что, в сравнении с этим обиталищем дьяволицы, скромный „вигвам“ крестного отца гор — настоящее вместилище законопослушной святости…. Но погоди, — тотчас же остепенил себя, — ты ведь еще не обладаешь никакими доказательствами».

— Где тут наш сладострастец? — воинственно поинтересовалась Грей, поднимаясь на второй этаж «Островитянина», в одном из номеров которого поселился Герберт Вольф.

— По коридору, направо… — подсказал сопровождавший ее и Нэвэла полицейский.

— Оказывается, покорение сего заблудшего в грехах островка он решил начать с переизнасилования его сотни раз изнасилованных шлюх! Изумительное занятие! — завершила она, уже стоя у номера следователя. — Изу-ми-тель-ное!

Дверь оставалась приоткрытой, и лейтенант свободно мог наслаждаться ее словесными экзальтациями. Чем ближе подходила Эллин, тем никчемнее вжимался он в кресло, пряча между коленами окольцованные стальными «браслетами» руки.

— Перед вами — лейтенант Вольф. Арестован по подозрению в изнасиловании номерной этого отеля, мисс Овелен, — доложил сержант начальнику полиции. Он только что завершил осмотр номера и был настроен весьма воинственно.

Второй полицейский стоял у окна, рядом с подбоченившейся девицей лет двадцати пяти, крутобедрой, с лицом, перепачканным помадой и прочей косметикой, и ногами, затянутыми в поношенные чулки, с разъезжающимися во все стороны стрелками. Кофта ее была распахнута, шея и грудь хранили синюшные отметины от мужских пальцев. В эти минуты сия отельная дрянь представала перед полицейскими воплощением законнонепорочной шлюхи. В душе, очевидно, крайне огорченной тем, что спектакль обошелся без самого настоящего, кондового изнасилования, желательно, группового.

— Как все это происходило? — спросил полковник Нэвэл, непонятно к кому обращаясь: то ли к Вольфу, то ли к сержанту полиции.

Сержант и арестованный вопросительно переглянулись, решая, кому говорить первым.

— Как обычно, — пожал плечами сержант, поскольку Вольф с объяснениями не торопился. — Мисс Овелен принесла ему ужин в номер. Лейтенант Вольф тотчас же набросился. Полицию решили вызвать жильцы соседнего номера, решив, что здесь происходит либо ограбление, либо убийство. Потерпевшая и три свидетеля готовы давать показания.

— А как оказались здесь вы, сержант? — грозно насупился Нэвэл, задавая свой вопрос исключительно для сведения Вольфа, а также удовлетворяя интерес его будущего адвоката.

— Да мы с напарником заглянули в бар, выпить по кружке пива. Услышали в вестибюле крики: «Полиция, там убивают!»

— Сержант Дэвос, — артистично отрекомендовал его присутствующим подполковник. — Пятое задержание в течение месяца. Добросовестный и бесстрашный, за что и представлен к повышению в чине. А что это вы, лейтенант, молчите?

Вольф приподнял руки и остервенело потерся лбом о кольца наручников.

— Дайте мне возможность переговорить с мисс Грей.

— А кто мешает? Говорите.

— Я хотел бы поговорить с ней наедине, — бил себя Герберт звеньями наручников по лицу. И Грей понимала, что не существует таких слов, которыми можно было описать сейчас ярость этого человека.

— Вы прекрасно знаете, что это запрещено законом. Пока что, на этом этапе… Мисс Грей все еще не ваш адвокат и, насколько я понял, не собирается становиться им. — Подполковник великосветски взглянул на Эллин и, удостоившись в ответ ироничной ухмылки, уже более нахраписто вцепился в холку Вольфа. — вы — преступник, лейтенант. Назвать вам статью уголовного кодекса, по которой вы окажетесь в тюрьме «Рейдер-Форт», где заключенные просто-таки обожают красавцев, попадающих к ним по статьям за развращение и изнасилование?

— Дайте мне возможность хотя бы несколько минут переговорить с мисс Грей, — бил кулаками по коленям лейтенант. Форменная рубашка его тоже была расстегнута, брюки едва схвачены отвисающим ремнем, а на ногах, вместо полицейских полуботинок, желтели комнатные тапочки.

— Мисс Овелен, мы вынуждены будем просить вас пройти медицинское освидетельствование, — не обращал на него внимания Нэвэл.

— Хоть сейчас, — повела широкими, аристократически развернутыми плечами наемная шлюха. — Кто бы мог предположить… Лейтенант полиции — и вдруг такая маниакальная прыть.

«Какие же плечи достались этой мерзавке! — с завистью осмотрела ее Грей. — Пожалуй, могут сравниться даже с моими. Играет тоже неплохо. Да нет, что уж там, сыграно просто-таки прекрасно. Почти гениально. В будущем она могла бы еще не раз пригодиться тебе».

— Господин подполковник… Мисс Грей… Всего несколько слов, — по-прежнему настаивал Вольф. — Но только наедине.

— Вам ведь было сказано: «запрещено законом», — обронила Эллин. — Не говоря уже о том, что мне крайне неприятно не то что беседовать, а даже видеть перед собой вашу исцарапанную маникюром, измызганную помадой рожу насильника.

— Наедине вам будет позволено беседовать только с вашим адвокатом, — морально додавливал подполковник, остановившись у Герберта за спиной, словно собирался пытать его. — Только с адвокатом.

Вольф обессилено опустил голову на руки, понимая, что последний шанс его утерян, как вдруг сержант, словно бы между прочим заметил:

— Другое дело, что сама мисс Грей является адвокатом. Помнится, именно она защищала, причем довольно изощренно, писателя Тома Шеффилда. И не ее вина, что провести этого негодяя мимо электрического стула оказалось невозможно.

«Он прав, — мысленно поддержала сержанта Эллин, — Шеффилда ты защищала слишком „изощренно“».

— Все верно! — прервал его монолог лейтенант. — вы ведь адвокат, мисс Грей. Черт, я совершенно забыл! У вас диплом и право на частную практику. Госпожа Грей, прошу вас быть моим адвокатом. Вы слышали, подполковник, я прошу госпожу Грей…

— Прекратите истерику, — брезгливо поморщился Нэвэл. — вашу просьбу я слышал, однако не слышу ответа самой госпожи Грей.

Нэвэл и Эллин переглянулись. Стоявший за спиной лейтенанта подполковник подморгнул ей, кивнул и постучал пальцем по часам: стоит ли тянуть время?

— Мне кажется, будет удобнее, если мистер Вольф изберет себе в качестве адвоката кого-нибудь другого, — решительно направилась Эллин к двери. — а то я не уверена, что не поступит со мной так же, как только что поступил с мисс… этой вот, — не могла, да и не желала вспоминать фамилию номерной.

— Вот вам ответ, лейтенант, — благодушно проворковал Нэвэл, и по его сигналу двое полицейских подхватили Вольфа под руки.

Остановившись у порога, Грей вся напряглась. Она ожидала, что лейтенант начнет возмущаться, утверждать, что все это подстроено. Что его загнали в ловушку, чтобы помешать вести расследование по делу Согреда. И была немало удивлена, когда Вольф опять взмолился:

— Не предавайте же меня, мисс Грей! В эти минуты я многое понял! Только вы способны вытащить меня из этой дурацкой помойки.

— Этот парень прав, мисс Грей, — вступился за него уже сам подполковник. — Вы — опытный юрист. На вашем счету несколько громких процессов. Кроме того, всем нам очень не хотелось бы, чтобы дело полицейского попало в руки какому-то адвокатскому мышелову.

— Ладно, — все еще нерешительно молвила Грей. — Подполковник и вы, сержант, позаботьтесь, чтобы информация о случившемся не распространялась дальше двух соседних номеров. В крайнем случае, мы истолкуем все происходившее здесь, как попытку очернить следователя. Опять эта вездесущая рука мафии.

— На сей раз — ножки мафии, — иронично заметил сержант.

— Не смейте клеить меня к мафии, — не очень-то огорчилась Овелен. — Впрочем, я — и мафия, не правда ли, забавно?

— Да не волнуйтесь вы так. Оправдание будет придумано не для суда, а для создания общественного мнения, — как бы между прочим бросила Грей. — Откройте любой из соседних номеров. Поговорим с глазу на глаз.

— Отель в это время, к счастью, полупустой, — заметил Дэвос. — Не сезон.

— Это в интересах моего подзащитного — чтобы об этом досадном происшествии знало как можно меньше людей. — Но это также и в ваших интересах.

— Вообще-то подобные события на Рейдере скрыть трудно, — промурлыкал подполковник.

— А вы постарайтесь, господин Нэвэл. Я и мой подзащитный будем очень признательны вам за это. Вы же, мисс Овелен, тоже времени не теряйте.

— Я должна буду явиться к врачам?

— Вы, так или иначе, побываете у них, но совершенно по иному поводу, поэтому впредь советую пользоваться средствами столь рекламируемого сейчас «безопасного секса». Правда, я и сама далеко не всегда пользуюсь ими, но об этом лучше побеседовать без мужчин.

— Что верно, то верно, — въедливо ухмыльнулась девица. Она работала по заданию Валерии Удайт и не могла знать ни всех тонкостей этого дела, ни ролей каждого из замешанных в нем. Единственное, что ей было приказано: разыграв сцену изнасилования, в дальнейшем полностью подчиняться мисс Грей. Что она и делала.

— Для начала откройте любой из номеров, в котором мы могли бы излить друг другу души. Как адвокат и потерпевшая. После чего мне легче будет общаться с моим подзащитным. Не волнуйтесь, подполковник, это займет не более пяти минут.

Овелен открыла номер напротив. Грей вошла в него, уселась на краешек стола и, повелительным жестом выпроводив несмело забредшую вслед за ней еще одну номерную, проговорила:

— Два вопроса. Первый: вы конечно же не станете настаивать на том, что вас действительно пытались изнасиловать.

— Могу и не настаивать. Если, конечно, со мной рассчитаются, как было условлено.

— О чем это вы? Кто с вами должен рассчитаться?!

Овелен в страхе зажала рот рукой, решив, что проболталась.

— Об этом вам лучше поговорить с мисс Удайт.

— С кем?!

— С мисс Валерией Удайт. Я что, неверно произношу ее фамилию?

Грей застыла от изумления. Лицо ее стало воплощением ужаса. Овелен была убеждена, что и крик, который вот-вот готов был вырваться из точеной лебяжьей шейки Эллин, тоже будет пронизан изумлением и ужасом. Тем более неестественным показалось ее совершенно естественное спокойствие:

— Ах, Удайт?! Не волнуйтесь, с этой мисс мы поговорим в любое удобное для меня время. А пока что вопрос второй: вы конечно же не станете распространяться о происшедшем?

— С какой стати? — нервно огрызнулась Овелен.

— Вот и чудненько. С вашего позволения, я выключу диктофон, а то вот-вот закончится пленка.

— Могли бы и не утруждать себя. Все равно леди Удайт заставит вас выбросить эту кассету.

— С леди Удайт мы как-нибудь сами разберемся. А что касается вас… Подождите меня несколько минут, никуда не отлучаясь. Можете использовать это время для того, чтобы позвонить все той же леди Удайт.

— Зачем?

— Поделиться впечатлениями. Рассказать о пережитом. Только не говорите настолько громко, чтобы вас могли услышать подполковник и сам лейтенант Вольф. Как-никак он все еще следователь полиции.

— Да уж, подставили вы меня.

— «Вы»? Кого вы имеете в виду? Меня? Это я подставила вас?!

— Ну, не вы лично… — растерянно замялась Овелен. — Я имела в виду мисс Удайт.

— Так все же Удайт, а не меня, — вновь выхватила из сумочки диктофон. — Повторите это достаточно четко. Только это спасет вас от обвинения в клевете. Итак, вы считаете, что Валерия Удайт подставила вас?

— Так оно и было.

— Почему? Зачем ей это понадобилось?

— Не знаю.

— Ладно, диктофон выключен.

— Не знаю, но уверена, что лейтенант разгадает эту подлость.

— Хитрость, Джени, хитрость. Женщины, к вашему сведению, вообще никогда не совершают подлости. Особенно в отношении мужчин, — вдруг совершенно изменила тон Эллин Грей. — Ибо все, что они творят во вред мужчине, является всего лишь небольшой женской хитростью. Только так это и должно истолковываться: небольшая, женская…

— …Которая может стоить мне нескольких лет тюрьмы, — огрызнулась Овелен.

— Не набивайте себе цену, Джени. Вам и так достаточно хорошо заплатили. Кстати, о деньгах. Вам приходилось когда-нибудь работать на пишущей машинке или на компьютере?

— Если скажу, что три года проработала секретаршей — этого будет достаточно?

— Да к тому же объясните, почему оставили свою работу…

— Фирма обанкротилась.

— Будем надеяться, что не из-за вас. Убедите меня в этом.

— Не из-за меня, к сожалению.

— Убедили. Я как раз подумала о том, что неплохо было бы обзавестись личным секретарем. Кажется, вы меня устроите. Что, конечно, не помешает вам подрабатывать тем ремеслом, которым занимаетесь теперь.

Женщины мило улыбнулись друг другу. О том, что когда-то эта паршивка слыла неплохой секретаршей, довольно грамотна и даже немного владеет слогом, Эллин узнала еще вчера, от Валерии, и подумала, что, если смыть с этой девицы отельный налет проституированности, из нее еще действительно может получиться неплохой личный секретарь.

Прежде чем вернуться к «сладострастцу», Эллин предложила проститутке подождать ее, теперь уже в комнатке номерной, а сама принялась названивать Валерии Удайт. Два редакционных номера и два номера телефонов особняка так и не предоставили ей возможность поговорить с начинающей газетной магнаткой по-душам. Однако поднявшая трубку служанка подсказала, что у Валерии, оказывается, есть еще и небольшая вилла — «Голубой домик», — приобретенная ею недавно, прямо на берегу океана, на плато, на окраине городского пляжа.

— Так вот куда мисс Удайт собиралась пригласить меня, — мгновенно сориентировалась Грей в обстановке. — Она несколько раз предлагала отдохнуть на ее загородной вилле, но в спешке я так и не удосужилась понять, о чем, собственно, идет речь. Никогда не повторяйте моих ошибок, сеньора.

— Странно. Обычно она никого туда не приглашает.

— Это почему же?

— Так у нее заведено, — сообщила служанка, как о чем-то непостижимо секретном. Говорила она с заметным испанским акцентом. И, судя по голосу, было ей не больше девятнадцати. А главное — что-то Эллин все еще не могла припомнить ее.

«Очевидно, Удайт и впрямь решила приумножать свою „движимость“ и недвижимость, готовясь по-настоящему властвовать на Рейдере», — не без завистливого злорадства прикинула сочинительница житейских драм.

— Этот «Голубой домик» хозяйка использует, как источник одиночества, — неожиданно расщедрилась на сногсшибательную информацию метиска. — Ей это помогает, как монахине — покаянная молитва. Хотя на ее месте лично я умерла бы от страха. В первую же ночь, проведенную в безлюдном домике, на безлюдном берегу совершенно безлюдного океана.

— «Как источник одиночества…» Сказано с неописуемой образностью. И давно леди Удайт стала владелицей «Голубого домика»?

— Кажется, недели две назад. Во всяком случае, до того как я согласилась работать у нее.

«И скрыла от меня это свое приобретение! Тоже мне компаньонка! Ничего, теперь из „источника одиночества“ вилла очень быстро превратится в „источник сумасшествия“, — мстительно пообещала Грей, набирая названный служанкой номер. — У меня это очень хорошо получается! В чем вы, леди Удайт, очень скоро убедитесь».

Вопреки уверенности служанки, на вилле Валерия явно была не одна. Грей определила это по каким-то почти неуловимым, только женщинам доступным признакам: как-то не так Валерия держалась, говорила, в конце концов, дышала…

— Так, сколько вы заплатили проститутке Овелен? — ринулась Грей в атаку, не позволяя Удайт даже толком определить, кто звонит. И, естественно, забыв при этом представиться и поздороваться. — Сколько вы предложили ей, — так будет точнее, — чтобы свести на нет все мои старания, касающиеся перевода известного вам человека на остров?!

— Какого еще человека? — попробовала та потянуть время. Однако Эллин еще более озлобленно процедила: — Вам назвать его фамилию трижды и по слогам? Не шутите со мной таким образом. Теперь уж лучше не шутите.

— Ах, речь идет об этом… — У Валерии тоже хватило выдержки не называть ни имени, ни звания Вольфа, тем не менее косвенно она уже подтвердила свою причастность к этой авантюре, к этому криминальному шантажу, чем сразу же облегчила Грей ее задачу. — Но ведь я подумала было… Давайте считать, что я всего лишь подсказала своей давней знакомой парня, с которым ей не мешало бы завести роман. И вообще, что, собственно, произошло?

— Вы прекрасно знаете, что произошло! — в конец разъярилась грей, едва сдерживаясь, чтобы не перейти на еще более вульгарный тон. — Теперь ему инкриминируется попытка изнасилования. И кого?! Этой вашей порно-дворняги!

— Изнасилование?! — вожделенно хихикнула Удайт. — отельной проститутки Овелен? Уму непостижимо. Узнав об этом, одна половина островитян лишится рассудка и умрет от смеха, вторая — скоропостижно запишется в монахини. А как это могло случиться? Нет, как это могло?..

— Позвольте, вы что, действительно не знали, что лейтенант Вольф арестован? — махнула Эллин рукой на конспирацию и какое бы то ни было иносказание. Все равно тот, кто решил бы подслушивать их разговор, спокойно вычислит, о ком идет речь. Тем более что факты срабатывали не против нее, Эллин Грей, а против леди Удайт.

— Первый, и почти непостижимый, случай на острове — чтобы офицера полиции арестовывали за изнасилование проститутки.

— Не стройте из себя идиотку. У меня нет времени объясняться с вами. Говорите: вы знали, что Овелен спровоцировала скандал и дело дошло до ареста этого несчастного юбкострадателя?

Паузу Валерия держала, как провинциальная актриса — именно в том месте, где требовалось, чтобы она более или менее внятно произнесла хоты бы один из своих бездарных монологов.

— Вот уж не предполагала, что эта стерва сумеет довести обычный шантаж до такого скандала, — наконец-то вспомнила Удайт положенный ей «текст».

— Недооценили ее усердия — так следует понимать? — Слегка затягивая разговор с Валерией, сочинительница великих житейских драм лихорадочно прикидывала, каким бы образом окончательно «дожать» ее, морально доконать, заставить влиятельную аристократку предпогибельно занервничать.

— Мне всего лишь хотелось немного попридержать бравого лейтенанта при ноге. Да к тому же в наморднике, чтобы он знал свое место — так и не осознала нависшей над ней опасности Удайт. Ей все еще казалось, что, обвиняя ее, Эллин всего лишь играет на публику. — И вообще, почему вы, мисс грей, так огорчены? Я ведь не для себя старалась — для нас. Теперь ведь у нас с вами общее дело, общий проект.

— Наемная проститутка «подставляет» в отеле лейтенанта полиции — это и есть «наш общий проект»?! Если да — тогда я, лично я, мисс Удайт, — не имею к нему никакого отношения. Вы поняли меня: я, мисс авантюристка, никакого отношения к вашему проекту не имею!

Услышав это, Валерия Удайт с остервенением повертела головой, словно бы пыталась избавиться от наваждения. Она и в самом деле запуталась в лабиринте этой странной интриги. Удайт вдруг поняла, что учиненный Эллин разнос — не игра; шантажистка действительно делает вид, будто это не она попросила нанять проститутку, чтобы подставить ее лейтенанту. Валерия вдруг с ужасом поняла, что Грей нагло открестилась от своего участия в этой авантюре и теперь стремится засадить ее за решетку вместе с Овелен. Лесбиянские ласки, общие издательские проекты, планы финансово-деловой «оккупации» острова, которые они еще вчера с таким рвением вынашивали вдвоем, сегодня, из-за позиции Эллин, уже ровным счетом ничего не значат.

Только теперь до Валерии дошло, что из-за продажности Эллин она уже сегодня может предстать перед полицией и прокуратурой в облике их злейшего врага и ничто не помешает «копам» растерзать ее, как последнюю мерзавку.

— Пойди-ка поброди по берегу, — услышала Эллин, как Удайт бесцеремонно выставила за дверь кого-то, кто до сих пор скрашивал ее полупляжное одиночество. И, уже обращаясь к Эллин, взревела:

— Послушай, ты, стерва?! Это же было твоей идеей — скомпрометировать лейтенанта Вольфа, подсунуть ему некую скандальную шлюху! Это тебе понадобилось, чтобы лейтенанта обвинили в изнасиловании проститутки!

— Слишком запоздало вы предприняли эту атаку, мисс Удайт, — совершенно спокойно молвила Эллин. — Весь наш предыдущий разговор записан на магнитофон, и то, что следователи услышат на нем, совершенно не вяжется с вашими запоздалыми обвинениями в мой адрес.

— Да я сейчас же отправляюсь в полицию и расскажу все, как было на самом деле. Вы что же решили, что я?!

— Не торопитесь, полиция уже сама готова явиться к вам. Но если это произойдет, то я вам не завидую, — молвила Эллин и, злорадно ухмыльнувшись, положила трубку.

Откинувшись на спинку кресла, она закрыла глаза и представила себе Валерию Удайт, в бессильной злобе мечущейся по комнате. Так прошло минут десять. Когда на сотовом телефоне Эллин высветился номер Удайт, она не ответила. Потом последовало еще несколько попыток расшевелить ее, наконец, ожил телефон, стоявший в номере, который Удайт, очевидно, назвала администратор отеля.

— Мы можем продолжить разговор только при одном условии, — сразу же взяла инициативу в свои руки Эллин, — что вы, мисс Удайт, не станете отрицать своего причастия в авантюре с лейтенантом и уж, тем более, не решитесь увязывать ее с моим именем. Согласны.

Эллин не составляло труда представить себе, чего Удайт стоила эта самоубийственная пауза. Тем не менее у Валерии хватило мужества принять ее условия и, как можно спокойнее, спросить:

— Где он сейчас? Я имею в виду лейтенанта Вольфа.

Прежде чем ответить, Грей услышала, как в трубке прозвучал еще один голос — того самого человека, которого леди Удайт пыталась удалить. И принадлежал этот голос девице. Судя по тону, — столь же развязной, как и Овелен.

«Ничего себе „источник одиночества“, — ухмыльнулась Эллин. — Хотела бы я видеть, с кем она там забавляется в своих лесбиянских катарсисах».

— В камере предварительного следствия, — молвила Грей. — И мне придется немало потрепать себе нервы, чтобы вытащить его из устроенной вами западни.

— Господи, какая же я дура! — Эллин понимала, что раскаяние Валерии относится не к тому, что она засадила за решетку невинного полицейского, а тому, что поверила ей.

— По-настоящему вы осознаете это, когда дело дойдет до суда, на котором Овелен выложит все подробности найма ее на подворотно-шлюшную работенку.

— Но ведь она же…

— …Выложит, миссис Удайт, выложит. Можете в этом не сомневаться. Откуда-то же мне стало известно, что платить за шантаж должны вы, а не настоятельница ближайшего женского монастыря!

Звуки, долетевшие до слуха Грей из телефонной трубки на сей раз, были чем-то средним между стоном самобичующейся гимназистки и рычанием неудовлетворенной самки. Но, при любом толковании, они способны были вдохновлять сочинительницу вселенских драм, предвещая — как военные трубы — близкую победу.

— Он и в самом деле все еще в тюрьме?

— Почему «все еще»? С каких это пор насильников стали отпускать на волю, как несовершеннолетних хулиганов?

— Потому что человек, покровительствовать которому взялись вы, не может долго засиживаться не то что в камере предварительного следствия, откуда вытащить-то его не столь уж и сложно, но и на электрическом стуле.

— По-моему, вы опять льстите мне, миссис Удайт, — окрысилась Эллин, но уже менее агрессивно. — Да только меня это не умиляет.

— Так все же, где он?

— Ладно, не стану терзать вас, — неожиданно для самой себя смилостивилась Грей. — не скрою, мне уже пришлось поработать. И теперь он здесь, в отеле. Правда, все еще под надзором полиции. Что-то вроде выезда на место преступления. Или следственного эксперимента. Как вы, леди Удайт, относительно того, чтобы поприсутствовать на следственном эксперименте, во время которого нанятая вами проститутка будет соблазнять нелюбимого вами офицера полиции?

Словно не слыша ее слов, Валерия облегченно вздохнула: если лейтенант Вольф не в камере, это уже вселяет надежду. Но лучше бы она не вздыхала. Эллин звонила ей вовсе не для того, чтобы выслушивать вздохи облегчения. А чтобы внимать рыданиям.

— Значит, теперь все складывается не так уж и плохо… для нас с вами.

— Для лейтенанта. Но не для вас, леди Удайт. Только для лейтенанта, и уж ни в коем случае не для «нас с вами».

— Думаете, он уже знает, кто ему подсунул эту сифилитичку? — вкрадчиво поинтересовалась Валерия. В глубине души ей все еще хотелось верить, что у Эллин хватит благородства не распространяться о том, кто стоит за Овелен.

— Она что, действительно больна сифилисом и состоит на учете?..

— Да нет, это я так, к слову. Хотя… ну что вы?! Не может быть. Во всяком случае, не думаю… — вдруг сама же и усомнилась в собственной уверенности. — В таком случае Овелен попросту не решилась бы. В конце концов, она ведь… профессионалка.

— Это-то и странно.

— В каком смысле?

— Что такая профессионалка, как она, — и вдруг связалась с вами, оказавшись втянутой в авантюру, сварганенную столь же безнадежной, сколь и бездарной любительницей.

— Не добивайте меня, Эллин. Мне и так тошно на душе, а вы еще и ведете себя, как гладиатор перед неиствующими трибунами. — «А ведь точно подметила, дрянь островная! — по-своему восхитилась Грей. — именно так: подобно гладиатору, занесшему меч над поверженным противником, но тянущим и тянущим время, чтобы насладиться не столько осознанием своего превосходства, сколько ревом трибун, — я и веду себя в эти минуты». — Лейтенанту уже известно, что за Овелен стоит мое имя?

— Пока что нет. Но, если оно станет известно Вольфу, суда вам не миновать. Как минимум три года тюрьмы обеспечено — это я вам гарантирую, как адвокат.

— И что, нельзя разубедить его в том, что?..

— При мне поклялся, что не успокоится, пока не доведет это дело до слушания в суде. И поскольку Овелен расколется на первом же допросе, то я вам не завидую. Послушайте, на что вы рассчитывали? Зачем вам все это понадобилось? Лейтенант полиции — совершенно новый человек на острове… К чему все эти страсти?

Удайт покаянно молчала. Эллин даже показалось, что в трубке раздались ее всхлипы. Что ж, когда человеку по собственной глупости приходится сменять особняки и виллы — на тюремную камеру, поневоле затоскуешь.

— К тому же мне стало известно, что вы уже успели основательно, именно «основательно», познакомиться с лейтенантом.

— Познакомилась, — вздохнула Валерия. — Вчера. Однако знакомство вышло абсолютно официальным, я бы даже сказала, великосветским.

— Ты ж подумаешь: «великосветским!».

— Интересно было узнать, на кого вы возлагаете надежды, на кого рассчитываете. Вот я и подкатилась к нему с разными дурацкими вопросами. Что-то вроде интервью. Не забывайте, что в какой-то степени я — журналистка.

— И тоже — любительница.

— Но по тому, как Вольф вел себя, — проглотила и это оскорбление Валерия, — мне вдруг показалось, что он мог бы оказаться полезным.

— Словом, вы решили, что, запутавшись в трусиках Овелен, лейтенант падет к вашим ногам, умоляя уладить сей щепетильный конфликт, спасти его, применить все свои связи, которых у вас, как оказалось, увы… То есть размечтались по поводу того, что очень скоро лейтенант окажется под вашим влиянием.

— Вынуждена признать, — кротко согласилась Валерия. — как на исповеди… Кстати, если уж мы решили играть в открытую… он присутствует при нашем разговоре?

— Ваши уединения на вилле явно не идут вам на пользу.

— И над этим тоже следует задуматься, — почти покаянно согласилась Удайт.

— Звонить вам, чтобы попытаться уладить этот конфликт миром, лейтенант не станет. Если уж он решится побеседовать с вами, то только так, чтобы видеть вас и при свидетелях. Но думаю, что и на это он тоже не пойдет. Вообще не станет общаться, пока вас не доставят к нему в кабинет под конвоем и в наручниках.

— Но почему вы спасаете только его, не спасая при этом меня?

— Потому что не он, а вы решили предать меня. Именно вы, счастливая владелица газет, особняков и приморских вилл…

Удайт вновь потребовалось несколько минут напряженного молчания, несколько минут ярости и самоуничтожения, чтобы, наконец, решиться:

— Кажется, я уже все осознала, Эллин.

— «Кажется»?

— Действительно осознала, леди Грей. Поймите, на сей раз я говорю со всей возможной искренностью, и если…

Даже бросив трубку на рычаг, Эллин все еще не сомневалась, что Валерия продолжает увещевать ее. И местную аристократку-авантюристку не смущало то обстоятельство, что в ответ она может слышать только гудки. Для нее важно было высказать все то, что угнетало, исповедаться, облегчить душу.

Грей отчетливо представляла себе, что в эти минуты островитянка была в состоянии, близком к прострации. Что очень даже импонировало сочинительнице вселенских трагедий.

Выглянув в коридор, она позвала номерную и попросила принести ей из бара чего-нибудь выпить. Пока женщина выполняла эту ее просьбу, в номер вернулась Овелен. Она уже пришла в себя, почистила перышки и даже успела пропустить рюмку виски, а потому вела себя еще более уверенно, чем прежде. Уверенность ее при этом очень смахивала на беспардонную уличную наглость.

— Надеюсь, вы уже поговорили с миссис Удайт? — сипло пропела она, поигрывая бедрами так, словно продавала себя клиенту.

— Тебя это не касается, — процедила Грей, опускаясь в кресло и закуривая сигарету.

— Напротив, это касается только меня — и никого другого. Особенно, когда речь идет о деньгах. Так вот, намереваюсь знать: миссис Удайт рассчитается со мной еще до того, как лейтенант полиции засадит ее за решетку, или уже после отсидки? Хотелось бы, чтобы до, ибо сидеть ей придется долговато.

Взглянув на проститутку, Грей озаренно улыбнулась. Та даже не догадывалась о том, какую идею только что подала ей…

— А ведь правильно: за решетку. Было время, когда я сомневалась, однако теперь…

— …Теперь вы решили, что дальше помогать миссис Удайт не станете, — опершись руками о стол, Овелен по-кошачьи изогнула спину и вновь похотливо повела бедрами. Эллин понимала, почему повелся на ее провокацию лейтенант Вольф. Будь она, Грей, мужчиной, тоже вряд ли устояла бы.

— На моем месте ты решила бы вести себя точно так же.

— Могу ли я считать, что отныне работаю на вас? — вопрос был задан совершенно неожиданно и явно некстати. Но Эллин очень быстро уловила в нем намек на ту очень важную для себя тему, которую ей так или иначе придется с Овелен обсуждать. И не стала отталкивать проститутку.

— Тебе нужна покровительница?

— Я уже вышла из того возраста, когда, стоя в подворотне и отдаваясь за полтора доллара, можно представить себе, что вся мужская половина мира только и ждет, когда ты снимешь свои трусики и осчастливишь его. Пора как-то определяться. Если уж политики, и те спешат объединяться в команды, а точнее — в стаи, то уж нам, проституткам, привыкшим продавать себя, сам бог велел…

— «Нам, проституткам»?

— Я не имела в виду вас, леди Грей. Но и со своими коллегами мне тоже кучковаться надоело. Сегодня я вдруг поняла, что пора то ли становиться дорогой и влиятельной путаной, то ли сходить с дистанции и разводить кроликов. Поверьте, я еще не раз пригожусь вам. Если, конечно, будете предусмотрительнее, нежели эта взбалмошная дуреха Валерия Удайт.

— Можешь считать, что мы почти договорились.

— Если вам вдруг понадобится партнерша по сексуальным играм, тоже не стесняйтесь, — все еще усиленно поигрывая бедрами, Овелен прошлась по комнате и уселась в кресло, расположенное между телевизором и массивным торшером.

— Кто тебе сказал, что мне?..

— Удайт, кто же еще? Да вы не смущайтесь. У меня это получается вполне профессионально. — А чтобы избавить Эллин от нравственных мук, сразу же перевела разговор в более важное для себя русло: — Но, в любом случае, вы должны помочь мне добиться, чтобы эта стерва рассчиталась со мной.

— Сколько она тебе обещала?

— Пятьсот баксов.

— И ты согласилась рисковать свободой за такой мизер?

Грей налила «Мартини» в рюмку Овелен. Затем наполнила свою и, приподняв ее в тосте, артистично улыбнулась своей новой компаньонке. Овелен права: пора формировать команду, которая позволила бы ей чувствовать себя на острове, как в собственной вотчине. И в этом деле нельзя брезговать ни презревшими закон офицерами полиции, ни законобоязненными проститутками.

— Это для вас, мисс…

— …Леди, — ненавязчиво подсказала Грей.

— …Леди Грей, пятьсот баксов — сущий мизер. Для меня же — целое состояние.

— Для вас тоже мизер. По крайней мере — отныне, — внушающе объяснила ей Эллин. — Правда, за решетку вас все же посадят. Без истерик: всего лишь на одну ночь, максимум на две. Чтобы окончательно «наехать» на Удайт, дать ей понять: Овелен уже за решеткой, и она уже заговорила. А потому… Если, конечно, вы и в самом деле намерены получить свои пятьсот долларов.

Овелен явно была не в восторге. Сигарета ее дымилась, однако она почему-то нервно извлекла из сумочки зажигалку, несколько раз чиркала ею, а затем умудрилась поднести к горящей сигарете. Потом еще несколько мгновений она все так же нервно и рассеяно постукивала зажигалкой по журнальному столику.

— Если вы такая умница и тюремными камерами «Рейдер-Форта» распоряжаетесь, как номерами отеля «Ритц», то усадите нас сразу обоих: меня и эту паскуду… Можно даже в одну камеру. По крайней мере, там я сумею добиться от нее клятвенных заверений.

Теперь уже Грей прошлась по комнате, но, в отличие от Овелен, она оставалась совершенно спокойной. Планируя свои «криминальные сюжеты», она почти никогда не ощущала страха. Как не ощущала и угрызений совести. Всякий раз это был всего лишь очередной сценарий, в котором сама она была задействована лишь постольку поскольку. В то время как успех операции обеспечивался как бы сам по себе, словно он гарантирован кем-то свыше.

Впрочем, может, так оно и происходило на самом деле: кто-то свыше подсказывал ей эти сюжеты-сценарии, и, наблюдая за ними, сотворял все возможное, чтобы исполнительница его желаний оставалась вне кары земной и Господней. Порой Эллин так и казалось, что она всего лишь талантливый исполнитель чьей-то воли и чьих-то замыслов. При этом у нее хватало мудрости или осторожности не задумываться над тем, кто именно этот повелитель. И стоит ли ей и впредь повиноваться ему. Не пора ли покаяться и перед Господом, и, что куда страшнее, — перед Законом.

— Поначалу за решеткой вам все же придется поскучать одной, Овелен, — молвила Эллин, как о чем-то совершенно обыденном. Безо всякой злобы и мести. — Удайт мне еще на какое-то время понадобится. Зато, отсидев сутки в камере, получите уже не пятьсот, а всю тысячу. Пятьсот долларов — за одну-единственную ночь, проведенную там, где вам — поскольку вы шантажистка и проститутка, — полагается, по совести говоря, отсидеть как минимум два года… Осознаете масштаб сделки?

— Потрясающе, — наконец-то оживилась Овелен. Хотя особого энтузиазма ни в глазах, ни в голосе ее не просматривалось. — Вот только есть ли гарантия, что я получу эту тысячу?

— Получите. Потому что это — в моих интересах. И само известие о том, что вас увезли в наручниках…

— Только не в наручниках! — отшатнулась Овелен так, словно в лицо ей плеснули кипятком. — Только не… Я сама сяду в машину. Любой полицейский послушается вас. Вы будете при этом. Я сама спокойно сяду в машину, но только без этих зэковских браслетов! И потом, никто не должен видеть, как меня будут увозить. У вас своя репутация, у меня — своя.

— Меня и это устраивает, — по-деловому признала Грей. И тотчас же вновь набрала номер Валерии.

— Только ни слова о нашей сделке, — испуганно приподнялась Овелен, сразу же догадавшись, куда она звонит.

— Я старых друзей не предаю, — осклабилась в ответ Эллин.

— Все складывается как нельзя более скверно, — замогильным голосом произнесла Эллин, как только Удайт отозвалась.

— Что вы имеете в виду? Обычно у вас все всегда складывается как нельзя лучше. Все — и я в том числе — успели привыкнуть к вашей фортуне.

Грей даже не стала соображать, чего больше в этих словах Валерии: лести или беспредельной наглости.

— Пять минут назад эту вашу шлюшку увезли в полицейской машине. В участке она конечно же заговорит. Поэтому-то опасаюсь, как бы о происшествии не стало известно в столице. Тогда уж замять дело будет крайне сложно. Во всяком случае, придется подключать самые высокие инстанции и самые неприкасаемые чины. А не хотелось бы. Обычно связи с ними приберегают для более тяжелых времен.

— Но почему вы допустили это, Грей?! Почему… не повлияли на ситуацию? Только не уверяйте меня, что это не в ваших силах! Не говоря уже о том, что, ко всему прочему, вы еще и юрист. Опытнейший, как утверждают, адвокат.

— Как это вам удалось вспомнить такие подробности из моей биографии? И потом все не так просто. Единственное, что я пока успела сделать для вас, так это уговорила Овелен держать язык за зубами. А еще — попытаюсь уговорить и самого лейтенанта. Но парадокс в том, что, вырывая Овелен, то есть, доказывая, что она не шантажировала лейтенанта, я тем самым ставлю под удар лейтенанта. Ведь тогда получается, что он и в самом деле пытался изнасиловать ее. Спасая же лейтенанта, приходится ставить под удар Овелен, а следовательно, и вас.

Говоря это, Грей заговорщицки ухмылялась и даже подмигнула внимательно прислушивавшейся к их разговору проститутке. Обрадовавшись тому, что все идет как надо и завтра она получит свою тысячу, Овелен возбужденно потрясла кулачками и чуть было не запрыгала от радости: как мало нужно человеку, чтобы, забыв о своем месте на помойке, он вдруг ощутил себя властелином мира! Но как, в таком случае, должна чувствовать себя она, Эллин Грей? Уже в который раз умудряющаяся — используя чужие ошибки и чужую глупость — закручивать очередной убийственно-криминальный сюжет, в который неминуемо окажутся втянутыми десятки пока еще ничего не подозревающих людей.

— И все же, не предавайте меня! — почти запричитала Удайт. — К кому, кроме вас, я еще могу обратиться в эти минуты? К начальнику полиции? К прокурору? Признаю, я повела себя глупо. Но нужно же как-то найти выход из создавшегося положения!

— Вот и ищите. Явитесь к прокурору. С повинной. Вполне может быть, что и расчувствуете его. Правда, тогда придется выкладывать все начистоту.

— Нет, только не это!

— Ох, и не любите же вы прокуроров, Удайт!

— Тогда уж лейтенант точно добьется своего. И окажется, что мне нечего делать на острове, на который у меня столько всяческих видов.

«Понятно, — промурлыкала про себя Эллин. — Она уже возомнила себя повелительницей Рейдера. Не слишком ли поторопилась?»

— Ладно, миссис Удайт. Даю вам последний шанс. Однако появится он у вас лишь после того, как мы всерьез поговорим об этих ваших «видах». Ждите меня на своей вилле. Максимум через два часа я буду у вас. Только поговорю с Вольфом, улажу еще одно небольшое дельце и сразу же направлюсь… «Голубой домик» — так, кажется, называют вашу обитель? Будьте готовы к тому, что предложу вам условия, которые понравятся вам не сразу, но, отказавшись от которых, придется потерять значительно больше, и, прежде всего, — свободу. Вы понимаете, на что я намекаю?

— Так «намекать» умеете только вы, — почти проскрежетала зубами Удайт.

— Я ведь не настаиваю. И, в отличие от вас, не пытаюсь кого-либо шантажировать, в том числе и вас, не говоря уже об офицерах полиции.

— Я согласна, — простонала Валерия, вряд ли догадываясь о том, что подразумевает ее собеседница под условиями, от которых она не имеет права отказываться. И Грей не нужно было объяснять, сколько усилий понадобилось Удайт, чтобы решиться на это скрежетание зубами. — Я согласна на все.

Завершив беседу, Эллин еще несколько секунд смотрела на телефонный аппарат, словно он-то и должен был развеять ее сомнения. Странно, но лишь после того, как Удайт поспешно согласилась принять ее и выслушать условия, Грей вдруг поняла, что оставлять эту криминальную леди в покое, давать ей возможность и впредь интриговать против себя — слишком опасно. Как и вообще опасно оставлять ее на острове.

«Похоже, что островок этот сумеет удержать на плаву только одну из нас. Для двоих таких, как я и Удайт, он слишком хрупок. Вот о чем вам следовало бы поразмыслить… леди Удайт».

— Что вас так огорчило, мисс Грей? — напомнила о своем существовании Овелен. — Эта сволочь опять спутала все ваши карты?

— Наоборот, внесла некоторую ясность в них, как, впрочем, и в наши с ней отношения.

— И я могу быть чем-то полезной вам?

— Если рассчитываете получить еще пятьсот баксов от меня, то лучше сразу разочаруйтесь.

— Ладно, в таком случае, я поехала отрабатывать свою тысячу. Где там полицейский? Но, как и договорились, — без наручников.

Подполковник пил кофе с коньяком у администратора отеля. Выманив его из кабинета, Грей посоветовала отвезти проститутку в полицейский участок, но шума не поднимать, а любопытствующим, которых должно оказаться как можно меньше, объявить, что речь идет о нарушении нравственности.

— Овелен нарушила нравственность острова Рейдер! — расхохотался подполковник. — Ни один протокол такого не стерпит!

— А вы обойдитесь без протоколов, — еще более жестко посоветовала Грей. — Подробности обсудим потом. У меня дома. И тоже за чашечкой кофе.

Оказавшись, наконец, тет-а-тет с Эллин, лейтенант долго, напряженно молчал. Он ожидал, что первой заговорит Грей, и готовился стоически снести любые оскорбления и издевательства — тот редкий случай, когда он их действительно заслужил. Но вместо этого Эллин нашла чистый бокал, налила себе немного вина из бутылки, которая вполне могла служить «вещественным доказательством», и устало опустилась в кресло по ту сторону журнального столика.

— Так что это вы набросились на нее, лейтенант, словно сто лет не мусолили женские трусики?

— Вы спрашиваете об этом, как адвокат или как женщина?

— Быть вашим адвокатом я не соглашусь ни за какие деньги.

— …Потому что я — идиот, Эллин. Я должен был предвидеть, что вы подсунете мне эту сучку. Ведь это вы подсунули ее? — с надеждой и ненавистью взглянул он на Грей. — Но ведь вы же, вы!

— Для вас важно знать правду?

— Когда человека берут в наручники за изнасилование, для него важно все, что хоть каким-то образом способно помочь ему. Пусть даже в плане морального самооправдания. Это уже — как глас вопиющего из бездны.

— Какой из этих двух бокалов ваш? Не этот, конечно. На нем следы помады. Значит, этот. — Грей наполнила его вином и подала лейтенанту.

Тот удрученно взглянул на женщину, словно подозревал в намерении отравить, затем, заглянув в бокал, залпом осушил его, но и после этого продолжал сжимать в ладонях, будто стремился раздавить его. Ему вдруг вспомнился «напиток предков», которым его угощали в «Горном мираже», и на губах появился солоновато-приторный вкус жертвенной крови.

Герберт обнаружил, что до сих пор так и не сообщил Эллин о своем посещении дона Мачете, и подумал, что, возможно, именно это обстоятельство мешает наладить отношения с ней.

— Вы не ответили на мой вопрос, Эллин.

— Как адвокат, вопросы в этой ситуации должна задавать я. Однако не стану терзать вас догадками. Подозреваю, что эту шлюху действительно подсунули. Но, увы, сделала это не я. И в этом вся сложность вашего положения.

— Не вы?! — приподнялся лейтенант, в ужасе глядя на Грей.

— Сядьте на место, вы слишком возбуждены. И не вздумайте потрясать своими «браслетами». Вы правы: у меня тоже возникала мысль прижать вас к стенке, загнать, как дикого зверя, поумерить вашу спесь. Но кое-кто явно опередил мои действия. Если бы инициатива дискредитации вас исходила от меня, все происшедшее воспринималось бы намного проще.

— Признаться, я тоже рассчитывал на это. Но кто же он тогда? Кому еще не хочется видеть меня на Рейдере?

— Тому, кто не хочет, чтобы делом Согреда занимались всерьез. Вы допускаете, что на острове могут существовать и такие люди?

— Вполне, — тряхнул кудрями Вольф, вновь опускаясь в кресло.

— Слава богу, хоть сейчас вы не кипятитесь. Кое-что мне уже удалось узнать. Все от той же, соблазненной вами. Вы хоть успели ее?.. Так, не для протокола.

— Нет, — остервенело помотал головой лейтенант.

— Вам крупно повезло. Не исключено, что у нее сифилис. Слишком уж ей не хочется показываться на глаза врачам.

— Боже праведный! Только этого мне не хватало.

— Впрочем, не все так плохо. Кое-какие ее показания уже записаны на диктофон. Если дело дойдет до суда, они могут сработать на вас.

— Но в том-то и дело, что вся эта история не должна докатиться до суда, мисс Грей! Ни до суда, ни до следствия. Иначе я покончу жизнь самоубийством после первого же допроса. После первого же!

— Он уже состоялся. Несколько минут назад. Его вел сержант.

— Ну, это пока что предварительная беседа… — с надеждой взглянул на нее Герберт. — Записи на диктофон, протокола… не было.

— Самый обычный допрос, лейтенант. Самый обычный. Чего вы медлите? Вернуть отобранный у вас пистолет я не смогу. Советую воспользоваться любым другим средством.

Вольф обессилено прорычал и в ярости вновь уткнулся лицом в окольцованные руки.

— Сдаюсь, мисс Грей. Не знаю, кто меня подставил, кому выгодно убрать меня: вам, подполковнику, кому-либо другому? Но я сдаюсь. Спасите меня. Я готов выполнить все, чего вы потребуете.

— Хочется верить, лейтенант, — забросила Эллин ногу за ногу. — Но только говорите вы все это как-то слишком уж не убедительно.

— Прежде чем прибыть сюда, я побывал на вилле «Горный мираж», в вотчине известного вам Крестного Отца Гор.

— Да что вы говорите?! Будет чем хвастаться перед номерными, которых вам еще только предстоит соблазнять.

— Дон многое объяснил мне, — не обратил Герберт внимания на ее издевки. — Однако я не хотел воспринять его напутствие всерьез.

— Вот оно, сугубо полицейское легкомыслие! Это вы слова генерала Лейса можете не воспринять всерьез. Или министра внутренних дел. Но не прислушаться к совету Крестного Отца Гор… Вы меня поражаете.

— Хватит паясничать, мисс Грей. Что я должен сделать? Вы ведь прекрасно понимаете, что я не могу оказаться в тюрьме с обвинением в изнасиловании или в попытке изнасилования. Бывший полицейский, бывший следователь… Лучше уж самому себе глотку перегрызть.

— Вполне разделяю ваши эмоции.

— Так что от меня требуется?

— Задавая этот вопрос, вы, очевидно, уверены, что вас будут втягивать в мафию, превратят в наркокурьера, заставят вытаскивать из тюрьмы какого-то мафиози-неудачника, — мягко улыбнулась Эллин.

— Что бы вы ни говорили сейчас, убежден, что рано или поздно от меня потребуют именно этого. Вот только выбора у меня нет. Каждый второй полицейский в этой стране, так или иначе, связан с мафией. Почему я должен быть исключением? Такого заверения вам достаточно?

Молчание, которым одарила лейтенанта мисс Грей, длилось целую вечность. Она не торопилась. Даже зная, что подполковник все еще томится в соседнем номере и уже заметно нервничает.

— Честно признаюсь: если вы попадете в тюрьму, я сама сделаю все возможное, чтобы вы уже никогда не вышли из нее. В том случае, если, конечно, попадете. Но это на будущее. Если вздумаете еще раз артачиться или болтать лишнее… Тогда уж вы попадетесь на изнасиловании несовершеннолетней, которое будет подтверждено, как минимум, пятью свидетелями.

— Не сомневаюсь.

— А что касается всей этой истории, то я думаю, что пока что вы отделаетесь легким испугом. Я поговорю с подполковником, с генералом Лейсом… На стерве, которую вы благоразумно не успели трахнуть, завтра же порезвятся трое молодых парней. Поэтому она останется умиротворенной. Расходы на ее чулки и помаду тоже окупятся. За ваш счет, естественно. Не слышу возражений?

— За мой! — прорычал лейтенант. — Конечно же за мой.

— Учитесь говорить вежливее. Вам это пригодится, поскольку с завтрашнего дня придется общаться с прессой.

Лейтенант вскинул голову и непонимающе уставился на Грей.

— Сейчас с вас снимут наручники и полицейские уберутся восвояси. То есть я хотела сказать, что подполковника я увезу к себе, чтобы обсудить создавшееся положение в более спокойной обстановке.

— Это правда?! Вы спасете меня? Вы сделаете это, мисс Грей?!

— Предполагаю, что соблазненную вами припугнут, свидетелям популярно объяснят, чего стоят их, с позволения сказать, свидетельские показания… Ну а с человеком, напустившем на вас эту дрянь, разберутся. Или же выслушают его условия. Все будет зависеть от ранга и стоящего за ним клана. Вы же примете душ и спокойно уснете.

— Оч-чень спокойно.

— Не перебивайте, — поморщилась Эллин. — Иначе мне придется основательно заняться вашим воспитанием. Утром к вам явится медсестра. Нет-нет, не для того, чтобы вы набросились на нее, а чтобы взять кровь для анализов.

— Каких еще анализов?

— Я ведь должна знать, что вы не СПИДмен и не закоренелый сифилитик. Иначе как смогу подпустить вас к себе?

Лейтенант вдруг рассмеялся и, откинувшись на спинку кресла, отчаянно повертел головой, словно пытаясь развеять наваждение.

— Вы все такая же, мисс Грей! Узнаю. Еще тогда, во время следствия, вы буквально потрясали меня. Еще тогда я сказал себе: перед тобой или сумасшедшая, или нечто совершенно неординарное.

— Если бы у вас хватило мудрости соединить в своем сознании оба эти определения, получилось бы нечто приближенное к тому, что являлось вам тогда на самом деле, — спокойно парировала адвокат. — Однако наберитесь терпения.

— Несомненно.

— Итак, вы попрощаетесь с медсестрой и тотчас же явитесь ко мне. Предварительно получив в полицейском управлении материалы расследования.

— Я уже ознакомился с ними. Там нет ничего такого, что могло бы заинтересовать меня. А тем более — суд.

— Тем лучше. Завтра же я подставлю вам человека, кстати, весьма авторитетного, который даст показания, начисто отвергающие все старания вашего предшественника.

— Почему же вы не подставили этого свидетеля предшественнику?

— Потому что заинтересована была не в его, а в вашем продвижении по службе. Вашем, а не его, восхождении к славе. Что тут непонятного, лейтенант Вольф? Нет, ответьте: что здесь непонятного!

— Прошу прощения, мисс Грей, — предостерегающе выбросил вперед ладони Вольф. — Прошу прощения.

— Так вот, вы получите такие сведения, которыми буквально потрясете прессу.

— Их следует огласить?

— Иначе какой смысл получать? Уже послезавтра вы станете самым известным следователем в этой стране. Героем многих сообщений, кои будут исходить от вас. Но… только через меня. Ни один репортер ни слова не должен услышать лично от вас. Только из моих уст.

— Понятно, только из ваших.

— То есть из уст леди Грей, адвоката Согреда.

— Что вполне оправдывает мою осторожность и вашу заинтересованность.

— Раскрутится такой виток сногсшибательного сюжета, который вполне может лечь в основу романа и фильма.

— Даже в отсутствие Шеффилда?

— Именно в отсутствие Шеффилда. Чье имя вы никогда впредь, в моем присутствии, вспоминать не решитесь.

— Настолько это серьезно?

— Вы прекрасно поняли, что от вас требуется?

— Слово офицера.

— Наконец-то я почувствовала, что передо мной истинный германец. Такая клятва меня устраивает. Условимся: когда пожелаете гарантировать мне что-то, должны будете прибегнуть к фразе: «Слово офицера». И еще запомните: «дело Согреда» — из разряда тех, на которых мы оба можем выстроить прекрасную карьеру. Если только вы не попытаетесь сойти с дистанции и переметнуться через барьер. Вы поняли меня?

— Постараюсь понять.

— Это не ответ, лейтенант.

— Понял.

— И это — тоже. Мне что, позвать полицейских и впредь честно отрабатывать свой адвокатский хлеб?

— Я не сойду с дистанции. Слово офицера.

— Какая же вы дрянь, лейтенант! Неужели вы считаете, что это порядочно: всякий раз заставлять меня под пытками вытягивать у вас «слово офицера»?

Вольф натужно прокашлялся и отвел взгляд.

— Мне еще нужно прийти в себя, мисс Грей, — примирительно молвил он.

— Давно пора «прийти в себя».

— К утру буду в порядке.

— К утру! У меня такое впечатление, что в «поисках себя» вы намерены еще сорок лет бродить по этому острову, как Моисей — по Синайской пустыне. Возможно, Господь и отвел бы вам такой срок, так ведь люди позавидуют и возмутятся.

Уже оставляя его номер, Эллин задержалась в двери и, перегнувшись через порог, полушепотом произнесла:

— Так вам что, действительно хотелось переспать с этой?.. — кивнула в сторону выхода. — Если все еще хочется, я организую. Без всяких подстав. В вашей постели она будет вытворять такое, чего ни в одном порнофильме показывать еще не решались.

— Спасибо, мисс Грей, — тем же полушепотом ответил ей Вольф, потрясая наручниками. — Если она еще раз появится в моем номере, я стану импотентом. Лучше уж переспать с престарелым настоятелем мужского монастыря.

— Наконец-то мы по-настоящему поняли друг друга, лейтенант. Оказывается, вы не настолько безнадежны, как показалось там, в столице. И помните: во время второго визита к Крестному Отцу Гор жертвенной кровью станет ваша собственная. Надрез бедра в «Горном мираже» делают отравленным кинжалом.

— Уверен, что до этого дело не дойдет. Слишком многие угрожают мне в этом мире, чтобы я мог позволить каким-то полудикарям совершать над собой некие обезьяньи ритуалы.

— Предпочитаете гордость самоубийцы? Японцы одобрили бы. Но учтите: самоубийство — всего лишь один из ритуалов.

— …В этой дьявольской стране горных миражей.

Вилла Валерии Удайт располагалась между серповидной грядой и двумя небольшими скалами. Отсюда, с изгиба спускающейся к пляжу дороги, она представала в виде четырехгранного сапфира, восстающего посреди полураспустившегося розоватого бутона.

— А ведь неплохо она здесь устроилась, очаровашка моя, — молвила нотариус Лилиан Эндрюэс, припадая лбом к смотровому стеклу, чтобы получше присмотреться к открывающемуся виду. — И местность полудикая, поскольку, подобно нам, со стороны гор к пляжу редко кто подъезжает.

— «Форт» этот она возводила сама, по особому проекту?

— Что вы, очаровашка вы моя! Когда-то он принадлежал местному судовладельцу Роберту Сарди. Который, как-то неожиданно разбогатев, — и это в свои тридцать пять! — перебрался на континент, решив, что «Голубой домик» в качестве виллы — для него слишком скромно, а сам остров Рейдер — пройденный этап его деловой карьеры.

Лилиан было хорошо за шестьдесят. Теперь она являлась миру основательно располневшей старухой, с одутловатым, лоснящеся-морщинистым лицом, ноздреватый красный нос на котором выдавал в ней закоренелую алкоголичку. Трудно было вообразить себе еще одну такую женщину, внешность которой казалась бы Эллин столь отталкивающей, до брезгливости неприятной, как внешность Эндрюэс. Тем не менее Грей вынуждена была мириться с ее присутствием, поскольку речь сейчас шла не о достоинствах Лилиан как женщины, а всего лишь о ее профессиональных характеристиках. А они — на взгляд Эллин — были если не безупречными, то уж, по крайней мере, вызывающими у нее доверие.

Впрочем, саму Лилиан душевные терзания владелицы машины совершенно не волновали. Сидя рядом с ней, нотариус непрерывно курила и, мрачно глядя в пространство перед собой, с какой-то странной решительностью — словно в металлической фляге ее был не ароматизированный коньяк, а отрава, — запивала каждые свои три затяжки глотком этой жидкости.

— Тридцать пять и неожиданно разбогател… — вслух поразмышляла Эллин, но, поскольку всякие размышления требовали усиленного внимания, загнала машину в обрамленный кюветными столбами и тросами кармашек. — Почему неожиданно? — выключила зажигание и уставилась на Лилиан. — И для кого… неожиданно?

— Во всяком случае, не для Валерии Удайт. Она следила за ним, как хищница, и, натравливая на него своих писак, вцепилась такой мертвой хваткой, что развязка виделась только одной: то ли она засадит его в тюрьму, то ли он затолкает ее в целлофановый мешок, наподобие тех, которые местная полиция время от времени вылавливает в прибрежных водах острова.

— Однако на самом деле завершение этой «борьбы завистей и ненавистей» оказалось совершенно непредсказуемым…

— Сразу видно, что вы не зря практиковались у Тома Шеффилда, очаровашка вы моя, пусть даже в образе его секретаря. Она завершилась странной сделкой, в результате которой эта медуза Удайт почти за бесценок получила виллу «Голубой домик», а Сарди вообще покинул остров. То есть позорно ретировался. Хотя… с его-то возможностями! Он ведь мог запросто расправиться с ней. Причем самым решительным образом. Слышите меня, Эллин, самым решительным. Вы что-нибудь смыслите в таком сюжетном повороте этой драмы? Ремарки, диалоги и все прочее вас не смущают?

— Кое-что — да, становится понятным.

— Например?

— Что вы все еще влюблены в Роберта Сарди.

— Это не такая уж гнетущая тайна, чтобы ее невозможно было скрыть. Даже от вас, очаровашка вы моя. — На сей раз количество глотков значительно превысило количество затяжек, а выражение лица Лилиан стало еще более агрессивным. В нем появилось нечто отрешенно демоническое. — Но зачем скрывать? Как ни странно, в постели он тоже отдавал мне предпочтение перед многими другими женщинами.

— Ох, уж эти мужчины!..

— Нет-нет, — нетерпеливым движением руки упредила она сомнения Эллин. — Я знаю себе цену и никогда не услаждала себя иллюзиями относительно каких-либо более сакраментальных чувств, нежели чувство сексуального экстаза, которое он испытывал, оказываясь со мной в постели. Но в том-то и дело, что оказывался он там вместе со мной довольно часто. Несмотря на то что я лет на пятнадцать старше его. И — между нами, женщинами — это было непростительно заметно уже даже в те времена. Такой вот сексуально-ностальгический парадокс, очаровашка вы моя. Но, как бы мы там ни ладили, какие бы искусы нас ни соединяли, Валерии Удайт вторгаться туда не следовало. До сих пор не могу простить Роберту, что он не расправился с ней.

— В вашем представлении я должна оказаться в роли того мстителя, который смыл бы позор вашего проигрыша?

Лилиан иронично улыбнулась, прошлась по Эллин недоверчиво-критическим взглядом, как бы говоря: «А черт тебя знает… вдруг и ты тоже сбежишь, не устояв перед ней?!», и только затем уже ответила:

— Считаете, что стану отрицать? Как бы ни так! Неужели вы думаете, что я решаюсь на эту отъявленную авантюру только ради ваших баксов? Мне на мой век хватит и без них. Для меня куда важнее получить нравственную сатисфакцию. И я получу ее, черт бы меня побрал! Обязательно получу! Потому что чувствую: вы — именно та женщина… Словом, вы меня поняли… Тем более что начинала она здесь приблизительно так же, как и вы. И вдвоем на островке вам будет очень тесно. Вот на что мой расчет, очаровашка вы моя.

Эллин откинулась на спинку сиденья и, закрыв глаза, потянулась, по-кошачьи изгибаясь всем своим телом.

— Он отбыл отсюда неожиданно разбогатевшим, — напомнила она Эндрюэс то наиболее существенное, что интриговало ее сейчас. А уж с Валерией Удайт она как-нибудь справится.

— Можно сказать, нищим миллионером.

— Почему «нищим»? — насторожилась Эллин.

— Не разорившимся, успокойтесь. Можно ведь слыть миллионером, имея на своих счетах девятьсот миллионов, а можно — довольствуясь всего девятью, разве не так?

— Так их у Сарди было «всего-навсего» девять?

— Если между нами, то около семнадцати. Но это было в те времена. Уверена, что теперь у него их не менее двадцати.

Лилиан умолкла и, выдерживая паузу, долго смотрела на Грей, пытаясь выяснить, какое впечатление произвела на нее названная сумма. Однако Грей волновало не это. Она пыталась понять главное…

— Не томите душу, мисс Эндрюэс, и не темните. Когда неожиданно сваливаются с балконов или подвешивают сами себя за ноги на прибрежных соснах — кого это способно удивить? Но чтобы вот так, неожиданно, взять и разбогатеть… Тем более — судовладельцу.

— Вижу, вас это по-настоящему заинтриговало, очаровашка вы моя.

— Но ведь именно на это вы и рассчитывали, продавая мне свою информацию.

— Которая всегда стоит немалых денег.

— Если, конечно, она полезна и достоверна.

— Будучи только судовладельцем, Роберт вряд ли дотянул бы и до двух миллионов. Просто он учел то обстоятельство, что суда его время от времени используются не только благопристойными гражданами, но и наркодельцами, повстанцами из соседних стран…

— Все, больше вопросов на эту тему не последует.

— Испугались?! — удивилась Лилиан.

— Что вы! Всего лишь приняла к сведению, что ответ ваш был исчерпывающим — вот и все. А как он вообще, в реальной жизни? Женат и необратимо растлен деньгами, женщинами и связями с криминальным миром?

— Но при всем при этом, как мужчина, все еще довольно привлекателен.

— Уже кое-что.

— Иначе я не стала бы позволять ему затаскивать себя в постель. Впрочем, я немало помогла ему как юрист. Так что ему было за что платить, очаровашка вы моя.

Представив себе молодого миллионера в ее постели, Грей брезгливо покосилась на старуху. А вспомнив, что Лилиан уже не раз преподносили ей, как исчадие местного разврата, еще более брезгливо передернула плечами.

— Ну, происходило это, как я уже подсказывала вам, не вчера, — благодушно восприняла Эндрюэс ее бестактность. — Впервые мы по-настоящему поняли друг друга, когда Роберту было не более двадцати пяти. И длилось наше знакомство довольно долго. До тех пор, пока я еще кое-как смотрелась на взлетных полосах местных будуарных сексодромов. Хотя вам, Эллин, теперь уже с трудом верится в такое.

— Почему же… Вы все еще…

— Бросьте щадить меня. Это даже оскорбительно.

— Ничего, через пару лет какая-нибудь пигалица будет точно так же воспринимать мои собственные секс-мемуары, не понимая, как это мужчины могли не то что восхищаться, а вообще, в принципе, позариться на такое. Вы уж простите меня, мисс Эндрюэс.

— Возраст, Эллин, возраст… — все с той же невозмутимостью улыбнулась Лилиан, неожиданно очаровывая Грей двумя рядами мастерски вживленных хирургом белоснежных зубов. — Вот он — судия судей наших!

Из деликатности Грей промолчала, нервно забарабанив при этом пальцами по рулю. Возраст ветхозаветного нотариуса — не та тема, на пережевывание которой она могла позволить себе тратить время.

— Он, этот ваш нищий о жалких семнадцати миллионах… действительно женат?

— Известно только, что уплывал он отсюда на своей роскошной яхте, в очередной раз влюбленным в некую красотку из Штатов.

— Черт, у меня всегда было предчувствие, что с прибытием на Рейдер я преступно запоздала.

— Только поэтому слишком уж запоздало усадили на электрический стул Шеффилда, очаровашка вы моя.

— Знала бы — значительно ускорила бы весь этот нетягостный, а в каких-то проявлениях даже приятный для человечества процесс.

И обе задиристо рассмеялись.

— Но сначала нужно разобраться с владелицей трехэтажного горного ранчо, очаровашка вы моя, — кивнула Лилиан в сторону «Голубого домика», который получил это название, очевидно, из-за голубоватого цвета крыши — поскольку стены его были выкрашены в розоватые цвета.

— Наши намерения по-прежнему совпадают.

Прежде чем покинуть кармашек, Эллин порылась в сумочке и извлекла оттуда текст договора, который намеревалась заключить с Валерией Удайт.

— Может быть, стоит — так, для верности — еще раз пройтись по тексту?

— Не забывайте, что предлагаете это юристу с сорокалетним стажем, очаровашка вы моя.

— Иначе обратилась бы не к вам. Но все же, «вспашем» его еще раз, для самоуспокоения.

— Там все составлено настолько… профессионально, чтобы не сказать мастерски, что, зачитывая эту бумагу в суде, прокурор прослезится.

— Главное, чтобы прослезился именно прокурор, а не я, — поиграла Эллин голубоватой папкой, в которой покоился тот единственный документ, ради которого они собирались атаковать сейчас леди Удайт.

— Что касается вас, то вы в очередной раз расхохочетесь. Сразу же, как только услышите вердикт суда.

— Только бы не хохотала Удайт.

— Что невозможно, по той простой причине, что к тому времени ее уже не будет… на острове, — уточнила Лилиан, после эмоционально очерченной паузы. — А может, и в живых. Поди, знай…

— Вы так считаете? — встретились они прищуренно-циничными взглядами.

— Если я скажу, что убийственное большинство преступлений совершается не только с помощью нотариусов, но и по их подсказке, вас это, как юриста, очевидно, страшно удивит.

— Но я не собираюсь расправляться с Валерией Удайт.

— В таком случае, зачем бы вам понадобилась эта более чем странная бумаженция, именуемая «договором», очаровашка вы моя?

— Для компаньонской уверенности.

— Я ведь нотариус, а не адвокат, — напомнила Эндрюэс. — Со мной можете быть откровенной.

— И тем не менее… К чему крайности?

Грей не забыла, что одним из условий ее встречи с Удайт стало ею же, Эллин, выдвинутое требование: «При заключении сделки присутствует только нотариус. И никаких адвокатов, никаких посторонних лиц». Валерия, конечно, согласилась на эти условия неохотно. Вот только поставлена она была в такие рамки, что не согласиться уже не могла.

— Обратили внимание, что, когда вы попросили составить эту бумагу, я ни чуточку не удивилась?

Грей вспомнила, что нотариус и в самом деле встретила ее предложение с мумиеподобным выражением лица и, что самое примечательное, не задала ни одного лишнего вопроса.

— Что верно, то верно; молча извлекли из сейфа бумаги, касающиеся недвижимости Удайт, словно собрали их в нетерпеливом ожидании моего прихода, и принялись составлять сей договор.

— Больше напоминающий завещание миссис Удайт, которое, будь эта бумага завещанием, вызвало бы очень сильное подозрение. Ибо ничто не вызывает такого подозрения, как безупречно составленное завещание. Особенно если оно написано в возрасте Валерии.

С минуту Грей молча вчитывалась в основные пункты договора. В нем речь шла о том, что, учреждая «Издательский дом „Рейдер“» и «Международный литературный центр», Валерия Удайт признает свою компаньонку совладелицей всего недвижимого имущества. В свою очередь, Эллин Грей признает ее совладелицей всех своих созданных — и тех, что еще только будут созданы — произведений. На этом, втором, пункте настояла сама нотариус. Хотя никакими планами своими Эллин с ней не делилась, тем не менее Лилиан как-то сразу, почти мгновенно, уловила суть ее замысла, а потому предложила преподнести что-либо Удайт «в качестве ответного жеста».

— …Который очень поможет затем вашим адвокатам в споре с вечно сомневающимися в праведности их клиентов прокурорами, — объяснила она, и Эллин пришлось признать, что в этом есть нечто от юридически-библейской истины.

— Если Удайт решится подписать этот документ, вы, госпожа нотариус, получите тысячу долларов наличными. Кроме той суммы, что будет внесена на ваш счет официально, согласно прейскуранту.

— Вы ведь обратили внимание, что до сих пор я ни одним словом не обмолвилась о сумме гонорара, очаровашка вы моя.

— И, как вы успели заметить, ваше многострадальное молчание очень даже не скупо оценено. Однако позвольте вопрос: почему вы так… внимательно, — едва сумела подыскать подходящее слово Эллин, — отнеслись к моей просьбе? Ведь никаких дел до сих пор мы с вами не вели. Покровитель мой, майор Коллин, тоже имел дело не с вами, а с вашим коллегой мистером Моррисоном.

— Зато отныне вы будете иметь дело только со мной. Разве не так? А значит, у меня появится состоятельный клиент. И потом, в результате этой сделки я получу нечто значительно важнее и значимее, нежели выплаченный вами гонорар.

— О чем это вы?

— О высшей моральной удовлетворенности: все-таки помогу вам выжить из Рейдера эту мерзавку Валерию Удайт.

— Соперницу вашу.

— Не только, очаровашка вы моя. Валерия имела наглость уже трижды проигнорировать подсказки моих тайных агентов относительно того, с кем из трех нотариусов Рейдера она должна иметь дело. К тому же существует еще один аспект, по поводу которого мне не хотелось бы распространяться. Пока что, — интонационно подчеркнула Лилиан.

— Ваши признания все отчетливее проясняют ситуацию, — молвила Эллин. — Как ясно и то, что отныне Валерия будет пытаться завладеть моими рукописями, записями, всяческими бумагами из моего домашнего архива, в частности, моей перепиской с Шеффилдом…

— Попытается, можете в этом не сомневаться. Между вами, предвижу, начнется такая гонка на опережение… что конфликты между кланами мафии покажутся местным полицейским компьютерными забавами. Но ведь, уверена, вы такой поворот событий давно предусмотрели, очаровашка вы моя.

— Естественно.

— Тогда почему мы теряем время, простаивая в этом автомобильном «кармашке» и перечитывая отшлифованный, как морская галька, текст контракта?

Еще несколько мгновений Грей смотрела на виллу Удайт, представляя себя в качестве ее владелицы, затем молча кивнула в знак согласия с Лилиан и включила зажигание.

— Как только вернетесь к себе в офис, постарайтесь выяснить, где сейчас пребывает миллионер Сарди. Только сделайте это деликатно. На правах нотариуса, что ли, — молвила Эллин, уже подъезжая к вилле.

— Вы-то хотели сказать: «На правах любовницы».

— Что было бы вполне справедливо, — мило улыбнулась Грей. — В конце концов, вы все еще… Могу и приревновать. Кстати, не забудьте столь же деликатно выяснить, что этот Сарди представляет собой в роли бизнесмена уже теперь, в наши дни. Вдруг все кувырком? А не хотелось бы попадаться на блеф.

— Еще бы. Хотя вы слишком уж разоткровенничались. Чего не следует делать, даже видя перед собой меня, Лилиан Эндрюэс.

— Это потому, что обычно в мужчинах меня интересуют только… мужчины. Как видите, иногда любопытство подводит. Вы не должны предполагать ничего предосудительного. Вдруг мне взбредится заключить с мистером Сарди небольшой контракт. Ну, скажем, используя его в качестве инвестора.

Лилиан выбросила окурок, закурила новую сигарету, после двух глубоких затяжек отпила немного коньяку, и только тогда, иронично хмыкнув, покачала головой.

— Подбрасывая подобные подсказки, вы оскорбляете меня, прежде всего, как юрист юриста, то есть сугубо профессионально.

— И всего лишь подбрасываю признания, которые могли бы помочь вам справиться с собственными угрызениями совести. Насколько мне известно, заполучить подобные факты из признаний своих клиентов стремятся все адвокаты. Ведь трудно же защищать своего подопечного, доказывая, что он не убил, когда знаешь, что он — отпетый негодяй и неоспоримый убийца.

— Понятно, решили психологически поддержать меня.

Вилла была окружена невысокой живой оградой. Обнаружив в ней просвет, Грей завела машину в упирающийся одним краем в крутой обрыв, а другим — в обрубленную строителями скалу, дворик, и заглушила мотор прямо у двери, словно собиралась заблокировать ее.

— Вы готовы, мисс Эндрюэс?

— Теперь, после ваших откровений, — на которые я вас, видит Бог, не провоцировала, — мне лучше было бы отсидеться в машине. Но ведь ясно, что вам выгоднее вести переговоры с Удайт в присутствии нотариуса, юриста, просто свидетеля. Ведь, насколько я поняла, предварительная договоренность с мисс Удайт уже достигнута.

— Ошибаетесь, нотариус с сорокалетним стажем, — ответила Эллин, выходя из машины. — Только теперь я хочу открыть вам глаза на то, что владелица этого бунгало даже не догадывается, о чем, собственно, с ней собираются договариваться.

Лилиан застыла с недонесенной до рта флягой и впервые посмотрела на Эллин со страхом и уважением.

В роли охранника мисс Удайт оказался невысокий, кряжистый метис, которого Эллин никогда раньше на Рейдере не видела. Сумочки проверять он не стал, зато взгляд его профессионально прощупал фигуры женщин, раздевая их, — хотя и не с той умиленностью, с каковой обычно «раздевают» истосковавшиеся по ласкам мужчины.

— Как чувствует себя мисс Удайт? — задержалась возле него Лилиан, тем самым задерживая и Грей.

— Хорошо чувствует себя мисс Удайт, — набычился охранник, очевидно, решив, что эта его поза вполне сойдет за вежливое склонение головы. — Она ждет вас.

— А как вам служится у нее, мистер Таннеси?

— Хорошо служится… мне… у нее.

— Вы помните, что я — нотариус? И что зовут меня Лилиан Эндрюэс, очаровашка вы моя?

— Я помню, что вы нотариус и что зовут вас Эндрюэс.

Не выдержав, Эллин про себя, мысленно, расхохоталась. Этот облаченный в почти прозрачную майку-борцовку и плотно облегающие, спортивного покроя брюки верзила напоминал кибера, которого создатели научили воспроизводить любую обращенную к нему фразу, не меняя при этом ни интонации, ни выражения лица, ни откровенно наполеоновской позы.

— Очень милый молодой джентльмен, не правда ли, леди Грей? — обронила Лилиан. Демонстративно отпив из фляги, она прошлась по Таннеси точно таким же, обыскивающе-раздевающим взглядом, каким только что проходился по ней сам черноволосый, курчавый охранник, и лишь после этого направилась к двери.

— Скажите, босс, — слегка приглушила голос Эллин, пока Эндрюэс сообщала об их приходе по переговорному устройству. — Имя такое — Крестный Отец Гор, вам ни о чем не говорит?

На сей раз сохранить девственную нетронутость своей маски Таннеси не удалось. Выдали глаза, в которых искры нескрываемого интереса угасали на углях страха.

— Имя такое, Крестный Отец Гор, мне говорит… Почему вы спросили о нем? — явно прогрессировал в своем интеллектуальном развитии этот столь же широкоскулый, сколь и широкозадый охранник, которого лично она, Эллин, не стала бы терпеть у себя хотя бы из-за «неряшливости» его строения.

— А еще его зовут «дон Мачете». — Эллин вновь многозначительно просверлила взглядом глаза мексиканца и, поняв, что теперь он готов и к более задушевному разговору, продолжила: — Так вот, поливая жертвенное мясо жертвенной кровью, которыми мне выпала честь приобщаться к некоему таинству в его «Горном мираже», дон Мачете просил осведомиться о вашем, мистер Таннеси, здоровье.

— Он просил осведомиться о моем здоровье, — возможно, охраннику хотелось произнести эту фразу в виде вопроса, но оказалось, что такие сложные филологические упражнения киберу-охраннику пока явно не под силу. — Почему он просил осведомиться?

— Дон привык заботиться о своих людях, мистер Таннеси. Куда бы и по какому поводу ни забрасывала их судьба — так и оставила его в полной заинтригованности Грей, направляясь вслед за Лилиан к хозяйке виллы.

Обставленный статуэтками «римский дворик» виллы был накрыт голубоватым пластиком, сливавшимся с крышей всего строения, поэтому о существовании его оттуда, с серпантина горной дороги, даже трудно было догадываться. Когда Лилиан и Эллин вошли в него, Валерия нервно металась по ту сторону бассейна. В эти минуты она была похожа на патрицианку, ожидающую, что вот-вот в дом к ней ворвутся рассвирепевшие, восставшие рабыни.

— Чего вы добиваетесь от меня, мисс Грей? — молвила Удайт, как только женщины оказались в нескольких шагах от нее.

— Полной гармонии деловых отношений, — очаровательно улыбнулась Эллин. — По дороге сюда мы с мисс Эндрюэс обсуждали наши перспективы и пришли к выводу, что на Рейдере наступило наше с вами время. Так ведь, мисс Эндрюэс?

— Знали бы вы, как я вам завидую, очаровашки вы мои, — старой голубицей проворковала Лилиан. — Если только вы разумно выстроите свои деловые связи и не поссоритесь, то вскоре остров окажется настолько признательным вам, что это будет вызывать зависть даже у бывшего местного магната Роберта Сарди.

Услышав его имя, Валерия обеими руками ухватилась за украшавшее ее грудь массивное янтарное колье, словно одним рывком собиралась избавиться от него.

— Почему это вы вдруг вспомнили о Сарди? Никаких претензий этот джентльмен мне не предъявлял.

«Э, да нервы у нее совсем ни к черту! — сочувственно признала Грей. — Такие компаньонки мне не нужны».

— Посудите сами: с кем мне еще сравнивать ваш взлет на Рейдере, кроме как со взлетом мистера Сарди? — Вряд ли Эндрюэс могла заранее предопределить нюансы беседы с Валерией, но все же оказалось, что у нее припасены ответы на все возможные сомнения своего клиента.

С минуту три женщины молча стояли вокруг треугольного журнального столика, затем, не проронив ни слова, все трое молча уселись в ажурные кресла-качалки.

— Где эта ваша бумаженция? — пренебрежительно спросила Удайт, потянувшись почему-то не к Грей, а к нотариусу.

Эллин мгновенно, словно факир из рукава, извлекла из сумочки бумаги и положила их на стол напротив хозяйки виллы.

— Вы, лично вы, это читали? — спросила Удайт, потрясая полускомканным договором перед носом Лилиан.

— Можно даже сказать более определенно, очаровашка вы моя: не только читала, но и составляла, — хрипло призналась Эндрюэс, заедая очередные глотки коньяка одним из трех яблок, выставленных Удайт на старинной бронзовой фруктовнице.

— И вас здесь ничего не смущает?

— Как вряд ли смутит и вас.

Грей трудно было понять, что двигало в эти минуты Валерией, но даже она, твердо рассчитывавшая на успех этого авантюрного предприятия, была приятно поражена тем, с каким отчаянным пренебрежением и к документу, и к собственной судьбе подписала Удайт всученные ей бумаги. Не удосужившись при этом хотя бы дочитать до конца их — то есть ее, Грей, и Лилиан Эндрюэс, — чистописание. Вновь полускомкав договор, она размахнулась им, как проигравший картежник — теперь уже бесполезными картами, и швырнула его на стол.

— Если у вас больше нет ко мне спешных дел, то я не стану задерживать вас, досточтимые леди. Сегодня у меня еще множество всяческих замыслов.

— не сомневаетесь ли вы в том, что достаточно хорошо ознакомились с подписанными вами бумагами, — спросила Лилиан. — Уверены ли, что у вас не возникло никаких вопросов ни к мисс Грей, ни к вашему нотариусу?

— Полагаюсь исключительно на ваш богатый опыт в подобных сделках — процедила Валерия.

— Вы смогли убедиться в этом, очаровашка вы моя, когда речь шла о переоформлении на ваше имя этой виллы, катера и прочей движимости и недвижимости господина Сарди, — со мстительной вежливостью напомнила ей Лилиан.

Воспоминание об этой услуге нотариуса Валерия тоже восприняла, как плевок в лицо. Но что-то происходило с ее психикой. Она казалась надломленной, обезоруженной, обреченной.

Не обращая на нее внимания, Лилиан убедилась в наличии подписей на обоих экземплярах, тотчас же заверила их печатью и штампом и один экземпляр — вместе с визиткой, на которой был указан счет в банке, вручила Удайт, второй Эллин.

— Обычно такие сделки принято забрызгивать шампанским, — поднялась она, давая понять, что процедура оформления бумаг завершена. — Но, насколько я улавливаю ситуацию, в этом доме традицию решили нарушить.

— Из вежливости к вам и ценя ваше время, — не стремилась «сохранить лицо» Валерия, вновь давая понять, что задерживать незваных гостей не намерена.

Когда Грей и Эндрюэс выходили, Валерия смотрела им вслед, воинственно подбоченясь, и не нужно было слыть психологом, чтобы догадаться, что в эти минуты она обдумывает план мести, которая должна быть сокрушительной. Отлично понимая это, Эллин остановилась у двери и, высоко подняв руку, словно бедуин, увидевший бредущего далеко в пустыне путника, поприветствовала ее.

— Когда перейдете на службу ко мне, босс, — обратилась затем к охраннику, — мне придется снизить вам жалованье как минимум на десять долларов, поскольку терпеть не могу охранников, не способных мило улыбаться даже в тех случаях, когда в гостей приходится разряжать свой «кольт».

Вернувшись в особняк Коллина, Грей упала на диван и, водрузив неразутые ножки на его спинку, с полчаса лежала так, грациозно раскинув руки, в позе блаженствующей аристократки.

Анализируя недавний «наезд» на Удайт, она то и дело взрывалась коротким грустноватым смехом. Операция прошла настолько удачно и предвиденно, что это становилось скучным. Правда, она запомнила слова Лилиан Эндрюэс, молвленные той на прощание:

— Столь беззащитно прощаться со своим состоянием способен только человек, твердо уверенный в том, что все это он еще сумеет защитить. Поэтому не стоит слишком уж обольщаться покорностью леди Удайт. Как обольстился ею в свое время мистер Сарди.

— Этот ваш совет окажется не самым высокооплачиваемым, — посочувствовала ей Эллин. Хотя понимала, что Лилиан права.

Однако размышлять в эти минуты о мести Удайт новоявленной островной миллионерше не хотелось. Куда приятнее было осознавать, что вскоре она действительно окажется самой богатой и самой влиятельной женщиной не только Рейдера, но и всей страны. Эллин верила в успех, она проникалась им.

Предчувствие взлета подогревало ее самоуверенность и амбиции, заставляло действовать активнее и решительнее.

— Срочно соедините меня с доном Мачете, — проговорила она в трубку телефона, решив, что с воспоминаниями и свежими впечатлениями от поездки на виллу покончено.

— Вы уверены, что дон Мачете пожелает выслушивать вас? — вкрадчиво поинтересовался ее собеседник.

— Как только вы скажете, что звонят из Рейдера.

— Видите ли, — вновь попытался что-то возразить один из помощников Крестного Отца Гор, однако Эллин вежливо прервала его:

— Послушай, ты… Тебя пристрелить прямо сейчас, по телефону? Или дождешься, пока дон Мачете превратит тебя в «жертвенное мясо»?

Прошло несколько минут, прежде чем она услышала негромкий и совершенно не впечатляющий голос Крестного Отца Гор.

— Что вас тревожит, Эллин?

— Мне бы хотелось, чтобы здесь, на острове, я могла принимать вас, как подобает.

— А кому бы этого не хотелось? Кто этому препятствует?

— Ну что вы! У меня здесь нет врагов. Это всего лишь звонок вежливости. В ответ на добрые пожелания, которые были переданы мне недавно одним из ваших людей. И в то же время извинение… что я и в самом деле, в силу разных обстоятельств, пока не готова достойно встретить вас на Рейдере.

Никаких приветов и пожеланий в последние дни дон Мачете ей не передавал. Однако он понимал, что нет ничего глупее, нежели изобличать во лжи женщину, на которую возлагал ТАКИЕ надежды. Может быть, даже слишком большие. «Запустив» Грей на остров в качестве своего агента, Мачете вскоре намеревался с ее помощью установить полный контроль над этим, весьма привлекательным для него уголком суши. И вообще, он считал Грей одним из самых ценных своих приобретений. Именно поэтому приказал, чтобы никто из его приближенных, хоть в какой-то степени засвеченных полицией в связях с наркобизнесом, на контакт с ней не выходил.

Сам же Крестный Отец Гор звонить не опасался. Вот уже второй год, как, с помощью влиятельных друзей в столице и солидных взяток, он полностью легализовался и даже рискнул выдвинуть свою кандидатуру на выборы в парламент, представая перед общественностью в роли респектабельного экспортера железной руды, каучука и сельскохозяйственной продукции.

— Но когда у человека нет врагов, он ко мне обычно не обращается, — напомнил ей дон Мачете.

Что-то в звонке Эллин его все же настораживало, этого мафиози. К тому же он пребывал в прескверном настроении, а потому захотелось слегка продлить телефонное свидание с женщиной, с которой в свое время в столице его познакомил сам генерал Лейс и с которой умудрился (несмотря на то что Эллин слыла любовницей генерала) провести бурную ночь в одной из своих «явочных квартир».

— Обычно — да, не обращаются.

— Что же нужно сделать, чтобы вы могли встретить меня достойно?

— Немного внимания к женщине, которую вы уже почти забыли. Кстати, за мной было оставлено право обращаться к вам не только со словами просьбы, но и со словами признательности. На правах влюбленной особи.

— Оказывается, я тоже иногда позволяю себе исключения, — добродушно посмеялся над собственным великодушием дон Мачете. То, что Эллин Грей — эта не ведающая ни жалости, ни страха Горгона[3] — решила пофлиртовать с ним, пребывая на расстоянии в полтысячи километров, могло бы и позабавить его. Если бы, конечно, он не знал, с кем имеет дело и если бы не следил за тем, что происходит сейчас на острове.

— Кстати, здесь у нас появился один чудесный парень, некий мистер Таннеси…

Выдержав паузу, Грей позволила дону по внутреннему переговорному устройству проконсультироваться с кем-то из своих людей.

— Да, был такой, — услышала она через несколько секунд.

— Он — охранник моей лучшей, — интонационно выделила она слово «лучшей», — подруги.

— Я знаю, кого вы имеете в виду.

— Так вот, этот парень будет счастлив узнать, что вы лично передали ему свой привет и при этом ненавязчиво посоветовали — через своего человека — сменить хозяйку. Причем сделать это как можно скорее. Я сама позвоню ему и попрошу, чтобы он связался с вами или с кем-либо из ваших людей. Уверяю, он будет рад возможности присоединиться к вашей островной, рейдерской когорте.

Дону Мачете не нужно было объяснять, в каких случаях охранникам советуют сменить хозяев и что при этом происходит с их хозяевами.

— Он обрадуется так же, как радовались все, кому когда-либо посчастливилось пообщаться со мной, — сухо пообещал дон Мачете. И тотчас же добавил: — С охранником у меня состоится задушевный разговор, после которого он не сможет отказать вам в такой мизерии, как просьба приютить его.

— До чего же, на удивление, вы все верно понимаете, дон Мачете! — артистично продекламировала Эллин. — А то я никак не могла понять, почему все вокруг с таким уважением и, я бы даже сказала, трепетом относятся к вам, очаровашка вы моя, — нагло присвоила себе любимую фразу Лилиан.

Вольф точно помнил, что оставил свой, только вчера взятый напрокат «пежо» под сенью развесистого тукового дерева, справа от входа в полицейское управление. Поэтому, задумавшись, подошел к стоявшему на его месте «мерседесу», рванул дверцу, но, увидев за рулем плечистого, шкафоподобного метиса, удивленно отшатнулся.

— Извините, сэр, кажется, я ошибся.

— Кажется, ошиблись, да… — меланхолично повторил водитель, но тотчас же добавил: — Не волнуйтесь, это не ошибка. Садитесь. Я ваш новый шофер. А это — ваша новая машина. Завидую вам, Вольф: вот так вот выходишь из полицейского управления и вдруг видишь, что и машина у тебя другая, и водитель персональный появился…

— Хватит трепаться! — почти простонал Герберт и, устало помассажировав пальцами виски, вновь осмотрелся. Сказанное метисом он, конечно, мог принять и за шутку. А вот то, что «пежо» его поблизости не оказалось, если и можно считать шуткой, то настолько скверной, что Герберту не хотелось верить в ее реальность.

— Да не переживайте вы так, лейтенант! — добродушно скалил зубы метис-здоровяк. — На Рейдере машины не воруют. Уже хотя бы ввиду абсолютной бессмысленности подобного занятия. Спрятать-то их все равно негде. Увезти на континент тоже практически невозможно.

— Тогда какого дьявола? Где она?

— В надежных руках. То есть я хотел сказать, что на ней укатила леди Удайт.

— Кто?!

— Леди Удайт, у которой мне выпала честь служить телохранителем. Однако не отчаивайтесь. Как видите, вместо старенького «пежо» она оставила вам почти новенький, последней модели, «мерседес». Разве плохая замена?

Еще несколько мгновений Вольф сдерживал страстное желание выхватить пистолет и всю обойму всадить в башку этого метиса. Во всем, что касалось лично его, Вольф требовал серьезности и ясности. После всей той истории, что произошла с ним в отеле, после «ловушки» с изнасилованием и арестом, лейтенант стал особенно осторожным и озлобленно воспринимал любую попытку свести какой бы то ни было разговор с ним — к шутке. Пусть даже самой невинной.

— Где сейчас эта… твоя леди? — почти прорычал Вольф и теперь уже так рванул дверцу со стороны водителя, что метис едва не вывалился из салона.

— Она у себя, на вилле «Голубой домик», и терпеливо ждет вас, господин полицейский. Она ждет вас, — повторил мексиканец уже более настойчиво. — Садитесь и не сомневайтесь. Выслушав леди Удайт, вы многое поймете и будете относиться к ней совершенно не так, как относились до сих пор. Нет, это утверждаю не я, сэр. Я всего лишь повторяю утверждение леди Удайт. Кстати, позволю себе заметить, женщины редкого ума и проницательности.

Еще несколько секунд поколебавшись, Герберт озлобленно и в то же время обессиленно плюхнулся на заднее сиденье.

— Езжай! — прогрохотал он. — Но учти: если вы со своей, извините, леди вновь решили что-то затеять, я пристрелю вас обоих. Тебе все понятно?

— Вы решили пристрелить нас обоих, — невозмутимо согласился мексиканец, — мне все понятно. Хотя достаточно было бы, если бы вы убили только леди Удайт. Уже хотя бы потому, что я еще мог бы вам пригодиться. — Это его попугайничание Вольф тоже воспринял, как откровенное издевательство, что, однако, не помешало Таннеси добавить: — Непонятно только, чем вы собираетесь пристрелить меня? Пистолета-то у вас все равно нет. Впрочем, на какое-то время могу занять свой.

— Заткнись, умник, — вяло проворчал Вольф, чувствуя, что и на сей раз Удайт переиграла его. — И запомни, что разговариваешь с офицером полиции.

— И запомню, что разговариваю с офицером полиции, — набыченно склонился над рулем мексиканец, и даже смугловатая кожа не смогла скрыть того, как мгновенно налились кровью и щеки его, и монументально накачанная борцовская шея.

«Пежо» действительно дожидался его на стоянке у виллы. Сама же леди Удайт блаженствовала в бассейне с подогревом, источавшем клубы ароматизированного пара.

— Раздевайтесь, лейтенант, раздевайтесь. Никого, кроме нас с вами, здесь нет, — ворковала Валерия, как только посреди «римского дворика» возникла фигура молодого статного варвара.

— Хватит, однажды я уже имел неосторожность раздеться при виде некоей смазливой проститутки. После чего оказалось, что…

— Это вам будет уроком, лейтенант. Вам, при вашем общественном статусе, следует польщаться не на смазливых проституток, а на красивых, достойных вас леди, — беззаботно рассмеялась Валерия. Хотя смех ее показался Вольфу наигранным. — Одна из них — перед вами. И стоит рискнуть. А то, что однажды вас постигла неудача с раздеванием… Так не будете же вы отныне всю жизнь ложиться с женщинами в постель в мундире и при портупее. Тем более что женщина дожидается вас в бассейне.

— Вы — страшный человек, леди Удайт.

— Если исходить из моего сугубо женского коварства… Но если рассмотреть этот вопрос глубже… Уверена, что встречались вам и пострашнее. И вообще, как вы могли работать полицейским, лейтенант Вольф? У вас ведь ни капли интуиции, никакого представления о психологии преступников и логике самих преступлений.

— Не вам судить об этом, мис-с… — поиграл желваками лейтенант. — Лучше объясните, почему вы решили, что это именно Эллин Грей решила засадить меня в «Рейдер-Форт»? Как всякого полицейского, в данном случае меня интересуют не эмоции, а факты.

— Ах, эти ваши сомнения, Герберт, — сойдя с «лягушечьей возвышенности», Валерия грациозно проделала круг на глубине и вновь вернулась к трапу, у которого, сквозь небесную голубизну морской воды, просматривались очертания подводного кресла. — У меня складывается впечатление, что вы уже успели поблагодарить — в постели, естественно, — мисс Грей за то, что устроила вам ловушку в отеле, из-за которой вы едва не лишились и офицерского чина, и работы, и свободы. Не говоря уже о репутации. Или, может быть, вы до сих пор полагаете, что это была моя идея — подсадить к вам эту уличную шлюху?

— Вы же, конечно, утверждаете, что не ваша, — не очень-то удивился Вольф. Некая смутная догадка закралась у него еще во время беседы с Грей там, в отеле, когда его пытались арестовать.

— Будь она моей, — грациозным движением руки отправила она охранника за ближайшую перегородку, — тогда какого дьявола я приглашала бы вас сюда и представала перед вами нагой, в теплом бассейне, соблазняя похлеще профессиональной путаны?

— А действительно, зачем вы прибегаете ко всему этому?

— Откровенно? — Подплыв к борту, у которого стоял полицейский, Валерия сначала продемонстрировала ему круглые, идеально выточенные ягодицы, по цвету загара не отличающиеся от остальной части тела, а затем, ухватившись за поручень трапа, развернулась так, чтобы он мог видеть ее лежащей на спине, с изящно покачивающимися на воде раздвинутыми ножками.

— Теперь-то уж какой смысл лгать? — конвульсивно взглотнул чувственную слюну лейтенант.

— Я прибегаю к этому в надежде избавиться от сатанистки Эллин Грей. Понимая, однако, что избавиться от нее мы с вами сумеем, только объединив свои усилия, возможности и, если хотите, коварства.

Слушая Валерию, лейтенант уже горячечно срывал с себя портупею, рвал пуговицы мундира, нетерпеливо сбрасывал туфли. Вряд ли в эти минуты он полностью осознавал свои действия. Скорее всего, пребывал в некоем полугипнотическом состоянии. И когда, дождавшись его погружения в бассейн, Валерия, азартно повиливая бедрами, русалкой отошла в дальний угол бассейна, это лишь взбудоражило воображение барона. Набросившись на соблазнительницу, он вначале страстно покрывал поцелуями ее грудь, шею, щеки, а затем, подхватив за бедра, усадил себе на грудь, так что ноги женщины оказались у него на плечах.

— Теперь вы понимаете, что никакие иные ловушки, кроме той, в которую вы только что окунулись, не существуют, — томно простонала Валерия, обхватывая руками его голову, а затем медленно, грациозно отклонясь от него.

— Теперь это уже очевидно, — проскрежетал зубами барон фон Вольф.

«…Напрасно ты „похоронила“ его как мужчину. Стив Коллин выглядит так же, как может выглядеть в его возрасте всякий иной мужчина. — Эллин предавалась струям воды с таким благоговением, словно они способны были очистить от всей физической и духовной мерзости, что накопилась в ней за годы неправедного бытия. — Просто ты никак не можешь забыть, что он болен. Всякий раз, когда Коллин приближается к тебе или берет за руку, чтобы припасть к ней в поцелуе, ты вспоминаешь, что он обречен. Словно все остальные, с кем, следуя своему принципу „Каждый приговоренный тобой имеет право познать тебя в постели“, ты переспала, — обреченными не были».

Поводя руками по низу живота и бедрам, Эллин все больше распалялась. Ей нужен был мужчина. Он нужен был немедленно. Если уж Грей возбуждалась, она возбуждалась так, что все ее тело наполнялось каким-то неукротимым внутренним огнем, на котором эта женщина способна была сгорать, как на костре инквизиции.

«но почему именно Коллин? — спросила себя. — Только не он! Ты ведь знаешь, что быть твоим мужчиной Стив Коллин не может. Существует некий нравственный запрет, исходя из которого…

Но именно потому, что этот запрет существует и что его никто, точнее, мало кто решается нарушить… Он ведь желает тебя. Ревнует. Это очевидно. Он не способен понять, почему в отношениях с другими мужчинами ты податлива и нежна, а с ним, приютившим тебя, которому ты обязана…

…И потом, ты ведь не можешь делать для него исключения. Уже сейчас твой „сценарий“ выстраивается таким образом, что Коллина постигнет та же участь, что и Грюна Эварда. А коль так, ты не имеешь права исключать его из числа мужчин, получающих право на несколько прощальных поцелуев и предпогибельную ласку. Вот именно: „предпогибельную!..“»

Прислонившись к влажной стене, Эллин блаженственно ощутила, как холод кафеля постепенно расплывается по спине. Но даже он не способен был укротить разгорающуюся страсть.

«Лучший способ избавиться от этого наваждения, — вспомнила она глубокомысленный совет одной польской сексологини, — это поддаться ему». По крайней мере, откровенно. Как раз к этому, «поддаться ему», Грей и готовила себя.

Еще больше изогнувшись, Эллин направила струю воды на самые интимные части тела, но, ощущая наслаждение, она в то же время ощущала все нарастающую, неукротимую ярость.

«Ты знаешь о его болезни — вот что тебе мешает. Никакой иной нравственный запрет тебя не остановил бы. Но, согласись: тлен умирания все еще не коснулся его. Пока что он не больший мертвец, нежели были к такому же часу сексуального стенания Рой Согред, Том Шеффилд, не говоря уже о Грюне Эварде. Однако же, познавая их мужскую силу, отдаваясь им, ты совершенно не думала о том, что через несколько часов один из них превратится в груду пепла, а изуродованный труп другого будет валяться на дне ущелья. Уже обрекая их, ты продолжала видеть в них мужчин — сильных, способных возбуждаться и ласкать».

Грей показалось, что скрипнула входная дверь. Она отклонила голову от струи воды и прислушалась. На острове входные двери на замки не закрывались. Не брать их на запор — одна из традиций Рейдера. Другое дело, что Эллин еще не успела смириться с ней и по-прежнему закрывалась. Так что отпереть ее дверь мог только хозяин этого флигеля.

— Это вы, мистер Коллин?!

Ответа не последовало, и Грей решила, что скрип ей всего лишь послышался.

«Не хватало только, чтобы привидения появлялись здесь раньше самих мертвецов, — довольно хладнокровно пошутила она, вновь предаваясь интиму водной струи. — Должна же и в этом существовать какая-то логика».

В эротических видениях ее всплыл генерал Лейс. Возможно, потому, что до сих пор ему не пришлось уйти в небытие вслед за другими. А еще потому, что он отказывался брать ее обычным способом. Все его нежности и ласки были низведены к анальному сексу, и поначалу в этих его порывах явно просматривалось что-то такое, что напоминало ласки гомосексуалиста. Зато он был негруб. Спокойный, в меру пылкий, сдержанно-ласковый… сильный и не торопящийся распрощаться со своей страстью. Чего еще желать от мужчины, который нужен тебе не столько в качестве любовника, сколько в качестве полицейского? Во всяком случае — до поры до времени.

Поначалу Коллин решил, что позвонившей ему леди Удайт зачем-то понадобилась Эллин Грей. Он уже хотел было напомнить ей телефон «штаб-флигеля» и был немало удивлен, когда издательница газеты довольно растерянно попросила:

— Ради бога, мистер Коллин, мне нужны только вы. Наша беседа строго конфиденциальна, Эллин Грей знать о ней не должна. Поймите. Я говорю с вами, как с офицером.

— Увы, в последнее время дамы говорят со мной только как с офицером, — заверил Валерию заместитель начальника тюрьмы. — Так что можете быть откровенны.

— Где сейчас Эллин Грей?

— Она увела от вас любовника?

— Она сама являлась моей любовницей, — выпалила Валерия. — Вас это не шокирует?

Коллин поперхнулся и приумолк. Когда речь заходила о сексуальных меньшинствах и излишествах, он обычно чувствовал себя неловко. Старомодное англосаксонское воспитание.

— Подробностей мне лучше не знать, — предупредил он на всякий случай. — Леди Грей находится сейчас в своих апартаментах. Телефон вам известен.

— Она предлагала вам что-либо?

— Что именно?

— Ну, какую-нибудь поездку, выход в океан, еще что-либо?

— Свой уик-энд мы обычно проводим каждый по-своему.

— Прекратите острить! — язвительно оскалилась Удайт. — Тем более что получается это у вас, как у кладбищенского сторожа.

— Удачное сравнение.

— А я звоню не для того, чтобы расточать любезности. Вы что, не видите, что все, кто соприкасается с Грей, погибают?

Только теперь Коллин по-настоящему насторожился. Если подобные подозрения появляются у такой влиятельной особы, как мисс Удайт… С ее доступом к прессе…

— Не все. Я бы не сказал, что все, — попытался свести все к шутке. — Генерал Лейс, насколько мне известно, все еще жив.

— Пока еще жив. Так будет точнее. Поскольку пока еще нужен и поскольку изобличить Эллин Грей как убийцу почти невозможно. Она запустила в работу некий сатанинский план нежного истребления неугодных ей и жестокого укрощения нужных.

— Сейчас вы говорите устами прокурора. С одной оговоркой: у вас нет никаких фактов. Кстати, заместитель прокурора сэр О’Ннолен тоже, насколько мне помнится, здравствует.

— Причем здесь О’Ннолен? — насторожилась Валерия.

«Эхо скандала в спальне Эллин до нее еще не докатилось, — понял майор. — Странно».

— Об О’Ннолене — это я так, к слову.

— Одну минуточку. У меня тоже есть кое-что «к слову».

Когда спустя несколько мгновений в трубке послышался голос Грюна Эварда, майор от неожиданности отшатнулся. Ему понадобилось собрать в кулак всю силу воли, чтобы понять, что это вещает не оживший писатель, к казни которого он имел самое непосредственное отношение, а всего лишь магнитофонная лента. Затем, благодаря этой же ленте, появился голос Грей. Судя по всему, они с Эвардом ворковали, лежа в постели.

— Что это вы мне подсовываете? — брезгливо возмутился Коллин. — Хотите уличить Грей в ее интимных связях, в статье под рубрикой: «Бульварные новости»?

— Я доверилась вам, майор Коллин, — напомнила леди Удайт. — И требую, чтобы вы доверились мне.

— Но я не желаю копаться в белье леди Грей. И причем здесь доверие?

— Это запись разговора между Грей и писателем Грюном Эвардом.

— В постели, смею заметить.

— Да, в постели. Но лишь потому, что, прежде чем отправлять кого-либо из мужчин на тот свет, она, эта фурия, вначале затаскивает его в постель. Таково, очевидно, ее правило. Грей воспринимает это предсмертное секс-ложе, как некий ритуал, который, по всей вероятности, обеспечивает ей успех. Человеку, которого она только что азартно ласкала в постели, трудно поверить, что он побывал в объятиях своего палача.

— Какое отношение это имеет к Эварду? Кто вам сказал, что он убит?

— Пардон. Исчез. Самым странным образом. Что на острове весьма непросто. Но дело в том, что записи, которыми владею, дают много поводов для грустных размышлений. В том числе и в связи с казнью Шеффилда.

— Что вас смущает в этой заурядной казни?

— Об этом позже.

Коллин непонимающе хмыкнул и долго прокашливался.

— Так она что, действительно, прежде чем, как вы утверждаете, убить мужчину, обязана переспать с ним?

— С женщиной, по-моему, тоже.

— То есть с вами это уже произошло? — не без злорадства уточнил майор.

— Вот именно. И теперь чувствую, что надо мной нависла смертельная угроза. Как, впрочем, и над вами.

— Но если вы обладаете записью ее разговоров…

— Со всеми: Эвардом, Шеффилдом, Согредом…

— И даже с Шеффилдом?

— Прежде всего, меня интересуют беседы с Шеффилдом.

— Где они происходили, в камере смертников?

— В постели.

— Бред какой-то, — проворчал майор. — Каким образом вам все это удается?

— Сейчас не время раскрывать секреты, мистер Коллин.

— Но, если вы обладаете такими записями, почему позвонили мне, а не в полицию?

— Для того, чтобы связываться с рейдерской полицией, я должна быть самоубийцей. Сейчас появился способ убрать ее, минуя рейдерских полицейских.

— Что-то оригинальное?

— Можете не сомневаться.

Коллин задумался, пытаясь понять, что она имеет в виду. Но это было непросто. Нужно было сосредоточиться, проанализировать услышанное, более точно определить в этом дьявольском сценарии Грей свою роль.

— Что это вы приумолкли, мистер Коллин? — встревожилась леди Удайт.

— Пытаюсь сформулировать вопрос несколько иначе. Не «почему вы не обратились в полицию», а «почему обратились именно ко мне?».

— Потому что знаю: теперь ваша очередь.

— Спать с Эллин?

— Если только вы с ней еще не переспали.

— Нет, конечно.

— Напрасно. Советую. Но после этого сразу же исчезайте из дома, не поддаваясь ни на какие уловки госпожи Грей. Например, можете найти приют у меня. На какое-то время мой дом превратится в крепость. — Коллин возродил в памяти трехэтажный, построенный в средневековой рыцарской манере: с крепостной стеной, декоративными башенками и массивными воротами, лжезамок леди Удайт, и решил, что превратить его хоть в крепость, хоть в гнездо заговорщиков или в штаб мафии будет нетрудно.

— Допустим, все так, как вы утверждаете…

— Никаких «допустим», майор Коллин. Все обстоит именно так. Смиритесь и обдумайте.

— Тогда последний вопрос: зачем я вам понадобился?

— Прежде всего, хочу спасти вам жизнь.

— Трогательно.

— Кроме того, вы понадобитесь мне в качестве свидетеля.

— Глупо.

— Почему?

— Это будет не самый надежный свидетель. Если не самый ненадежный.

— Потому что замешаны в ее авантюрах? Я это предвидела. Тем не менее…

— Но вы не все сказали.

— Не скрою, мистер Коллин, вы понадобитесь мне в очень сложной игре. Но лишь участие в ней сохранит вам честь, убережет от обвинения и спасет жизнь. Впрочем, если вы потребуете финансовой поддержки… Мы рассмотрим и это условие.

— Вот они, слова, с которых вы должны были начинать наш разговор. Тогда он получился бы намного короче и содержательнее.

— Не теряйте времени, майор.

— Условия жесткие. Но вполне приемлемые. Что от меня требуется?

По тому, что леди Удайт не спешила с ответом, Коллин понял: она не готова была к его столь быстрому согласию. Наверняка рассчитывала, что майор потребует времени для размышлений, пожелает встретиться с ней, чтобы обсудить условия «не по телефону».

— Возможно, вас это удивит, но…

— Прежде всего, вас будут интересовать рукописи мисс Грей, — подсказал ей майор.

— Прежде всего — да.

— Если вы не станете слишком торопить события, она может завершить книгу своих воспоминаний, и тогда… Впрочем, вы ведь не сумеете использовать их, поскольку…

— Сумею, — резко прервала его Удайт. — Но вы должны сделать ксерокопии всего того, что она успела написать, и передать их мне. Проблемы доступа во флигель, в комнаты Эллин, у вас, надеюсь, не существует.

— С чего вдруг?

— А потом мне понадобятся уже ваши мемуары. Которые станут новыми главами моего романа о рейдерской афере Грей и Шеффилда. То есть главы, которые сама Грей написать не смогла бы. Они-то и подтвердят наше с вами авторство.

— «Наше с вами»?

— Если не пожелаете, чтобы ваше имя появилось в печати рядом с моим, это будет компенсировано значительной частью гонорара или же выполнением иных ваших условий. Я достаточно убедительна?

— Вполне.

— Ксерокопии понадобятся завтра. Кстати, рассказ, написанный для участия в конкурсе, она уже отослала?

— О рассказе вам тоже известно?

— Я ведь уже все объяснила. Выясните. Если не отослала, оригинал должен оказаться у меня.

— Но это будет крайне несправедливо.

— А то, что рассказ, написанный Шеффилдом, появится в прессе под авторством Эллин Грей, — справедливо? Что вы, лично вы, майор Коллин, сделали все возможное, дабы, вместо Шеффилда, в тюрьме «Рейдер-Форт» был казнен ни в чем не повинный писатель Грюн Эвард — это справедливо?

— Опомнитесь, леди Удайт?! — Только теперь Коллина по-настоящему охватил испуг. — В тюрьме был казнен…

— …Грюн Эвард. И вы прекрасно знаете это. Или, может, включить магнитофон?

Коллин почувствовал, что горло его схвачено спазмом, а сердце вот-вот захлебнется и заглохнет, как старый отработанный мотор. Отодвинув ящик стола, он нашел упаковку с таблетками. Знал бы кто-нибудь, как ему осточертело напичкивать себя этой аптечной гадостью!

— Вот, почему вы так уверенно говорите со мной… — едва слышно, угрюмо пробормотал он, как бы и не в трубку вовсе, а про себя.

— Тем не менее вам ничего не угрожает. Если, конечно, будете выполнять мои условия.

— Только ваши? Нет? Еще чьи-то?

— За мной стоит один влиятельный полицейский. Такой гарантии вам достаточно?

В ответ Коллин простонал, едва сдерживая боль в желудке, доплелся до кровати и, не выпуская трубки, прилег.

— Вполне, — подтвердил он с явным запозданием.

— Мне известно, что вы серьезно больны, майор Коллин. Но у меня достаточно средств, чтобы обеспечить вам нормальную операцию. В лучшей клинике Штатов, лечение, уход… От вас же требуется только одно — ваши воспоминания о том, что вам было известно о рейдерской трагедии, и копии рукописей.

— Почему не оригиналы?

Странно, что Удайт даже не заметила его иронии.

— Пусть еще пару дней поработает над ними, напишет несколько новых глав. Не следует тревожить ее. Говорят, работает она довольно быстро.

— талантлива, как дьявол. И столь же работоспособна. Можете позавидовать.

— Могу. Хотя поверьте, кому-кому, а Эллин Грей завидовать сейчас трудно. Очень скоро вы в этом убедитесь. Запишите мой телефон. — Она дважды продиктовала свой номер и, заявив, что будет ждать его звонка, прервала разговор.

Швырнув трубку на рычаг, Валерия оглянулась на лежавшего рядом с ней лейтенанта Вольфа. За все время разговора он ни разу не пошевелился, и порой Валерии казалось, что полицейский попросту уснул. Прежде чем вновь положить голову ему на грудь, Валерия склонилась над его лицом.

— Вы еще спите, лейтенант?

— Не беспокойтесь, я все слышал.

— И не очень довольны моим разговором с мистером Коллином, — игриво повела пальцем по его губам, подбородку…

— С точки зрения Закона, это трактуется как шантаж. А присвоение рукописи может преследоваться по статье «за плагиат».

— Обычные волнения полицейского, — невозмутимо улыбнулась Удайт. Ее все еще поражало то, с какой медлительностью Герберт становится ее союзником. Хотя у него есть все основания ненавидеть и Грей, и ее покровителей. В общих чертах Эллин успела обрисовать ей ситуацию, в которой Вольф оказался после неудачи с расследованием дела Шеффилда и с попыткой обвинить ее, Грей, в соучастии. Все, что Валерии удалось выяснить по этому поводу, она выложила лейтенанту. Мало того, она затащила его к себе в постель, помогла деньгами. Готова была объявить его своим партнером в издательском бизнесе. Так чего он еще добивается? Что его сдерживает? Чего боится? — …А, лейтенант? — спросила Удайт, даже не пытаясь высказать свои размышления вслух.

— Вы действительно владеете магнитофонными записями бесед этого чудовища?

— Несколькими, наиболее важными. К сожалению, установить подслушивающее устройство во флигеле, в комнате самой Эллин, мне удалось только вчера. А вот в доме Согреда я сумела установить его значительно раньше, как только эта стерва появилась на острове. Но оказалось, что именно там, в доме полковника Согреда, и развивались основные события. К тому же мое устройство исправно срабатывает в «мерседесе» Грей. Об этом тоже позаботились.

Валерия умолкла и несколько мгновений всматривалась в лицо Вольфа. Ей нравился этот парень. Как нравилось и то, что он полицейский. Удайт не сомневалась, что, объединив свои усилия и влияния, они смогут, по существу, овладеть этим островом. Уже сейчас она достаточно богата, скоро станет еще богаче. И даже то, что Вольф связан теперь неким ритуалом, некими обязательствами, с мафией, совершенно не смущало ее. Значит, в нужный момент они могут использовать и людей мафии.

— Больше вас ничто не тревожит? — нежно спросила Валерия, едва касаясь губами его губ. Это был поцелуй нежности, способный оживить и возбудить любого партнера. В эту постель они залегли в шестом часу вечера, и все это время Валерия была ненасытной и неукротимой, словно много лет не растрачивала ни страсти своей, ни силы, ради встречи с этим мужчиной.

— Я жду.

— Чего, милый?

— Когда скажете то, что утаили?

— А что я утаила? — потянулась ее рука к бедру мужчины.

— На кого работаете? Откуда появились подслушивающие устройства? Насколько мне известно, в полиции, в качестве информатора, вы не состоите, я уточнял.

Вольф блефовал: никаких справок о Валерии Удайт ни в столичной полиции, ни в полиции Рейдера он не наводил. Да здесь, на острове, он и не решился бы прибегать к этому. Вольф все еще чувствовал себя изгоем. К нему относились так, словно он не полицейский, а преступник, которого не арестовывают только потому, что пока недостаточно улик.

— Вас очень удивит, лейтенант, если признаюсь, что работаю только на себя?

— Маловероятно, — сухо усомнился Вольф, не открывая глаз. Еще несколько минут назад он смертельно хотел спать, но этот неожиданный звонок на рассвете, который — Герберт в этом не сомневался — был не столько рассчитан на то, чтобы шокировать майора Коллина, сколько на то, чтобы связать его, Вольфа, по рукам и ногам, заполучить в качестве союзника…

— И все же это так, лейтенант.

— А подслушивающие?

— Один визит вежливости местной леди к начальнику тюрьмы. Одна моя поездка в машине Грей… Надеюсь, вы не станете уточнять, кто меня осчастливил этими «полицейскими ушками»?

— но ведь совершенно непонятно, ради чего.

— Видно, мне придется поверить, что вы действительно были одним из самых бездарных следователей, лейтенант. — Чтобы как-то смягчить этот удар ниже пояса, она потянулась туда губами, пытаясь одновременно и усмирить и воспалить мужчину. И была неприятно удивлена, когда, перехватив за подбородок, Герберт довольно бесцеремонно заставил ее вернуться к груди.

— Этот «бездарнейший из следователей» желает знать, ради чего понадобились вам «полицейские ушки» в доме начальника тюрьмы. Назвать статью, по которой за это преступление вы окажетесь в одной из камер «Рейдер-Форта»?

— Уверена, что судьи будут снисходительны. Мои амбиции не распространяются дальше ревности по отношению к моему мимолетному любовнику полковнику Согреду.

— Этот аргумент приберегите для судей. Меня он не устраивает.

Удайт резко оттолкнула руку Герберта, уселась рядом с ним на кровать и потянулась за сигаретой.

— Не будьте идиотом, лейтенант, — жестко и почти зло проговорила она. — И не суйтесь не в свои дела. Вы ведь уже знаете, что я редактирую местную газету, что у меня вышла небольшая книга рассказов и сейчас работаю над романом?

— Кажется, вы упоминали об этом.

— Так что вас удивляет в том факте, что мне захотелось получить более пикантную информацию о деле Шеффилда? До меня дошли слухи, что вы подозреваете адвоката Эллин Грей в соучастии в убийстве. Разве не так? Вы ее не подозревали?

— И продолжаю подозревать.

— Так вот, однажды вы встретились со мной в столице, в ресторане отеля «Конкордия» и попросили, чтобы я стала вашим осведомителем. При этом вы исходили из простой оценки ситуации: мне, как журналистке, удобно будет интересоваться тем, чем кому-либо другому интересоваться не положено.

— То есть вы утверждаете, что являлись моим информатором?! — вцепился в ее запястье лейтенант Вольф.

— И попробуйте отрицать, что это не так. Только попробуйте отрицать это, лейтенант Вольф! И знайте: на скамье подсудимых, — если до этого дойдет, — мы окажемся вместе.

— Не уверен. Никогда раньше, до знакомства на Рейдере, мы не встречались. Зато убежден, что по цинизму и лживости вы ничем не уступаете Эллин Грей.

— Благодарю. Воспринимаю, как комплимент.

Несильным, но резким ударом в сонную артерию она заставила Герберта расслабить руку и, воспользовавшись этим, освободилась от его захвата.

— Вам не кажется, что мы слишком отвлеклись от главной темы нашего разговора, от того, что для меня важно было узнать? — поинтересовалась Валерия, сойдя с постели. Но, прежде чем усесться в кресло, она успела выхватить из сумочки небольшой дамский пистолетик, очень смахивающий на пистолет-зажигалку и, приготовив его к стрельбе, навела на лейтенанта.

— И в этом пытаетесь подражать Грей? — Лейтенант хотел было приподняться, но Валерия жестко приказала:

— Лежать! Иначе пристрелю. И после этого мне нетрудно будет доказать, что вынуждена была прибегнуть к этому, поскольку вы меня изнасиловали. Поверьте, после скандала в отеле «Островитянин», убедить в этом судей будет нетрудно. Два изнасилования в течение каких-нибудь двух дней пребывания на острове — уже смахивает на похождения сексуального маньяка.

Пораженный услышанным, Вольф мягко опустил голову на подушку и вновь замер. Ему понадобилось несколько минут молчания, чтобы Удайт успокоилась и они могли продолжить разговор. Герберт вдруг начал подозревать, что и сцена сия, и вся эта неожиданная любовь в доме леди Удайт подстроены Эллин Грей. Все, что происходит с ним этой ночью — всего лишь один из эпизодов «сценария» мисс Грей, который вскоре станет эпизодом фильма или романа, а может, того и другого.

— Положите свой пистолетик в сумочку и не нервничайте. — Все, что нами сказано, между нами и останется. Но коль уж ваш разговор с майором Коллином состоялся при мне, значит, полагаю, я вам понадобился.

— Наконец-то вы заговорили, как подобает мужчине.

— Но прошу учесть, что до сих пор я вел себя, как подобает полицейскому. Не я виноват, что, когда речь идет о преступлениях — вольных или невольных — совершаемых женщинами, сосуществовать в этих двух ипостасях почти невозможно. И все, об этом забыто.

— Допустим, — неуверенно согласилась Валерия, еще более неуверенно расставаясь с пистолетиком. На всякий случай она положила его так, чтобы в любое время можно было вновь схватиться за него.

— Итак, вы хотели владеть всей информацией, касающейся Шеффилда и его адвоката Эллин Грей. Вся эта история уже чудилась вам в виде сюжета потрясающего детективно-любовного романа. Убийца-писатель, его сообщница-адвокат, благодаря таланту которой Шеффилду удалось создать многие свои произведения…

— Вместе с самообладанием, к вам вернулась и способность логически мыслить.

— И рукописи Эллин вы готовы выдать за свои.

— Многие куски процитирую, сославшись на то, что заполучила фрагменты неоконченных мемуаров Грей. Благодаря таким цитированиям, уберегу себя от подозрения, будто выдаю ее творчество за свое. Но этого я вам, конечно, не говорила. В общем-то, вы правы: идет схватка за обладание уникальной информацией, способной превратить ее владельца в миллионера, привлекая к нему интерес любого издателя, любого кинопродюсера. И не я виновата в том, что, волею судьбы, а точнее, по воле все той же Эллин Грей, вы, лейтенант Вольф, оказались втянутым в нашу схватку, пройдя при этом через «жертвенник» Крестного Отца Гор.

— Грей успела сообщить вам даже об этом?

— Она многое успела, поскольку видит во мне своего будущего издателя и свою компаньонку.

— Но разве не выгоднее и в самом деле превратить ее из врага в компаньонку? Почему отказываетесь от такой возможности? Для Грей, насколько я понял, это приемлемо.

— Мало ли что теперь для нее приемлемо. Но, во-первых, я и сама обладаю настолько объемной информацией, что вполне могу обойтись без нее. Во-вторых, самая интригующая часть всей этой истории связана не столько с преступлениями Шеффилда, сколько с самой Эллин Грей. С ее жуткими преступлениями, от которых никак не откупиться.

— Но пока она — ваша компаньонка и контролирует информацию, ни один из фактов ее зверства, ни одно из цепи организованных ею убийств в истинном их виде до публики не дойдет.

— Вот он — голос разума! — умиленно развела руками Валерия. — Ведь самое потрясающее во всей этой криминальной хронике — не приговор и даже не побег Шеффилда из тюрьмы «Рейдер-Форт», а именно участие в ней самой леди Эллин Грей.

— Постойте, постойте… Побег? Какой побег?

— Невероятный. Как и все, что происходит в казематах «Рейдер-Форта».

Вольф оцепенело смотрел на оголенные ноги сидящей рядом женщины, словно у него не хватало мужества оторвать от них взгляд и встретиться со взглядом искусительницы.

— О чем вы, леди Удайт? Шеффилд казнен. Палач сжег его на электрическом стуле.

— Сжег, да только не Шеффилда. Улавливаете разницу?

— Вы рискованно шутите.

— Сами сказали, что подражаю мисс Грей.

— Но если не Шеффилда, — подхватился Вольф, — кого же тогда?

— Я почти с точностью могу назвать имя этого несчастного, гибель которого сама по себе станет сенсацией не только для журналистов Фриленда, но и всей Америки, Европы…

— И кто же этот «счастливчик»?

— Извините, Вольф, но эту самую скандальную тайну выдать вам я пока что не решусь.

— Даже если клятвенно заверю, что буду молчать?

— Молчать в вашем положении — самое разумное. Но, может быть, именно в целях вашей же безопасности вам лучше не знать, кто и благодаря чьим усилиям в действительности погиб на электрическом стуле в «Рейдер-Форте». Слишком уж высокие чины замешаны в этой драме.

— Но в таком случае еще более опасно отправлять на скамью подсудимых вашу главную соперницу, Эллин Грей. Такой оплошности вам не простят.

— Скорее всего, меня тоже попытаются убрать. Хотя сделать это будет непросто. И потом, за Грей ведь никто не стоит. Абсолютно никто. Наоборот, она сама на вершине этой случайно сформировавшейся, ничем, кроме ножек самой Грей, не скрепленной пирамиды.

— Это действительно так? На вершине — только она?!

— Можете не сомневаться. Поэтому все будет зависеть от того, как наносить удар и кто окажется на скамье подсудимых вместе с ней. Да я и не намерена так уж сразу предавать ее правосудию. Она еще может поработать на нас с вами. Я вновь сказала «на нас с вами», лейтенант Вольф. При этом мы ничем не рискуем. Лично вы ни в чем не замешаны. Я постараюсь сделать все возможное, чтобы вы и впредь оставались незапятнанным, как святой евангелист Лука.

— Что же от меня требуется?

— Не трусить и не предавать.

— Всего лишь?

— Когда мне понадобится убрать Грей более решительным способом, я сумею найти человека, способного взять это на себя. Разве что сами захотите расправиться со сволочью, так безбожно прошедшейся по карьере, по всей вашей жизни. Только тогда я не стану возражать.

Усевшись на краешек постели, Вольф тоже закурил и некоторое время они, все еще совершенно голые, сидели друг против друга, словно несостоявшиеся любовники.

— Где сейчас Шеффилд?

— Скорее всего, убит.

— Кем?

— Кем же еще? Грей, естественно.

— Постойте, постойте, только что вы утверждали, что именно Грей спасла его от электрического стула.

— Но не для того же, чтобы со временем он достался первому попавшемуся полицейскому патрулю и чтобы вся эта авантюра стала достоянием судебных протоколов.

— Тогда в чем смысл?

— Вы провоцируете меня на слишком долгий и слишком нервный разговор, лейтенант Вольф. Разгадать секрет этого убийства — все равно, что предсказать развязку лихо закрученного детектива. После чего дальнейший просмотр его становится занудным времяубиением. Куда вам торопиться, Вольф? Довольствуйтесь самой раскруткой сюжета. Как все остальные.

«Так вот на какую сногсшибательную информацию намекала Грей, когда уверяла, что поможет расследованию событий, связанных с гибелью полковника Согреда. Взяв под контроль не только освобождение и убийство Шеффилда, но и весь процесс следствия, она, таким образом, действительно стала бы обладательницей умопомрачительных фактов. Из которых можно лепить все, что угодно: от полицейских протоколов — до детективного романа. И среди героев которых так или иначе оказался бы ты. А посему важно, чтобы эта часть информации находилась уже под твоим контролем».

Неожиданно оживший телефон заставил встрепенуться их обоих.

— Вот видите, — возрадовалась ему Удайт, — а вам сразу же подавай развязку. — В нашем деле не торопятся, бывший капитан Вольф.

— Возможно, это возмутившийся майор Коллин.

— Что было бы слишком банально. Думаю, сейчас мы услышим нечто более интересное, нежели болезненное постанывание сексуально падшего в объятиях своей квартирантки полумертвеца.

Из потока сексуального бреда Эллин вырвала телефонная трель. Звонивший оказался настойчивым, и Грей не сомневалась, что это пробивается к ней по междугородке кинорежиссер Стоун или редактор «Фриленд ньюс».

На ходу промакиваясь огромным полотенцем и оставляя после себя мокрые следы на паркете и лестнице, Грей поднялась на второй этаж и сняла трубку.

— Мне нужна мисс Грей, — довольно решительно потребовал резкий повелительный голос.

— В качестве кого, позвольте поинтересоваться? — забросив один конец полотенца за спину, другим Эллин промокала низ живота, с тоской ощущая, что ни душ, ни звонок, ни даже переход по влажной прохладной лестнице так и не успокоили ее.

— Пока что в качестве автора.

— Автора чего? Если уж вы низводите мою роль до столь презренного качества.

— Ага, значит, это вы и есть мисс Грей, — еще более воинственно изобличил ее собеседник. — Опасался, что перехватить вас будет крайне сложно.

— И кто же вы?

— Заместитель главного редактора журнала «Западное побережье» Ричард Фаэрс.

— Я должна вскрикнуть от удивления и восторга?

— Некоторые, заслышав мой звонок, уписиваются, пардон, от радости.

— Можете считать, что уже стою посреди огромной лужи. Что дальше?

— Моя агентура донесла, что Том Шеффилд казнен. Вам, как адвокату, наверняка известны подробности. Но, прежде всего… он что, действительно казнен?

— Я, конечно, могла бы выгодно продать вам эту сногсшибательную новость, мистер Фаэрс, если бы не одна деталь: еще вчера, причем именно из моих уст, ее разнесли по Фриленду, по крайней мере, две газеты.

— Хри-сто-фор Колумб! Вот что значит один день провести на ранчо, вне цивилизации! — голос заместителя главного редактора сразу же стал увядшим и бесцветно-унылым.

— Трудный, следует полагать, выдался денек. Но уверена, что, получив мое подтверждение, вы сразу же заинтересуетесь подробностями, которые в коротких скупых сообщениях не фигурируют; а еще — пикантными деталями, моими умовыводами и оценками творческого наследия, в частности, неопубликованных произведений Шеффилда…

— А также детали преступлений этого мерзавца, их мотивы, особенности его поведения перед казнью, — вновь ожил Фаэрс, чувствуя себя прощенным и реабилитированным в связи со своим информационным невежеством.

— Так на что конкретно вы рассчитываете?

— На все, что угодно, например, на обличительную статью.

— Бросьте, Фаэрс. Это не в моем духе. И не в духе ваших читателей.

— Тогда — на эссе, на репортаж из камеры смертников, вообще на мемуаристику в ее классическом виде…

— Потребность в том и другом я предвидела. Завтра же вы получите по факсу мою сенсационную, криминально-литературоведческую статью, с пикантными подробностями того, как разрабатывались многие убийственные сюжеты Шеффилда и как они воплощались вначале — в появлении новых трупов, а затем уже — в главах романов.

— Да вы что?! Мисс Грей, вы… шутите? Сначала Шеффилд совершал преступления, а затем описывал их, воплощая в романах?!

— У меня такое впечатление, что на диком ранчо своем вы провели не последний уик-энд, а последние двадцать лет.

— Нет, кое-что мне… в общем-то, известно. Господи, да что мы теряем время?! Откровения адвоката и любовницы — слышите: обязательно любовницы! — это же…

— …Это же то, что вами уже куплено, — подсказала Эллин.

— Вы очень верно истолковали мою мысль. Как это будет выглядеть по объему?

— Сорок стандартных машинописных страниц.

— Можно пятьдесят. Готов на двое суток задержать выход журнала. В конце концов, Шеффилд был нашим автором, и кто, как не мы, имеем право заработать на его маниакальности, Хрис-то-фор Колумб!

— Меня это тоже касается?

— Что именно?

— Вы забыли о моем праве заработать на всей этой творческо-сексуальной вакханалии, — угрожающе окрысилась Грей. — Как только доходит до гонораров, вы почему-то становитесь непонятливым.

— Почему же? — неуверенно как-то промычал Фаэрс.

— Да потому, что вы пока еще не главный редактор. А мне нужны гарантии. Тем более что вслед за статьей я предоставлю вам, как минимум, четыреста страниц мемуаров.

— Первую часть вашего мемуарного романа, — предусмотрительно уточнил Фаэрс. — Пока только первую. Потом у вас будет время поработать над второй. Я что, не прав, Хри-сто-фор Кол-лумб? А статья пойдет вместе с вашей ослепительной фотографией.

— Не заговаривайте мне зубы, мистер Фаэрс.

— Вы все еще о редакционной табели о рангах? Должен успокоить: именно я являюсь распорядителем финансов. Тем более что главный редактор давно не ладит с нашими учредителями.

— И не позднее чем через месяц подаст в отставку. Нужны мои связи?

Такого натиска Фаэрс не ожидал.

— Скорее — ваше обаяние, — дипломатично вышел из положения.

— Четыреста страниц первой части книги будут у вас через две недели.

— Уверены, что в состоянии сдержать свое слово?

— Я не в состоянии сдержать кое-что другое. Например, свою страсть. Ваш звонок застал меня под душем, и теперь я стою перед телефонным аппаратом, как Мадонна перед вратами рая.

— Христо-фор Кол-лумб! — рассмеялся Фаэрс. — Фотографии, запечатлевшей этот момент, нам-то как раз и не будет хватать. Вы все больше нравитесь мне, мисс Грей.

— Если вы окажетесь достаточно щедрым в оплате моей статьи, вам представится возможность… ну, для начала, лично прибыть на Рейдер и получить рукопись романа из моих рук, — кокетливо пообещала Грей. — Что это вы сразу приумолкли?

Фаэрс пофыркал в трубку, как жеребец, которого пытаются не подпустить к кобылице. Грей почувствовала: еще несколько томных обещаний и Фаэрс будет готов не только прибыть для получения рукописи романа, но и самому написать его, чтобы затем «получить из ее рук». Причем приступать намерен прямо сейчас.

— Мы с вами когда-нибудь встречались, мистер Фаэрс? — решила Эллин усугубить их знакомство.

— Я, во всяком случае, помню вас. Видел на вечеринке по случаю вручения национальной премии кинорежиссеру Слоуну…

— Грандиозное шоу, завершившееся дракой между оператором и спившейся к тому времени главной героиней фильма, которой тот посмел высказать все, что думал о ней на съемочной площадке. Поучительное зрелище.

— Да уж…

— Извините, мистер Фаэрс, но там было слишком много мужчин. В таких ситуациях внимание мое рассеивается.

— Итак, мы остановились на условиях…

— Если только ваши заверения…

— Вне всяких сомнений.

— И наше сотрудничество окажется продолжительным.

— Несомненно.

— Как минимум на семь номеров его хватит? С учетом того, что я намерена представить вам сногсшибательный детективный роман. Тоже связанный с камерой смертников «Рейдер-Форта», но не повторяющий того, что появится в мемуарах. Можете поверить, мне есть о чем поведать вашей основательно приунывшей публике.

— И это предложение тоже принимается.

— Вместе с моим особым расположением к вам, мистер Фаэрс. Если помните, я не настолько плоха собой, чтобы не представлять интереса…

— Припоминаю. Завтра же вам станут известны все наши финансовые возможности.

— И завтра же получите мое первое сообщение. — Эллин хотела добавить еще что-то, но в это время послышались едва уловимые шаги, и чьи-то руки вцепились в ее бедра. Вскрикнув от неожиданности, Грей резко оглянулась и увидела перед собой отпрянувшего, но все еще тянущегося к ней руками, Стива Коллина.

— Что все это значит? — прошипела она.

— Это вы по поводу чего? — не понял ее Фаэрс.

— О, нет-нет, это я не вам. Объясняюсь… с горничной.

Резко выбросив руку, Эллин поспешила попрощаться с Фаэрсом и, положив трубку, иронично взглянула на основательно оробевшего мужчину.

— Как это понимать, мистер Коллин?

— Поверьте, мне очень трудно было решиться на это.

— На что именно? — Смелость возвращалась к Грей с той же необратимостью, с какой она оставляла решившего наброситься на нее сзади мужчину.

Несколько мгновений они стояли друг против друга, вот только взгляд девушки был иронично-снисходительным, а взгляд Стива Коллина — умоляюще-отрешенным. Руки его все еще касались пленительных бедер Эллин, тем не менее эти люди слишком мало напоминали решившую воспользоваться своим одиночеством любовную пару.

— И давно вы вынашиваете в себе эту сумасбродную страсть, мистер Коллин?

Майор не уловил в ее словах ни издевки, ни агрессивного неприятия, ничего, кроме обычного женского любопытства. На месте Эллин так вела бы себя любая женщина, обнаружив, что ее вдруг возжелал мужчина, который никогда ранее чувств своих не проявлял и к которому сама она всегда оставалась совершенно равнодушной.

— С того дня, как увидел вас, леди Грей.

— Раньше вы, кажется, не называли меня «леди».

— Почему же, случалось. Но отныне буду обращаться только так.

— Ну, если вы считаете, что, ощущая себя леди, легче заниматься распутством на письменном столе… Вы заявили, что сумасбродная страсть овладела вами с первого же дня.

— Во всяком случае, это правда.

— Верю. Подобное случается со всеми, кто видит меня впервые. — Коллин так и не понял, шутит она, или же невозмутимо констатирует факт. — Хотя, при повторном свидании, многие почему-то остывают. Не скажете почему?

Грей попыталась снять его руку со своего бедра, но Коллин вцепился в него пальцами и приблизился, обдавая девушку запахом мужских духов, озонирующего жевательной резинкой дыхания и каких-то лекарств.

— В этом городе, на этом острове, я сделал для вас ничуть не меньше всех остальных мужчин, которым вы бесшабашно отдавались в последние дни.

— Вы знаете их имена?

— Грюн Эвард, полковник Согред, генерал Лейс, О’Ннолен… и, почти уверен, Шеффилд. Очевидно, мне известны не все. Так вот, я пытаюсь убедить себя, что и сделал, и рисковал ради вас не меньше, чем они.

— И кто же вам назвал эти имена?

— О Господи, обычные предположения.

— Не может быть. Слишком уверенно называли. Так все же, кто? — Полотенце сползло до лодыжек, однако Эллин даже не пыталась прикрыть им свою интимную наготу. Присев на краешек стола, она чуть отвела повисшую в воздухе ногу, в то время как другой уперлась в пол. Это была поза опытной женщины, привыкшей к тому, что ее берут всеми мыслимыми способами и во всех доступных местах. Во всяком случае, Стив Коллин воспринял похотливость ее именно так.

Освободив свою ногу из-под полы халата, майор протиснул ее между ног девушки и вновь почувствовал: разгоревшаяся в нем страсть настолько сильна, что отказаться от обладания этой женщиной он уже не в состоянии. Разве что той удастся каким-то образом усмирить его.

— Вы не ответили на мой вопрос, Стив Коллин, — напомнила Грей. Однако ничего такого, что могло бы помешать мужчине овладеть ею, не предприняла. Огромные капли воды стекали с ее распущенных волос и медленно скатывались по загорелой груди к едва заметным складкам живота. Запах, источаемый ее телом, казался Коллину таким же пьянящим, каким был запах его первой девушки. Тогда, в шестнадцать, на лугу, неподалеку от какого-то горного селения, к окраинам которого они забрели с туристической группой одноклассников…

— Но ведь догадаться не так уж трудно. У меня создалось впечатление, что вы отдаетесь всем мужчинам, которые, так или иначе, причастны к вашей адской рейдерской авантюре. Отдаетесь, прежде чем привлечь их к участию к своей авантюре, а значит, прежде чем послать своего партнера на гибель.

— А вам не кажется, что вы проговорились, мистер Коллин?

— Почему вы так решили? — насторожился майор.

— Да потому, что вы правы. В общем-то… Но, признавая, что вы сами разгадали один из главных моих принципов, я тотчас же обязана признать, что вы потрясающе прозорливы. Ибо никто, ни один из моих партнеров, об этом принципе не знал. Каждый воспринимал нашу близость, как проявление моей сексуальной несдержанности или своей мужской неотразимости. Вот в чем ваша ошибка.

Грей резко оттолкнула Коллина и прошлась по комнате. Со спины она показалась ему еще заманчивее: стройные ноги, идеально отточенные бедра, широкие покатые плечи с аристократическим изгибом шеи, напоминающим неповторимый изгиб Нефертити. Уже более года, — с тех пор, как он понял, что болезнь его неизлечима, а дни — сочтены. — Стив не знал женщины. Но даже если бы он знал их каждый день, как это случалось в дни его лейтенантской молодости, то и тогда чувствовал бы себя сексуально истосковавшимся кадетом полицейской школы.

— Ваша откровенность, Эллин, способна потрясти кого угодно. Она всегда выбивала меня из седла. Но если уж вы столь откровенны… Почему именно я оказался исключением? Только потому, что вам известно о моей болезни?

«Странно, — вспомнила Грей, — а ведь, стоя под душем и предаваясь эротическим бредням, я почему-то видела перед собой именно его. И останавливал меня только нравственный запрет. Только он».

— Видите ли, мистер Коллин, если бы я желала отомстить вам, я могла бы отдаться…

— Отомстить? За что?!

— Вы задаете массу ненужных вопросов. Для вас важна главная мысль: если бы я желала отомстить, заставить вас помучиться… Тогда вы предстали бы передо мной в облике обычного мужчины, связавшего со мной свою судьбу, а потому вполне заслуживающего, чтобы… Словом, вы понимаете…

Стива удивило, что говорит все это Грей несколько смущенно, отводя взгляд. Хотя казалось бы… Эллин, с ее бесшабашностью и милой неразборчивостью в отношениях…

— Чтобы «отомстить, заставить страдать»?.. О чем вы, леди Грей? Хотите сказать, что тоже больны? Что-то венерическое? Но меня это может взволновать меньше всех остальных. Вы — моя последняя женщина. Пос-лед-няя. Можете вы это понять? И, возможно, самая красивая из всех, каких мне довелось познать. Разве не достойный уход из этого мира?

Остановившись в дверном проеме ванной комнаты, Эллин, все с той же смущенностью на лице оглянулась. Грудь ее оставалась по-девичьи налитой и по-амазонски загоревшей. Однако смущалась Эллин не наготы своей, а чего-то такого, через что упорно не решалась переступить.

Но и Коллин тоже не мог переступить через свою старость, свою мечту, свой полуночный, но уже несколько дней преследующий его бред.

— Что вас смущает, Эллин? — спросил он как можно доверительнее. — Мой возраст? Что обитаете под моей крышей? Но ведь все равно никто не верит, что мы с вами до сих пор не были близки, что вы так и не затащили меня в постель.

— Я — вас?! — иронично удивилась Эллин. — Кому-то могло взбрести в голову, что я стану затаскивать вас в постель?!

— Первым в вашем списке обреченных, наверное, оказался полковник Согред? — Грей заметила, что спросил он об этом в весьма деликатной, шутливой форме. Другие не деликатничали.

— Предположения, предположения… — искривила губки женщина.

— Слухи, распространяемые любопытствующими островитянами, преподносят вас в куда более аморальном виде, нежели вы предстаете перед этим миром на самом деле.

— Ценю вашу снисходительность, мистер Коллин, — невозмутимо поблагодарила Грей.

— Но у меня свое собственное восприятие вас как личности и как… женщины.

— Особенно — «как женщины».

Уже взявшись за ручку двери, Эллин томно, как мартовская кошка, потянулась, и на лице ее вырисовалось некое подобие улыбки.

— все ваши предположения относительно возраста, венерической болезни и всего прочего… — еще раз убеждают, что разгадка принципа «королевской милости» исходит не от вас, — уверенно покачала она головой.

— К сожалению, я теряю способность разгадывать ваши намеки.

— Не оспаривайте, — резко прервала Эллин. — Вы прекрасно понимаете, что в той игре, которую мы с вами — мы с вами, мистер Коллин!.. Словом, скрывать имя этого человека подло. Подумайте. Если решитесь назвать… Кое-что можно переосмыслить.

Она включила душ, но дверь по-прежнему осталась приоткрытой.

Когда казалось, что телефон вот-вот умолкнет, Удайт все же решилась поднять трубку и сразу же услышала в ней знакомый — с приторной шепелявинкой — голос миссис О’Ннолен, жены заместителя прокурора.

— Это не слишком страшное преступление — что я разбудила вас?

— Вообще-то страшное. Но вам, миссис О’Ннолен, это простится. Учитывая, что вопрос вы задали, как и подобает задавать его жене прокурора.

— Заместителя.

— Не до конца же дней вашему мужу оставаться в заместителях.

— Боюсь, что до конца. Есть вершины, возвыситься до которых он не способен.

— Стряслось что-то из ряда вон выходящее?

— Мне нужно поговорить с вами.

— Иначе не решились бы звонить посреди ночи, как домашнему врачу. — Свободной рукой Валерия потрепала волосы Герберта и приблизилась к нему так, чтобы касаться бедром его плеча.

— Вы — редактор газеты. А я очень опасаюсь, как бы мой муж, все наше семейство, не стали героями бульварного скандала.

— Мистер О’Ннолен, этот истинный джентльмен, и вдруг… скандал?! Никогда не поверю! — Валерия прекрасно знала, что муж этой дамы давно числится одним из любовников барменши. Но, как и все остальные леди острова, делала вид, что сие ей неведомо.

— И все же, именно на его честь покушались позапрошлой ночью. Неужели вам ничего неизвестно? — вкрадчиво поинтересовалась Мери.

— На него напали?

— Значит, пока ничего… — облегченно вздохнула О’Ннолен. И Валерия поняла, что спать жене повесы не давала именно эта неизвестность. — Понимаете, он оказался в постели одной женщины.

— Да что вы говорите?! — рассмеялась Удайт.

— Я решила, что будет лучше, если вы узнаете об этом от меня.

— А вы… от кого узнали?

— В том-то и дело. Мне позвонили.

— Кто, если не секрет?

— Одна хорошо известная вам шлюха.

— Эльза?

— Нет. Честно говоря, мне даже не хотелось бы произносить вслух ее имя.

— То есть она попросту шантажировала вас? — изменила тактику Удайт.

— Да нет, ее болтовни я не опасаюсь.

— Тогда чего же вы… опасаетесь, помня о том, что все семейные скандалы лучше всего гасить, не покидая родных стен?

— Мне пришлось идти к этой дворняге и забирать своего мужа.

Вначале Валерия мстительно — как могут только женщины, выслушивая сетования своих соперниц, — рассмеялась. И лишь затем настороженно взглянула на мужчину, валявшегося в ее постели. Даст бог, никому не придет в голову врываться в ее спальню, чтобы забрать его.

— То есть эта проститутка сама сдала своего любовника, все еще числящегося вашим мужем?

— Именно эту неприятную новость я и хотела донести до вашего сознания.

— И были свидетели?

— По-моему, нет.

— Это облегчает вашу участь.

— Не облегчает, нисколько не облегчает! — не уловила тонкости сугубо женского намека Мери О’Ннолен. — Вы еще не знаете, кто эта дама, в постели которой он оказался.

— Как видите, настаивать не решаюсь. В тайны грехопадения вашего мужа предпочитаю не вторгаться.

«Знала бы эта старая корова, что рядом, припав щекой к моему бедру, лежит мужчина, — улыбнулась про себя Валерия Удайт, — наверное, проглотила бы трубку, в которую слюнявит сейчас про свои страсти».

Она вновь прошлась ладонью по волосам лейтенанта и легонько, как бы невзначай, прислонила его голову так, чтобы мог дотянуться губами до самой тайной женской сокровенности.

— дело в том, что этой женщиной оказалась… адвокат Эллин Грей, — в то же мгновение ошарашила ее О’Ннолен.

— Кто-кто?! Мне не послышалось, вы назвали имя Эллин Грей?!

— Она, сучка, она! Адвокат Шеффилда. Кто бы мог предположить? Не успел развеяться пепел одного ее любовника, как уже стремится загнать на электрический стул другого.

— Это у нее получается. Но ваш муж… Он-то как оказался в ее объятиях? Адвокат и прокурор… Казалось бы, вечные антогонисты, вечное противостояние…

— Будто не знаете, как мужья оказываются в чужих постелях. Соблазнила, конечно. Но так, чтобы я обязательно узнала об этом.

— И зачем же ей это понадобилось?

— Вот я и хотела бы знать, зачем. Одно ясно, просто так эта дама ничего не делает. Где она ни появится — там смерть и разврат, разврат и смерть.

Краем глаза Валерия пронаблюдала, как, оставив в покое недоласканные прелести, лейтенант поднялся и нервно прошелся по комнате.

— И все же, почему вы решили позвонить именно мне?

— Я ведь уже сказала — потому что вы — редактор. И я не хочу, чтобы что-либо «такое» проникло на страницы газеты.

— Могли убедиться, что я не стремлюсь зарабатывать себе на хлеб информацией, порочащей джентльменов и леди острова.

— А расписанный вами скандал, связанный с похождениями налогового инспектора Вордса? — неожиданно выпалила О’Ннолен. Бестактность и крайняя невоспитанность этой бабенки давно стала одной из притч острова. И если в некоторых домах ее все еще терпели, то лишь потому, что не хотели портить отношения с заместителем прокурора.

— Можете считать это непростительной оплошностью. К тому же автором статьи была не я. И потом, следует ли считать Вордса джентльменом? Вечный вопрос старой доброй Англии.

— Все вы так мудрите после того, как окончательно затопчете человека в грязь. Вместо того чтобы помочь ему подняться.

— Специфика прессы.

— Плевать мне на вашу специфику, — становилась все более агрессивной О’Ннолен. — Вы ведь имеете кое-какое влияние на мисс Грей.

— Почему вы так решили?

— А почему вы решили, что решила я? Об этом половина Рейдер-Тауна знает. Коль уж вы вместе выезжаете за город, бываете у нее в гостях…

«Если эта корова уже знает, чем мы с Грей занимались в ее машине, на холме у руин замка, мне придется повеситься на телефонном шнуре. Или позаботиться о том, чтобы на нем повисла миссис О’Ннолен».

— То есть вы просите меня поговорить с мисс Грей?

— Да не просто поговорить, а поставить эту стерву на место. Пусть не думает, что ей все будет сходить с рук. Еще неизвестно, не замешана ли она во всех тех преступлениях, за которые Шеффилду — такому прекрасному писателю — пришлось превратиться в пепел. Возможно, Том всего лишь взял на себя вину за все те убийства, которые совершала она сама. Так и намекните ей, леди Удайт, что, мол, прокуратура еще не уверена, следует ли окончательно закрывать дело Шеффилда. И предложите поскорее убраться с острова. Здесь таких сволочей долго не терпят!

— Попытаюсь передать ей это дословно. Причем сделаю это с удовольствием.

— Сомневаюсь, что с удовольствием, — язвительно заметила мисс О’Ннолен, — но поверьте: в ваших интересах, чтобы я не поднимала скандала по поводу поведения мисс Грей. В ваших личных… интересах. Я все сказала, леди Удайт. Пока что — все! — И швырнула трубку.

«Жалобы и плаканье в грудь подруги незаметно перешли в откровенный шантаж, — объяснила сама себе Удайт. — Все переплелось в эту кошмарную ночь».

— Вы что-нибудь из всего этого поняли, лейтенант?

— Кое-что — да.

— Например?

— Не исключено, что сегодня ночью, или, точнее, вечером, произошло еще одно преступление, в котором прямо замешана Эллин Грей.

— О’Ннолен был у нее позапрошлой ночью.

— Будем исходить из этого.

— Соблазнение заместителя прокурора вы считаете уголовно наказуемым? — хихикнула Удайт. — Так ведь не он первый, кого Эллин умудрилась совратить за свое недолгое пребывание на рейдере.

— Меня интригует не сексуальность ее, а то, что в постели оказался не кто иной, как заместитель прокурора. Подозреваю, что этой ночью ей понадобилось стопроцентное алиби, в котором будет нуждаться теперь не только она сама, но и мистер О’Ннолен. А если уж заместитель прокурора не заинтересован, чтобы всплыл тот или иной факт, следователю нужно будет приложить адские усилия, дабы он все же всплыл и дабы улики не исчезли задолго до суда. Причем вместе со свидетелями и их показаниями.

— Допускаю.

— Что произошло две ночи назад? Кто-нибудь погиб? Исчез?

— Кажется, нет. Погодите, но ведь именно две ночи назад казнили Тома Шеффилда.

— То есть заместитель прокурора оказался в постели адвоката казненного, да к тому же сразу после казни.

— Точнее, на рассвете следующего дня. — Удайт так и не призналась Мери О’Ннолен, что вся история с «рыбалкой» мужа ей уже хорошо известна…

— Кстати, именно с того дня никто больше не видел на острове Грюна Эварда. Писателя, прибывшего на Рейдер, чтобы то ли просто повидаться с Шеффилдом, то ли набраться впечатлений для создания детектива.

— И можно предположить, что он исчез?! — просияло лицо незадачливого следователя. Он напомнил азартного шахматиста, сумевшего разгадать комбинацию противника.

— Похоже на это.

— А вы не могли бы выяснить поточнее?

— Могла бы, но не пожелаю. Вы — не тот человек, лейтенант Вольф, на которого полностью полагаются в схватках с такой убийцей, как Эллин Грей. Зная все то, что мне удалось узнать, я не уверена, что у вас хватит решительности продержаться в моем лагере хотя бы до следующей ночи. До постели Эллин Грей.

— Вы-то продержались… даже после ее постели, — незло парировал Вольф, не даря женщине ни одного карата надежды. — Почему же отказываете в подобном «подвиге» мне?

Чувствуя, что разговор слишком обострился, Валерия отправилась на кухню и, набросив на себя халат, долго возилась там, сочиняя немыслимый фруктово-шоколадный коктейль. Когда он уже был готов, Удайт отправила его в холодильник, а сама долго стояла у окна, всматриваясь в окаймленную жиденькими, неброскими огнями порта Рейдерскую бухту.

Валерия вдруг вспомнила, какими прекрасными казались ей выношенные когда-то вместе с Эллин грезы: отель «Приют вечности», ежегодные рейдерские конгрессы писателей Фриленда… И конечно же издательский дом леди Удайт, издающий по пять-шесть романов Эллин Грей в год, на скорбную зависть почитателей Агаты Кристи…

«А ведь, по существу, в этих грезах не было ничего нереального, — с грустью сказала себе Валерия, прислоняясь лбом к холодной бесчувственности стекла. — Надо было только решиться. Окончательно решиться. Но ты воспротивилась самой возможности быть втянутой в орбиту влияния этого чудовища в юбке. Тебя испугала перспектива оказаться вечной спутницей, сообщницей и рабыней этой жестокой в своей нежности и почти нежной в своей безжалостности фаталистки. Вот именно, фаталистки. Тебе всегда не хватало этого понятия для того, чтобы определить сущность явления, именуемого „авантюристка Эллин Грей“. Ибо все то, на что решается эта фаталистка, выходит далеко за пределы разумного риска обычной криминальной авантюристки».

— Раскаиваетесь в своей искренности, леди Удайт? — возник в проеме двери Герберт Вольф.

— Почему вы пришли к такому выводу?

— Синдром несвоевременной, чаще всего запоздалой, исповеди, хорошо знакомый любому следователю.

— Всего лишь с горечью размышляю о том, что на что променяла. Такая откровенность способна вписаться в определение вашего полицейского синдрома?

— В зависимости от того, к какому выводу вы пришли.

— К грустному.

— …Не забывая при этом, что порвать с преступницей Грей — значит, вернуться под защиту Закона?

— Хотелось бы знать, вы что, действительно чувствуете себя защищенным под защитой этого вашего Закона?

— По крайней мере, настолько, чтобы не позволять себе палить на улице из пистолета в каждого прохожего, чья рожа мне придется не по нраву. Грей же, не задумываясь, убирает со своей дороги каждого, кто посмеет — кому выпадет, так будет справедливее, — не подчиниться ее «сценарию бытия», право на который до нее позволил присвоить себе только Господь.

— А ведь иногда так хочется хоть несколько дней, хоть десять минут, отведенных тебе на дорогу от камеры смертников до электрического стула, почувствовать себя свободным и всемогущим. Вот только нам с вами этого не понять. Иначе мы не мечтали бы о том, чтобы отправить Грей в казематы «Рейдер-Форта».

Удайт извлекла из холодильника коктейли, и одну чашку подала Вольфу. Однако лейтенант не решился отпить из нее, пока первой не попробовала хозяйка.

— Если уж я решила бы позаботиться о яде, — успокоила его леди Удайт, — то его хватило бы на обе чашки. Только этим я, возможно, и отличаюсь от все той же Эллин Грей.

По повеявшему ей в спину холодку Эллин определила, что Стив Коллин все же решился войти в душевую. Повернувшись так, чтобы не видеть ни самого мужчину, ни его отражения в мутном зеркале, девушка запрокинула голову, словно бы заранее решила отмолить тот неотмолимый грех, на который решилась, и замерла так, сложив руки на груди, напряженно подтянув живот и затаив дыхание.

«Неужели прикоснется? — усомнилась она, ясно сознавая, что так и не определилась, как поведет себя в этой ситуации. Сколько мужских рук прикасалось вот так, вот, к ее оголенному телу, сколько блуждало их по груди, по бедрам, устремлялось к „вечному таинству любви“ — как высокопарно называл эти греховные места Том Шеффилд. — Нет, этого не произойдет. Он одумается. Что-то должно воспретить ему пойти дальше полустарческого созерцания».

Это правда, она познала многих мужчин, однако давно уже не ожидала первого прикосновения с таким трепетом, страхом и… любопытством.

— Явились, чтобы сообщить мне имя моего врага? — вкрадчиво спросила Эллин. В эту минуту Грей не столько интересовала личность человека, способного ввергнуть ее в смертельную опасность, сколько хотелось удержать майора между замыслом и здравым рассудком.

— Это очень опасно, леди Грей. Эта женщина прослушивала ваши беседы. Если все это вскроется…

— Женщина? Это всегда интересно. — Она так и не оглянулась на Коллина, однако, исходя из того, что он стоял очень близко, девушка осязала эту близость всем своим телом, и струя воды достигала его, Грей представила себе майора тоже оголенным.

— Вам придется что-то предпринять.

— В чем миссис О’Ннолен очень скоро убедится.

— Мери О’Ннолен, эта болтуха, не показалась бы мне столь опасной. Вас предала леди Удайт.

При этом имени майор потянулся к талии Эллин — вот оно, молодое девичье тело: чистое, загоревшее, не подернутое ни мертвизной старения, ни складками перезрелой сытости! Но, заметив, как оно вздрогнуло, отдернул руки.

— Так это угрожала Удайт?!

— Уверен, что вскоре она явится сюда вместе со своим полицейским. Она пользуется подслушивающим устройством и знает о вас буквально все.

— А кого из полицейских она считает «своим»?

— Вряд ли кого-либо из рейдерских. Очевидно, этого каденского следователя, лейтенанта Вольфа. Не мое это дело, но, пригласив его сюда, вы поступили слишком опрометчиво.

— Еще более опрометчиво было бы оставлять его в Кадене, без присмотра. Откуда в любое время лейтенанта мог затребовать любой полицейский чин, заподозривший что-либо неладное в рейдерских событиях.

— За душой у вас много страшных преступлений, — угрюмо пробубнил майор. — И, может быть, есть высшая справедливость в том, что общество отречется от вас.

— Решившись на это, оно с удивлением узнает, что я от него отрешилась уже давным-давно.

Стив Колин помолчал, покряхтел. Тема была исчерпана, а вот как перейти к тому действию, ради которого он вошел сюда, в душевую, в которой омывается молодая женщина, — этого майор не знал.

— Тело у вас прекрасное, — решил начать с того, что казалось ему наиболее правдивым и неопровержимым. — К тому же я достаточно много сделал для вас, чтобы хоть несколько минут оно принадлежало мне.

— Уж кому-кому, а вам-то оно принадлежит, как никому другому, — загадочно как-то ответила Эллин, а затем не менее загадочно добавила: — Только поэтому впредь оно не может и никогда не должно принадлежать вам — вот в чем весь ужас, майор.

Коллину следовало бы прислушаться к ее словам, вдуматься в смысл, но он был слишком возбужден. Девичье тело пьянило его, как запах весенней сирени.

— Я сделаю для вас все, что смогу, — простонал он, забывая не только об обострившейся боли в подреберье, но и полностью забываясь. Руки легли ей на бедра и медленно поползли к талии и выше, к призывным округлостям груди. Эллин тянулась вверх вместе с этими руками, приподнимаясь на носках и словно бы стараясь уйти от них, выскользнуть, взметнуться ввысь…

Были мгновения, когда все естество ее вдруг воспротивилось мужским ласкам, она хотела отшвырнуть похотливого полумертвеца, вырваться из душевой, покинуть этот дом, остров… Но привыкшее к бесконечным сделкам и компромиссам здравомыслие женщины подсказывало ей, что время для бунта она упустила. Поссорившись с майором Коллином и уйдя из этого дома, она потеряет последнего своего сообщника и окажется предоставленной самой себе, одна — против стаи, которая собирается сейчас вокруг Валерии Удайт — влиятельной, богатой, содержащей газету и чиновных любовников и, что самое ужасное, удивительно красивой.

— Что нужно от меня леди Удайт? — опустошенно спросила она, чувствуя, что мужчина уже горячечно возбужден и тела их постепенно сливаются. Эллин не только хотелось отвлечь себя в эти минуты, но и воспользоваться тем, что сейчас Стив Коллин будет наиболее правдив и словоохотлив.

— Рукописей. Авторства. Славы. Проклятой славы. Отдайте ей все это, и, может быть, она успокоится… на какое-то время. И попридержит своего полицейского.

— Господи, — простонала Грей, — какая подлость! Еще недавно мы строили такие планы: совместное издательство, десятки книг, газета, отель, популярность… казалось, все: мой сценарий воплощался с непостижимым провидчеством…

Коллин не успокаивал ее. Воспользовавшись тем, что девушка поглощена страстью переживаний, он склонился над ней, покрывая поцелуями шею, плечи, ненасытно прощупывая пальцами каждый миллиметр ее тела. «Она моя, моя!..» — ликовала его душа. Он, уже отчаявшийся когда-либо обладать этой красавицей, вдруг допущен к ее телу, как смертельно уставший паломник — к мощам святой Варвары.

— Не получит она их, не получит! Все могу отдать, все, кроме рукописей! — в отчаянии проговорила Грей, чувствуя, как мужчина несмело, без ярости самца, овладевает ею одним из небиблейских способов, но, стараясь не замечать этого, словно уже сейчас, задолго до электрического стула, душа ее отделилась от тела, к которому она теперь была совершенно безразлична.

— Конечно же не получит, — едва слышно поддержал ее майор.

— За это я шла на самые тяжкие грехи. За это рисковала, за это страдала сама и заставляла страдать других.

Коллин чувствовал, что девушка в отчаянии, но действия его становились от этого еще нахрапистее и похотливее. Зная свою обреченность, он и с этой девицей вел себя, как с обреченной. И потоки чуть-чуть тепловатой воды потопно заливали два и без того холодных, так и не воспринявших друг друга тела.

Припав челом к холодному кафелю душевой, Эллин не то чтобы заплакала, а мстительно взвыла, не столько от стыда, которого в любовных делах давным-давно не знала, сколько от тоски по погубленной судьбе, к которой бравший ее мужчина имел самое непосредственное отношение.

Все утро Эллин просидела в кресле у телефонного столика, почти не сводя глаз с аппарата. Она была близка к отчаянию. Феерический сценарий величайшей из авантюр, которые она когда-либо сотворяла, мог провалиться в течение ближайшего часа.

Ее предали самым подлым образом, причем предательницей оказалась женщина, которой в будущем она отводила роль едва ли не главной героини. Заключив постельный союз с лейтенантом Вольфом, эта редактриса вместе с ее болтливо неуемной газетенкой становилась крайне опасной. Будь у Грей нервы послабее, она наверняка решила бы, что все рухнуло, партия проиграна и пора рвать когти, спасаясь за пределами Фриленда. На это, очевидно, и рассчитывала сейчас леди Удайт, будучи уверенной, что, при попытке оставить остров, адвокат Шеффилда будет арестована.

Грей действительно чувствовала себя так, словно ей в одночасье надели наручники, затолкали в тюремную клеть и, не ожидая приговора, набросили на шею петлю. Нужно было обладать дьявольской силой воли, чтобы, сидя сейчас вот так, в кресле, изображать аристократическую невозмутимость.

«Но ведь в этой клетке окажешься не только ты, — молвила себе Эллин в минуту того наивысшего напряжения, когда, казалось, обстоятельства окончательно загнали ее в безысходность. — За тобой стоят карьеры и головы… Большие карьеры и отчаянные головы — вот чего не учли леди Удайт и этот „отельный развратник“, оказавшийся в ее жалких любовниках».

Хищно рассмеявшись своей спасительной идее, она направилась к выходу, намереваясь тотчас же сесть в машину и ехать к подполковнику Нэвэлу. Но уже на лестнице ее настиг звонок, которого она ждала, — тот первый и самый важный звонок, который если и не мог спасти ее, то, по крайней мере, способен был внести хоть какую-то ясность в положение.

— Здесь Кроушед, — услышала она приглушенный нечеткостью связи и ее собственным волнением голос палача Рейдер-Форта.

Эллин понадобилось несколько мгновений, чтобы опомниться и поверить, что голос этот долетает не из загробного мира.

— Где вы… находитесь, мистер Кроушед? — неуверенно спросила она, все еще не веря, что это не розыгрыш и не галлюцинация.

— Случилось так, что я уцелел, — несмотря на все свое волнение, Эллин сразу же уловила, что голос палача не злой, а заискивающе добродушный, — голос человека, чувствующего себя виновным в том, что сумел уцелеть, и который просит вернуть ему свое расположение.

— Так вы звоните из дому?

— С уверенностью могу сказать, что не со дна океана, молитвы святого Пантелеймона.

— Вы даже не представляете себе, как нужны мне сейчас и как хорошо, что вы уцелели. — Грей вспомнила, что где-то здесь, в ее комнате, находится подслушивающее устройство. Однако это ее не сдерживало. Пусть леди Удайт насладится — если только она способна наслаждаться чем-либо, выглядывая из собственной могилы. — Поймите, мне очень не хотелось, чтобы все происходило именно таким образом. И потом, вы ведь должны понять, что идея подложить эту штучку принадлежала не мне. И проблема заключалась не в вас. Поэтому вам нечего опасаться.

— Уверены в этом?

— Абсолютно. При условии, что… Вы поняли, что я имею в виду?

— Молчу, как ржавый якорь.

— Хотите встретиться? — Эллин спросила это так, чтобы Кроушед понял: имеется в виду не только сугубо деловая встреча.

Этого-то момента Кроушед и ждал.

— Надо бы увидеться прямо сейчас. Но не могу. Зачем-то срочно понадобился леди Удайт.

Это сообщение подействовало на Грей, как удар грома.

— С чего вдруг? — потребовалось ей немало усилий, чтобы спросить как можно безразличнее.

— Я так понял, что заинтересовали ее исчезновение писателя Эварда, самоубийство полковника Согреда… Словом, странное какое-то любопытство она вдруг начала проявлять, молитвы святого Пантелеймона.

— Еще более странно, что оно обращено к вам. Что может сообщить ей тюремный… исполнитель приговоров, — благополучно избежала слова «палач». — Или, может быть, вы действительно собираетесь разоткровенничаться в ее постели?

— Еще пару дней назад вы послали меня на гибель. А теперь требуете преданности.

— Но коль уж вы уцелели… Не могу же я теперь вести себя с вами, как с утопленником.

— А мести вы не боитесь? Ведь как-никак…

— Давайте не будем отвлекаться от темы. Итак, вы намерены сотрудничать с мисс Удайт?

— Ничего она от меня не узнает, молитвы святого Пантелеймона. Но из этого еще не следует, что стану сотрудничать с вами.

— Не зарекайтесь. К чему? Не забывайте, что мы с вами — люди обстоятельств. Все будет зависеть от выгоды и ситуации.

— Очевидно, так все и произойдет.

Даже после того, как Эллин надолго умолкла, Адмирал-Палач все не решался и не решался заговорить первым.

— Как скоро она появится, эта ваша благодетельница?..

— Через полчаса. Звонила из редакции.

Пауза, которую Эллин выдержала после сообщения Кроушеда, понадобилась ей, чтобы возродить угасший было азарт риска. Никакого конкретного плана в сознании еще не возникло, тем не менее Грей всполошилась и настойчиво попросила, почти потребовала:

— Задержите ее у себя, мистер Кроушед. Хотя бы на полчасика задержите: тяните, торгуйтесь, намекая, что вам многое известно. Как видите, мы вам полностью доверяем, а главное…

— «Мы»? Вы сказали: «Мы»?

— Если под конец визита этой паскуды вы увидите меня вместе с начальником полиции острова — старайтесь не подавать виду, что удивлены.

— Даже так?! — искренне удивился Кроушед.

— Когда я прибыла на Рейдер с заместителем министра, генералом полиции сэром Лейсом, подполковник Нэвэл был так же приятно удивлен этим, как и вы сейчас.

— Понимаю, ржавый якорь мне в задни… пардон.

Положив трубку, Эллин нервно сжала кулаки и молитвенно вознесла их над собой: «Все попытки этой маньячки завладеть моими рукописями и моими идеями, самим „сценарием бытия“ — всего лишь подарят мне несколько новых поворотов сюжета, которые сегодня же ночью опишу. Я так переплету живых и мертвых, так перемешаю их в крови, в дерьме и в статьях уголовного кодекса, что они не способны будут отличить реальность от обычного ночного кошмара!»

Еще через минуту она, с некоторой опаской, позвонила Нэвэлу. Пока дежурный искал его по кабинетам управления — подполковник любил бродить между столами своих подчиненных не столько контролируя, сколько отвлекая от дела, — Грей убедила себя, что в лице Кроушеда одним опасным врагом стало меньше, в то время как у леди Удайт — одним тайным недругом — больше.

— Вы, Эллин?! — по-мужски возрадовался ей Нэвэл, словно она не позвонила, а явилась лично, под вечер, готовая к любовным утехам. — Как-то слишком уж некстати мы потеряли друг друга.

— Не пытайтесь убедить, что тоскуете по мне больше, нежели я по вам.

Такого признания подполковник явно не ожидал. Он-то все еще считал ее «женщиной генерала» — определение, ставшее среди полицейских острова почти официальным титулом Грей.

— Что же вы молчали об этом, Эллин?

— Молчали вы, сэр, — кротко упрекнула подполковника. — Бросив меня на растерзание местных ухажеров и неухоженных леди.

— «Неухоженных леди» — это по-нашему! — казарменно заржал подполковник. — А как чувствует себя генерал?

— О, генерал!.. Генерал, как всегда, далеко, а главное, вне ревности и конкуренции. Но дело не в нем. Просто я не решалась приглашать вас, подполковник.

— Монашеская нерешительность.

— Вы не поверите, но эта сволочь следила за нами. Она подсунула мне подслушивающее устройство и собирала компрометирующий материал. Причем «полицейские ушки» оказались у меня как раз накануне того вечера, который вы провели у меня. — Эллин беззастенчиво лгала, она прекрасно знала, что подсунуть ей «жучки» Удайт могла лишь значительно позже. Но это ее не смущало. Подполковник должен быть ошарашен, подавлен и доведен до той степени ярости, когда преследовать Удайт готов будет не в силу закона, а в силу ничтожнейшей человеческой мести. — Не знаю, возможно, это следует истолковывать, как случайное совпадение…

— Я не терплю таких «случайных совпадений», — прохрипел в трубку Нэвэл. — Только этого мне сейчас не хватало!

— …Особенно сейчас, когда решается вопрос карьеры, — подбросила сухую ветку в костер. — Но поймите, я никогда не ожидала от этой мерзавки…

— Судя по всему, от нее можно ожидать чего угодно… Погодите, погодите, — вдруг укротил свою ярость Нэвэл… — Я так и не понял, о ком это вы?

— Почти уверена, что, услышав ее имя, вы смените ярость на страх, — съязвила сочинительница «сценариев бытия». — Хотя на вашем месте, господин начальник полиции, я бы уже догадалась, что в роли мерзавки выступает досточтимая леди Удайт, — артистично задохнулась от нахлынувшего на нее возмущения Эллин.

— Издательница газеты?! — явно остывающим голосом удивился Нэвэл. — Вы уверены? Откуда сведения, что именно она? Понимаете, насколько ответственно то, о чем вы сейчас сообщите мне?

— Когда вам выпадает счастье общаться со мной, господин полицейский, постарайтесь ни на минуту не забывать, что имеете дело с адвокатом.

— Так ответьте же мне: откуда уверенность, что владелицей «полицейских ушек»?..

— Заместителю начальника тюрьмы майору Коллину вы доверяете чуть больше, нежели мне?

— Трудно привыкнуть к странностям вашей манеры вести разговор, — не мог сдержать раздражения подполковник.

— Вся ее странность проявится в день, когда нам обоим подсунут очередной номер «Посреди океана», или, еще хуже, какой-нибудь столичной газетенки. А там мы увидим сенсационный материал об интимных связях кое-кого кое с кем, а также будет поставлена под сомнение версия о самоубийстве полковника Согреда. А еще с ее страниц станут взывать к справедливости в отношении судьбы Шеффилда, не говоря уже о стенаниях по поводу исчезнувшего писателя Эварда. Поскольку, поверьте моему опыту, наши страсти нужны ей лишь как приправа к криминальному скандалу.

— И обо всем этом майору было известно?

Эллин знала, что ужасает ее собеседника: Коллин мог многое поведать и о Согреде, и о нем, подполковнике Нэвэле. А кто предскажет, как все это будет вплетено затем в полицейские протоколы, когда он не в меру и некстати разоткровенничается?

— Майор тоже узнал об этом буквально несколько часов назад, после чего сразу же позвонил мне. Но с Коллином я разберусь сама. А вот леди Удайт… Которой хочется криминально-светского скандала, чтобы поднять престиж своей газетенки…

— И все же я почему-то не все понимаю…

— Надоели вы мне, подполковник, со своей непонятливостью, — вдруг совершенно спокойным, размеренным голосом уведомила его Грей. — Наберитесь мужества немедленно прибыть ко мне. Приглашаю в гости. Здесь, на месте, вы все поймете. Причем учтите: «понять» — явно в ваших интересах. Ибо что касается меня, то этот «семейный» скандал я переживу не труднее, нежели несколько предыдущих.

— Например, скандал с визитом заместителя прокурора, — устало уточнил Нэвэл. — Если леди Удайт умудрится соединить это в одном мазке, получится удручающая картина полного морального разложения чиновничьей элиты Рейдера. Кому это нужно? Уже выезжаю. Может, сразу же прихватить леди Удайт? Под каким-нибудь предлогом.

— Мы прихватим ее у дома палача.

— Что, и Кроушед — тоже?! — изумился Нэвэл.

— Эта дрянь никого не желает оставлять в покое. Так вот, мы прихватим ее там. А пока что потрудитесь послать полицейский патруль к руинам замка. Пусть на время притаится на обходной дороге, неподалеку от распятия, что возле заброшенного колодца.

У подполковника хватило такта не уточнять, почему именно там. Однако он уже ощущал, что и патруль, и сам он являются жертвами какого-то дьявольского замысла.

— С моими парнями проблем не будет.

— Если только вы действительно поручите эту операцию именно «своим» парням, а не полицейским олухам.

— Осечки быть не должно.

— Кстати, порой у полиции «случается» некий прибор, способный выискивать «полицейские ушки», эдакое чудо нашей все еще несовершенной техники.

— У нас он тоже «случился». Правда, сейчас нет специалиста…

— К черту вашего специалиста, к чему лишний свидетель? Сами справимся.

Коллин уже основательно задремал в кресле у электрокамина, — в дождливые дни он всегда включал его, пытаясь создать хотя бы иллюзию тепла и уюта, — когда вдруг ожил телефон. Стив встряхнул плечами, словно выбирался из-под снежного завала, и, прежде чем снять трубку, долго, оценивающе смотрел на нее, будто рассчитывал, что утихнет сама собой.

— Все еще живой Стив Коллин слушает вас.

— Оригинально, мистер Коллин, — донесся из трубки низкий грудной голос. — Именно в таком духе и следует реагировать на звонок доктора.

— Только что мне приснилось, что мой гроб заносят в крематорий. Ваш звонок прервал сей умилительный сон в самом захватывающем месте. Может, для начала, представитесь?

— Доктор Вермейль, с вашего позволения. Я звоню из Штатов. Психиатрическая клиника «Добрый самаритянин» в Сан-Франциско.

Коллин притих и свободной рукой помассажировал предсердье, хотя «мотор» пока что работал без особых сбоев.

— Что-нибудь, связанное с дочерью?

— Иначе я попросту не стал бы тревожить вас в столь поздний час.

— Что же еще вы можете сообщить о ней?

— Вас, очевидно, уведомили?..

— …Что она погибла, выбросившись с какого-то там этажа. Что еще? Откровенно скажу: почему-то не верится, что она ушла из жизни. Слишком уж, насколько мне известно, слыла богобоязненной.

— А насколько мне известно, вы вообще-то очень плохо знали свою дочь, — жестко осадил его доктор Вермейль. — Вы и видели-то ее всего раз в жизни, лет пятнадцать назад.

— Если быть точным, я видел ее лишь в колыбели. Но из этого ничего не следует.

— Простите, — осадил Вермейль теперь уже самого себя. — Кажется, мы не с того начали наш разговор. Дело в том, что я тоже усомнился в ее гибели. Мы провели расследование.

— Кто это — «мы»? Полиция?

— Я и один независимый детектив, в прошлом медик-криминалист. То, о чем я вам сообщаю сейчас, известно пока только ему и мне.

— В любом случае конфиденциальность благоразумна.

— У нас создалось впечатление, что на самом деле погибла не ваша дочь, а ее подруга.

— Какая еще подруга?! Как ее зовут?

— Сейчас, минуточку, вылетело из головы. Ах да, Эллин Грей.

— Грей?! Вы сказали: «Эллин Грей»?!

— Вы знали ее?

— Странно. Так это всего лишь ваше предположение, или доказанный факт?

— Факт, доказанный с довольно большой степенью вероятности.

— Тогда как объяснить тот факт, доказанный с еще большей степенью вероятности, что эта самая Эллин Грей находится здесь, на острове Рейдер? В двадцати шагах от меня. Мало того, сейчас она живет в моем флигеле?

— Значит, она все же у вас… — облегченно вздохнул доктор и сочно высморкался; хотелось бы надеяться Коллину, в носовичок. — Мы с коллегой-криминалистом так и предполагали. Рано или поздно ее потянет к вам.

Коллин ожидал, что собеседник попытается развить свою мысль, но тот почему-то умолк.

— Формулируйте свои предположения яснее, — занервничал заместитель начальника тюрьмы. — Вы хотите сказать, что Эллин Грей — это и есть моя дочь? Так следует понимать?!

— Чтобы утверждать это безоговорочно, понадобится еще несколько дней. И конечно же хотелось бы встретиться с ней. Но то, что она рядом с вами, что ее потянуло к вам…

— Не очень-то ее «потянуло». Она здесь по делам службы, защищала приговоренного к смертной казни писателя Тома Шеффилда, — с непонятным ему самому злорадством возразил Коллин. Доктор почему-то сразу же вызвал у него антипатию. Хотя, казалось бы, с какой стати? — Впрочем, это уже детали. Что же касается вашей новости, то она, что называется, ошеломляющая.

— Мне бы очень хотелось наведаться на Рейдер и побеседовать с ней лично. Не могли бы вы пригласить меня в гости?..

— И заодно — взять на себя часть расходов?

— Не стану мудрить по этому поводу, и расходов — тоже.

— Боюсь, что у меня не найдется времени для проверки версий и для участия во всех этих ваших экспериментах. Уже хотя бы потому не найдется, что я смертельно болен.

Доктор натужно засопел в трубку и опять, еще более вызывающе и заразительнее, высморкался. Причем совершал он сей акт с такой громогласностью, что никогда не страдавшему простудными заболеваниями Коллину захотелось последовать его примеру.

— Мужайтесь, мистер Коллин. Сколько у вас времени?

— Совсем мало. Всего несколько недель. Но я все же успею перечислить на ваш счет определенную сумму. С одной просьбой: еще раз проверить все факты, связанные с этим делом. Недели вам хватит?

— Думаю, что да. Кое-что действительно стоит проверить. В частности, съездить в Бостон и поговорить с хозяйкой, у которой обе они — ваша дочь и Эллин — одно время жили. Показать ей фотографии. Полиция ничего особенного не усмотрела в самоубийстве Кэтрин Астор — сколько их случается каждый день! — а потому ограничилась весьма скудным, формальным разбирательством, полагаясь на опознание людей, знавших вашу дочь. Кстати, женщина, называющая себя Эллин Грей… она ничего не говорила такого, что вызвало бы у вас подозрение, предчувствие?

— Со мной она ведет себя крайне сдержанно, чего не скажешь о ее поведении с другими.

— Какие-то психологические отклонения?

«Что считать „психологическими отклонениями“ у женщины, способной на любое „растерзание своей жертвы“? — задался почти риторическим вопросом Стив Коллин. — Неужели это чудовище — и является моей дочерью?!»

— Я слишком мало знал мою Кэтрин Астор, — так и не решился он произнести слово «дочь». — Не могли бы вы немного рассказать о ней, о ее болезни?

Несколько минут доктор Вермейль описывал состояние его дочери, отзываясь о ней чуть ли не как о монстре. Коллин терпеливо, не перебивая, выслушивал его, хотя и понимал, что щадить отцовские чувства доктор не собирается.

— Вы могли бы сказать мне четко и ясно: если Грей на самом деле не Грей… то она что, психически больной человек? Ее нужно вернуть в психиатрическую лечебницу?

— Можно и не возвращать, но…

— Я такого же мнения, — поспешил согласиться с ним Коллин. — Мне приходится общаться с мисс Грей довольно часто, однако она не производит впечатления психически больной. Иное дело, что поражает своей холодной расчетливостью. Но это, скорее, черта целого поколения.

— Мисс Астор — особый случай. Это настоящий оборотень, уж извините, что отзываюсь так о вашей дочери. Все зависит от того, в кого конкретно она перевоплотится. Ее диагноз я бы сформулировал так: «комплекс оборотня».

— Что это значит? Только подоходчивее.

Доктор Вермейль еще в нескольких словах описал все то, на что в принципе способна Кэтрин Астор, она же, возможно, Эллин Грей. Майор был потрясен. Если доктор прав, подумал он, то рядом со мной живет чудовище.

— Видите ли, док, что бы вы ни говорили по поводу этой самой Эллин Грей, все равно я не решусь ни повторять в ее присутствии ваши слова, ни, тем более, предпринимать какие-либо официальные действия против нее.

Заявление майора показалось доктору настолько неожиданным, что он осекся на полуслове.

— Я и не требую от вас каких-либо действий, мистер Коллин.

— А мне представляется, что намерены потребовать.

— Для меня важно было выяснить, что мисс Эллин Грей действительно находится на острове. Поскольку я узнал об этом случайно, из одной газетенки, в которой сообщалось, что Том Шеффилд сменил адвоката. С вашего позволения, позвоню вам через несколько дней.

— Если у вас появится для этого серьезный повод, — отрубил Коллин.

— И помните, — не воспринял его предостережения Вермейль. — Даже если рядом с вами не Кэтрин Астор, а Эллин Грей, вы не должны забывать, что диагнозы их почти идентичны. Поэтому поостерегитесь.

Положив трубку, Стив еще несколько минут смотрел на аппарат, пытаясь понять, с какой стати он так взъярился на доктора. Завершение разговора показалось ему совершенно глупым, хотя, в сущности, он должен быть благодарным Вермейлю, что тот интересуется судьбой его дочери, да к тому же предупредил о психических отклонениях Эллин Грей.

«По-моему, я слишком задержался в этом безумном мире», — молвил себе, откидываясь на спинку кресла и вновь погружаясь в дрему. Вот уже третью ночь майор проводил в кресле у камина. Всякий раз, когда он ложился в кровать, его одолевали страхи смерти. Иногда Коллину казалось, что стоит ему лечь, как он уже никогда не поднимется с постели.

Чтобы не вызывать интереса к своему появлению в поселке, Удайт оставила машину у рощицы, неподалеку от руин маяка, и по тропинке, ведущей к садовой калитке, приблизилась к коттеджу Кроушеда. Обладая страшными фактами преступлений, совершенных Эллин Грей, она все еще опасалась этого «адвоката смерти», предвидя, что схватка будет не из легких, ибо сочинительница «сценариев бытия» готова на все. Вот и сюда, в дом палача, она входила, как в западню.

Дверь была открыта. Кроушед сидел за длинным гостевым столом, привалившись спиной к стене и выложив огромные волосатые ручищи так, чтобы они полукругом охватывали бутылку рома и две тарелки с наложенной на них закусочной снедью.

— Еще один адвокат Тома Шеффилда, — иронично проговорил он, как бы представляя Валерию самому себе, — благополучно отправленного на электрический стул.

— Кажется, вы перепутали меня с мисс Грей.

— Я ведь сказал «еще один». А ведь толковый был парень. Но его предавали, продавали и травили. Одни — в суде, другие — в газетах.

В какую-то минуту Удайт показалось, что палач действительно не может простить ей, владелице влиятельной газеты, которая позволила погубить Шеффилда, а потому сразу же настроилась агрессивно.

— Допустить, чтобы суд приговорил заключенного к стулу, еще не значит допустить, чтобы его тут же казнили. Вот и с казнью Тома Шеффилда у меня возникли кое-какие сомнения, господин палач.

— Да, убиенный был тотчас же отправлен в тюремный крематорий, а потому не вижу предмета для спора, ржавый якорь мне в задни… пардон, — мрачно отшутился Кроушед. — Но пепел… пепел явно принадлежит известному писателю Шеффилду. Покажите мне идиота, который бы усомнился в этом и попытался доказать обратное, молитвы святого Пантелеймона. Он удостоверен подписью тюремного врача.

— Это пепел-то, по-вашему, «удостоверен»? — в том же ироничном духе поинтересовалась леди Удайт. — Ценю тюремный юмор.

Кроушед потянулся к стоящей по ту сторону стола женщине и решительно помахал пальцем.

— Вам еще только представится такая возможность — оценить его. Юмор камеры постигаешь вместе с безысходностью жизни. Он приходит с отчаянием и мольбой о праве на висельничную петлю самоубийцы, как на высшее проявление безразличия к самому себе, ржавый якорь мне в задни… пардон. Прошу к столу, мадам.

— Я не склонна к трапезе. — Но за стол все же присела.

— Зря. Тайная вечеря с палачом тюрьмы «Рейдер-Форт»… Гениальное полотно кисти дважды приговоренного… которое экспонируется в одном зале с Джокондой.

— Общение с приговоренными писателями явно не пошло вам на пользу.

— Это был первый мой казненный, как и первый в жизни мною убиенный.

— Похоже на покаяние.

— Похоже. Не знаю, правда, обязан ли палач раскаиваться с той же богобоязненностью, с какой раскаивается всякий прочий убийца. Например, киллер. Как-никак, это моя профессия, и кто-то же должен карать злодеев.

— Оставьте в покое свою душу. Убийство злодея, да к тому же освященное правосудием, — не стоит душевных терзаний. У нас появились другие темы.

— Не в каждой таверне поговоришь с моряком о Джоконде. Я начинал с юнги, это так. Но прежде, чем навсегда проштормить свои лучшие годы в плавающих склепах, успел полтора года проучиться в Стенфордском университете в США. Есть такой прискорбный эпизод в моей электростульной биографии, мэм, есть.

В расстегнутой сумочке, повисшей у Валерии на руке, вовсю трудился включенный диктофон. Кроушед догадывался об этом, однако пытался не обращать внимания.

— Мы опять отвлеклись, господин Кроушед. Вы считаете, что Шеффилд оказался жертвой адвоката и прессы? Я верно поняла?

Палач наполнил рюмки и одну из них поставил перед гостьей.

— Спорный вопрос, мэм. Можно сказать, философский. Но ведь вас интересуют не столько мои страсти по убиенному, сколько криминал, который, как вам кажется, возник вокруг сего мрачного дела.

— Все правильно: интересует криминал.

— Тогда причем здесь палач, самый что ни на есть святой человек? Разве что после тюремного священника.

— Вы могли бы дать мне кое-какие сведения, — загорелись глаза леди Удайт. — Не отрицайте, кое-что вам все же известно. Конфиденциальность гарантирую. Готова даже, до поры, не ссылаться на вас.

— До поры, — поспешил подчеркнуть Кроушед.

— Что совершенно естественно. Если считаете, что ваша откровенность должна быть оплачена… Я имею в виду хорошо оплачена…

— Все так считают в этом мире. Откровенность ценится почти так же, как и молчание. За исключением тех случаев, когда она, откровенность эта, обходится разговорчивому человеку значительно дороже сумм, назначенных им за свою разговорчивость, ржавый якорь мне в задни… пардон.

После каждого «ржавого якоря» леди Удайт демонстративно морщилась, но дипломатично молчала, тая в себе брезгливость.

— По поводу слишком жестокой цены можете не волноваться. Уже завтра за это дело возьмется полиция, и тогда все, кто мог бы угрожать вам, окажутся под стражей.

— …Все той же полиции, — откровенно поиздевался над ней Кроушед. — Вы меня убедили. Никому не доверяю с такой христианской отчаянностью, как полицейским, ржавый якорь мне в задни… пардон.

Уловив суть своей ошибки, Валерия хотела тотчас же сослаться на некие высокопоставленные правительственные круги, которые искренне заинтересованы… Однако не была уверена, что к влиятельным правительственным кругам палач «Рейдер-Форта» относится с большим «благоговением», нежели к рейдерской полиции.

Чтобы как-то замять собственную оплошность, она взяла рюмку, немного отпила, поморщилась, поскольку в жизни своей не употребляла подобной дряни, — тем не менее, нашла в себе мужество похвалить это пойло и мило улыбнуться.

— Видите ли, я — редактор газеты «Посреди океана».

— В чем я ни минуты не сомневался.

— И тоже не последний человек на этом клочке суши.

— Следует полагать.

— Финансовые дела мои сейчас так же плохи, как и у многих других рейдерцев… — Никогда раньше Удайт не жаловалась на свои финансовые дела. Наоборот, при первом удобном случае, пыталась преподнести их в более благоприятном свете, нежели они были на самом деле. — Но это не мешает предложить вам тысячу долларов… — выдержала многозначительную паузу, — за информацию, которая может меня заинтересовать.

Кроушед кисло усмехнулся; он-то рассчитывал услышать более внушительную цифру.

— Не спорю, это уже сумма, с которой можно начинать обсуждение той, истинной, стоимости, которая представляется мне более реальной. — Палач откинулся на спинку кресла, уперся головой в стену и закурил. В эти минуты он пытался вести себя, как истинный бизнесмен, знающий цену своему товару. — Однако аукцион начнется не раньше, чем вы объясните, какого рода информация наиболее важна для вас.

— Шеффилд…

— Что «Шеффилд»? Подробности тюремного бытия? Сексуальные изощренности с сокамерниками?

— За кого вы меня принимаете?! — возмутилась Валерия. — Меня интересует, как он вел себя перед казнью; что говорил, о чем просил. Как проходила сама казнь. Все подробности, связанные с восхождением Шеффилда на электрический стул, на этот тюремный «трон смерти».

Кроушед бессильно развел руками и лениво произнес:

— Весьма сожалею, мэм. Ничего необычного. Чтение приговора. Тюремные формальности. Истерика обреченного. Рубильник.

— Вы не все говорите, мистер Кроушед. Дело ведь не только в Шеффилде.

— В ком же еще?

— В Грюне Эварде.

— А это кто такой?!

— Человек, которого, по моим предположениям, вы, лично вы, казнили вместо Шеффилда.

— Казнит не палач, казнит закон. Так меня инструктировали. Палач всего лишь включает рубильник. Все остальное его не касается.

— Но в этот раз все выглядело иначе, я бы даже сказала, изощреннее.

— Если бы Шеффилдом назвали вас, можете не сомневаться, рубильник я бы тоже включил. Такова профессия, мэм, ржавый якорь мне в задни… пардон!

— Следовательно, кое-что вам все же известно, — потянувшись к палачу, Валерия налегла на край стола грудью, так что какое-то время палач мог любоваться двумя полулуниями ее женской пленительности. И хотя он не был «голоден», поскольку вдоволь понаразвлекался вначале с Грей, затем с известной в городе проституткой, все же мужская ненасытность заставила его потянуться к одной из них. Какое-то время, пока рука мужлана грубо и бесстрастно упражнялась с ее грудью, Валерия стоически терпела, но в конце концов не выдержала и довольно решительно отстранила ее.

— Так известно ли вам что-либо конкретное по поводу этой странной казни, или же мы зря занимаемся не тем, чем нужно?

— В любом случае и при любом исходе — не тем.

— Как же вы мне осточертели, Кроушед!

— У леди Грей грудь, скажу вам, потуже. Словно ей не более восемнадцати. В портовых борделях такие попадаются редко и стоят очень дорого. Но мы платили. Что-что, а юбочный товар моряк ценить умеет.

— Прекратите эту болтовню, мистер Кроушед! Я пришла к вам по делу. Вами и вашей мисс Грей уже заинтересовался следователь по особо важным делам. И если вы не воспользуетесь моей снисходительностью, то вполне можете оказаться за решеткой.

— Не вижу оснований, — спокойно взялся за бутылку Кроушед.

— Даже если их вовсе не окажется, убеждать в этом полицию придется очень долго. Да к тому же — сидя в камере предварительного заключения. Итак, куда девался Грюн Эвард? Что с ним произошло? Что вы знаете о казни Шеффилда? О чем вы говорили с Эллин Грей во время вашего последнего свидания?

— Раньше мне казалось, что я все еще нахожусь в своем «кубрике», но оказывается, это уже камера следственного изолятора.

— Прекратите паясничать, мистер палач, ржавый якорь вам в задни… пардон! — спародировала его Валерия, прислушиваясь к тому, что происходит за стенами ее временного обиталища.

— Вот что значит стенфордское воспитание, — снисходительно ухмыльнулся палач.

Впустив подполковника в дом, Грей повелительно бросила ему: «Ищите, сэр. Чем скорее обнаружите эти свои „полицейские ушки“, тем скорее сможем заняться любовью. Не терплю посторонних „ушек“»… — И вновь вернулась за свой ноутбук.

— Что это вы сочиняете? — успел спросить Нэвэл, поведя рукой по ее волосам. Эллин возбуждала его настолько, что подполковник готов был сначала увлечь ее в постель, а уж затем выискивать в этой постели «полицейские ушки».

— Статью для завтрашнего номера газеты «Посреди океана». Сенсационную статью.

— …В которой пытаетесь изобличать главного редактора самого этого издания? — заглянул ей через плечо. — Гениальная идея. Уверены, что Удайт опубликует ее?

— С величайшей благодарностью. Не отвлекайтесь, подполковник. Все рассчитано по минутам.

— В том числе и ласки, — притворно вздохнул Нэвэл.

Прибор срабатывал довольно четко. Не прошло и пяти минут, как оба подслушивающих устройства — одно в кабинете Эллин, прикрепленное липучкой к тыльной части подоконника, другое в спальне — были обнаружены. Не успокоившись на этом, Эллин отправила Нэвэла к машине, где ему пришлось потрудиться чуть дольше.

— Когда мы конфискуем в Удайт кассеты с записью всех подслушанных разговоров, у нас не останется сомнений в том, что все эти штуковины подсунула именно она, — развивала за Нэвэла его собственную мысль сочинительница «сценариев бытия».

— В соединении с показаниями майора Коллина и ее собственными признаниями, это может выглядеть убедительно.

— Вот видите, что значит быть опытным полицейским. Сегодня же проведите обыск в доме Удайт, позаботьтесь, чтобы следующую ночь она провела в одной камере с несколькими воровками и проститутками. Эта ночка должна стоить ей пучка седых волос. Вы слышали, Нэвэл? Пучка… седых волос!

— Но это уже опасно, мисс Грей.

— А незаконно подслушивать — не опасно? Незаконно подсовывать «полицейские ушки» — это для вас что, забава? Законами Фриленда подобные деяния не караются? А мое заявление в полицию? Кто помешает вам задержать преступницу в связи с выяснением некоторых обстоятельств? До предъявления официальных обвинений. Или, может, нужна санкция мистера О’Ннолена. Так она будет. Но тогда ваши акции, начальник полиции, резко упадут.

Подполковник поморщился. Когда речь шла о любых санкциях против журналиста, он старался быть предельно осторожным и держаться подальше от подобных процедур.

— Пожалуй, поручу это майору…

— …Друг которого, подполковник Заргедан, является крестным сыном Крестного Отца Гор, главаря каденской мафии.

— Что весьма существенно.

— Только не забудьте напомнить ему об этом. Считаю такой вариант вполне приемлемым.

Разговаривая с ним, Грей спокойно продолжала строчить на ноутбуке, что не только удивило, а просто-таки заинтриговало начальника полиции. Он даже рискнул вновь приблизиться к девушке, чтобы заглянуть в текст. Все правильно, никакого подвоха: она действительно писала. Речь шла… об убийстве, совершенном мафией на острове Рейдер.

Однако разобраться, что к чему, Эллин ему не позволила, поскольку довольно решительно оттеснила от себя.

— Когда же все это произошло? — опешил Нэвэл.

— Я редко пишу о том, что уже произошло. Больше прельщает все то, что еще только произойдет. «Сценарий бытия», господин будущий начальник тюрьмы «Рейдер-Форт». Кстати, как там поживает наш одинокий островной волк?

— Имеете в виду Вольфа? Я приказал обыскать кабинет, который мы выделили ему в полицейском управлении, изъяв при этом все бумаги и кассеты, которые будут обнаружены. Такой же обыск будет произведен в его номере отеля.

— Повод?

— Как обычно: связь с наркомафией.

— Что может быть благороднее борьбы с наркомафией, все наглее проникающей в ряды полиции? А как воспринял вашу бдительность сам лейтенант?

— Отправился в тюрьму.

— Уже?!

— Нет, пока еще в качестве следователя. Желает побеседовать с сотрудниками, охраной…

— Неужели пытается копать по делу Шеффилда?

— Почему Шеффилда?

— Да как вам объяснить…

— Официально он занимается самоубийством начальника тюрьмы Согреда, — заверил ее подполковник.

— Однако мафию все еще интересует Шеффилд. Почему-то. Разве не так?

— Если угодно…

— Стоп-стоп! — неожиданно всполошилась Эллин. — Коль он в тюрьме, значит, очень скоро в качестве свидетеля ему понадобится палач. Ибо кто еще может знать больше тюремного палача?

Быстро набрав номер Кроушеда, она поинтересовалась, пребывает ли у него леди Удайт. Получив утвердительный ответ, Грей поманила к себе подполковника. Тот решил, что Эллин хочет, чтобы он слышал ответы Кроушеда, но она движением руки возразила Нэвэлу и потянулась к его бедру и дальше, туда, куда неминуемо подается женская рука, пытаясь возбудить мужчину. Оказывается, она всего лишь ласкала его, не позволяя скучать, пока вынуждена вести разговоры с другим мужчиной.

— Задержите ее у себя, Кроушед. Она далековато от вас?

— В достаточной мере. Вышла на веранду, что в соседней комнате, подышать океаном.

— Прекрасно. Задержите ее, во что бы то ни стало. Скоро мы с начальником полиции появимся у вас.

— Но это будет непросто, как вы понимаете. Она ведь…

— Повалите на постель и растерзайте, — дала ему Эллин самый дельный из возможных советов. — Вначале она, естественно, возмутится, а затем признает, что, в общем-то, все выглядело не так уж безнадежно. Однако звоню я не поэтому поводу. Очень скоро вы понадобитесь следователю из столицы, лейтенанту Вольфу.

Кроушед долго, недовольно мычал, наконец, пробормотал:

— А ведь не хотелось бы.

— Нам с подполковником Нэвэлом — тем более. Как только Вольф позвонит, бросайте эту шлюшку Удайт и мчитесь к заброшенному колодцу, возле которого стоит Распятие. Это у подножия холма, где руины замка. Там вы и встретитесь.

— Откуда такая уверенность, что Вольф окажется у Распятия?

— Поставьте ему условие. Что, мол, опасаетесь мафии. Не желаете, чтобы следователь являлся к вам на дом, после чего агентура мафии, с которой конечно же был связан Шеффилд, донесет боссу, что вы принимали у себя следователя, а, значит, болтали лишнее.

— Но Вольф вызовет меня в полицию.

— Ваше условие твердое: если он желает получить ценную информацию, пусть отправляется к Распятию. Разговор без свидетелей. Вся наша полиция при мне.

— И что я должен говорить следователю?

— Как что? Святую правду! — воскликнула Эллин. — О том, как вы включили рубильник и сожгли Тома Шеффилда! Выполнив обязанности палача.

— Понятно, — рассмеялся Кроушед, воспринимая ее слова как озорную шутку.

— А теперь займитесь леди Удайт. Основательно займитесь.

Положив трубку, Грей устало взглянула на стоявшего рядом и млеющего под ее сексуальными ласками подполковника. Сейчас ей было явно не до Нэвэла. Но в то же время теперь подполковник напрямую связан с ее «сценарием бытия», а следовательно, как всякий мужчина, прежде чем сыграть свою роль, имеет право почерпнуть вдохновения в ее ласках.

— Проклятые следователи и палачи, — вздохнула она, приседая на стул и решительно расстегивая брюки Нэвэла. — Из-за них некогда как следует поласкать любимого мужчину.

В этот раз доктору Вермейлю удалось настигнуть Коллина своим телефонным звонком в тюрьме «Рейдер-Форт», в бывшем кабинете Согреда, который он теперь временно занимал. О том, чтобы назначить его начальником, не могло быть и речи. Это понимали все, в том числе и Коллин, поэтому сам к себе он относился с той долей снисходительности, с какой всякий здравомыслящий человек относится к своему неожиданному и неоправданному вознесению в чине. Сам тот факт, что он оказался в кресле Согреда, представлялся майору откровенным недоразумением. Тем не менее голос у него неожиданно приобрел властность. От нытья вечно больного человека в нем не осталось и нотки.

— Простите, господин Коллин… У меня все тот же вопрос: мисс Эллин грей пока еще на острове?

— Могли бы спросить определеннее: «Она все еще живет в вашем доме?»

— А она действительно все еще живет в вашем доме? — ничуть не смутился доктор.

— Для этого я выделил ей целый флигель. Она понадобилась вам как пациентка? Нет, как адвокат?

— Если бы вы спросили «как женщина» — то и эту формулировку я воспринял бы, как вполне естественное любопытство. — Доктор был не из тех, кого легко можно вогнать в гнев или хотя бы выбить из колеи. Чувствовалась закалка психиатра. — Как она ведет себя?

— Что вы имеете в виду?

— На Рейдере не происходит никаких особых событий? Имеются в виду интриги, загадочные убийства, исчезновение людей?

— Начни я перечислять все, что произошло на острове за то время, которое мисс Грей находится на нем, — все эти происшествия вы списали бы на ее козни?

Доктор замялся, и Коллин терпеливо прислушивался, как он шуршит лежащими рядом с телефонным аппаратом бумагами.

— Склонен был бы приписывать ей — скажем так.

— И каковы, в таком случае, были бы ваши действия?

— Насколько я понимаю, любопытство ваше не праздное?

— Как и ваше.

— Я — лечащий врач мисс Грей, — жестко напомнил Вермейль. — А это — особая категория больных, которых мы обязаны точно так же постоянно держать в поле зрения, как и больных СПИДом, или как полиция — отпетых рецидивистов. В этом мой профессиональный долг, если только в среде тюремных служащих сие понятие еще не потеряло своего первоначального смысла.

— И все же, каковыми были бы ваши действия, если бы заподозрили, что здесь произошла лавина странных убийств? Обратились бы со своими предположениями в полицию?

В этот раз доктор почти обижено посопел в трубку, и пауза, которой он пытался охладить Коллина, была сродни паузе ребенка, принципиально не желающего говорить с обидевшим его взрослым.

— Мы никогда не заявляем в полицию на своих пациентов. Одно из наших правил. Иное дело, что бывали случаи, когда, по просьбе полиции, нам приходилось выступать в роли консультантов или, если хотите, контактеров, с помощью которых полицейские могли достаточно эффективно общаться с находящимися под подозрениями больными.

— Смею предположить, что полиция не одобряет вашего рыцарства. Впрочем, не мне вмешиваться в ваши отношения. Вся эта история с адвокатом Эллин Грей интересует меня лишь постольку, поскольку поможет выяснить кое-какие подробности, связанные с гибелью моей дочери. Соответствующий гонорар уже направлен вам по почте.

— Подтверждаю это.

— Оставшуюся сумму я готов…

— Не сомневаюсь, — перебил его Вермейль. Очевидно, он действительно принадлежал к той окончательно вымирающей популяции лекарей старой закваски, для которых, прежде всего, важна была медицинская сторона их практики, и при решении финансовых проблем они все еще чувствовали себя неловко. — Я, собственно, потому и позвонил вам… Не состоялось ли между вами и Грей разговора о событиях из ее прошлого?

— Разговор состоялся, однако он ничего не дал. Грей не склонна была распространяться о своем прошлом. Так, несколько фактов, которые, в общем-то, подтверждают версию самоубийства дочери да попутно преподносят ее не с лучшей стороны.

— Даже так? Она пытается нелестно отзываться о Кэтрин Астор?

— Во всяком случае, не желает, чтобы у меня сложился несколько идеализированный образ дочери.

— Странно. Мне-то казалось, что между вами установились более или менее доверительные отношения.

— Как же, очень «доверительные»! — хмыкнул Коллин. — Он вспомнил, как соблазнял Эллин в душевой, их странные сексуальные упражнения под струями воды… Не хотелось бы ему, что бы Вермейль когда-либо узнал о них. — С чего вдруг такая надежда?

— Видите ли, господин майор… Поскольку вы просили вплотную заняться делом Астор-Грей… только поэтому смею предположить, что в данном случае мы имеем дело все же не с Эллин Грей, а с Кэтрин Астор, психологически перевоплотившейся в Грей. Почему вы замолчали?

Коллин попросту не в состоянии был ответить. Горло, легкие, сама грудь астматически сжались, и он уже не мог справиться с собой.

— Подобное предположение вы уже высказывали.

— А теперь заявляю, что убедился в этом.

— Только заявляете как-то слишком уж неубедительно, — едва слышно пробубнил он.

— Не спорю, основного, главного доказательства у меня пока нет. Но существуют косвенные улики и предположения.

— Идите вы к черту со своими «косвенными уликами и предположениями»! — вдруг взорвался Коллин. — Между прочим, я плачу вам не за какие-то там «косвенные улики», и уж тем более — не за ваши ни цента не стоящие «предположения»!

— Успокойтесь, господин майор.

— Это вы успокойтесь. Чувствуете, что не в состоянии добиться чего-либо на этом поприще — так оставьте нас в покое!

— «Нас»? То есть вы имеете в виду себя и Эллин Грей?

— Мои собственные «косвенные улики и предположения» начали убеждать меня, что вы, доктор Вермейль, не только не способны вылечить ни одного из своих пациентов, но даже определить, кто есть кто.

— Считаете, что оскорбили меня? Ошибаетесь. При тех диагнозах, на которых я специализируюсь, определить, кто есть кто, как раз труднее всего. Мои пациенты способны перевоплощаться в кого угодно.

Едва сдерживая стон, Коллин усиленно помассажировал свое подреберье, где уже начинал разгораться раковый пожар. Но именно в эту минуту он вспомнил ласки, которыми награждал Эллин, овладевая телом девушки. И захотел, чтобы хоть когда-нибудь все это повторилось. Он очень образно представил себе, как все происходило, и почувствовал почти физическую потребность опять заключить эту женщину в свои объятия. Эту, а не какую-либо другую.

Теперь он уже не смог бы усомниться в том, что влюбился в Эллин. И вряд ли сумел бы убедить себя, что это всего лишь проявление отцовской любви, даже если бы не только косвенные улики, но и прямые доказательства доктора Вермейля оказались неопровержимыми.

— А ведь, если исходить из вашей версии, перевоплотившись в Грей, Кэтрин Астор вообще перестала осознавать себя моей дочерью. У нее не осталось никаких родственных чувств ко мне.

— Нечто подобное нельзя утверждать со всей убежденностью, но…

— То есть она все же помнит, что я и она… словом, что мы родственны?

— А вы уверены, что Кэтрин Астор, не перевоплощайся она в Грей, помнила бы о том, что вы — ее отец? Что вы действительно отец, а не просто мужчина, который считает, что, переспав с ее матерью, зачал ее.

— Не уверен.

— Разве что хотите спросить, как она может относиться к вам, как к мужчине?

— Ну и как же она относится ко мне, как к мужчине? — не сдержался Коллин и в то же мгновение пожалел о своей говорливости.

— Вам следовало сразу же предупредить меня, что эта проблема уже возникла.

— «Уже»?

— Пациенты, подверженные мании перевоплощения, очень часто подвержены также и воздействию «эдипова комплекса». Уверен: вы знаете, о чем речь.

— О бреде одного из ваших коллег, оправдывающего кровосмешение.

— …И пытающегося объяснить безудержность сексуального влечения дочери к отцу, а сына — к матери.

Не дослушав его, Коллин бросил трубку на рычаг и, откинувшись на спинку кресла, простонал, да так, что стон его слился с гневным рычанием.

Вермейль растерянно взглянул на аппарат и, все еще держа трубку в руке, проскрипел зубами. Он-то ожидал совершенно иного исхода их беседы. В частности, хотел еще раз, более внятно, объяснить Коллину, что время от времени его пациенткой овладевает неуемное желание направлять течение окружающей жизни по тем полубредовым сценариям и сюжетам, которые зарождаются в ее воспаленном мозгу. И что продолжаться это может месяцами, пока, наконец, не наступает депрессия прозрения и раскаяния.

Так вот, ему очень не хотелось, чтобы во время очередной вспышки активности, когда «сценарий бытия» полностью овладевает сознанием Эллин Грей, майор оказался втянутым в одну из пренеприятнейших историй. Как врач, Вермейль просто обязан был предупредить его. К тому же он боялся потерять Коллина как союзника. Иначе весь эксперимент, который он затеял, научно отслеживая различные периоды жизни Эллин Грей, окажется развеянным в прах.

Леди Удайт лежала на широкой, по-холостяцки неопрятной кровати Кроушеда совершенно подавленная и растерзанная. Только что это полное ничтожество, этот палач, в буквальном смысле слова, изнасиловал ее. Причем сделал это предельно грубо, словно специально провоцировал на сопротивление, которое тотчас же подавлял самым варварским способом: заламывая руки, срывая одежды и даже ударив кулаком в лицо.

Поняв, что и в постели этот человек продолжает чувствовать себя палачом, Валерия прекратила сопротивляться и кричать — и отдалась ему, как варвару, со всеми возможными в ее положении брезгливостью и презрением. Но и после этого он даже не попытался придать их близости хоть какую-то видимость человечности, а бесился на ней долго и неуклюже, обдавая мерзкими запахами и изрыгая не менее мерзкие словеса.

Теперь она приходила в себя, чувствуя, что с одинаковым наслаждением способна убить хоть самого насильника, хоть себя.

— Почему-то думал, что у тебя там что-то особенное, не как у всех прочих женщин, — разочаровано проговорил Кроушед, слезая с нее, как с падшей в бою лошади, и ничуть не заботясь о том, чтобы прикрыть свое бесстыдство. — А ведь на поверку оказывается — один черт: что у последней портовой шлюхи, что у высокородной леди, ржавый якорь мне в задни… пардон.

— Я, конечно, сглупила, решившись прийти в эту конюшню. — Валерия не в силах была подняться с ложа, а потому медленно сползала, опасаясь, что не в состоянии будет подняться и устоять на ногах. — Но ты, палач, еще сто раз пожалеешь, что решился так унизить меня.

— Разве это унижение? — благодушно возразил Кроушед, идя в соседнюю комнату, где настойчиво звонил телефон. — Видала бы ты, что мы вытворяли однажды в Сингапуре, когда тайком завели на судно одну малазийку. Там бы ты не продержалась и против двоих, а нас резвилась целая дюжина.

— Не смейте пересказывать мне подобную похабщину.

— Это не похабщина, это сама жизнь. Кроушед у телефона, — поднял он трубку и тотчас же включил заранее приготовленный по просьбе Грей магнитофон.

— Здесь следователь по особо опасным преступлениям лейтенант Вольф.

— Ну и что? — нахраписто рассмеялся палач. — Вас тоже приговорили? Нужен исполнитель приговоров? Обычно мы казним по пятницам.

— Если ты, скотина, будешь так разговаривать с лейтенантом полиции, я казню тебя сегодня же.

— Похоже, что мне угрожают.

— У меня есть несколько вопросов к тебе, палач. И чем правдивее будут ответы…

— …Тем скорее меня кастрируют люди одного из фрилендских крестных отцов, — спокойно ответил Кроушед, еще ближе поднося микрофончик к трубке. — причем вы отлично знаете, кого из мафиозных «отцов» я имею в виду.

— И кого же?

— Крестного отца Гор.

Судя по всему, лейтенант не ожидал такого поворота разговора, недовольно покряхтел и, поняв, что с ходу подавить волю Кроушеда не удастся, уже более осмотрительно спросил:

— Почему вы так решили?

— Да потому, что за вами, лейтенант, тянется черный мафиозный след. Оттуда еще, из Кадена.

— Из каких же источников стало известно, что за мной тянется какой-либо след?

— На Рейдере это неизвестно только двум местным глухонемым. Вот почему я не желаю, чтобы вас видели в моем доме. В полицию тоже предпочитаю не являться.

— Пытаетесь ставить условия?

— Вам ведь нужны сведения, касающиеся казни Шеффилда и Эварда. Разве не так?

— Почти угадали.

— А мне нужны гарантии.

— Как вы себе это представляете?

— Подъезжайте к заброшенному колодцу, что у Распятия. Это на возвышенности, подступающей к холму, на котором стоят руины замка Рейдербург. В тех краях вы уже бывали.

— Распятие. Заброшенный колодец… Что-то припоминаю.

— Через пятнадцать минут я уже буду у божественного знака.

Положив трубку, Кроушед оглянулся и увидел, что в дверях, все еще оголенная, стоит леди Удайт. Только сейчас, когда она предстала перед ним вот такой, ничем не прикрытой, Кроушед обратил внимание, насколько красива эта женщина. Белое, слоновой кости, тело ее напоминало мраморное изваяние. В то время как лицо отливало метисской смугловатостью, а волосы — испанской чернотой.

— Это звонил лейтенант Вольф?

— Странно, что не поинтересовался вами. Я бы честно признался.

— Где он сейчас?

— Понятия не имею.

Валерия рванулась к аппарату, однако Кроушед перехватил ее и оттолкнул назад.

В это же время дверь резко распахнулась и в коттедж ворвались подполковник Нэвэл и Эллин Грей.

— Нет, вы только полюбуйтесь этой сценой, подполковник, — величественно повела Эллин рукой в сторону леди Удайт. — Соблазнение невинного палача!

— Очень хорошо, что вы появились, господин подполковник, — засуетилась Валерия, бросаясь к одежде. — Я должна официально заявить, что только что этот человек изнасиловал меня.

Подполковник и Кроушед переглянулись и вместе расхохотались. Грей тотчас же поддержала их.

— Как адвокат мистера Кроушеда, могу засвидетельствовать, что мы с начальником полиции наблюдали совершенно иную сцену. Мистер Кроушед одет, спокоен и только что завершил беседу по телефону. Кто был вашим собеседником, мистер Кроушед?

— Лейтенант Вольф.

— Полицейский лейтенант Вольф? Чудесно. — Эллин взглянула на часы. — Беседа происходила во временном промежутке между десятью и двадцатью минутами двенадцатого часа. Сразу два офицера полиции могут подтвердить это.

— Но изнасилование произошло раньше его разговора.

— Возможно, — вмешался Нэвэл. — Однако пока что я вынужден задержать вас, леди Удайт, по совершенно иному поводу. Вы обвиняетесь в том, что, в нарушение закона, установили подслушивающие устройства в доме, а также в салоне машины мисс Грей. Записанные на пленку сведения вы собирались использовать для шантажа названной госпожи как адвоката Тома Шеффилда с целью завладения ее мемуарами.

— Но что дало повод для такого подозрения? — от страха Удайт еле выговаривала слова. Когда одевалась, руки ее дрожали так, что у Грей это вызвало ликование.

— Улик более чем достаточно. Взять хотя бы вот эти штуковины, именуемые на профессиональном сленге «полицейскими ушками», — показал все три ее «жучка». — А еще — кассеты, которые мы обнаружили в кабинете лейтенанта Вольфа и которые обязательно обнаружим у вас в доме. При обыске, само собой разумеется.

— Но вам еще нужно будет доказать… — начала было Удайт, однако Эллин жестко прервала ее.

— Все уже доказано. Свидетели, вещественные доказательства, показания лейтенанта Вольфа, заявившего, что с его помощью вы собирались шантажировать меня, требуя передать авторство своих рукописей.

— Но лейтенант только что…

— Лишь потому, что он честно рассказал обо всем, что происходило в вашем доме, где состоялся этот сговор, подполковник Нэвэл отпустил его, считая, что преступления лейтенант не совершил и что с него достаточно будет свидетельских показаний на суде. Кстати, мистер Кроушед, вы записали свой разговор с лейтенантом Вольфом?

— Уверен, что записал.

— Передайте мне эту запись.

Демонстративно положив кассету в сумочку, Эллин проговорила: «Это уже пятая, леди Удайт», и проследила, как, выскользнув из коттеджа, Кроушед направился к машине, чтобы ехать на встречу с Вольфом.

— Что вы намерены предпринять? — зло поинтересовалась Валерия.

— Думаю, — взглянула Эллин на часы, — вы тут сами разберетесь с этой леди, подполковник, я же отправлюсь в ресторанчик «Девятый вал», где намечена встреча с Вольфом. Естественно, уже после того, как лейтенант пообщается с палачом. В доверительной беседе лейтенант обещал быть более откровенным.

— Но мне тоже нужно увидеться с лейтенантом Вольфом, — всполошилась Удайт.

— Когда сразу две леди хотят видеть одного лейтенанта, — парировала Эллин, — добром это не кончается, попомните мое слово. Кстати, подполковник, если сия дама возжелает сообщить что-либо интересное еще до того, как окажется в следственном изоляторе полицейского участка, можете доставить ее в «Девятый вал». Очная ставка с лейтенантом Вольфом за бокалом вина. Представляете себе эту трогательную сцену?

Остановив «мерседес» в небольшой рощице между двумя холмами, зеленевшими на полпути между заброшенным колодцем и рестораном «Девятый вал», Эллин по едва заметной тропинке поспешила в сторону Распятия. Свернув у валуна в довольно густой ельник, Грей поднялась по нему на склон возвышенности, по которой дорога серпантином уводила на крутой холм к руинам Рейденбурга. Это был кратчайший путь от стоянки машины до Распятия, позволявший в то же время совершенно незаметно подкрасться к месту встречи Вольфа и Кроушеда.

Машина с группой засады еще не появилась. Впрочем, полицейские должны были притаиться по ту сторону возвышенности, на объездной дороге. Вольфа тоже еще не было. И лишь машина палача стояла с открытой дверцей на изгибе дороги, у замшелого каменного монумента, возле которого еще виднелись руины древней часовни да чернел каменный остов колодца.

Облюбовав местечко буквально в десяти шагах от машины, Эллин надела перчатки, приготовила пистолет, рукоять которого предварительно протерла, чтобы не оставалось отпечатков, и решила ждать. Из взятого Кроушедом напрокат «вольво» доносилась музыка, а сам палач дремал, откинувшись на спинку сиденья и свесив одну ногу на землю. Постелив большой полиэтиленовый пакет, Грей улеглась на него и, уставившись в небо, прислушалась к пению птиц, к долетавшей от машины мексиканской мелодии, голосам рыбаков, перекликающихся у старого причала, где недавно созданная из молодых парней рыбацкая артель восстанавливала несколько баркасов.

Сегодня ей впервые предстояло лично убить одного из героев своего сценария. До сих пор сюжет всегда выстраивался таким образом, что на тот свет герои отправляли друг друга сами, по воле сценариста, но без вмешательства выступавшего в том же лице режиссера. Однако сегодня «величайший режиссер века» — как Эллин иронично называла себя — вынужден был вмешаться, чтобы одним из драматичнейших эпизодов довести слишком затянувшуюся, а потому становящуюся крайне опасной постановку до занавеса.

Конечно, его можно было бы опустить чуть позже, когда выяснится, сумел ли ее рассказ «Лавровый венок для смертника» пройти предварительный отбор, и когда окончательно решит, как поступить с Коллином: дать ему возможность дожить до естественной смерти, или же милосердно избавить от мучений? Однако об этом она пока что старалась не думать. А ведь если первой премии рассказ не получит, то окажется, что весь «сценарий бытия» в постановке Величайшего Режиссера Века разыгрывался, по существу, напрасно. Впрочем, еще вчера Эллин вполне довольствовалась всей той уму непостижимой интригой, что разворачивалась по ее воле, направляя жизнь многих обитателей острова по роковому пути, предначертанному не Господом, а ею.

Но поздно вечером грей вдруг ощутила, что начинает терять интерес к «сценарию»; что маниакальная потребность довести действие до конца, полагаясь на свое нечеловеческое бесстрашие и исключительную изворотливость ума, теряет для нее смысл. И наступает то, что доктор Вермейль называл «депрессией прозрения и раскаяния». То есть наступает то, чего Эллин панически боялась. Ибо в дни депрессии она становилась обычным смертным, всего на свете опасающимся человеком. Для нее это было равнозначно низведению из сверхчеловека к банальному трусливому унтерменьшу.

«Лавровый венок для смертника» — вновь вспомнила она название рассказа, показавшееся сейчас более чем символичным. Только бы он прошел отборочный конкурс!

Два дня назад Грей связалась по телефону с писателем Ойденом, который, как ей подсказали, входил в состав жюри. Сам третьесортный писатель, Ойден, тем не менее, обладал достаточным авторитетом, чтобы оказывать давление на большинство членов жюри. Как-никак он являлся редактором литературного журнала, а кому хочется портить отношения с работодателем?

Грей услышала звуки мотора и насторожилась. Машина свернула с шоссе на старую объездную дорогу и там затаилась.

«Полицейская засада, — определила Эллин. — Значит, пока что все идет в соответствии с замыслом. Только бы Вольф не заставил себя слишком долго ждать. Этот кретин немало попил из тебя крови, так что теперь наступает твой черед…»

Мстительно рассмеявшись, Грей встала на коленки и, раздвинув ветки, взглянула на «вольво» Кроушеда. Моряк-палач полулежал в той же позе, в какой она его увидела, и на появление машины, очевидно, не обратил никакого внимания.

…Так вот, как раз сегодня, возможно в эти же минуты, в столице заседает жюри конкурса, которому надлежит отобрать два лучших рассказа. Затем членам жюри даются сутки на дополнительное ознакомление с рукописями и на размышление, после чего последует тайное голосование. Значит, еще сегодня вечером Ойден должен сообщить, оказался ли ее рассказ — написанный сразу тремя смертниками, Шеффилдом, Эвардом и Согредом, но доведенный ею, Грей, до художественного совершенства — в числе избранных.

Внизу, у самого подножия возвышенности, шоссе преодолевало стадо овец и коз, оттуда доносилось блеяние, которое вскоре было рассечено звуком автомобильной сирены.

— Наконец-то пожаловал волк-оборотень, — вслух молвила Грей, поспешно складывая полиэтиленовый пакет и проверяя оружие. — Пора восходить на Голгофу.

Эллин была у самой машины, когда Кроушед встрепенулся и, приподняв голову, подозрительно уставился на нее.

— Тсс, — приставила палец к губам, не позволяя ему ни вскрикнуть, ни онеметь от страха, — приближается Вольф.

— Но при вас, леди Грей, разговаривать он не станет.

— Или, наоборот, по-настоящему разговорится. Никогда не предугадаешь, как мужчина отреагирует на появление той или иной женщины.

— Что ж, посмотрим, — поняв, что на сей раз Эллин явилась не по его душу, палач сразу же успокоился. — Садитесь в машину.

— Лучше здесь… — Грей подошла к передку, остановилась у бампера и несколько секунд ждала медленно поднимающуюся по крутому подъему машину.

Когда определила, что от машины Вольфа их отделяет лишь поросший кустарником каменистый выступ, резко развернулась, дважды выстрелила Кроушеду в грудь, упустила к ногам пистолет и сама бросилась на обочину.

Сбегая по склону, Эллин слышала, как у «вольво» остановилась машина лейтенанта Вольфа и как уже у самого изгиба взвыла полицейская сирена.

— Стоять! — раздался крик кого-то из полицейских. — Бросай оружие!

— Это не я стрелял! — заорал Вольф. — Убийца где-то рядом!

— Я сказал: бросай оружие! Это тебе не в отеле проституток насиловать!

«Если Вольф действительно не сумел обзавестись оружием, — от Нэвэла Грей узнала, что в связи с расследованием по его делу в полиции пистолет ему так и не выдали, — значит, в руках у него оказался мой „вальтер“. Если так — считай, что и на этот раз тебе крупно повезло!»

Когда раздался выстрел, а затем крик раненого, Грей на мгновение остановилась, но, поняв, что разгорающаяся стрельба отодвигается к противоположному склону возвышенности, вновь метнулась в заросли ельника.

Оставшись наедине с подполковником Нэвэлом, леди Удайт облегченно вздохнула. Магия взгляда, самого присутствия Эллин настолько угнетала ее, что Валерия не в состоянии была ни обладать собой, ни сколько-нибудь внятно формулировать мысли.

— Я все попытаюсь объяснить вам, господин подполковник. У меня есть основания предполагать, что адвокат Эллин Грей принимала участие…

— Пока что в роли обвиняемой выступаете вы, леди Удайт, — резко перебил ее Нэвэл. — Выслушивать вас стану не раньше, чем отдадите мне кассеты с записями подслушанных вами разговоров мисс Грей. И поймите: предъявляемые вам обвинения очень серьезны. Сержант, наручники!

Валерия с ужасом наблюдала, как рослый сержант полиции входит в комнату и отстегивает от пояса тюремные браслеты.

— Но, господин подполковник, — попятилась она к стене. — В этом нет никакой необходимости. Наручники, господи, зачем? Я согласна ехать, куда будет приказано…

— Где кассеты? Не заставляйте освежать вашу память в камере следственного изолятора.

— Ну, хорошо, хорошо! Если это так важно, четыре основные кассеты я отдала лейтенанту Вольфу.

— Они уже у нас и переданы мисс Грей.

— Но почему переданы, почему переданы?! — заломила руки Удайт. — Это значит, что вы даже не прослушали их.

— Вы подслушивали разговоры, ведущиеся в спальне мисс Грей, то есть в «цитадели личного бытия», как любят выражаться ваши же репортеры, отстаивая право неприкосновенности жилья и личной жизни, как высшую святость нашего общества. Поэтому я никогда не решусь прослушивать их.

— А зря, — не сдержалась Удайт. — Там есть кое-что, что касается вас.

— Это еще раз подтверждает, что вы отъявленная шантажистка.

Удайт поняла свою ошибку и почти в отчаянии покачала головой.

— Копиями записей не запаслись?

— Нет. Это правда. После прослушивания лейтенант Вольф должен был вернуть их мне.

— А сколько кассет здесь, в вашей сумочке, и дома?

— Здесь — две. Я рассчитывала, в случае необходимости…

— …Прокрутить их палачу тюрьмы «Рейдер-Форт», — осклабился Нэвэл. — То есть вы не только устанавливали подслушивающие устройства, но и распространяли добытые таким незаконным образом сведения о личной жизни мисс Грей, адвоката приговоренного к казни писателя Шеффилда, давая прослушать их частным лицам. Кто, какой судья, какой уважающий себя человек станет после этого иметь с вами дело? Общество попросту отвергнет вас.

Подполковник взял со стола сумочку и швырнул ее сержанту. Тот мигом извлек из нее две кассеты и отдал Нэвэлу, который быстренько сунул их в карманы.

— А сколько таких штуковин дома?

— Еще две или три.

— Их может быть или две, или три. «И я хотел бы знать, на какой из них записаны сцены моих свиданий с Эллин», — добавил про себя подполковник. — А ведь Грей готова была сотрудничать с вами. Вдвоем, объединив свои силы, деньги и талант, вы были бы недосягаемы. Но вы предали. На кого вы сделали ставку: на замаранного связями с мафией и этой же мафией презираемого, — как, впрочем, и всей нашей полицией, — разжалованного капитана Вольфа? Так, может, прокрутить вам кассету, на которой записаны его показания, касающиеся вас? Где он отзывается о вас с такой, извините, «лестью», что вам захочется убить его раньше, чем дослушаете эту запись до конца.

Едва заметным движением головы подполковник вновь нацелил сержанта на Удайт, и тот надел на нее наручники прежде, чем та успела что-либо сообразить.

— Порой кажется, что у меня возникает желание убивать всех вокруг еще до того, как они станут высказывать свою ядовитую лесть, — обречено молвила Удайт, обессилено опускаясь на стул, который показался ей в эти минуты электрическим.

— Кто остался у вас на вилле?

— Служанка.

Подполковник протянул ей свой мобильный.

— Позвоните ей, объясните, где спрятаны кассеты, и потребуйте, чтобы передала их полицейскому, который через десять минут появится у ворот. Только это избавит вас от унизительного обыска. К тому же на суде это будет истолковано как добровольная передача полиции незаконных записей. Грей, как адвокат, объяснит вам, что это значительно уменьшает степень вины.

— Не упоминайте при мне этого имени, — простонала Валерия, берясь за аппарат. — Теперь, когда основные, важные для меня кассеты попали в ее руки, процесс я конечно же проиграю начисто.

— Вы проиграли его, леди Удайт, с самого начала. Проигнорировав дружбу мисс Грей.

Позволив Удайт дать необходимые распоряжения служанке, Нэвэл повел ее к машине.

— Куда вы намерены везти меня? — спросила Валерия, садясь на заднее сиденье рядом с сержантом.

— В наручниках у нас обычно везут в полицию.

— Но я хотела бы встретиться с лейтенантом Вольфом. Он многое знает. Как следователь, он способен раскрутить всю эту историю с убийством Шеффилда, в котором Грей выступает как основной организатор.

— Все, что касается убийства Шеффилда, нам давно известно, — равнодушно охладил ее подполковник. — А с лейтенантом Вольфом сможете перестукиваться. В знак нашей с вами дружбы, я посажу его в соседнюю камеру.

— Кто же тогда способен спасти меня? Подполковник Нэвэл, ведь мы же с вами давно знакомы. Вы знаете меня, как женщину из высшего света. Что же вы делаете?! — потрясла она окольцованными руками.

— Леди не подсовывают «полицейские ушки» в спальни женщин своего круга и не собирают компрометирующие факты из жизни полицейских.

— Но я не это имела в виду, когда…

— Хотите откровенно? — не дал ей выговориться подполковник.

— Конечно, хочу.

— Сейчас вас может спасти только один человек — мисс Грей. Сняв с вас обвинения. Даже если допустить, что вам удастся усадить Грей на скамью подсудимых, — в чем я очень сомневаюсь, вы все равно окажетесь в большой опасности, ибо есть немало людей, готовых вступиться за эту талантливую женщину…

— …Никому не отказывающую в постельной близости.

— Ах, как изысканно вы порой способны выражаться: «В постельной близости»! Вы, насколько мне известно, тоже не монахиня. Так вот, даже если допустить такой поворот в судьбе Эллин, вы все равно, рано или поздно, окажетесь на этой же скамье. Ибо, кроме подслушивания, вас обвинят в шантаже с целью получения рукописей. А факт шантажа могут подтвердить и кассеты, и показания двух офицеров полиции: Вольфа и Коллина, не говоря уже о самой Эллин Грей, чьи возможности вам известны.

Они выехали за поселок и направились в сторону города, но Валерия вновь, теперь уже в отчаянии, взмолилась:

— Позвольте тогда хотя бы поговорить с мисс Грей!

— С мисс Грей? У вас вдруг возникло такое страстное желание увидеться и побеседовать с ней?

— Прекратите издеваться. Должна же я хоть что-нибудь предпринимать для своего спасения.

— Должны. Однако ваше желание увидеться с леди Грей еще не гарантирует того, что она пожелает увидеться с вами. По крайней мере, до суда.

— И все же… Умоляю.

— Леди Грей ждет нас в ресторане «Девятый вал», — спасительно напомнил сержант.

Демонстративно поразмыслив, подполковник отчаянно махнул рукой и приказал водителю двигаться к северному подножию холма Рейденбург. Однако не проехали они и полмили, как со стороны дороги, ведущей к холму, раздались выстрелы.

Вольф вел машину, что называется, на «автопилоте». Он был угрюм и зол и чувствовал, что все его нервы на пределе. Достаточно любого повода, и все взорвется. Достаточно любого повода — и… взорвется.

Лейтенанту и в самом деле было над чем задуматься: гибель полковника Согреда, представленная всеми — Грей, подполковником Нэвэлом и даже его предшественником-следователем, как самоубийство, — на самом деле оказалась хорошо спланированным убийством, которое можно было раскрыть лишь в цепи еще целого ряда таинственных, странных убийств и исчезновений, случившихся на этом острове. И за всеми этими событиями вырисовывалась какая-то грандиозная авантюрная операция, спланировать и осуществить которую могла разве что хорошо организованная группа, прикрываемая высокими чинами местной, и не только, полиции.

Уже первые контакты с персоналом тюрьмы и Эллин Грей убедили Герберта: никто из людей, обладающих хоть какой-то реальной информацией по этому поводу, сотрудничать с ним, а тем более откровенничать, не собирается. Все боятся, все отмежевываются, никто не проявляет никакой заинтересованности в реальном раскрытии тайны Согреда.

«У тебя остается только один шанс уцелеть самому и раскрыть это дело, — „утешил“ себя Герберт, — завтра же отправиться в столицу и пробиться к министру внутренних дел, постаравшись миновать при этом генерала Лейса. Министр должен издать приказ о создании особой группы расследования, в которую, кроме полицейских, был бы включен хотя бы один юрист-сенатор. Если же пробиться к министру или же убедить его не удастся, тогда остается единственный возможный путь — не дожидаясь завершения следствия, начать публикацию разоблачительных статей в газете „Посреди океана“, позаботившись о том, чтобы с ее страниц материалы перекочевали хотя бы в одну из влиятельных столичных газет и на экраны телевизоров».

Правда, и на этом поприще не все выглядело достаточно надежно. Конечно, у него появилась эта странная союзница — леди Удайт. Влиятельная, богатая, владелица единственной островной газеты… Но у нее были свои отношения с Эллин Грей — строящиеся по принципу любви-ненависти, и свои собственные цели. Валерия не столько пыталась разоблачить Грей, сколько, пошантажировав ее, добиться передачи рукописей каких-то романов.

И, опять же, за всей этой историей восставала такая россыпь преступлений, особых отношений и элементарной подлости, что добираться до сущности предстояло, разгребая свалку фактов, как на старой помойке. Тем более что даже теперь, после того как он побаловался с Валерией Удайт в постели, лейтенант не был уверен, что эта своенравная, красивая женщина пожелает до конца оставаться с ним, представая перед своим кругом, всей страной, в облике платного полицейского агента. А ведь враги сразу же истолкуют ее сотрудничество с полицией именно такими обязательствами.

Отвлекшись от размышлений, Вольф высунулся из окна машины в попытке осмотреть приближающийся скалистый выступ, над вершиной которого восставал полуразрушенный купол часовенки да кончик каменного креста.

«Хотя бы этот палач появился!» — заклинающе взмолился он. — Судя по всему, Кроушед действительно кое-что знает. А вызывающая наглость, с которой палач беседовал с ним, явно рассчитана на торг. Следовательно, все будет зависеть от того, какую сумму за свою информацию он потребует. Но показания палача!

На следственную группу особого впечатления они, может быть, и не произведут, зато как только дело дойдет до разоблачительных публикаций в прессе…

Совершенно некстати в памяти его вновь возродилось ослепительно белое тело леди Удайт: ее грудь, смыкающиеся у него на плечах ножки, разметанные по подушкам смолистые волосы…

Два выстрела прозвучали где-то впереди, как два громких хлопка. Поначалу Вольф не обратил на них внимания. И лишь когда, обогнув скалистый выступ, увидел полувывалившегося из машины человека, понял: только что здесь произошло убийство.

Остановив свой «форд», он сразу же наткнулся на валявшийся у бампера чьей-то машины пистолет, подобрал его, мельком осмотрел, и только тогда подошел к водителю. Две дырочки, прожегшие серый пиджак друг возле друга, свидетельствовали, что покушавшийся стрелял спокойно и расчетливо, целясь прямо в сердце.

«Значит, одного, пожелавшего пооткровенничать со следователем, они уже убрали! — ужаснулся Герберт, догадываясь, что перед ним труп палача „Рейдер-Форта“. — Вопрос лишь в том, кто следующий».

В то же мгновение он услышал сирену, и из-за скалы, на огромной скорости, выскочила полицейская машина.

Самым разумным в его положении было по первому же требованию полицейских бросить оружие. Но Вольф понял, что стражи закона оказались здесь не случайно. Они сидели в засаде. И не исключено, что убийца специально был подослан теми, кто организовывал эту засаду. Он предупредил патрульных, что не убивал. Предположил, что убийца где-то рядом. Но ему не поверили. Мало того, полицейский офицер рявкнул что-то насчет того, что ему мало насиловать отельных шлюх, он еще вздумал постреливать. Именно его беспардонность оказалась тем детонатором, который взорвал всю нервную систему Вольфа.

Зарычав от люти, он выстрелил в офицера, промахнулся, но со второй попытки все-таки ранил его в руку, и только тогда бросился по склону вниз, в заросли ельника. Однако двое других полицейских ударили по нему из автоматов и рассекли ствол молодой сосенки, за которой притаился Герберт вместе с его телом.

— Да там настоящий бой! — занервничал подполковник Нэвэл и, тем не менее, приказал водителю двигаться на выстрелы. Первым, кого он увидел, был раненный в предплечье капитан Фьюч, устало привалившийся к колесу полицейской машины. Двое других полицейских вытаскивали в это время на шоссе убитого ими следователя Вольфа.

— Что здесь произошло? — побледнел подполковник, решив, что, не разобравшись, патрульные расстреляли лейтенанта, не имея на то достаточных оснований.

— Отправили на тот свет еще одного мафиози, — доложил раненый капитан, морщась и указывая пальцем на Вольфа. — Двумя выстрелами в упор этот подонок застрелил нового палача тюрьмы, а когда мы подоспели и потребовали сдать оружие, ранил меня и попытался бежать.

— Вот оно как все обернулось! — облегченно вздохнул подполковник, вытирая платочком взмокнувший лоб. — Где пистолет, из которого Вольф убил Кроушеда?

— Вон он, на бампере машины палача.

Достав из кармана платочек, подполковник завернул в него пистолет и осмотрел с такой напускной проницательностью, словно по одному виду оружия способен был «вычислить» не только убийцу, но и того, кто за ним стоял.

— Из этого же пистолета он стрелял и по вам?

— Второго при нем не обнаружили.

— В таком случае, сомнения развеиваются. Эй, вы! — обратился Нэвэл к полицейским, притащившим Вольфа. — Оставьте его в покое и перевяжите своего капитана. Сейчас я вызову машину скорой помощи и экспертов. Одно могу сказать, — молвил он, осматривая всю часть шоссе, прилегающую к часовне, — за мою десятилетнюю службу на Рейдере такого побоища здесь еще не было.

— Это точно, — поддержал его раненый. — Почти Ватерлоо. Непонятно только, в качестве кого предстаю лично я.

— Даже с учетом того, что ранены вы во время задержания важного преступника… — задумался подполковник, — и что ваше рвение будет отмечено… на Наполеона вы все же не тянете. Проигравший рейдерское Ватерлоо — вот он, — указал в сторону жертвы.

— Не всякое Ватерлоо порождает Наполеона, — огрызнулся капитан.

— Ну что, леди Удайт? — тут же обратился подполковник ко все еще сидевшей в машине владелице газеты «Посреди океана». — Лейтенант Вольф убит, палач убит… капитан ранен. Теперь-то в голове у вас проясняется, на кого вы ставили, кому доверялись?

— Кажется, да, — едва слышно проговорила Валерия, почти не шевеля омертвевшими губами.

— И вместе с этим вот полицейским-мафиози вы собирались шантажировать меня и мисс Грей? — хищно ухмыльнулся он. — Уж теперь-то вам трудно будет позавидовать.

— Теперь — да, — безропотно согласилась Удайт. — Но, на всякий случай, советую осмотреть окрестности, нет ли поблизости леди Грей.

— Это еще зачем?

— Слишком уж странно складывалось все на этой дороге у Распятия!

— Что именно кажется вам странным?

— А то, что… — начала было Валерия, но, встретившись с холодным, злым взглядом подполковника, зябко повела плечами и тут же умолкла.

Ресторанчик «Девятый вал» приютился у подножия Рейденбургского холма, на плато, северная оконечность которого круто уходила к океану.

Эллин Грей сидела за столиком, уютно расположенном на небольшом, буквально зависающем над океаном мысе. Кроме нее здесь трапезничали только два старых рыбака, которых Грей успела угостить бутылкой вина и двумя отбивными и с которыми почти подружилась. Благотворительность ее исходила не от щедрости, просто она прикинула, что эти поиздержавшиеся старички в случае необходимости смогут подтвердить, что как раз в то время, когда на шоссе убивали мистера Кроушеда, она мирно беседовала с ними.

На столике Эллин, рядом с бутылкой вина, стоял миниатюрный ноутбук. Если бы кто-нибудь из рыбаков или официантов догадывался, что всего несколько минут назад эта женщина, которая, попивая вино, принялась так бойко строчить на этом аппарате, застрелила человека, он, очевидно, решил бы, что перед ним демон в девичьем обличье. И не ошибся бы. Вот только никому и в голову ничего подобного не приходило.

Завидев, что по ступеням, ведущим на плато, поднимаются подполковник и Валерия Удайт, сочинительница «сценариев бытия» не спеша «запомнила» написанное и переставила ноутбук на конец стола.

— Вы слышали стрельбу, мисс Грей? — спросил слегка запыхавшийся подполковник, усаживая Валерию напротив Грей — наручники он снял еще в машине, — и пристраиваясь рядышком.

— Стрельбу? А, да-да, действительно нечто похожее на выстрелы… Я тут слегка увлеклась творчеством. Но вот рыбаки вроде бы слышали… А кто, собственно, палил?

— Лейтенант Вольф.

Эллин долго, удивленно смотрела на подполковника: глаза в глаза.

— Неужели пытался убить вас?

— Нет, до этого не дошло.

— Слава богу!

— Он убил Кроушеда.

— Кроушеда? А кто это — Кроушед?..

— Палач.

— Ах да, палач… Кажется, его еще называли Адмиралом, поскольку он из бывших моряков. И за что же, за какие прегрешения лейтенант пытался отправить его на тот свет?

— Пока что известен только сам факт. Есть жертва, есть убийца.

Эллин все так же долго, но теперь уже переведя взгляд на Валерию, кивала в такт своим размышлениям.

— вот почему лейтенант Вольф так рвался на встречу с палачом! Хотя, если разобраться, причем здесь палач? Всего лишь исполнитель приговоров. Впрочем, когда речь идет о мести и запугивании, мафия в такие тонкости не вникает.

— Мафия — да, — мрачно согласился подполковник.

— Кстати, что в связи с этим говорит сам Вольф?

— Он уже ничего не говорит. Убит в перестрелке, после того как ранил полицейского.

— Разрешите не поздравлять вас с этой победой, господин подполковник. Живой, он порассказал бы нам значительно больше, чем удастся выдавить из мертвого. Разве я не права, мисс Удайт?

— Возможно, — процедила Валерия, почти не разжимая зубов. — Но мертвые тоже порой говорят.

— Убедите в этом полицейских, они будут приятно удивлены.

— Вообще-то, странная история, — проговорил Нэвэл.

— …Которая может обрасти всяческими домыслами, — поддержала его Грей. — Поэтому для полиции будет лучше, если сначала в газете «Посреди океана», а затем и в столичной прессе появится небольшая, но внятная информация о том, кто, как и по каким соображениям убил Кроушеда и как полиции удалось ликвидировать офицера-мафиози.

— Вы правы, — оживился начальник полиции. — Будет лучше, если информацию общество станет получать из первых рук.

— В таком случае, позвольте мисс Удайт воспользоваться вашим телефоном, подполковник. Она позвонит в редакцию и предупредит, что вскоре поступит важная информация, которую следует опубликовать на первой полосе утреннего номера. Я передам ее по электронной почте максимум через два часа.

— Пожалуйста, мисс Удайт, телефон к вашим услугам.

— Ну, чего вы ждете, Валерия?

— А если я не позволю, чтобы эта информация появилась?

— Тогда она появится в одной из столичных газет. Но содержание будет несколько иное. Там уже будет упоминаться и ваше имя. То есть имя женщины, которая спровоцировала убийство мистера Кроушеда, принудив при этом лейтенанта полиции участвовать в шантаже против адвоката Шеффилда. С какой целью? С предельно корыстной — чтобы заполучить рукописи ее мемуаров, которые на издательском рынке, кстати, будут стоить очень дорого. Впрочем, деньги у вас есть. А потому, смею предположить, что госпожу Удайт больше интересовала литературная слава, погубившая ее так же, как погубила Шеффилда, Согреда, а возможно, и Грюна Эварда. Но это я так, в виде предположения.

— Советую принять условия мисс Грей, — ненавязчиво проворковал Нэвэл. — Тем более что они очень даже божеские.

— Но выполнение моих условий не избавляет мисс Удайт от тех обвинений, которые ей уже предъявлены. Во всяком случае, пока не избавляет. И не сомневаюсь, что эту ночь она проведет в камере предварительного заключения.

— Судя по всему, это неизбежно, — согласился Нэвэл после некоторого колебания. И тут же поднялся из-за стола. — Не следует забывать, что Кроушед, в доме которого мы застали сегодня мисс Удайт, убит. Следуйте за мной, мисс Удайт. Мне бы не хотелось, чтобы официанты догадывались, что вы задержаны. Пытаюсь щадить ваше самолюбие.

— Кроушед не просто убит, — напомнила Эллин. — Он погиб от рук Вольфа, прямо связанного с мисс Удайт.

— Прекратите все это, мисс Грей! — неожиданно взмолилась, хотя и вполголоса, Удайт. — Хватит.

— Что именно я должна прекратить? — спокойно поинтересовалась Эллин, вновь открывая свой ноутбук. — Предаваться литературному творчеству? Так это невозможно.

— Все то, что сейчас происходит.

— То, что происходит нынче на острове, называется «решающей схваткой за литературный Олимп». Время от времени подобные смертоубийственные схватки происходят в каждой стране, как только уходит из мира, или, по крайней мере, с вершины славы, очередной кумир. Правда, обычно такие схватки маскируются под так называемую творческую борьбу, при которой завистливая ненависть преподносится, как естественная борьба литературных школ и течений. Здесь же, на Рейдере, мы увидели все это в полной оголенности.

— И в полной омерзительности, — бросила Удайт.

— А кто возражает? — устало согласилась Эллин. — Да, и в омерзительности — тоже. Но только вас, лично вас, имеющей к литературе самое приблизительное, касательное, я бы сказала, отношение, схватка сия могла бы и не касаться. Вы сами возжелали оказаться в ее эпицентре. Поэтому молите Господа, что пока еще не разделили судьбу Шеффилда, Согреда, а также Вольфа и Кроушеда, тоже непонятно с чего вдруг ввязавшихся в этот турнир обреченных.

Грей только что передала по «электронке» текст информации о еще двух убийствах, произошедших у подножия холма Рейденбург, и теперь лежала на широкой постели, — одетая, в обуви, — обессилено раскинув руки, как солдат посреди поля боя. Единственный не убитый, а потому принесший армии, пусть уже погибшей, победу.

«Только сейчас становится ясно, — утверждалось в этой статье, — что, вопреки выводу судей, Шеффилд не был убийцей-одиночкой. Все его сценарии планировались или, по крайней мере, одобрялись одной из мафиозных семей, с которой, как оказалось, был связан и следователь по особым преступлениям лейтенант Вольф. Вместо того чтобы заниматься разгадкой причин самоубийства — или все же убийства — полковника Согреда, лейтенант Вольф, кстати, в свое время разжалованный за серьезные нарушения из капитанов, стал орудием мести мафии за провал одного из лучших своих исполнителей приговоров.

Первой среди намеченных им жертвой стал палач „Рейдер-Форта“, мистер Кроушед, только недавно казнивший Тома Шеффилда. Второй, пусть и невольной, — капитан полиции Фьюч, которого Вольфу удалось ранить за несколько секунд до того, как полицейский патруль вступил с ним в схватку. В ожесточенной перестрелке с патрулем лейтенант Вольф в конце концов был убит.

Но месть за Тома Шеффилда — лишь одна из линий трагического криминального сюжета. Существует и другая — связанная с творческим наследием Тома Шеффилда и воспоминаниями о нем. Однако эти мотивы совершенных на острове преступлений еще требуют изучения».

То, что автором статьи стала адвокат Шеффилда, лишь придавало ей особую пикантность. Что ж, как адвокат, она на каком-то этапе пыталась защищать убийцу. Однако теперь вновь вскрытые факты и обстоятельства заставляют ее по-иному взглянуть на всю эту жуткую историю.

Первую часть статьи, связанную с гибелью Согреда и Вольфа, Эллин рассматривала, как своеобразную схему расследования, которой обязан будет придерживаться новый, назначенный генералом Лейсом, следователь. Вторая же содержала в себе угрожающий намек на участие в авантюре леди Удайт. Открыв завтрашнюю — собственную! — газету, Валерия вынуждена будет и ужаснуться и в то же время оценить ее, Грей, великодушие.

Ах, как Эллин хотелось сейчас, чтобы на этом «сценарий бытия» исчерпал себя и она получила хоть малейшую передышку. Все, хватит! Она должна отдышаться, почистить перья, отлежаться вот так вот в течение всего месяца страшной «депрессии прозрения и раскаяния», чтобы затем ввергнуть окружающий мир в водоворот нового «сценария бытия».

Телефон терзал ее долго и назойливо. И когда Грей все же взяла трубку, она вдруг почувствовала, что сил у нее хватит только на этот последний разговор, после чего она попросту уйдет из бренного мира, вместе с душой, через черный туннель, в конце которого не будет не только «света вечного бытия», но даже пламени полуугасшей поминальной свечи.

— Это все еще Эллин Грей.

— Что происходит, Эллин? — вскричал пребывающий по ту сторону туннеля возбужденный, слегка хрипловато-приятный мужской голос. — Вас нельзя выловить!

— Потому что некому… вылавливать. До сих пор все вокруг только тем и занимаются, что пытаются топить меня.

— Что за тон, мисс Грей?! Что за настроение?! Никакого нытья и разочарования! — «Господи, да ведь это же Ойден!» — наконец-то узнала его Грей. — Спешу сообщить, что произошло нечто необычное!

— С кем? С вами, со мной?

— С вами, конечно же с вами!

— Вот как? И что же со мной стряслось? Мне присудили Нобелевскую премию?

— А почему вы спрашиваете с такой иронией? Послушайте, вы, неблагодарная!

— Неправда, Ойден, — по-кошачьи промурлыкала Грей. — Прекрасно знаете, что уж кто-кто, а я умею быть благодарной. Так что, хотите сообщить, что мой рассказ оказался в числе тех самых, двух лучших?

— В том-то и дело! Жюри единогласно признало ваш рассказ лучшим из всего, что представлено на конкурс. То есть вы признаны победительницей еще на первом этапе. Завтра, собравшись уже в полном составе, совместно с учредителями конкурса, жюри лишь подтвердит это свое решение.

Грей почувствовала, что у нее пересохло в горле, а ладони покрылись липким потом. Вот оно, подножие пьедестала! Вот оно, упоительное дуновение славы!

— Вы уверены, что эти безумцы подтвердят неоспоримость моей победы?

— Вынуждены будут, Грей, вынуждены! — яростно прорычал в трубку Ойден. — Ибо все остальное — а подано было еще двадцать семь рассказов — даже не может быть поставлено рядом с вашим произведением! Конечно, кое-каких «десять лучших» для сборника мы все же наберем. Однако «лучших» лишь в понимании того, что ваш рассказ вне конкуренции.

— Дьявол, как же это прекрасно: осознавать, что ты талантлива.

— Еще бы!

— Грейтесь же в лучах моей славы, Ойден, грейтесь.

— А я что делаю? Как у камина вечности. Не знаю только, надолго ли хватит его тепла.

— Намек?

— Обычное опасение.

— Никаких опасений. Даже не представляете, как я признательна вам, Ойден!

— Я же, в свою очередь, буду, как никогда, честен с вами, и признаюсь, что моих усилий здесь просто не понадобилось. Рассказ подан под девизом. Но, явившись на заседание, члены жюри только и говорили что о рассказе «Лавровый венок для смертника», присланном кем-то под девизом «Восхождение». По теории, автора этого девиза знал только я.

Грей снисходительно улыбнулась. Автора знало еще два влиятельных члена жюри — она об этом позаботилась. Но раскрывать этой тайны не стала.

— Что еще раз подтверждает, что выбор жюри был честным.

— Все равно я ваш должник, Ойден. Уже хотя бы за этот звонок. Поверьте, он многого стоит.

— Звонок как звонок. Ну узнали бы о решении жюри на день позже.

— Как вы так можете, Ойден: «На день позже»?! Ведь это все было бы… на целый день позже!

— Завтра вы проснетесь богатой и популярной, Грей. Завидую. Как вам это удалось? Ведь совершенно потрясающий сюжет. Такой лихой сюжетной закрутки не знал еще ни один детектив, созданный писателем западного полушария.

— А может быть, и мира, — как бы между прочим обронила Грей.

— Что тоже покажется несомненным, — тотчас же казнил себя за чрезмерную осторожность Ойден. — Известной и богатой… Чего еще должна желать писательница, чья литературная карьера, по существу, еще только начинается?

— Бойтесь Олимпа, Ойден. Не засматривайтесь на его вершину. Это всегда губительно.

— Вот видите, вы уже позволяете себе давать советы.

— Согласитесь, что классику это позволительно.

И оба вежливо, понимающе рассмеялись.

— Что еще я мог бы сделать для вас, Эллин?

— Позаботьтесь, чтобы об этом событии сообщили все ведущие газеты страны. Да не забудьте о целом сонме зарубежных корреспондентов, — на удивление рассудительно напомнила ему Грей. И Ойден вновь приумолк, пораженный тем, что не слышит победного вопля Эллин, не ощущает ее сумасшедшей радости.

— Пресса взбесится от желания заполучить вас всю и немедленно.

— «Всю и немедленно» пока что мечтаете заполучить меня только вы!

— И даже не скрываю этого.

— Поэтому целую вас, как способна целовать только самая нежная, самая любимая вами женщина.

— Хотелось бы убедиться в этом.

— Первая ночь на вилле, владелицей которой, согласно условиям конкурса, мне надлежит стать и которая сразу же превратится в мое творческое логово, — ваша.

— Вы прекрасны, Грей! Фриленд у ваших ног!

— Не опасайтесь этой метафоры. Он действительно будет у моих ног. Иначе стоило ли запускать в производство весь этот уму непостижимый «сценарий бытия».

— «Сценарий бытия»? — абсолютно ничего не понял Ойден. — Что, существует еще какой-то сценарий? Вы пишете?..

— А вот это вас уже не касается, — неожиданно холодно осадила его Эллин. — Такое понять — вам это не дано.

«Но ведь рассказ действительно мой! — упоительно убеждала себя Грей, вновь предаваясь постельной неге. — Это я сотворила его сюжет. Я воплотила его в жизнь. Конечно, были кое-какие текстовые заготовки Шеффилда и Эварда… Но созданы-то они под мою диктовку. Причем, используя заготовки этих литераторов, я переписала рассказ заново; с той динамичностью, с каковой не способен был создать его ни тот, ни другой. Не говоря уже о Согреде. Да и что, собственно, произошло? Три писателя исчезли с лица земли, четвертый взошел на Олимп литературной славы, пройдя по головам еще двадцати семи своих собратьев, ставших отныне его ненавистниками, — вот и все. Кровавый пейзаж окололитературного мира старых, умудренных жизнью шакалов. Старых, умудренных жизнью и закулисной грызней, бомондных шакалов».

Эллин вдруг вспомнила, что этот старый осел Ойден не назвал ни одного из двадцати семи имен соперников. А ей хотелось знать, кого именно она обошла. Ей уже мечталось о том, чтобы в списке оказались все литературные метры страны, всего западного полушария. Ей мало было чувствовать себя победительницей — хотелось знать имена побежденных и поверженных.

Все еще ощущая себя на подъеме, Грей позвонила подполковнику Нэвэлу. Тот словно бы ждал ее звонка, поскольку сразу поспешил сообщить, что мисс Удайт все же отправлена в камеру.

— Да погодите вы со своей камерой, жалкий вы тюремщик! — полушутя укротила его Грей. — Покрепче усядьтесь в кресле, иначе вывалитесь из него. Только что сообщили, что я стала победительницей конкурса на лучший детективный рассказ западного полушария. За это, в виде премии, мне причитается вилла на берегу океана, солидная сумма денег, а также публикация рассказа в журнале «Западное побережье» и в специальном сборнике. При том что произведения его авторов готовятся перевести на почти все цивилизованные языки мира. Кроме того, издательства начнут сражаться за право издать мой, еще не написанный, сборник детективов. А как вам Эллин Грей в таком амплуа и в таком виде?!

Подполковник пребывал в полном смятении. Он-то ожидал, что Грей все еще находится под впечатлением событий, произошедших сегодня в ее «штаб-флигеле», в доме Кроушеда, на возвышенности у холма Рейдербург…

— Тысяча поздравлений, леди Грей, — едва вымолвил он.

— Неблагодарный, даже не догадываетесь, что вы — первый, с кем я поделилась этой новостью, и первый, с кем я готова распить бутылку французского шампанского. За мой счет. В лучшем ресторане Рейдера. Пока что только Рейдера. Париж будет чуть позже. Что вы приумолкли, подполковник?

— Рад за вас, Эллин. Признаться, меня несколько озадачила вся эта история с водворением Удайт в камеру. Как бы это событие не переросло в скандал.

Грей победно рассмеялась.

— С этой минуты думайте только о том, как будем пить шампанское в лучших ресторанах Рейдера, Готсмауна, Парижа… А мой следующий звонок — генералу Лейсу, затем — самому министру внутренних дел. С которым мы, уж не ревнуйте, знакомы не хуже, чем с Лейсом.

Для подполковника это было новостью. Раньше Грей не обмолвилась об этом ни словом. То есть Нэвэл, конечно, догадывался, что министр знает о существовании Грей…

— Следовательно, я могу надеяться?..

— Вопрос о вашем назначении на пост начальника тюрьмы решится уже через два дня. Как только будет завершено расследование дела Вольфа.

— И Согреда, — несмело напомнил подполковник.

— О деле Согреда забудьте.

— Но это невозможно. Оно-то как раз и…

— Я сказала: забудьте! Все. Кончено. Будем считать его закрытым. Кстати, как фамилия того офицерика, который занимался расследованием до Вольфа?

— Лейтенант Девел. Простите, мисс Грей, но… не преувеличиваете ли вы свои возможности, свое влияние? Ведь все-таки…

— То есть, вы хотели спросить, не преуменьшаю ли я их, — не так то легко было вышибить из седла Эллин. — Да, может быть, вы и правы. Сегодня пока еще скромничаю. Но послезавтра, когда все газеты полушария сообщат о восхождении новой литературной звезды… Так что же произошло с этим лейтенантиком? Как его там?

— Девел.

— Он как, все еще жив-здоров?

— Поскольку не оказался на возвышенности возле Рейдербурга.

Эллин озорно рассмеялась. Шутка явно понравилась.

— Так чего тянете? Немедленно поручите ему расследование дела, но обязательно сославшись на мою протекцию. А через несколько минут Лейс одобрит ваше решение. — Грей вдруг почувствовала, что «депрессия покаяния» постепенно отступает и ее вновь охватывает такое же вдохновение, с каким начинала воплощение в адское бытие сюжета своего «Лаврового венка для смертника».

— Уверен, что, с присуждением премии, ваше влияние действительно возрастет, леди Грей, — с явной надеждой в голосе проговорил Нэвэл, только теперь расставаясь с опасениями относительно ареста Удайт.

— Можете в этом не сомневаться, господин… полковник. Кстати, как там чувствует себя Валерия?

— Мы поместили ее в камеру вместе с одной наркоманшей, двумя проститутками и воровкой. Компания отборная.

— Этого мало, Нэвэл. Сделайте так, чтобы эта ночь запомнилась ей на всю жизнь. Было бы неплохо, например, если бы одна из этих красавиц-сокамерниц оказалась еще и насильницей-лесбиянкой. Если все сразу — тоже неплохо.

Подполковник понимающе промолчал. Он не спешил давать заверения по этому поводу, однако в молчании его Грей уловила полную солидарность.

— И еще, найдите возможность немедленно сообщить Валерии о моей победе. Как бы между прочим, ненавязчиво. Не забыв о перечне вознаграждений.

— Для нее это уже будет не судом, а жесточайшей казнью.

— В этом вся гениальность замысла, мой дорогой… полковник Нэвэл. К восьми вечера жду вас у себя. Ресторан отложим до завтра, когда о моей победе будет объявлено официально.

Едва отдышавшись после этого разговора, Грей позвонила Лейсу, затем режиссеру Стоуну, который уже сегодня должен был знать, что сюжет, положенный в основу ее киносценария, признан авторитетным жюри, а следовательно, успех фильму обеспечен. Кроме того, она решилась побеспокоить редактора журнала «Западное побережье» — дабы сообщить, что и два последующих рассказа намерена опубликовать в этом же журнале, но уже как лауреат.

«Если кто-то считает, что я обречена умереть от скромности, — молвила себе Грей, отрываясь, наконец, от телефона и вновь берясь за бутылку с вином, — то он ошибается. Эта жалкая страна еще не раз содрогнется при одном только упоминании об Эллин Грей. При одном только мимолетном упоминании!»

— Это вы убили лейтенанта Вольфа и старого кретина Кроушеда? Только честно.

Эллин с огромным трудом разомкнула веки и увидела перед собой Стива Коллина. Не позвонив ни по телефону, ни в дверь, он нагло ворвался в ее спальню и теперь стоял в двух шагах от нее — облаченный в черную английскую тройку и похожий на священника, явившегося отпевать ее.

— Конечно же я, кто же еще? Если вам скажут, что лейтенанта Вольфа расстреляли из автоматов двое полицейских, не верьте этому. Это я палила в него, сразу из двух автоматов. Что еще гложет вас, мой досточтимый хранитель очага?

— Стреляли, бесспорно, полицейские… По крайней мере, в Вольфа. Но по чьему замыслу?

— Не гневите Господа, а то Он решит, что Эллин Грей отбивает у него кусок библейского хлеба, которым когда-то умудрился накормить чуть ли не всю Палестину. Или, может быть, я чего-то не поняла во всей этой библейской мути?

— Даже не представляете себе, как вы страшны, Эллин. — Лицо Коллина приобрело еще более пергаментный вид, мешки под глазами стали багрово-фиолетовыми, а скулы заострились до того, что, казалось, обтягивающая их кожа вот-вот расползется в разные стороны.

«Как сильно он сдал, — подумалось Грей. — Это уже не человек, а ходячая мумия, некстати оживший мертвец».

Вспомнив, что еще недавно этот полумертвец страстно желал ее и даже умудрился каким-то образом овладеть ее телом, Эллин содрогнулась и брезгливо передернула плечами. Только привычка выслушивать человека до конца, дабы точно знать, с чем являлся к ней, заставили восходящую литературную звезду воздержаться от того, чтобы выставить Коллина из спальни и вообще из флигеля.

«…Да и рановато выставлять его, — предупредила себя Эллин. — Слишком много знает, чтобы так сразу превращать его во врага».

— О том, как страшна для вас, мистер Коллин, я поняла там, в эдемской душевой, где вы порочно соблазняли меня.

— Зачем вы упоминаете об этом? — Даже пергаментно-серое лицо Стива, оказывается, способно слегка розоветь от внутренней багровости возмущения, о чем раньше Эллин не догадывалась.

— Мне тоже казалось, что вспоминать об этих душевых стенаниях не стоит. Но ведь своим вторжением вы спровоцировали меня. Конечно, куда приятнее поговорить о моих успехах.

В двух словах Эллин выложила майору все, что узнала о победе на конкурсе, и была поражена, что на него это не произвело абсолютно никакого впечатления. Даже не поздравил ее.

— Этим-то вы и страшны, Грей, — прошелся Коллин у кровати, явно намереваясь не позволить девушке подняться, — что ради своего величия способны погубить полмира, сеять смерть везде, куда только ступаете.

— Вы меня явно перепутали с Александром Македонским. Или еще с кем-то. — Эллин отбросила одеяло, уже не стесняясь майора, поднялась с постели и, овеяв его запахами разнеженного женского тела и дорогих духов, набросила на себя халат. — Это он, монсеньор, погубил половину мира, прежде чем сумел приучить человечество с трепетом произносить свое имя. Я же, чувствуя себя в постоянной опасности, совершенно незащищенной, всего лишь пытаюсь выжить, сметая со своего пути всякого, кто путается у меня под ногами. Слышите, майор Коллин, всякого, кто путается!..

— Только вчера вечером я случайно узнал, что, по вашему настоянию, арестована леди Удайт.

— Жалеете, что не успели побывать в ее душевой?

— Прекратите!

— Она арестована в связи с убийством тюремного палача и за прочие преступления, обвинения в которых могут быть предъявлены хоть сегодня. И не стоит сомневаться, будут предъявлены. Если только не вступлюсь за нее, не спасу. Или, может, вы вступитесь и вытащите ее из камеры, великий, непорочный сос-тра-датель?

Коллин направился к выходу, но, услышав все это, остановился, буквально упершись головой в дверь, словно боялся, что не устоит.

— Согреда, Эварда, Кроушеда и Вольфа вам показалось мало? Решили убрать еще и леди Удайт?

— Если бы я решила убрать эту стерву, в списке погубленных мною вы называли бы ее первой, — проговорила Эллин, соблазнительно потягиваясь и зевая. — Об этом не задумывались?

— То есть какое-то время она вам еще понадобится…

— Послушайте, майор, если вы решили, что, вслед за Удайт, наступает ваша очередь, могу успокоить. К вам сие не относится. Вы ведь слышали, что отныне я становлюсь лауреатом самой престижной литературной премии континента и обладательницей целого состояния, поэтому зарываю томагавки и впредь занимаюсь только литературным трудом.

— Это не литературный труд, это литературное убийство, — бросил Коллин, уже пребывая по ту сторону двери.

— Однажды лейтенанта Вольфа посетили такие же мрачные мысли, царство ему небесное. Даже гибель Согреда ничему не научила его.

«А ведь он становится крайне опасным, — объявила приговор Эллин. — Но ты не решишься убрать его. Только не Коллина. Его — нет! — заклинала себя Эллин Грей. — Пусть грех вражды между нами он возьмет на себя. Как принял грех сексуальной близости. Да, и близости — тоже».

Еще вчера надменно гордая и вызывающе красивая, в эти минуты леди Удайт представляла собой жалкое, унизительное зрелище. Волосы растрепаны, лицо исцарапано и испохаблено двумя синяками, шея увешана кроваво-синим колье засосов…

— Чем это вы там занимались, мисс Удайт? — скабрезно поинтересовался подполковник Нэвэл, издевательски осматривая ее. Грей в это время сидела в кресле справа от стола начальника полиции и, сложив руки на груди, упоительно молчала. — насколько я помню, мои парни помещали вас в камеру предварительного следствия, а не в бордель.

— Вы — подлец, господин подполковник, — стонущим голосом, едва слышно проговорила Валерия. — Никогда бы не подумала, что имею дело с таким негодяем. А ведь мы давно знакомы с вами.

— Всякое оскорбление полицейского — еще одна статья уголовного кодекса, — торжествующе рассмеялся Нэвэл, совершенно не чувствуя себя оскорбленным, и вопросительно взглянул на сопровождавшего Валерию сержанта.

— Что там у них в камере происходило?

— Косая Берта призналась, что они всю ночь насиловали ее, — поведал тот. — Всеми доступными способами. И даже разъяснила, какими именно. Умора!

— О, это они умеют! Что поделаешь, время от времени приходится соприкасаться и с этой частью отходов рода человеческого.

— Только не мне! — возмутилась Удайт.

— Почему вы так считаете? — оскалился Нэвэл. — Мания исключительности? Сегодня же вами займется следователь. Это ему надлежит выяснить, почему вы оказались в доме Кроушеда и насколько с этим визитом связано убийство тюремного палача вашим сообщником, лейтенантом Вольфом, которого вы еще и пытались привлечь к шантажу мисс Грей. Кроме того, он выяснит, кто надоумил вас подсовывать адвокату Шеффилда «полицейские ушки»… И, наконец, оскорбление полицейского. Вы хотя бы понимаете, подозреваемая Удайт, что за вами уже тянется целый шлейф уголовных статей?! — стукнул кулаком по столу Нэвэл. — А если понимаете, то какого дьявола жеманитесь и строите из себя «подворотную невинность»?!

Удайт умолкла, и глаза ее расширились от ужаса. Она поняла, что вновь, уже в который раз, ее подводит аристократический гнев.

— Назад ее! — приказал подполковник конвоиру. — В ту же камеру! После пяти лет такого борделя ей будет о чем писать в своей газетенке. Уведите ее, сержант!

— Погодите, господин подполковник, — вдруг всхлипнула Валерия и от благородного гнева ее не осталось даже следа. — Умоляю вас: позвольте поговорить с леди Грей.

— Ах, уже с «леди Грей»! Еще вчера вы называли ее несколько иначе. Еще вчера вы подслушивали ее разговоры и собирали всевозможную грязь, чтобы эту самую «леди Грей» публично растоптать.

Эллин удивленно взглянула на Нэвэла. Гнев его казался настолько неподдельным, что она удивилась: «А ведь прекрасно играет свою роль. Неужели действительно возмущен поступками Удайт? Вряд ли. Наверняка отрабатывает шампанское всех обещанных ему ресторанов».

— Но ведь все это уже позади! — в отчаянии взмолилась Удайт, сложив окольцованные руки на груди и покаянно качая головой. — Не отправляйте меня в камеру! Позвольте поговорить с леди Грей тет-а-тет.

Нэвэл незаметно скосил глаза на Эллин, однако та сделала вид, что не замечает его замешательства.

— Леди Грей явилась сюда не для того, чтобы выслушивать ваши раскаяния. Мы вызвали ее, дабы получить письменное заявление обо всех обвинениях, которые леди намерена предъявить вам в суде. И вот оно, — похлопал ладонью по листу бумаги. — Основание. Верно, леди Грей?

Никакого письменного заявления Грей пока что подполковнику не вручала. Оно все еще покоилось в ее сумочке. Но Эллин это не смущало: не вручила, так вручит.

— Не только как пострадавшая, но и как юрист подтверждаю, господин подполковник, что, с точки зрения закона, действия ваши безукоризненны.

— Хотя это всего лишь часть совершенных вами преступлений, леди Удайт, — еще агрессивнее взбодрился Нэвэл. — Нам известно еще кое-что. Я прав, леди Грей?

— Абсолютно, — холодно подтвердила Эллин, берясь за трубку телефона. — Как звонить заместителю прокурора?

Нэвэл назвал номер домашнего телефона О’Ннолена и тут же напомнил сержанту:

— Вам ведь было сказано — в камеру ее!

Полицейский довольно бесцеремонно взял Удайт за плечо и подтолкнул к двери, но ей удалось вывернуться и метнуться к Грей.

— Эллин! Леди Грей! — истерично закричала она, хватаясь руками за край приставного столика. — Выслушайте меня! Вы ведь способны понять! Спасите же! Вы это можете! Что я должна сделать?! Стать перед вами на колени? Скажите: стать на колени?!

— Почему вы так неуверенно спрашиваете об этом? — удивилась Грей, оставляя в покое телефон. — Именно с этого, с коленопреклонения, вы и должны были начать свой визит к начальнику полиции.

Удайт оцепенела. От одной мысли при том, что придется становиться на колени перед Эллин Грей, да к тому же — в присутствии полицейских, бросило ее в холодный пот.

— Опускайтесь, Удайт, опускайтесь. Чего вам теперь опасаться? Вы уже настолько опустились, что имиджу вашему сцена сия не повредит.

— Эллин! Вы достигли всего, чего хотели. — «Ага, значит, подполковник уже сообщил ей о моей победе!» — возликовала Эллин. — Вы на вершине славы…

— Кажется, меня начинают превозносить, — все с той же напускной холодностью заметила Грей. — Обычно мне это нравится. Чего уж тут скрывать!

Подполковник молча направился к двери, увлекая за собой сержанта.

— Спасите меня, Грей! — и впрямь опустилась на колени Удайт, немало удивив этим Грей. — Еще одной такой ночи в камере с завшивленными садистками и насильницами я не перенесу. Под утро я уже пыталась покончить с собой. Но они были начеку и не позволили.

— В вашем положении петля — не самый худший выход. Уж поверьте мне.

— А я вот поздравляю вас, Эллин! Такая премия! Пресса! Слава! Какой же я была идиоткой, что так настраивала себя!

— Даже если я прощу вас, Удайт, все равно подозрение в причастности к убийству Кроушеда, связь с Вольфом…

— Вы все можете, Грей. На этом острове все зависит от вас. Особенно сейчас, когда пресса взорвется сообщениями о вашем взлете.

— Неужели вас действительно осенило, что я могу все? Кто бы мог подумать?

— Но ведь, согласитесь, победа надо мной, когда я поставлена колени, — куда приятнее всех остальных ваших побед, — горько улыбнулась Удайт. — Так будьте же великодушны. И вы убедитесь, что нет человека, преданнее меня.

— Однажды нечто подобное вы уже говорили.

— Извините, леди Грей, но раньше я говорила несколько иначе. Потому что сама тоже была иной. Теперь же перед вами совершенно другой человек.

— Они, эти стервы, так обсосали и измызгали вас, что противно смотреть, — поморщилась Грей, поднимаясь из-за стола.

Валерия тут же обхватила ее ноги и прижалась к ним, словно к статуе святой великомученицы.

— Не увлекайтесь, Удайт, — напомнила Грей об их былых лесбиянских страстях. — Поднимитесь. От вас разит таким борделем, что вдыхать тошно.

Грей освободилась от ее объятий и вернулась в кресло.

— Что теперь со мной будет? — медленно, по-старушечьи опираясь на край стола, поднималась с колен Удайт.

С ответом Грей не спешила. Взяла бутылку минералки, налила в стакан, но только себе одной, и долго, с наслаждением смаковала тепловатый, отдающий содой напиток. Лишь затем, перехватив жадный взгляд Удайт, наполнила еще один стаканчик.

— Так что же со мной теперь будет, мисс Грей?

— Если останетесь в камере, вас доведут до самоубийства. Дожить до суда попросту не позволят, — доверительно сообщила ей Эллин. — Это я вам говорю не как человек, в отношении которого вы повели себя подобно последней сволочи, а как адвокат, которому не раз приходилось иметь дело с подобными подзащитными.

— Но ведь вы не оставите меня здесь! Умоляю вас, Грей! — чуть не захлебнулась напитком Валерия.

— Только из жалости к вам.

Удайт потянулась к ней и с благодарной унизительностью сжала руку.

Сейчас она напоминала щенка, лижущего морду льва за несколько секунд до того, как будет растерзан.

Еще раз брезгливо взглянув на Удайт, сочинительница «сценариев бытия» молча направилась к двери. Не веря своему счастью, Удайт подалась вслед за ней. Когда они проходили между стоявшими в коридоре подполковником и сержантом, Валерия инстинктивно ухватилась за руку Грей, намереваясь не отпускать, даже если полицейские вздумают силой оторвать ее от спасительницы.

— Что я должна буду сделать для вас? — почему-то шепотом спросила Валерия, когда Грей усадила ее в машину рядом с собой. — Если нужны какие-то показания в вашу пользу… Алиби. Публикации в прессе.

— Для начала отмойтесь, отоспитесь и придите в себя. В таком виде вы для меня совершенно бесполезны.

— А потом?

— Начнете с того, что поместите в газете большое интервью с писательницей Эллин Грей по случаю присуждения ей премии.

— Премии? Ах да… еще раз поздравляю!

— Разве вы уже поздравляли?

— Извините, я была в таком состоянии.

— Разве премия — не повод для интервью?

— Еще какой!

— Тогда в чем дело? После интервью вы опубликуете мои воспоминания, затем роман. Создадите «Издательский дом „В стае избранных“», или же называйте его как хотите. Послушайте, неужели вы напрочь забыли о наших планах?

— Нет, конечно, — молвив это, Удайт подобострастно заглянула Эллин в глаза. Этот-то взгляд, куда убедительнее, нежели коленопреклонение, подтвердил, что Валерия, эта островная аристократка, действительно сломлена.

— А если не забыли, тогда в чем дело?

— Дева Мария! — взмолилась Валерия. — Неужели все прежняя жизнь вернется на круги своя?! И все, что произошло со мной, окажется погибельным сном?!

— Прекратите слюнявить, мисс Удайт. Поверьте, мне это противно.

В порыве признательности Валерия все же припала губами к ее руке. И только теперь Эллин согласилась: да, для нее, воспитанницы детского приюта, победа над столь высокородной, амбициозной леди значит намного больше победы над всеми остальными, кого она погубила или просто затоптала; и даже больше победы на конкурсе, вознесшей ее на Олимп литературной славы.

«„Депрессии прозрения и раскаяния“, уважаемый док, на сей раз не последует!» — решительно сказала она, обращаясь не столько к воображаемому доктору, сколько к самой себе.

— Не стоило бы теперь вспоминать об этом. Но все же один вопрос, из любопытства… Согласна: Герберт красивый мужик, статный, выносливый… Но что вас заставило откровенничать с ним, что заставило зайти так далеко?

— Трудно объяснить, — по-школярски опустила голову Удайт.

— Однако лучше решиться сегодня. Потом будет труднее.

— Мое признание не изменит вашего решения спасти меня?

— Не думаю.

— Вольф поведал мне одну страшную вещь: что на самом деле в свое время писатель-убийца Шеффилд был разоблачен не из-за рокового стечения обстоятельств, а потому, что вы предали его. Перенос публикации в газете был спланирован вами, сведения, попавшие в полицию от неизвестного, — ваша работа.

— И все? Этого хватило, чтобы меня возненавидеть, а Вольфа возлюбить?

— Но неужели так было на самом деле?

— Что вас поражает?

— Что в действительности роковые обстоятельства…

— Так ведь все, о чем вы говорите, для Шеффилда и было теми «роковыми обстоятельствами». Счастье его, что, погибая, он так и не узнал всех этих подробностей.

Взгляд, которым Валерия одарила Эллин Грей, таил в себе столько же ужаса, сколько и рабского восхищения.

Эллин еще раз внимательно ознакомилась с ксерокопиями документов, связанных с учреждением «Издательского дома „В стае избранных“», совладелицей которого — на равных с леди Удайт — она становилась. Затем с договором на издание ее первых четырех книг, деньги на которые уже переведены местной типографии со счета Валерии в одном из столичных банков (Грей трудно было бы подступиться к ним, случись с Удайт что-либо «непредвиденное»), а также с договором о публикации ее романа в газете «Посреди океана»…

Что ж, на сей раз леди Удайт строго следовала всем договоренностям. Уверовав в возможность сотрудничества со всемогущей Эллин Грей, она решила, что впредь вся карьера ее будет связана именно с этой «жрицей смерти». А еще поверила, будто они настолько связаны друг с другом обязательствами, особенно по изданию книг, что опасаться Грей уже нечего.

Ехидно улыбнувшись, Эллин сняла трубку телефона и набрала домашний номер Овелен.

— Этот кретин, Таннеси, все еще у тебя? — спросила она, дождавшись, пока путана доберется до аппарата. С тех пор, как Эллин раскрыла ее сговор с Удайт, отельная шлюха, по существу, перешла на ее содержание. Это, конечно, не мешало ей подрабатывать своим привычным ремеслом, но, в первую очередь, она все же обслуживала тех, кто по каким-то причинам нужен был Грей. Одним из таких клиентов ее и оказался телохранитель (Эллин всегда произносила это слово по частям, оголяя его подноготный смысл, «тело хранитель») Таннеси, все чаще позволявший себе отлучаться с виллы.

— Он буквально потрясен моим бюстом, леди Грей.

— Пусть он лучше потрясет своей задницей и поскорее прибудет на вертолетную площадку. Мы — подполковник Нэвел и я — будем ждать его.

— И подполковник Нэвел? — с суеверным трепетом переспросила Овелен. Полицейских она боялась, как ведьма — костра инквизиции. — А куда, позвольте спросить, вы улетаете?

— Это уже не твое дело, очаровашка ты моя. Но, если между нами, буквально через двадцать минут мы улетаем в столицу. По одному важному делу.

— …Которое конечно же меня не касается, — хмельно заверила, или, может быть, предупредила, путана. Обжегшись в истории с Вольфом, она теперь старалась держаться подальше от всевозможных интриг и служить только Грей, постепенно начиная обожествлять ее.

— Дай-ка мне на минутку самого Таннеси. — А как только мексиканец взял трубку, многозначительно произнесла: — Сегодня ваш день, телохранитель. Генерал Лейс уже ждет нас. События будут разворачиваться со всей возможной быстротой.

— Маршрут не меняется?

— И не вздумайте по этому поводу нервничать.

— Я не вздумаю нервничать по этому поводу, — безинтонационно заверил ее мексиканец.

Положив трубку, Эллин позвонила в тюрьму, майору Коллину, дабы предупредить его, что улетает на континент.

— Кстати, только что мне позвонила леди Удайт, — сообщил Коллин.

Трубка предательски доносила до собеседницы его хлипковатое, прерывистое дыхание. По всей вероятности, чувствовал он себя прескверно.

— И что же ей понадобилось от вас?

— Просила встретиться у нее на вилле. Обещает большой гонорар за небольшое интервью.

Эллин не могла признаться ему, что идея звонка, как и сама идея интервью, принадлежала ей. Валерии оставалось лишь позвонить мистеру Коллину и договориться.

— Большой гонорар? Странно, обычно его предлагают только звездам эстрады. Ну, еще ведущим актерам кино или олимпийским чемпионам. А что способны продать вы?

— Леди Удайт интересуют мои впечатления от общения с Шеффилдом. Перед казнью, естественно. Уверяет, что это будет безумно интересно.

— Это она так уверяет. А что по этому поводу думаете лично вы, майор?

— Для тех, кто никогда в жизни не бывал в тюрьме, не видел камеры смертников и не смотрел в глаза обреченному, это и в самом деле может оказаться весьма любопытным. Ведь очень немногие представляют себе, как именно казнят человека. Как его готовят к казни. Какова процедура, традиции, приметы и предрассудки… Да, приметы и предрассудки — тоже. Например, никто не позволяет себе оскорблять приговоренного к смерти. С той минуты, когда ему объявляют приговор, он как бы становится неприкасаемым.

— На это я и рассчитывала, — обронила Эллин. — Интервью и в самом деле может оказаться ошеломляющим. Тем более что у меня уже имеется диктофонная запись разговора с палачом «Рейдер-Форта». Так сказать, предсмертное интервью палача. Казнь перед казнью, или что-то в этом роде. Над заголовком еще следует подумать.

— То есть смею предположить, что идея интервью принадлежит вам, Эллин?!

Несколько мгновений Грей приходила в себя, осознавая, что проговорилась. Однако выход был найден довольно скоро.

— Мы с мисс Удайт — компаньонки. Все свои статьи, очерки, репортажи и даже книги будем выпускать после совместной обработки, — нервно затараторила она. — Да и стоит ли отвлекаться по этому поводу? Вы ведь уже дали согласие на встречу?

— В принципе, да.

— Соглашайтесь, не задумываясь. Я позабочусь о том, чтобы гонорар и впрямь оказался «презентабельным». Деньги вам понадобятся. Лечение, тем более — ваше, стоит очень дорого.

— Можно даже сказать, что оно пожирает все мои средства.

— Я имела в виду именно это, господин майор.

Спускаясь вниз, к машине, Эллин загадочно улыбалась: и на сей раз «сценарий» удавался. Кто усомнится в том, что это уже не простое везение, а что за ее «сценариями бытия» просматривается истинный талант? Что они — творения гения.

Уже ведя машину к полицейскому управлению, она мысленно представляла себе, как мексиканец подъезжает к вилле «Голубой домик», чтобы в последний раз увидеться со своей хозяйкой. В это время Валерия, по своему обыкновению, плескалась в бассейне. Несколько минут назад Эллин беседовала с ней — предупредила, что улетает, а заодно убедилась, что Удайт действительно отправляется в бассейн. Редко бывало, чтобы, поплескавшись в теплыни бассейна, Валерия отказала себе в удовольствии сексуально поразвлечься со своим телохранителем. Если только не случался какой-нибудь иной мужчина, вроде лейтенанта Вольфа, царство ему…

Так вот, захватив за пятки (план был отработан в деталях), мексиканец слегка притопит ее, затем извлечет из бассейна, введет в вену два полных шприца наркотиков и вновь аккуратно вернет в бассейн. При этом он старательно протрет пальцы Валерии и позаботится о довольно четких отпечатках на двух якобы заранее заготовленных и наполненных леди Удайт, шприцах. После этого Таннеси станет под электросушилку и, спустя несколько минут, вернется к машине в таком же безукоризненном виде, в каком незадолго до этого представал перед Удайт.

В очередной раз взглянув на часики, Эллин решила, что пора, и вновь позвонила Овелен. К счастью, та оказалась на месте, приходила в себя после усиленного секс-тренинга с уехавшим мексиканцем.

— Послушай, ну-ка поройся у себя в прикроватной тумбочке, — молвила Грей, демонстрируя крайнее неудовольствие. — Этот кретин, мексиканец, забыл у тебя свою кредитную карточку и удостоверение личности. Правда, он все еще упорно копается в бардачке машины и в дорожной сумке, но я уверена, что они выпали и валяются где-нибудь у кровати или за прикроватной тумбочкой. Так что он зря теряет время.

— Вечно они что-то теряют, безмозглые… — полусонно простонала Овелен и, не выпуская из руки трубки, свободной принялась шарить в тумбочке и за ней.

— Точно, они здесь, — все тем же сварливым голосом поведала путана, не заставив Эллин слишком долго ждать результатов поиска. — Это ж надо было умудриться! А еще охранник…

— Ладно, не ворчи, хорошо, что отыскались, а то у нас слишком мало времени. Впредь всегда следи, чтобы он уходил от тебя со всем тем, с чем является.

— Понятно, опасаетесь, что однажды ему придется уйти отсюда без того органа, ради ублажения которого явился, — отшутилась Овелен.

— Адресуй эту свою догадку леди Удайт, очаровашка ты моя.

— Ладно, ладно, шучу. Где вы находитесь?

— У полицейского управления. Сейчас отправлю Таннеси к тебе.

Прервав разговор, Грей еще раз взглянула на часы. Там, на вилле, уже все должно было завершиться. Еще через минуту-вторую, немного пропетляв по загородной дороге, Таннеси предстанет перед Овелен, которая даже не догадывается о том, что является героиней очередного «сценария» Грей, и потребует вернуть свои карточку и удостоверение. Причем с момента их разговора и до его появления в доме Овелен должно пройти не менее десяти минут, ровно столько, сколько якобы потребуется мексиканцу, чтобы преодолеть расстояние от полицейского управления до дома путаны. Эллин проверяла. То есть формируется почти идеальное алиби.

— Вы одна? А где Таннеси? — появился у машины Грей подполковник Нэвэл.

— Только что был здесь, — мило улыбнулась Грей, приглашая его присесть рядышком. — Но пришлось отпустить. Развлекаясь с Овелен, он умудрился забыть у нее кредитную карточку и удостоверение личности, без которых в столицу ему лучше не потыкаться. Вынужден был снова отправиться к своей путане.

— Опять эта чертовка Овелен! Может, действительно засадить ее на месяц-второй в «Рейдер-Форт»?

— Стоит ли? Теперь она покорна и послушна… нам с вами. Круг клиентов ее будет ограниченным, сама она окажется под постоянным медицинским контролем — о чем я позабочусь лично. Так что у вас под рукой всегда будет женщина, умеющая молчать и ласкать. И не смеющая предавать вас.

Нэвэл удивленно взглянул на Грей, прокашлялся и поспешно перевел разговор на более подходящую тему.

— Час назад я вновь беседовал с генералом.

— все еще трусит?

— Я бы выразился деликатнее: не решается. Но ведь поймите: дон Мачете — это дон Мачете. На его разоблачение, не говоря уже об убийстве, следует решиться.

— Вот именно, подполковник. Вы все очень верно схватили: речь должна идти не о разоблачении, не об аресте, а несомненно об убийстве. Во время перестрелки, естественно. Я уже намекала об этом генералу. Да только вряд ли он осознал всю важность подобного подхода. Очевидно, вам тоже понадобится объяснить ему, в чем суть операции. А еще — дать понять: если Крестного Отца Гор не уберете вы с генералом, то его уберут свои же. Причем очень скоро, и безо всякой шумихи. Но тогда и лавры сокрушителей дона Мачете, короля гор и наркобизнеса, тоже достанутся не вам. По-моему, эту деталь я тоже довольно популярно объяснила генералу, и очень странно, что он все еще тянет с операцией.

— Ему понадобилось согласовывать свои действия с министром и начальником службы безопасности.

— Чушь! У него вполне достаточно власти, чтобы расправиться с этим «горным козлом» без какого бы то ни было согласования, — резко парировала Эллин, набирая номер телефона Лейса. — Тем более что спецотряд по борьбе с наркомафией находится теперь в его непосредственном подчинении.

Эллин пришлось пять или шесть раз набирать этот чертов номер, прежде чем удалось наконец пробиться к Лейсу. Генерал, по всей вероятности, верил, что Грей рано или поздно вновь доберется до него, и ждал этого явления великомученицы народу с полупаническим страхом.

— Ну, что там у вас, уважаемый генерал? До меня дошли слухи, что вы все еще сомневаетесь: избавлять страну от мафиози номер один или продолжать делать вид, будто ни его, ни самой мафии в стране попросту не существует?

— Ну, никто и не утверждал, что их не существует, — робко возразил генерал.

— Но вы же понимаете, Лейс, что достаточно одной такой строчки в заголовке — крупном заголовке на первой полосе: «Генерал Лейс по-прежнему считает, что не существует ни Крестного Отца Гор, ни самой наркомафии» — чтобы на этом ваша карьера была закончена?

— А неужели вы не понимаете, что дон Мачете — это дон Мачете. На его арест следует решиться, — почти слово в слово повторил генерал то, что совершенно недавно Эллин слышала от Нэвэла.

— Вам, досточтимый генерал, следовало бы уяснить, что Крестным Отцом Гор дон Мачете был когда-то давно, еще полмесяца назад. Но теперь ситуация изменилась. Теперь это уже не более чем горное пугало. Одним ударом мы сможем убрать его, на радость всем врагам и даже друзьям, — настолько он всем осточертел. Кстати, человека, который хорошо знает «Горный мираж» дона Мачете и дал информацию о том, что сегодня в «мираже» происходит совещание руководителей клана, мы везем с собой. Этот человек смертельно рискует, тем не менее он решился. Как может решиться только настоящий патриот. Имя его, по понятным причинам, должно остаться засекреченным. Мы его будем называть «Мистер Икс».

— Не сомневайтесь, тайна его имени будет сохранена, — подтвердил Лейс.

— А его мужество должно вдохновить всех нас.

— Что он собой представляет?

Прежде чем ответить, Эллин задорно рассмеялась, вызвав тем самым недоумение генерала.

— Он из тех людей, которые очень эффективно способны заменить дона Мачете. Такой рекомендации для вас достаточно?

— Вполне.

— Тогда до встречи.

— Вы — решительная женщина, — покачал головой подполковник Нэвэл, когда разговор Грей с генералом был закончен.

— Стоит ли забывать, что на этой операции я заработаю не меньше, чем вся «мафиозная семья дона Мачете» заработала в течение всего года? — вслух размечталась Эллин.

— Может быть, может быть…

И Нэвэл вдруг открыл у нее одну примечательную черту: эта женщина никогда ни в чем не сомневалась. Даже когда снисходила до выражения некоего сомнения. Она принимала решения и действовала с такой фаталистской уверенностью в своей правоте и своем всемогуществе, что все вокруг тоже заражались этой верой и превращались в послушных Грей зомби.

— Должна же я, в конце концов, знать, за что рискую. Да, радио, телевидение, газеты — столичные, провинциальные… Все они в ближайшие две недели окажутся в моем распоряжении. Мои статьи будут нарасхват. А сами по себе они будут неподражаемыми, — заверила Грей подполковника, выходя из машины у вертолетной площадки.

— Это вы у нас — неподражаемы, леди Грей.

— Много раз убеждалась в этом. Не знаю, как вы, а лично я к бою готова, — взвесила она на руке сумку с видеокамерой, фотоаппаратом и диктофоном.

— И что, никакого ощущения страха?

— Перед конкурентами из столичных масс-медиа?

— Да нет, — удивленно взглянул на нее Нэвэл, — я имел в виду… перед возможной местью мафии.

— Если кто-то из мафиози попытается мстить мне, я хорошенько подумаю, не возглавить ли их наркокартель самой. И вот тогда они у меня возрыдают.

Эллин и подполковник уже сидели в вертолете, когда, наконец, примчался Таннеси. Чуть ли не загнав машину под брюхо «Пеликана», он выскочил из машины и, приложив руку к сердцу, самым унизительным образом извинился и перед леди Грей, и перед господином офицером полиции.

— Где это вас носит, черт возьми?! — сурово поинтересовалась Грей, едва дождавшись, пока телохранитель Удайт усядется на сиденье напротив.

— Боже упаси, леди Грей. Нигде. Двадцать минут, — постучал по циферблату часов. — Ровно двадцать минут. Десять туда, десять назад… Засек время. Да и вы, помнится, тоже. Хорошо еще, что Овелен догадалась выйти с моими документами, чтобы дождаться меня у ворот.

— Действительно, двадцать, — миролюбиво признала Эллин, не поленившись взглянуть на свои часики. — Как на родео. Только это вас и оправдывает, синьор Таннеси, только это и оправдывает. Ну что ж, все в сборе. Чего медлим, мистер Нэвэл?

— Восхищаюсь вашей решительностью, — покачал головой начальник полиции.

— Не воображайте, что в ваших устах это звучит так уж трогательно. Лейс давно мечтает об ордене, новой должности и полномочиях депутата. Но вот я предоставляю вам случай в течение часа превратиться в национальных героев — с помощью, кстати, моих же репортажей о ликвидации главной базы Крестного Отца Гор, а вы — трусите. Я рискую. Человек, который согласился стать проводником — я имею в виду Таннеси, — рискует еще больше, а вы… Лично я уже представляю себе, как мой репортаж с места боя, с описанием всей операции «Низвержение отца Гор», обойдет все ведущие издания Западного полушария.

— О, да, этот репортаж принесет вам не только деньги, но и славу. Еще бы: отважная журналистка ведет съемку и репортаж с самого логова дона Мачете!

— Генерал уже позаботился о том, чтобы у меня было эксклюзивное право на все материалы, связанные с этой операцией. По существу, я стану руководителем пресс-центра.

— Но ведь вы и в самом деле — удивительная женщина!

Лейс их не подвел. Когда вертолет приземлился в столичном аэропорту, он и два офицера из спецподразделения «Кобра» уже ждали обезумевших от собственной храбрости островитян.

— У нас все готово, — мрачно доложил Лейс, словно это не он, а леди Грей должна была командовать операцией. Впрочем, так оно на деле и получалось.

— Хочется верить, — обронила Эллин.

Она знала, что Лейс всегда старался держаться подальше от мафии и был уверен, что только поэтому до сих пор жив и даже дослужился до генерала при весьма высокой должности. Но вот сегодняшняя операция должна была вырвать его из привычного министерского бытия и швырнуть в конфликт, в кровь, в политику. Это-то и не давало Лейсу покоя.

— Запомните этого парня, генерал, — кивнула Эллин в сторону набыченно стоявшего у хвоста вертолета Таннеси. Мексиканец демонстративно давал понять, что во всей этой заварушке ему отводится роль статиста. Во всяком случае, пока что.

— Не похоже, чтобы он трусил.

— Еще как трусит, однако храбрится.

— Что же заставило его довериться вам, а следовательно, и полиции? Почему он решился выступить против дона Мачете? Доселе всемогущего… дона Мачете?

— Против которого до сих не решались открыто выступить ни министр, ни тем более — вы, — язвительно заметила Грей.

— Ну, у нас не было достоверной информации о местонахождении его базы…

— Не смешите меня, генерал. Я могла доставить вас к ней, то есть к вилле «Горный мираж», — в любое время дня и ночи.

— …И не было необходимого изобличающего материала для его ареста.

— Вы меня уморили, мой генерал. Нет «изобличающего материала»!.. неужели вы решили брать дона живым? Тогда вы действительно самоубийца. Если это произойдет, я не удивлюсь, узнав, что, вместо Мачете, к пожизненному заключению суд приговорит вас, экс-генерал… Пытаться полностью искоренить мафию — глупо. Куда умнее — поставить во главе ее своего парня. Отца Гор Второго. Тогда и ставленник ваш в обиде не останется, и служить вам будет до тех пор, пока сами того пожелаете. В то же время уже завтра ваше имя будет знать весь цивилизованный мир. Об этом я позабочусь.

Лейс вновь мрачно осмотрел Таннеси, затем Грей, как бы говоря: «Свалились вы тут на мою голову!», и нервно передернул подбородком:

— Ладно, будем считать, что Рубикон перейден. Дальше действуем по обстоятельствам. Горлорезы из спецотряда «Кобра» уже готовы к вылету. Не боитесь, что одна из пуль может достаться вам?

— Эт-то исключено.

— Почему исключено?

— Погибнуть в каком-то горном захолустье — не моя судьба, — тряхнула взлохмаченными ветром волосами Эллин Грей.

Лейс пригласил ее и подполковника Нэвэла в свою машину, предоставив мексиканца в распоряжение майора, командира спецгруппы, которая прибыла сюда на армейском джипе. Они покинули пределы гражданского аэродрома, и только тогда генерал поинтересовался:

— А что же такого особого таит в себе ваша судьба?

— Основательно разбогатев, я, возможно, стану губернатором острова Рейдер. Или выдвину свою кандидатуру на пост президента страны. В крайнем случае, куплю себе шикарный особняк в Париже и стану самой модной писательницей Старого Света. Если говорить честно, окончательно я еще не решила.

— У вас грандиозные планы, — проворчал генерал, не оглядываясь. Эллин сидела так, что он ощущал на затылке теплоту ее дыхания.

— Если мне удастся выдвинуть вас в министры, — а мне это и в самом деле удастся, — проворковала она Лейсу на ушко, — я, возможно, откажусь от этих своих прожектов. И для начала, после длительных уговоров, соглашусь стать вашей супругой. Только не думайте, что заполучить меня в жены будет так уж легко, как вам кажется в эти минуты.

— Что вы! Как смею?! Я ведь понимаю, что это будет невероятно — до самоубийства — трудно. Но я постараюсь.

Они рассмеялись, хотя отлично понимали, что сказано все это было не ради шутки.

— Главное — спровоцировать их на выстрел! — возбужденно прокричал на ухо генералу Лейсу командир батальона «Кобра». — Хотя бы один выстрел. Желательно в какой-нибудь из вертолетов. С хорошей вмятиной. После этого мы расправимся с ними, как… — Майор вдруг вспомнил, что рядом журналистка и что каждое слово его записывается. Но, успокоенный движением руки генерала, пренебрежительно махнул рукой. — Когда в столице узнают, что покончено с главарем самого беспощадного клана мафии, подробности операции нам простятся.

— Но все же мы должны действовать, исходя из закона, чтобы потом наши крикуны…

— Простите, господин генерал, однако мои парни будут действовать так, чтобы подавить это змеиное гнездо с наименьшими потерями.

— Боевой частью операции командуете вы, майор Говард, — суховато обронил Лейс. — За мной остается координация действий ваших легионеров и подразделения полиции. А также общий надзор.

Эллин знала, что подразделение полиции состояло всего из десяти полицейских и в их задачу входило — оцепить район высадки, задерживая или отстреливая тех, кто сумеет вырваться из мясорубки спецназовцев. Но это уже не имело особого значения. Просочившись через три покрытых облачной дымкой перевала, целая армада вертолетов оказалась в небольшой горной чаше, воротами в которую служили два ущелья — узких, окаймленных скалами, а потому хорошо простреливаемых.

— Это и есть «Горный мираж» Мачете? — обратился Лейс к Таннеси.

— Да, это он, сэр.

— Вам приходилось бывать там? — Вопрос был явно некорректным. Мексиканец замялся и беспомощно взглянул на Эллин.

— Однажды этот парень чуть не погиб здесь от рук людей дона, — чувственно проговорила Грей, помня, что все сказанное сейчас ею по радиотелефону уже идет в прямой радио— и телеэфир. Эллин отчетливо представляла себе, как зрители видят на своих телеэкранах ее лицо с черными маскировочными полосками на щеках и слышат ее возбужденный голос.

Начать репортаж о ходе операции еще тогда, когда спецподразделение только-только приближается к основной горной базе всемогущей мафии и когда ее могут слышать и видеть в самом «Горном мираже»! Подобной лихости отечественная журналистика еще не знала. Устраивая ей эти репортажи через своего пресс-секретаря, генерал был уверен, что вести их — сущее безумие, и очень опасался, что в случае неудачи козлом отпущения окажется он, вместе со своей болтливой репортершей.

Вот только сама Эллин неудачи не опасалась. Как не опасалась и того, что мафиози могут опознать ее. В эти минуты она подчинялась только своему провидению и своей интуиции. Она уже вовсю расписывала патриотизм и храбрость «Мистера Икс», согласившегося стать проводником спецгруппы и давшего очень ценные показания (о том, что эти показания, как и все сведения о «Горном мираже», Таннеси получил от нее, Грей, зрителям узнать уже вряд ли придется). И в который раз напоминала, что непосредственное командование объединенным отрядом коммандос из «Кобры» и полицейских осуществляет генерал Лейс.

…Эллин так и не поняла: прозвучал ли тот самый желанный выстрел, которого так ждал майор и который развязывал руки его христопродавцам. Зато прекрасно видела и слышала, как, вертолетно пикируя на виллу дона Мачете, солдаты расстреливают все, что только можно расстрелять в ней десятками пулеметных и автоматных очередей.

Когда вертолет, в котором находилось командование, на несколько мгновений приземлился на площадке неподалеку от виллы, Эллин и Таннеси выскочили из него вслед за майором и двумя его «кобринцами». Сочинительница житейских сценариев, облаченная, как и все остальные, в бронежилет и каску, прорвалась через взорванные ворота и затаилась за какой-то пристройкой. Кто-то из охранников дона прошелся густой автоматной очередью над головой авантюристки, однако это ее не охладило.

Пока, высунувшись из-за угла, она снимала сцены боя за «Горный мираж», Таннеси второй телекамерой снимал ее саму. В его задачу входило теперь: снять фильм о том, как вела съемки репортер Эллин Грей. Скомбинировав потом кадры этих двух лент, режиссеры телестудии «Запад-XXI век» получат потрясающую серию репортажей, которая не уступит никакому боевику.

Дон Мачете был еще жив. Трое солдат, опустив автоматы, следили, как, зажимая окровавленными руками раны на груди, он медленно сползает с кресла и становится на колени.

— А ведь еще вчера этому человеку казалось, что он властелин наших гор, — холодно комментировала его гибель Эллин, выбирая наиболее выигрышные ракурсы. — …Что еще немного, и ему покорится вся эта страна, весь континент. Наивный, он полагал, что миром можно завладеть, сидя в этих горах и распоряжаясь судьбами двух десятков исколотых наркодозами негодяев!..

Опустившись на четвереньки, Мачете добрался до края бассейна, явно намереваясь встретить свою гибель в его водах, однако ни один из солдат не решался преградить ему путь. Очевидно, срабатывала магия видеокамеры. Наблюдая, как хладнокровно приближается к поверженному главарю освободившаяся от каски златокудрая красавица, бойцы спецназа, в том числе и появившийся во внутреннем дворике майор Говард, опасались нарушить естественный ход событий.

— Не стрелять, — артистично приказала солдатам Эллин Грей. — Никому не стрелять! — И уже обращаясь к телезрителям: — Он, дон Мачете, все еще жив. Он осознает все происходящее, осознает, что в эти минуты рушится его преступная империя, что мир сей уже не подвластен ему. Как, впрочем, не подвластен был никогда раньше. Ибо на самом деле Крестный Отец Гор существовал в собственном, вымышленном им, мире. Вы слышите меня, дон Мачете? — приблизилась Эллин еще на несколько шагов. — Вы в состоянии хоть что-нибудь сказать тем людям, которые видят и слышат нас сейчас? Я предупредила солдат, чтобы они не стреляли. Вам предоставлена свобода выбора, свобода смерти, исхода…

Мачете и в самом деле услышал ее. Осев на колени, он повернул к Эллин осунувшееся, основательно изможденное лицо, сквозь смугловатость которого уже явственно просматривалась смертельная бледность, и едва слышно произнес:

— Ты? Этого не может быть. Только не ты!..

— Он говорит что-то несвязное, — обратилась к слушателям теперь уже сама Эллин. — Похоже, он еще прислушивается к выстрелам, которые звучат в подземельях виллы и в ее окрестностях. Это солдаты спецбатальона храбро очищают логово мафии от закоренелых преступников, на помощь которых дон Мачете все еще, может быть, рассчитывает.

— Может, это и к лучшему, что пришла именно ты, — по слову, вместе с остатками жизни, выдыхал Крестный Отец Гор. — На смену мне должен прийти достойный… тебя.

— Увы, он бредит. Кажется, он уже бредит! И все же — последняя попытка… Сегодня утром у вас появилось какое-либо предчувствие, дон Мачете? — постаралась не акцентировать внимания на его словах Эллин, понимая, насколько они могут оказаться разоблачительными. — Вас что-то угнетало? Ночью вам явился некий сон?.. Было видение апокалипсиса? — и камера ее поднималась вместе с медленно поднимающимся «повелителем гор».

Продолжая одной рукой нажимать на «курок» видеокамеры, Таннеси время от времени выхватывал из нагрудного кармана фотоаппарат и, подстраховываясь, снимал главаря мафии, стоящую рядом с ним Эллин, оцепеневших солдат…

— Вы — никто, — четко и на удивление твердо глядя прямо в объектив, произнес дон Мачете. — Вы — черви, не достойные ни своей жизни, ни моей смерти. Вы не достойны их — ни жизни, ни смерти…

Эллин напряженно ждала, что Мачете — уже несомненно узнавший репортера, выдаст ее. Бросит ей в лицо какое-то обвинение. Посеет подозрение в том, что она давно связана с его кланом. И была крайне поражена, когда, в последний раз выпрямившись, Крестный Отец Гор указал на нее пальцем:

— Вот, кто придет после меня. Она… Эта… Она будет править миром — холодная, расчетливая, красивая, а потому не знающая ни жалости, ни законов божьих.

Эллин эти слова не пугали. Держа камеру у плеча, она в то же время откровенно позировала перед объективом камеры Таннеси. Грей прекрасно понимала, что все это — «холодная… расчетливая… править миром…» будет воспринято метафорически, с пониманием того, что Мачете имел в виду женщину вообще, как таковую.

— И если кто-то решит, что это я породил ее, что это моя мафия, мой мир породили ее… он будет не прав. Наоборот, это она, такие, как она… Да-да, это они — красивые, жаждущие богатства, славы и власти женщины, — породили и меня, и мафию, да, собственно, весь этот безумный в своей страсти и кровожадности мир.

Произнося это, дон вдруг едва уловимым движением выхватил откуда-то из-за пояса миниатюрный пистолетик и навел его на Грей. Все присутствующие — и солдаты, и командир батальона, и генерал Лейс, появившийся рядом с Таннеси, словно собирался выполнять обязанности помощника оператора, — замерли.

— По-моему, он собирается убить меня, — бесстрастно наговаривала текст Эллин Грей, глядя в ствол пистолета с такой же отрешенностью, с какой сам дон Мачете смотрел в объектив камеры. — Вот он навел на меня пистолет, прицелился…

Но в то последнее мгновение, в которое должен был прозвучать роковой для нее выстрел, дон Мачете вдруг мстительно осклабился, отчетливо произнес: «Вот увидите, вы еще натерпитесь от нее!», повернул оружие и растерзал пулей собственную гортань.

Почти в то же мгновение прозвучали и выстрелы солдат, которые продолжали изрешечивать тело главаря мафии уже и после того, как оно погрузилось в бассейн.

— Оказывается, убить женщину, как и разлюбить ее, не так-то просто, — невозмутимо доводила свой рассказ до логического завершения Эллин. — А потому, предоставив тело и душу дона Мачете тлену и вечности, давайте осмотрим то, что он оставил после себя: его виллу, его арсеналы, о которых давно ходят легенды; его комфортабельные подземелья, тела погибших соратников…

— Вам туда лучше не спускаться, — предупредил ближайший из спецназовцев. — Слишком опасно.

— Кстати, вот и генерал Лейс, который только что вышел из подземелий, — не обращала внимания Грей на пытавшегося прикрывать ее бойца, — где шел последний бой с отступившими туда телохранителями Крестного Отца Гор…

Лейс в подземелья не спускался, помня об этом, он нервно помотал головой, но все же пробормотал:

— С полной уверенностью можно сказать, что сейчас, в эти мгновения, завершается операция века. Мы становимся свидетелями гибели одной из наиболее опасных, агрессивных и жестоких мафиозных группировок не только нашей страны, но и всего континента…

Три часа спустя в конференц-зале Дома прессы состоялась пресс-конференция, на которой министр, генерал Лейс и командир батальона «Кобра» рассказывали об этой впечатляющей операции, в ходе которой было убито около тридцати преступников и еще около двадцати арестовано.

После нескольких скупых фраз, каждый из этих троих отсылал представителей прессы к присутствовавшей здесь Эллин Грей, «имя которой уже известно всей стране». И оно действительно уже было известно. Как только военные удалились, журналисты буквально набросились на Эллин, будучи твердо уверенными, что самое интересное они могут услышать именно от нее.

…За два дня, проведенных Грей в столице, сумма ее контрактов на демонстрацию пяти видеокассет и передачу радиорепортажей составила около миллиона долларов. Пользуясь своей популярностью, Эллин тут же умудрилась заключить три договора на издание своих книг, а также продала одной зарубежной фирме право переводов публицистических бестселлеров о казни Шеффилда и разгроме «Горного миража» на все языки мира, какие только будут «коммерчески приемлемыми» для издателей.

На третьи сутки ажиотаж вокруг личности Эллин Грей уже начинал понемногу угасать, но буквально за час до ее отъезда в аэропорт произошло еще одно сенсационное событие, прямо связанное с операцией «Низвержение Отца Гор». Выбросился из окна своего номера в отеле «Приют адмирала» некий мексиканец Таннеси, которого все эти дни Эллин держала — как бы по его собственной просьбе — в тени. Но который, как оказалось, был основным информатором полиции. Ибо это он навел полицию на след Крестного Отца Гор, он указал место и время совещания нескольких главарей мафиозных кланов и он же предложил Грей выступить в роли репортера.

Отведя, таким образом, от себя все подозрения в выдаче полиции главарей мафии, Эллин продала тридцатиминутную видеокассету и две аудиокассеты с текстом своего интервью по поводу самоубийства запуганного мафией Таннеси ведущей телекомпании, а также редакции ведущей столичной газеты. После чего, весело помахав на прощанье ручкой собравшимся у отеля журналистам, села в предоставленную Лейсом машину.

Сам генерал ждал ее в аэропорту, у вертолета. Он был взволнован.

— Только что с Рейдера поступило странное сообщение: там, в бассейне, в дворике собственной виллы, обнаружено тело леди Удайт. Хорошо известной вам леди Удайт.

— И тоже в бассейне? — иронично ухмыльнулась Грей. — Ну, знаете, генерал, это уже становится банальным: дон Мачете — в бассейне, леди Удайт — в бассейне… Журналисты еще чего доброго могут заподозрить вас в том, что вы специально организовываете эти убийства по одному не блещущему остроумием сценарию.

— Почему я? — ощетинился Лейс. — Я-то ко всему этому какое отношение имею?

— Не я же, мой генерал. Кстати, какие существуют версии по поводу гибели леди Удайт?

— Прежде чем предаться купанию, она предалась лошадиной дозе сильнодействующего наркотика.

— То есть стопроцентное самоубийство? Жаль. Это будет стоить значительно дешевле, нежели…

— Не будьте столь циничной, Эллин.

— Когда в завтрашних газетах вы увидите свои фотографии и поймете, что оказались в центре сенсации, вы тоже станете циником. Уже хотя бы потому, что вам захочется испытать себя еще в какой-то более громкой операции. Но пока что вы забыли сообщить, кто обнаружил тело леди Удайт?

— Как это ни странно, майор Коллин.

— Коллин? А как он оказался на вилле Удайт? Впрочем, стоп: перед самым моим отлетом майор сообщил, что его пригласила к себе леди Удайт якобы для важной беседы. Я захотела предупредить майора, в доме которого все еще обитаю, что мне нужно слетать в столицу, вот он и сообщил… А вы говорите: «стопроцентное самоубийство». Стоит ли торопиться с выводами?

— Но не станете же вы обвинять мистера Коллина?

— А ему, мой генерал, уже совершенно безразлично, в чем его станут обвинять. Уж кому-кому, а ему, смертельно больному, обреченному, наплевать на всех нас и наши обвинения.

Пока генерал размышлял над ее аргументами, Эллин быстро набрала номер телефона редакции газеты и, услышав голос знакомого заместителя редактора, жестко приказала: «Приготовьте диктофон. Даю сообщение на первую полосу. Да-да, еще одна сенсация. Рядом со мной находится генерал Лейс. Сообщение будет с элементами интервью. Готовы?»

Слушая, как бойко Эллин диктует в телефонную трубку, какое количество фактов и подробностей предпоследних часов из жизни Валерии Удайт она излагает, генерал лишь нервно вытирал влажным платочком пот с лица. И руки его при этом панически дрожали. По существу, она раскручивала весь тот сюжет, который полицейским еще только следовало «накрутить». Грей умудрилась выдать сразу три версии странной гибели одной из богатейших женщин острова; она детально расписала ее контакты с недавно разоблаченным в связях с мафией и убитым в перестрелке лейтенантом Вольфом, а также с палачом тюрьмы «Рейдер-Форт» мистером Кроушедом, подозреваемым в совершении ряда заказных убийств.

А еще она прозрачно намекнула на интимную связь леди Удайт и майора Коллина. Подробно описала, как эта наркоманка Удайт пыталась создать на острове свою издательскую империю и ради этого усиленно искала связи с ней, Эллин Грей, рассчитывая нажить себе состояние на издании ее книг…

«А ведь все, в чем ее могут заподозрить и даже обвинить, она выдала сама, решительно обезоруживая при этом сомневающихся и подозревающих, — признал генерал Лейс. — К тому же попутно умудрилась заработать еще как минимум сорок-пятьдесят тысяч долларов. Это уже даже не „шерше ля фам“. Это уже не мы находим женщину, а она „находит“ нас… Убивая, совращая, развращая, соблазняя и в конечном итоге — отправляя на тот свет. Прав был дон Мачете в своем „предсмертном слове“, прав!»

— …А теперь обратимся к генералу полиции мистеру Лейсу, которому поручено, точнее будет сказать, который сам решил возглавить расследование этого, еще одного резонансного то ли убийства, то ли самоубийства, из числа тех, что произошли на острове Рейдер в последние дни. Итак, что вы можете сказать по этому поводу, сэр?..

«…Она, этот оборотень, погубила мою дочь. Погубила многих других людей. Возможно, ее появление на земле — и есть тот самый приход сатаны в женской плоти. Никто, кроме меня, ни одна живая душа, не возьмет на себя этот грех. Поскольку никто не решится… — Эта мысль настолько захватила Коллина, что он сумел пригасить разгоревшийся в его чреве, от подреберья до подреберья, пожар, подняться с постели и, старательно выбрившись, одеть пошитую еще семь лет назад, по случаю вступления в должность заместителя начальника тюрьмы, тройку. — Я, только я могу избавить человечество от этого дьявольского наваждения. Мне все равно „уходить“, так пусть же она уйдет на тот свет вместе со мной. Многие грехи простятся мне после этого, многие прегрешения останутся незамеченными Господом».

Костюм все еще выглядел довольно импозантно, иное дело, что сидел он на истощенных телесах владельца — как на истрепанной стрельбищной мишени. Однако мститель подошел к зеркалу, рассудительно осмотрел себя и признал, что той миссии, которую избрал для себя, и сам он, и его костюм вполне соответствуют.

«Это решено: оборотень уйдет вместе со мной! — утвердился он в погибельной мысли. — Я завещал ей все свое состояние: машину, дом, счета… Ей не в чем упрекнуть меня. Однако я не могу, не должен оставить ее на этой земле. Она — оборотень. И должна быть предана суду Божьему».

Дичайшее несоответствие того, что завещание он оставил женщине, которую собирался забрать с собой в могилу, Коллина почему-то не смущало. Эллин Грей добивалась, чтобы все это было завещано ей, и он выполнил ее желание. В мир иной она должна была уйти удовлетворенной и… богатой. Стив Коллин считал такое положение вещей совершенно естественным и справедливым. Ибо справедливость, в данном случае, существовала сама по себе. Справедливость ради справедливости, независимо то того, сумеет ли Эллин воспользоваться его благодеяниями.

Медсестра появилась, как всегда, в восемь тридцать утра. Ее немецкая пунктуальность по-прежнему поражала Коллина. В это утро он встретил Марту Эслингоф почти враждебно, что, однако, не произвело на нее абсолютно никакого впечатления. Удлиненное, с неприкаянно грубыми чертами лицо ее оставалось непроницаемым; редкие, то ли небрежно выкрашенные, то ли выцветшие рыжеватые волосы вызывали у Коллина такое же неприкрытое раздражение, как и заостренные, неэстетично оттопыренные бедра. Мысленно Стив сотни раз покушался на честь этой бедрастой анти-красавицы, однако его сексуальная несостоятельность сводила на нет все мечты и грезы, что нередко приводило Коллина в ярость.

Но сегодня, увидев Марту перед собой, Стив вдруг почувствовал, что, пожалуй, мог бы справиться с ней. Это стало бы завершающим аккордом его жизненных устремлений.

Взбодренный этой мыслью, Коллин хотел было отказаться от укола, но могучегрудая жрица шприца так взглянула на него, что он потерял всякое желание сопротивляться.

— Я прибыла сюда не для того, чтобы предаваться вашим капризам, мистер Коллин, — заявила она и, взяв его за предплечье, почти силой усадила в кресло. — Потрудитесь оголить руку и молча принять то, без чего жизнь ваша уже немыслима.

— Она вообще уже немыслима, миссис Эслингоф, — поморщился заместитель начальника тюрьмы, не торопясь выполнить ее просьбу. — В корне, в принципе.

«Господи, знала бы эта дама, как она возбуждает меня сейчас! — скользнул умоляющим взглядом по ее ногам, бедрам, груди. — Она бы вонзила иглу в собственную вену».

— Не пытайтесь представлять меня в роли секс-модели, — подло развеяла Марта его вожделение. — Вам не удастся это так же, как не удавалось многим до вас.

— Многим, но не всем.

— Случались и счастливчики, мистер Коллин, если уж вам так хочется чего-нибудь пикантного, — признала медсестра, наполняя шприц мутноватой жидкостью. — Только вряд ли вам суждено попасть в их число. Намекнули бы вы на это лет десять назад, я бы еще подумала.

«Десять лет назад мне и в голову не взбрело бы польститься на такие „прелести“», — иронично поморщился Коллин, и хотел было отказаться от укола, но, из уважения к пунктуальности и добросовестности жрицы шприца, не стал прибегать к такой форме сексуального бунта. Пусть все будет, как всегда, сказал он себе.

— Вот теперь вы предстаете вполне мужественным человеком, — отдала ему должное Марта, прослеживая, как обреченный снимает пиджак и закатывает рукав безукоризненно белоснежной рубашки.

— Безнадежно мужественным.

— Не гневите истину: вы действительно держитесь вполне достойно.

И женщине уже было хорошо за сорок, и чувствовал себя Стив Коллин не лучшим образом… А потому не мог объяснить себе, с чего вдруг зарождалась у него эта похотливая страсть, возникавшая всякий раз, когда жрица шприца приближала иглу к его многострадальной исколотой вене.

Провожая жадным, неудовлетворенным взглядом уходящую медсестру, Коллин с убийственной тоской укорял себя за то, что так и не попытался затащить этот «осколок греховной жизни» в постель. И что это, очевидно, единственное, о чем он, отходя в мир иной, будет искренне сожалеть.

Прежде чем спуститься вниз, Коллин несколько минут дозванивался до Эллин, однако номер ее был постоянно занят.

«Ей не до меня, — с ироничным коварством констатировал заместитель начальника „Рейдер-Форта“. — Она ведет переговоры с режиссерами и продюсерами, рассылает факсы с сенсационной информацией во все ведущие газеты и журналы страны. Редакторы этих изданий соревнуются в щедрости обещанных ей гонораров за будущий телесериал о „рейдер-ужасах“. Ничего не скажешь: это и есть „настоящая жизнь“, во всяком случае, такая, каковой она мерещилась Эллин. Уже далекая, земная жизнь, недоступная и непонятная тебе… Однако и ты успел запустить свою последнюю рулетку, стоя рядом с крупье с пистолетом у виска».

— Странно, что эта девица до сих пор не убрала тебя, — пробормотал он вслух, пробившись, наконец, со своими сомнениями и завистью к ее телефонной трубке. — Что ни говори, ты — единственный и самый опасный свидетель, которому к тому же еще и нечего терять.

— Хэллоу! — с аристократическим жеманством отозвалась Эллин.

— Здесь Коллин, — его так и подмывало сказать: «Здесь отец погубленной вами Эллин Грей». Мстительно и жестко бросить ей это в лицо. Сдерживало его лишь то, что такой поворот в их отношениях разрушил бы всю месть, которую взлелеял в себе прошлой ночью. — Можете уделить несколько минут?

— Вам, мистер Коллин? — разочарованно уточнила Грей.

— Не мне, яхте. Владелицей которой можете отныне стать.

— Вот видите, и яхта у вас тоже имеется. По островным понятиям, вы по-настоящему состоятельный человек. — Разочарование женщины сразу же развеялось, и голос ее озарился пламенем интереса. — Ни о чем я не мечтала с таким несбыточным романтизмом, как о яхте. Пусть даже взятой в аренду.

— Когда ступите на палубу яхты, радости у вас поубавится, ибо ничего более скромного придумать невозможно. К тому же, чем больше надежд сбывается в этом мире, тем грустнее становится жить.

— Все наоборот: чем тоскливее вы начинаете воспринимать сей мир, тем меньше у вас остается надежд. Каких-либо. Вообще-то через несколько минут мне должен позвонить редактор отдела газеты «Фриленд-таймс». Интервью по телефону.

— За которое тоже заплатят? — так, из чистого любопытства, поинтересовался Коллин.

— С издателем, не назвавшим сумму гонорара, я прекращаю вести разговор на интересующую его тему уже на второй минуте. — Тон, в котором Эллин произнесла это, заставил предполагать, что к финансовой стороне рейдерской аферы она относится значительно серьезнее, чем можно было ожидать от нее.

— Жесткие условия.

— И только так. Кстати, почему вдруг визит на яхту понадобилось делать именно сейчас? — неожиданно спохватилась Эллин.

«Опасается, как бы вновь не решился соблазнить ее, на сей раз — в столь романтической обстановке? — задался совершенно иным вопросом Коллин. — Интересно, что ее сдерживало до „секса под душем“: то обстоятельство, что прихожусь ей отцом, точнее, в ее искаженном восприятии, отцом Кэтрин, или же отвращение к больному старцу? Хотелось бы, чтобы не отвращение».

— Это сложно объяснить.

— Попытайтесь. Только поторапливайтесь. Мой телефон давно превратился в горячую линию парламентской комиссии по чрезвычайным происшествиям. А секретарем пока не обзавелась.

— считайте мое решение капризом человека, возжелавшего преподнести вам чудный подарок. Хочу передать свою «Кассандру» из рук в руки.

— О, так на борту ее начертано: «Кассандра»? Совершенно забыла об этом. Интригующе.

— Но лично для меня это еще и повод побывать на ее борту. В последний, как полагаю, раз.

— Вас яхты привлекают не столько в качестве судна, сколько в качестве жилища, не правда ли?

— Только поэтому и приобрел ее. Мечтал после выхода в отставку превратиться в странствующего мореплавателя.

— Такие же фантазии посещали и меня. По-моему, это зов предков.

— Вы утверждали, что не помните своих родителей.

— Вы по-прежнему все воспринимаете в буквальном смысле. Я имела в виду предков, спасавшихся на Ноевом ковчеге.

— Но вы и в самом деле никогда не знали своих родителей? Или же рассказанная вами история — ложь во спасение?

Эллин грустно улыбнулась.

— Понимаю, иногда вам все еще чудится, что перед вами дочь, которую вы предали точно так же, как когда-то мой отец предал меня. Признаюсь, какое-то время я даже была пациенткой той же лечебницы, что и ваша дочь. Но, в отличие от нее, синдром раздвоения личности очень скоро оставил меня в покое.

— Можно даже сказать, что вас явно перелечили.

— Вы — известный рейдерский остряк, мистер Коллин. Однако ваша слава меня не смущает. И знайте: если у вас и возникают какие-то родственные воспоминания в связи с моим появлением здесь, то они спровоцированы не нашей схожестью с Кэтрин, а пробуждением вашей совести. Будем считать, что эту тему мы исчерпали? — довольно благодушно выдохлась она в своем изобличительском раже.

— При виде вас, я действительно всякий раз вспоминаю о своей дочери и за горло меня хватает отцовский грех. Но обещаю сегодня же избавиться от этого наваждения. — В голосе Коллина адвокату послышались нотки угрозы. — Буду ждать вас в машине, мисс Грей.

— Сначала заверьте, что спущусь я к вам уже владелицей яхты, — мило проворковала Эллин. Лично ее никакие угрызения совести не мучили.

— Отныне вы — ее вечная владелица.

Эллин спустилась минут через сорок. Она явно торопилась, осознавая, что опаздывает на встречу с очень важным для нее человеком.

Одетая в брючный костюм цвета хаки, похожий на американскую униформу, с огромной, непонятно что символизирующей эмблемой на коротком рукаве рубахи, она смахивала на команданте какого-то повстанческого отряда. Зеленоватая кепка «а-ля Фидель Кастро», лихо водруженная на макушку, лишь подчеркивала это ассоциативное подобие и заставляла мужчин проходиться взглядом по ее бедрам не в поисках сексуального вдохновения, а в поисках оружия.

— Вы смотрите на меня, мистер Коллин, так, словно не ожидали моего появления.

— Не смотрю — наслаждаюсь. Красотой линий и всем прочим, чем только способен был в свое время наслаждаться.

— В «свое время», — подчеркнула Эллин. — Мы двигаемся в сторону океана, чтобы испытать мореходные качества яхты? — недоверчиво спросила она, словно подозревала, что предложение Коллина могло послужить всего лишь поводом для поездки черт знает куда. Не зря же он вдруг ни с того ни с сего залюбовался ею.

— Думаю, вам нелишне будет ступить на палубу «Кассандры» еще при моей жизни, — напрочь развеял ее страхи Стив. Лицо его при этом оставалось аскетически сдержанным и по-монашески отрешенным.

— Назвать яхту «Кассандрой»… Кому это пришло в голову? Провидческое название.

— Погибельное.

— Не превращайтесь в пророка.

«А ведь на нем уже лежит печать смерти, — отметила про себя Эллин, совершенно невовремя вспомнив, что перед ней — обреченный полустарец. — Скоро он заляжет в постель, чтобы уже никогда не подняться. Это будут самые страшные для него дни. Он знает о них и боится сильнее самой смерти, которую станет вымаливать».

Уже взявшись за дверцу машины Коллина, она увидела на крыльце Джерома Стоуна. Эдакий добродушный, приземистый толстячок в джинсах и толстом свитере… Кто бы мог признать в нем одного из известнейших во Фриленде режиссеров, чей фильм «Безбрежие» в прошлом году чуть было не получил «Оскара»? «Чуть было»! Стоун не устает напоминать об этом каждому, кто интересуется кино или лично им. Порой у Эллин создавалось впечатление, что отсутствие самого «Оскара» уже даже не вызывает у него ни тени досады.

— Я вернусь через час, — помахала она рукой Стоуну, так и не понявшему, куда это она собралась, в то время как он во второй раз специально прибыл на Рейдер — всего на одни сутки, — чтобы уладить их общие дела. — Советую вам вздремнуть, — швырнула в его сторону связку ключей, — поскольку затем последуют трудные, откровенно деловые переговоры.

— По-моему, все основные моменты мы уладили по телефону! — высоким фальцетом предположил Стоун.

— Э, нет, финансовые дела так быстро не улаживаются. И потом, следует прикинуть, кому выпадет главная роль.

— Лучшей исполнительницы, чем сама мисс Грей, вам все равно не найти, — вмешался в их прощальную беседу Коллин.

— Дельное предложение. Стоит обдумать.

— Вот только опасаюсь, как бы ей не пришлось отойти от многих земных дел.

— Как это понимать? — улыбнулась Эллин.

— Ступив на яхту, вы окажетесь пленницей океана.

— «Пленница океана»! Вы слышали, Стоун? Название моего будущего сценария!

— Уже принято!

По переулку проехала полицейская машина. Коллин и Грей настороженно проводили ее взглядом. Первый случай, когда полицейские проехали мимо. Вот уже пять раз они останавливались у ворот особняка Коллина, чтобы задать ему «еще несколько не совсем проясненных вопросов». Очевидно, из уважения к его должности — теперь он исполнял обязанности начальника тюрьмы — следователь, занимающийся делом Согреда, не решался вызывать его в следственный отдел криминальной полиции, а навещал прямо здесь.

— Вы все еще чего-то опасаетесь, — заключила Эллин, садясь на заднее сиденье машины. — Хотя, имея такую версию, такое алиби и таких покровителей…

Стив покряхтел в ответ и не стал развивать эту тему.

— О каком это сценарии вы говорили с приезжим джентльменом? — кивнул он в сторону Джерома и включил зажигание.

— Все о том же. Подумываем о фильме.

— Главным героем которого станет «мрачная тюрьма „Рейдер-Форт“»…

— Вас самого такой сюжет не заинтриговал бы?

— Я уже давно и безнадежно заинтригован им. Какие еще трагедии должны будут разыграться, сколько человек погибнуть, чтобы этот ваш сценарий был экранизирован самой жизнью — с убийствами героев, полуудушением свидетелей и абсолютным одурачиванием режиссера?

— Успокойтесь, Коллин. Тот, о котором мы говорим, уже инсценирован. По всем законам криминального искусства: с выносом тел и распеванием гимнов.

— Полностью… инсценирован? Или все еще остались кое-какие неразыгранные сцены? — встревожено поинтересовался Коллин, выруливая на дорогу, ведущую к берегу океана.

— Если вы обеспокоены судьбой собственной роли, ее неясной эпизодичностью, то совершенно напрасно. Свое «Кушать подано» вы уже сказали. Можете вытереть за кулисами пот и вздохнуть. Я никогда не требую от исполнителя большего, чем того требует его роль.

Коллин сурово взглянул на свою попутчицу и еще крепче вцепился руками в руль, словно за спасательный круг. Спустившись к океану, он вел свой трогательно ухоженный черный «мерседес» по серпантину залива к новой части города, у которой, в соседнем заливе, чуть поменьше, располагался рейдерский яхт-клуб.

Сверкающий чернотой лимузин, чинно ползущий по пустынной муаровой ленте шоссе, ассоциировался в сознании Эллин с почти идеальным катафалком, в котором все еще живой покойник доставлял себя к месту погребения.

— Представляю, что теперь будет происходить там, на киностудии, когда они начнут экранизировать этот ваш фильм, — саркастически хмыкнул Коллин. — Знали бы они, что за каждым из героев восстает убиенная автором сценария душа!

— Не вмешивайтесь не в свое дело, мистер Коллин. И вообще, хватит намеков. Что-то вы сегодня слишком разоткровенничались.

Если бы Эллин произнесла это раздраженно, Стив очень легко объяснил бы ее состояние: страх! Однако девица оставалась холодно-циничной, и зеленоватые полузастывшие глаза ее источали гипнотический магнетизм изготовившейся к прыжку кобры.

Коллин вспомнил слова психиатра: «Мисс Грей заражена бациллой цинизма, что, в соединении с ее гениальной изобретательностью и абсолютным отсутствием таких основ человечности, как совесть, богобоязнь и страх перед земным возмездием, превращает ее в сущего дьявола». Он прав. Другой, на месте доктора, мог бы выразиться и покрепче, что тоже вполне простилось бы ему.

— Эй, парень, забрось-ка сюда швартовый конец!

Метис лет пятнадцати — коренастый и не в меру раскормленный — лениво приблизился к швартовой тумбе и сорвал с нее петлю каната. Проделал он это с потомственной небрежностью профессионала. Эллин проследила, как, подтягивая канат, Коллин старательно укладывает его на корме яхты и, лишь когда он управился с этим, буднично поинтересовалась:

— Мы что, отчаливаем?

— Океан сегодня спокойный.

— Но о выходе из бухты речи у нас не было, — в голосе девушки по-прежнему не слышалось ни тревоги, ни решимости прекратить это плаванье в самом его начале.

— Я всего лишь продемонстрирую, как работает двигатель. Сами убедитесь, что яхта наша хоть и не королевских кровей, но штурвала слушается и волну встречает с истинно аристократическим достоинством. И потом, это мой последний выход в океан. Тем более что мне повезло: выход этот состоится в обществе прекрасной женщины…

— Но должна вам заметить, что вы так же невыразительно смотритесь в роли капитана, как и я — матроса. А вот яхта действительно впечатляет. Я ожидала видеть нечто более скромное. Как считаете, если попытаться перегнать ее к южному побережью Франции, она выдержит такой переход?

— Южное побережье Франции… Французская Ривьера… — с мечтательной грустью ухмыльнулся Коллин. — Как теперь все это далеко и недостижимо. Как неумело мы выстраиваем свою жизнь. Неумело и небрежно.

— Попытаюсь учесть ваши ошибки, мистер Коллин. Будь вы не столь изжеваны своей болезнью, мы еще провели бы с вами на этой яхте немало прекрасных дней. Независимо от того, курсировала бы она у берегов Рейдера или у берегов Корсики. Судя по всему, вы были импозантным мужчиной, а, мистер Коллин? — призывно откинулась она на увенчанный латунной пластиной борт «Кассандры».

Ничего не ответив, Стив поднялся в капитанскую рубку и вскоре, взревев двигателем, яхта отошла от пирса. Осторожно проведя ее между тесно сгрудившимися в узком заливе яхтами, моторками и парусными рыбацкими челнами, Коллин нацелил свою «каравеллу» на пролив, соединяющий бухту с океаном.

Волн не было. Водную гладь оживляли лишь легкие сине-зеленоватые гребешки ряби, возникающей не под дуновением ветра, а при глубинном дыхании океана. Самое время для прогулки.

Внешне Эллин выглядела совершенно спокойной. Однако в душе уже тлели угли черного предчувствия.

Стоя в дверях рубки, Эллин посматривала то на проходящий на траверзе огромный сухогруз, то на сосредоточенное, почти отрешенное лицо Коллина, и еле сдерживала себя, чтобы не воспротивиться выходу «Кассандры» за пределы бухты. Впрочем, ей все еще казалось, что «капитан» вот-вот повернет яхту к берегу. К тому же срабатывало любопытство.

— Вчера у меня в кабинете раздался неожиданный телефонный звонок, — ожил Коллин именно в ту минуту, когда Грей решительно настроилась потребовать от него развернуть яхту. — Из Сан-Франциско.

— Там заинтересовались судьбой Шеффилда?

— Наоборот, вашей.

Хотя Эллин и выдержала небольшую паузу, однако майору показалось, что думала она вовсе не о звонке из Сан-Франциско и, скорее всего, — вообще пребывала в сладостном бездумии.

— И кто же этот любознательный? — вкрадчиво спросила она из глубины этого своего бездумия.

— Доктор Вермейль.

— Вермейль? Ах, доктор Вермейль!.. — Мгновенно посеревшее лицо Эллин приобрело очертания азиатской маски, все черты его заострились, покрылись налетом жестокости. — Представляю себе, что это была за беседа.

— Странная, скажем так.

— Вы уже передавали кому-нибудь ее смысл?

— Пока нет.

— Не употребляйте в этом контексте слово «пока».

— Пока не буду употреблять.

— В общем-то, вы тоже не должны были слышать все то, что молвил этот старый маньяк.

«Теперь она жалеет, что не расправилась со мной, как с Эвардом или Согредом, — сказал себе Коллин. — И кто знает, не вынашивает ли мысли убить меня прямо здесь, на борту? Но я не предоставлю ей такого наслаждения».

— Вынужден был выслушать его. Такие звонки раздаются нечасто.

— Только раз в жизни, можете в этом не сомневаться, — откровенно пригрозила Эллин. — Так что же он поведал?

— Спрашивал, как вы себя ведете. А еще сказал, что вы тоже были его пациенткой. Совершенно уникальной. И что он хотел бы заполучить вас вновь. И что моя дочь числилась вашей лесби-партнершей. Кстати, я не поверил ему.

— О да, ваша дочь не могла быть «сексуальной извращенкой», правда? — въедливо оскалила зубки Эллин. — Кто угодно, только не ваша дочь.

— Она могла быть кем угодно. Судя по тому, что мне приходилось слышать о ней, Кэтрин могла поддаться какому угодно соблазну. Я никогда не идеализировал ее. Как, впрочем, и ее мать.

— Да уж, семейка у вас…

— Но вы-то, с вашим кавалерийским наскоком на мужскую часть острова Рейдер, тоже мало похожи на лесбиянку, — миролюбиво продолжил свою мысль Стив Коллин.

— Тем не менее одно время пресыщалась этим предостойным занятием, — неожиданно признала Грей. Коллин давно заметил, что поведение этой леди предсказаниям и прогнозам не поддается. — Правда, при этом я не отказывала себе в удовольствии провести ночь-другую и с мужчинами. Если только чувствовала, что передо мной действительно мужчина, а не нечто мужеподобное.

— В таком случае, все остальное, о чем поведал доктор, тоже правда.

— Например, что ваша Кэтрин сошла с ума только потому, что я донимала ее своими сексуальными домогательствами?

— Что-то в этом роде.

— Откуда ему было знать, что это Кэтрин сделала меня своей сексуальной партнершей, а не я Кэтрин.

— Неужели действительно?.. — не договорил Колин, растерянно пожимая плечами.

— Я всего лишь пыталась увлечь ее своими «сценариями», или спектаклями, можно сказать и так.

— Спектаклями, поставленными на сцене жизни, — еще более примирительно кивнул исполняющий обязанности начальника тюрьмы.

Стая чаек спикировала прямо на яхту, словно стая оракулов, предупреждающих о трагичности их плавания. Когда уцелевшие птицы все же сумели взвиться ввысь, Эллин провела их взглядом, полным презрения.

— Видите ли, мистер Коллин, коль уж мы решили быть откровенными друг с другом… Свой первый киносценарий я написала еще в четырнадцать лет, будучи воспитанницей детского приюта. Это было не ахти какое творение, но обладало одним несомненным достоинством: в основу его была положена святая правда из жизни нашего приюта. В нем, в сценарии, как и в жизни, было много жестокости.

— Как и в жизни, — задумчиво подтвердил Коллин.

— Однако просмотревший его режиссер решил, что это слишком жестоко и что «в жизни так не бывает». Читая его приговор, мы с Кэтрин от души посмеялись. Откуда этому киношнику было знать, что многие сцены я стеснительно смягчала, поскольку стыдно изображать их такими, какими они происходили в нашем богоугодном заведении. Стыдно и больно. В то же время фильмы, которые приходилось видеть, совершенно не устраивали меня. Особенно раздражали ленты, поставленные по мотивам классики: затянутые, превращенные в великосветскую говорильню и банальные декларации по поводу любви, социальной справедливости, морали и прочей муры.

— Вам казалось, что все это: любовь, социальная справедливость, христианская мораль — слишком несерьезно и неестественно?

— Просто убеждена, что жизнь значительно жестче, и выглядит куда более жестокой, нежели это отражено в классике. К тому же я приучена воспринимать жизнь в самых крайних, почти сатанинских ее проявлениях.

Заслушавшись, Коллин на какое-то время совершенно забыл о штурвале. Точно так же, как Эллин перестала обращать внимание на то, что «Кассандра» уходит в открытый океан. Правда, пока что яхта двигалась вдоль побережья Рейдера, но вскоре оно должно было закончиться.

— И тогда я решила, что буду сама сочинять такие сценарии, с такими коллизиями, каких еще не встречалось ни в одной киноленте. А поскольку экранизировать их никто не собирался, то, как верно выразился доктор Вермейль, пришлось ставить их в виде спектаклей на подмостках самой жизни. О, это были неповторимые «постановки», во время которых весь наш «Приют всех святых великомучениц» — это ж надо было придумать такое идиотское название для девичьего приюта сирот! — буквально содрогался от удивления и ужаса.

— После одной из таких «постановок», когда вы довели до попытки самоубийства преподавательницу математики, вас вынуждены были направить в психиатричку. И только это спасло вас от знакомства с уголовным кодексом.

— Я пробыла там совершенно недолго. С таким же успехом туда могли поместить большую часть наших воспитанниц-великомучениц. Мое заточение не делает чести ни педагогам, ни самому приюту.

— Осмелюсь заметить, что вас продержали там ровно столько, сколько понадобилось, чтобы спасти от тюрьмы для несовершеннолетних.

— Вы педант, мистер Коллин. Но доктор, эта скотина, попросту оболгал меня, — ничуть не возмутилась Эллин.

— Доктор здесь ни при чем. Относительно психиатрички я высказал свое собственное предположение. И думаю, что оно недалеко от истины.

— Не знаю, не знаю. Вполне возможно, что директор приюта действительно пытался уберечь меня от неприятностей. Но не потому, что слыл таким уж мягкосердечным. Просто он боялся.

— Вашей мести?

— В какой-то степени. Что проболтаюсь насчет того, что в пятнадцать лет стала его любовницей. Кому-то же пришло в голову назначать директором девичьего приюта мужика!

Коллин достал белоснежный, хотя уже довольно измятый, платочек и вытер вспотевший лоб.

— Очевидно, вы его спровоцировали.

— Не я, а ваша дочь. Которая стала его любовницей еще раньше. А потом, когда поняла, что надоела ему, подставила меня. Она это умела. В деле организации сексуальных развлечений Кэтрин слыла непревзойденной авантюристкой.

— Вы могли бы и пощадить ее отца, мисс Грей.

— Она никогда не считала вас своим отцом. И если я до сих пор не объяснила, за кого Кэтрин принимала вас и как отзывалась, то лишь потому, что щажу ваши нервы, вашу старость и, если хотите, диагноз. А что касается Кэтрин Астор… Кстати, вам известно, что в этом приют-борделе она значилась именно под этой фамилией?

— Под фамилией отчима, — кивнул Коллин.

— …Так вот, что касается Кэтрин Астор… Такие понятия, как жалость, пощада или хотя бы снисхождение, были ей попросту неведомы.

— Господи, когда же прекратятся чудеса Твои неземные! — Коллин бросил штурвал и вознес дрожащие руки к небу. К своему удивлению, Эллин поняла, что это не игра: он и в самом деле чувствовал себя потрясенным всем тем, что услышал от нее. — Вы сумели выплеснуть на меня все, или еще что-то приберегли?

— Вы сами заставили меня решиться на эту гнусную исповедь.

— Исповедь?! Исповедью здесь и не пахло. Зачем вы подались вслед за ней в Штаты? Не будь вас, Кэтрин наверняка выкарабкалась бы из психиатрички.

— Все университетские годы мы тоже провели вместе. Жили в одной комнате, спали — уж извините, в большинстве случаев, в одной постели. Нередко делили одного парня. У нас существовал джентльменский уговор: любого мужика, как бы он ни нравился кому-то из нас, — на двоих. А поскольку внешне мы немного были похожи, доходило до того, что иногда подменяли друг дружку во время свиданий.

— Значит, содержали вас, лично вас, мужчины?

— И Кэтрин они тоже содержали. Что вас так удивляет, мистер Коллин? У меня не было раскаявшегося папаши-тюремщика, отчима-бизнесмена и матери полупроститутки-полуфотомодели. Но и Кэтрин на жизнь не очень-то хватало. Оплачивать учебу очень часто приходилось из тех денег, которые мы вместе зарабатывали. Все тем же, классическим способом… но честно зарабатывали.

Тем временем яхта достигла Западного мыса, за которым береговая линия круто уходила на север. У Коллина не было намерения и дальше тащиться вдоль берега, но, непривыкшая к морским путешествиям, да к тому же на небольшом суденышке, женщина потребовала, чтобы он вернулся в порт. В ответ Стив улыбнулся той мрачной улыбкой, в которой четко прочитывался категорический отказ подчиниться воле пассажира. И лишь после настойчивого увещевания он согласился вновь повести «Кассандру» вдоль берега, обещая совершить «кругосветное» путешествие.

— Очень жаль, что этот разговор состоялся только теперь, — вернул Коллин их общение в более спокойное русло. — Сразу многое прояснилось.

— Что, например? — неохотно отозвалась Эллин, понимая, что Стив умышленно провоцирует ее на продолжение разговора.

— Ну хотя бы то, что вы действительно не моя дочь.

— Ваша дочь?! Что вы несете, мистер Коллин? С какой стати? Я — ваша дочь?! — почти истерически расхохоталась Эллин. — С чего вдруг вы решили, что мы с вами в родстве?!

— Можете поудивляться моей наивности, но иногда мне казалось, что под видом адвоката Эллин Грей прибыла Кэтрин Астор. Внешне вы, говорят, действительно похожи и, поди, знай, кто из вас чей адвокат. Особенно усилилось мое подозрение после беседы с доктором Вермейлем, искавшим здесь, на острове, именно ее, Кэтрин Астор.

— «Страдающей манией перевоплощения» — так соизволил выразиться этот обезумевший калифорнийский маньяк?

— Мягче, а потому точнее: «Обладающей гениальной способностью внутренне перевоплощаться во всякого, кто пленит ее своим демонизмом». Кажется, в таком духе, если только я ничего не напутал. Вы-то как раз способны пленить демонизмом, разве не так?

Эллин задумчиво смотрела на проплывающие мимо скалистые островки, образующие некое подобие лагуны, и, казалось, не слышала его слов. Стив уже совсем было смирился с этим, но она вдруг спросила:

— Сожалеете, что ваше предположение не подтвердилось?

— Теперь уже дело не в сожалении. Окажись вы моей дочерью, я имел бы больше права осуществить то, что задумал.

— Жалеете, что завещали мне свое состояние? Понимаю, с вещами трудно расставаться, даже уходя в могилу.

— Я завещал его то ли как дочери, то ли как адвокату и подруге дочери, которая много для нее сделала. И оставим эту тему.

— О чем же будем говорить? Долго ли я собираюсь пробыть в теле, — в душе, духе или черт его знает, как бы поточнее выразиться, — вашей дочери?

— А действительно, долго ли?

— Всю жизнь. Все равно ни в Канаде, где мы учились и растрачивали самые безумные годы, ни в Штатах, ни, тем более, здесь, во Фриленде, Кэтрин Астор от Эллин Грей никто не отличит. Даже отец Кэтрин. Любопытная ситуация, правда?

— Шеффилд тоже не знал о том, что вы были пациенткой Вермейля?

— Шеффилд? — Грей сняла свою революционную кепочку и, запрокинув голову, подставила лицо едва пробивающимся сквозь туманную пелену поднебесья лучам солнца. — Скорее всего, догадывался. Но делал вид, что это его не интересует. Точно так же, как я, создавая сюжетные разработки его рассказов и романов и не получая за это ни славы, ни достаточно много денег, словом, ничего, кроме «постельного довольствия», делала вид, что все идет как надо. Таковыми были наши игрища.

— Да уж, действительно «игрища», — протянул Коллин, и вдруг, словно спохватившись, взглянул на часы. — Вот только все это в прошлом. Игрища, грехи, змеиные укусы… Ни на что из этого времени у нас уже не осталось.

— У вас, — уточнила Эллин. — Но кое-кто, наоборот, помышляет о том, как бы заставить это проклятое время работать на свою жизнь, которую только-только…

— У нас, Эллин, у нас, — упрямо подчеркнул майор, не дослушав ее.

Грей встревожено посмотрела на Коллина и, выглянув из рубки, словно опасалась, что на судне есть еще кто-либо, кроме них, вновь перевела взгляд на стоящего у штурвала майора.

— Что вы хотите этим сказать, мистер Коллин? — приглушенным, осипшим голосом проговорила она.

— Не сказать, а спросить. И вы должны ответить мне по святой библейской правде.

— Скорее всего, я подумаю, стоит ли мне вообще продолжать разговор. Так что там вы говорили о времени, тюремщик Коллин?

— О времени я сказал так… вообще. С философским подтекстом, которому вы в своих, поставленных на «студии жизни» драмах тоже подвержены. Куда и почему исчезла моя дочь? Вы убили ее?

— Ваши слишком запоздало распустившиеся отцовские чувства трогают меня еще меньше, чем трогали Кэтрин Астор. Поэтому старайтесь не топтаться по их лепесткам.

Коллин тяжело вздохнул и покачал головой:

— И все же они, эти чувства, «распустились», как вы говорите. Я хочу знать правду. Вы убили ее? Почему молчите? Мы с вами натворили столько грехов, что от того, что я узнаю подробности еще одного убийства, мое отношение к вам уже не изменится.

— Ваше завещание осталось дома?

— Вывернуть карманы?

— Как только вернемся, вручите его мне.

— В нем предусмотрено все, кроме яхты, — как-то слишком уж поспешно объяснил Коллин.

— Из этого следует, что яхта принадлежать мне еще не может?

— Она принадлежит тому, ради кого создана — океану.

— Поэтично.

— К этому мы еще вернемся. Если успеем. Так все же, что с Кэтрин Астор?

«Как-то странно ведет себя этот полумертвец, — еще больше насторожилась Эллин. — Того и гляди, затянет какую-то пиратскую песню и прикажет поднять „Веселый Роджер“».

— Она бежала из лечебницы, в которую попала уже в пятый раз. Правда, в той, где доктор Вермейль, она оказалась впервые. Но это не столь важно: в свое время Вермейль имел удовольствие общаться с ней в качестве консультанта.

— Все имеет значение, все… — предрассудочно возразил Коллин, однако девушка не придала этому значения. — Так вы убили ее? Скажите хотя бы «да» или «нет». Этого будет достаточно. Не опасайтесь: я не наброшусь на вас в гневе.

Эллин снисходительно простила ему это заверение.

— На ваш вопрос нельзя ответить однозначно, — спокойно объяснила она. — Кэтрин примчалась в Сан-Франциско, поскольку слишком истосковалась по мне как лесби-партнерше. По крайней мере, так она объяснила свое появление на Западном побережье.

— В каком она была состоянии?

— Если скажу, что в состоянии взбесившейся самки, — это вам что-нибудь объяснит?

— Думаю, что да, — мрачно предположил Стив Коллин. Его неприятно поражало то обстоятельство, что за все время их знакомства Эллин так и не нашла возможности и повода сказать хоть что-нибудь приятное о дочери.

— Но выдержать ее присутствие сумела только три дня. С каждым часом она становилась все несноснее.

— В каком смысле?

— Во всех мыслимых смыслах. Начиная с ее сексуальной навязчивости.

Коллин поморщился и тотчас же схватился рукой за подреберье. Трудно было понять: то ли он действительно морщится от боли, то ли пытается таким образом скрыть раздражение.

— И что же последовало дальше?

— Последней ее прихотью стало наше перевоплощение.

— Кого в кого?

— Меня в нее, и наоборот.

— О Господи! Зачем это понадобилось вам?

— Не мне, только ей. Вашей дочери очень хотелось быть мужчиной, влюбленным в нее саму.

— Ни черта не могу понять.

— И вряд ли поймете. И вообще, стоит ли вам стремиться понять такое? Важно знать, что ваша дочь, Кэтрин Астор, пыталась перевоплотиться в мужчину, в нее же и влюбленного. По ее сумасшедшему, в полном смысле этого слова, замыслу я должна была перевоплотиться в нее, Кэтрин, а она — в мужчину.

Коллин вновь помассажировал подреберье и мрачно, сквозь озлобленный стон обреченного, проговорил:

— Это у нее наследственное. Такой же чумной была и ее матушка, царство ей небесное. Буквально через полгода нашей совместной жизни я вдруг обнаружил, что живу не с женщиной, а с сексуальным чудовищем, не знающим предела ни наслаждениям своим, ни темпераменту и изощренности, ни… — в том-то и дело, мисс Эллин — стремлению перевоплотиться в мужчину.

— Вот видите: у вас нет повода ставить мои слова под сомнение.

— Вроде бы все выглядит так, будто повода действительно нет. Но… Впрочем… — нервно заметался майор, не зная, как бы поестественнее вернуться к прерванному рассказу. — Да, о ее матери… Рождение ребенка она восприняла, как трагическое недоразумение. Ее даже лесбиянкой трудно было назвать, поскольку всякий раз она влюблялась в мужчину, как… мужчина. А это, как вы понимаете, уже черт знает что! Потому-то и бежал от нее, как от вырвавшегося из ада Сатаны. А вовсе не потому, что не желал воспитывать свою дочь. Она же вскоре уехала в Канаду и там, как вы знаете, бросила Кэтрин. Затем опомнилась, забрала ее, но только для того, чтобы вновь бросить, теперь уже в Штатах. Однако мы отвлеклись. Опять отвлеклись, — он покрутил штурвал влево, затем вправо, вновь влево. — Как это произошло? Как погибла моя дочь?

— Разве вам до сих пор не известно, как это произошло? — подозрительно сощурилась Эллин.

— Вы не так поняли меня. Как именно она погибла, мне известно: выбросилась из окна квартиры на десятом этаже, в которой вы вместе с ней обитали. Но что толкнуло ее на этот шаг?

— Не забывайте, что речь идет о пациентке психиатрической лечебницы.

— Могли бы и не напоминать об этом. Тем более что, насколько мне известно, вы тоже представляли немалый интерес для психиатров. И представляете сейчас. Так что это не исключает вашей ответственности за свои действия.

— Вы говорите слишком вычурно. Я считала, что вам известны и кое-какие подробности. Именно поэтому до сих пор старались не затрагивать эту тему в наших беседах.

— Их было не так уж и много, наших бесед. Но я действительно старался не касаться некоторых тем, дабы не усугублять наши отношения. И потом я надеялся, что вы сами заговорите об этом. Итак, что там произошло, на Луизиана-стрит, двадцать, в квартире восемьдесят шесть? Если только мне не изменяет память.

Эллин Грей спокойно извлекла из сумочки зеркальце и, внимательно осмотрев себя, пришла к выводу, что никакого косметического вмешательства внешний вид ее не требует. Коллин, правда, заметил, что рука ее дрожит. Но Стиву показалось, что таким образом девушка хотела удостовериться, что собеседник не обнаруживает на ее лице каких-либо признаков смущения. Вроде бы все о’кей.

— Видите ли, мистер Коллин, вам лучше было бы поинтересоваться подробностями у полиции Сан-Франциско. Сухой язык протокола показался бы вам менее оскорбительным, нежели пересказ подруги вашей дочери, которая в ваших глазах тоже как бы делит вину за ее гибель.

— Можете не сомневаться: делит.

— Разве что вместе с вами, па-па-ша…

Эллин положила зеркальце в сумочку и развела руками:

— Впрочем, если вы так настаиваете… Могу осчастливить одной пикантностью. Прежде чем выброситься из окна, ваша дочь Кэтрин Астор пыталась изнасиловать какую-то девчушку из соседнего дома, которая и раньше тянулась к ней, и которую Кэтрин нетрудно было заманить в свои апартаменты.

— Изнасиловать девчушку?!

— Лет шестнадцати. Развращение подобных младенцев, как вы знаете, не поощряется ни в одной стране мира.

— Какую чушь вы несете, мисс Грей?! Как это она могла «пытаться изнасиловать… девчушку»?!

— Вас интересуют сугубо физиологические подробности такого действия или же его моральный аспект? Если физиологические, то придется просветиться по специальной литературе, посвященной проблемам сексуальных меньшинств. Или же проблемам сексуальных извращений — как вам будет удобнее. Что же касается моральных аспектов, то я не намерена обсуждать их с отцом погибшей. Это не по мне. Впрочем, об этом сексуальном теракте Кэтрин Астор полиции тоже известно не многое.

— Мне-то казалось, что полицейские стесняются посвящать меня в подробности.

— Домовладелица сделала все возможное, чтобы замять инцидент в самом его истоке. И понятно, почему: дабы не оказаться героиней очередного скандала. В ее бизнесе это совершенно ни к чему. Родители девчушки вначале попытались было возмутиться, но потом решили, что иметь дело с покойницей — не самое достойное занятие. Зато вопросов у полиции относительно их дочери может возникнуть великое множество. Вам, как тюремщику, известно это не хуже, чем любому адвокату.

Коллин тяжело вздохнул и отвел взгляд. Ему ничего не оставалось, как простить ей «тюремщика».

Где-то далеко на западе сгущались тучи, однако над остальной видимой частью океана по-прежнему сияло солнце, и, как всякому мореплавателю, Стиву Коллину хотелось верить, что до грозы и шторма дело не дойдет.

— Скажите, после гибели Кэтрин Астор кто-либо был приглашен на опознание?

— Естественно. Хозяйка. И конечно же я. У вас возникли какие-то сомнения относительно личности погибшей?

— Ничего конкретного.

— Кроме?..

— Кроме сугубо отцовского предчувствия.

— В наше время оно, как правило, обманчиво. Все наши инстинкты давно погибли, превратив нас в бездушных технократов. Тем не менее снова выражаю свое сочувствие, мистер Коллин. Хотите спросить еще о чем-то?

— На этот раз я надеялся услышать нечто более конкретное, — только и сказал он. — Слишком уж насторожил звонок доктора Вермейля.

— Понятно, что этот маньяк не прочь был бы засадить меня в психушку вместо вашей дочери.

— Если верить доктору Вермейлю, он имеет для этого все основания, — отомстил ей отец Кэтрин. — И твердо намерен возобновить знакомство с вами.

— Не обольщайтесь, я не доставлю ему такого удовольствия. — Эллин вкрадчиво улыбнулась и, неожиданно резко оттеснив Коллина, завладела штурвалом. — Я не провидица, мистер Коллин, хотя и нахожусь на борту «Кассандры»… Но все же уверена, что наше свидание с доктором Вермейлем в ближайшие годы не состоится. Так и передайте ему при случае. А еще предупредите, что в его интересах, чтобы наша встреча состоялась как можно позже. С некоторых пор я не терплю, когда кто-то пытается навязываться мне. Агрессивность усугубилась после знакомства именно с доктором Вермейлем. Так уж случилось.

Несколько минут Эллин пыталась развернуть яхту носом к удаляющемуся берегу Рейдера. Но то ли «Кассандра» плохо слушалась руля, то ли у женщины не хватало сил, а может, слишком уж подвержено было это суденышко линиям судьбы их троих: Коллина, Грей и Кассандры, — но это ей не удавалось. Тем не менее Эллин продолжала упорствовать.

— Вы бы все же помогли мне, мистер Коллин. Несмотря на все свои диагнозы.

— Поздно, мисс Грей. Слишком поздно… думать о возвращении к берегу, — молвил Коллин. Что, однако, не помешало ему грубовато вернуть штурвал себе. — Это уже ничего не изменит. Наше время истекло.

— О чем это вы?

— О том, что на все земные дела у нас остается не более двадцати минут.

Их оставалось чуть более тридцати, однако Коллин решил не давать Эллин никаких оснований для надежды.

Только теперь Эллин Грей наконец все поняла. То, по поводу чего до сих пор у нее возникали лишь смутные подозрения, представало теперь перед ней жестокой реальностью. Оказывается, заманив ее на яхту, Стив Коллин «предавал себя океану», как, рано или поздно, предают себя этой дикой стихии все обитатели Последнего Пристанища. Таковы традиции острова Рейдер.

Этот погребальный смокинг, задумчивая отрешенность взгляда и вообще все поведение заместителя начальника «Рейдер-Форта» свидетельствовали, что он намеревается уйти из жизни, придерживаясь традиции первопоселенцев острова — добровольно и со всем присущим ему мужеством.

— Что это вы надумали, мистер Коллин? — встревожено спросила Эллин, вперив свой неподвижный змеиный взгляд во владельца яхты. — Вы что, не расслышали моего вопроса?

Коллин продолжал стоять, вскинув подбородок и глядя куда-то в даль, в горизонт океанского поднебесья, в никуда. Он уже весь пребывал где-то в неопределенном далеке — между жизнью и смертью, еще не на том свете, но уже и не на этом, — вернуть из которого его теперь крайне сложно. Если только вообще, в принципе, возможно.

— Какого дьявола вы уставились черт знает во что, когда с вами говорит женщина?!

— Что вы еще хотите услышать от меня, мисс Грей?

— Это прогулочная яхта, или ладья с мертвецами? — вот, что я хочу услышать.

— Ладья, — процедил Коллин сквозь стоически сжатые губы.

— Прекратите блефовать! Обе мины вы заложили под моторку Кроушеда. У вас их было только две.

— Три. Одну пришлось попридержать. На всякий случай. Для себя.

— Это правда? — перехватило дыхание Эллин. — Действительно приберегли?

— Очень скоро вы в этом убедитесь. А пока давайте помолчим. А еще лучше — помолимся.

— Но если вы и приберегли эту мину — то для себя. Для себя, ты, старый идиот! Какого дьявола ты заманил меня на это корыто?!

— Вы не должны вернуться на землю, Эллин, — предельно вежливо и столь же предельно твердо объяснил Коллин. Оскорбительный тон девицы не произвел на него никакого впечатления. — Она создана не для вас. Не для таких, как вы. Через несколько минут вы погибнете. Уйдете в небытие вместе со мной. Это решено.

Эллин ждала именно такого ответа, тем не менее вновь замерла, потрясенная подтверждением того, что яхта и в самом деле заминирована.

— Это кто же не должен вернуться? — едва слышно проговорила она, извлекая слова из рассохшейся гортани. — Я? Послушай, ты, мерзавец! Я вернусь на нее даже из преисподней. Ибо как раз теперь я и собираюсь пожить на ней в свою волю и по-человечески. В свою волю, ты понял меня? Где эта чертова мина?

— Поздно, Эллин, — поиграл желваками тюремщик. — Если честно, я надеялся, что вы — действительно моя дочь. И считал, что не только имею право избавить от вас мир людей, но и обязан сделать это.

— То есть вы с большим желанием убили бы свою дочь?!

— С большой ответственностью. Но и от вас, Эллин Грей, мир сей тоже следует избавить.

— Что вы имеете в виду? — попыталась взять себя в руки Эллин, заметавшись по тесноватой рубке, словно змея.

— Вы слишком страшны для этого мира, слишком изобретательны и жестоки. Ни одна психиатрическая лечебница, ни одна тюрьма не способны ни излечить вас, ни изолировать.

Этого стерпеть Грей уже не смогла. Налетев на Коллина, она ударом плеча отшвырнула его от штурвала и, мельком осмотревшись, начала поворачивать яхту влево, к базальтовой вершине небольшого скалистого островка. Суденышко меняло курс долго и неохотно. Нос его неуклюже зарывался в пенистую волну и все время отворачивал вправо. Нацеленная на гибель и проклятие, «Кассандра» уже не желала возвращаться к Рейдеру, избегая всякой тверди, уходя в океан, словно возродившийся из мглы веков Летучий Голландец.

— Помогите же! — наконец не выдержала Эллин этой схватки с волнами и обреченным судном. — что вы замерли, словно истукан?

— К чему все эти усилия?

— Что значит «к чему»?! Мы еще можем спастись! — в отчаянии крикнула Грей.

— Нас уже нет.

— Плевать мне на эту вашу философию! Мы все еще живы! Помогите же, черт возьми!

Вместо того чтобы броситься ей на помощь, Коллин опустился на колени и молитвенно уперся лбом в переборку. Эллин не могла понять, что он там бормочет про себя. Да и не старалась прислушиваться. С большим трудом ей все же удалось направить яхту так, чтобы курс пролегал поблизости от островка, отделенного от Рейдера небольшим, в полумилю, проливом.

— Слышишь, ты! — гневно крикнула Грей, чувствуя, что у нее еще есть шанс спастись. — Уйми свою адскую машину! Мне нужно еще несколько минут, чтобы добраться до этого чертового островка! Потом можешь взлетать к своим ангелам!

— Никто не решится умертвить тебя, — чуть приподнял голову Коллин, и теперь слова его были похожи на обращенную к стоящей за штурвалом молитву. — Ни палач, ни провидение. Никто не решится, никто! Это могу сделать только я. Это мой крест, с которым мне и предстоит явиться на Суд Господний.

— Но почему убить?! Почему?! Почему?!

— Потому что я — отец той самой Кэтрин Астор, чей облик ты приняла и чью душу погубила.

— В таком случае, вы не отец — вы зверь. А ваша Кэтрин была еще более страшным зверем, чем я. Чем это вообще можно себе представить.

— Слова уже ничего не значат.

— Несколько дней тому вы завещали мне все свое имущество и счета. А сегодня убиваете?! В чем здесь логика?

— Логика в том, что я намерен избавить этот остров от сатанинского оборотня. Мое завещание было всего лишь исполнением последнего желания обреченной. Вы хотели увидеть себя наследницей, и увидели. Последнее желание — и не более того.

Стив хотел сказать еще что-то, но Эллин не дослушала. Яростно пнув его ногой, она с надеждой впилась взглядом в приближающийся островок. «Не дотянет, — подсказывала ей интуиция. — Яхта взлетит на воздух через несколько минут. До островка не дотянет!»

Слева по борту, посреди голубовато-пенного буруна, показалась шлемоподобная вершина подводной скалы. Чернота ее базальта выигрывала на солнце всего в нескольких метрах от островка.

«В этом и есть твое спасение, — мелькнуло в сознании Эллин. — Ты доберешься до этой скалы, а уж затем — до островка. Дальше будет видно».

Еще раз пнув ногой покорного судьбе Стива Коллина, она резко покрутила штурвал вправо, чтобы яхта не догоняла ее, и, выскочив из рубки, уже не раздумывая, метнулась за борт.

Коллин еще успел выйти на палубу и увидеть, как справа по курсу яхты появились один за другим два акульих плавника. Хищницы, не спеша, рейдируя, шли в сторону судна, явно рассчитывая на добычу.

Коллин желчно рассмеялся. Если бы Эллин спаслась, это было несправедливо. Они вместе вышли в океан и вместе должны были «предаться» ему — в этом сейчас и заключалась для Стива та, высшая, справедливость, с которой он намеревался с легкой душой расстаться с осточертевшим ему миром.

Мобильный телефон его ожил настолько неожиданно, что самоубийца не сразу сообразил, что это за звук.

— Здесь Стив Коллин, — неохотно, скорее по привычке, нежели из потребности услышать человеческий голос, отозвался он, понимая, что звонивший отнимает у него те несколько последних минут, которые следовало бы предаться любованию небесам или молитвам.

— Вас беспокоит доктор Вермейль.

— Кто?! — превратилось лицо Коллина в болезненную гримасу. Единственное, чего ему не хватало, так это звонка некоего психоманьяка.

— Доктор Вермейль, — повторил собеседник, считая, что Коллин не расслышал его имени. — Вы не могли забыть меня, несколько дней назад мы с вами общались. И тогда вы попросили…

— Поторопитесь, доктор, поторопитесь, — нервно взглянул Коллин на наручные часы. Оставалось что-то около десяти минут. Всего-навсего десять минут — на любопытство, на молитвы, на отчаяния и раскаяния, на все, что связывало его с бренным миром.

— Вы попросили навести справки о вашей дочери.

— Так вы узнали что-либо существенное? Что вы тянете? Она жива?

— Можете в этом не сомневаться.

— Ну слава богу! Где она?

— Следует полагать, что где-то неподалеку от вас. На острове Рейдер. Если только не успела покинуть его.

— Что вы валяете дурака, док? Мне сейчас не до шуток.

— Мне — тем более. Еще три дня назад я был уверен, что ваша дочь погибла, выбросившись из окна… Во всяком случае, при ней, как вы знаете, были документы на имя Кэтрин Астор.

— Знаю, док, знаю.

— Потребовалось провести дополнительное расследование с привлечением к нему опытного частного детектива, специализирующегося по поискам исчезнувших людей. Вопреки выводам полиции, мы установили, что на самом деле в тот день погибла подружка и лесби-партнерша вашей дочери Эллин Грей.

«Дева Мария, смилуйся надо мной!» — пробормотал Коллин и, пошатываясь, вышел из капитанской рубки на палубу. Будучи уверенным, что акулы вот-вот растерзают его дочь, он перекрестил ее широким, безнадежно щедрым крестом. Однако Кэтрин не видела этого: высоко взмахивая руками, она уходила все дальше и дальше, демонстрируя прекрасные спортивные навыки плавания.

— Вы не ошиблись, док?!

— Ошибка исключена, мистер Коллин, — голос Вермейля звучал, как из потустороннего мира. Теперь уже только он да еще это суденышко связывали Стива с неуютным обиталищем землян.

— Выводы сделаны, исходя из новейших методов экспертизы. Женщина, пребывающая с вами на острове Рейдер и выдающая себя за Эллин Грей, на самом деле является Кэтрин Астор. То есть вашей дочерью.

— Как жаль, что вы сообщили об этом слишком поздно.

— Попытались бы спасти ее, — понимающе проговорил Вермейль.

— Наоборот, док. Проклял и погубил бы еще раньше.

Вермейль растерянно приумолк, пытаясь осознать молвленное отцом его бывшей пациентки.

— Значит, она так и не решилась открыться вам?

— Почему она так упорно молчала об этом?! Какой смысл ей было скрывать?!

Вермейль тяжело вздохнул и астматически посопел в трубку.

— Вы не расслышали моего вопроса?!

— На него не так-то просто ответить, мистер Коллин. Причин может быть много. Одна из них — та, что более важна для меня, как психиатра… Сейчас ваша дочь и сама уже искренне верит, что она — не Кэтрин Астор, а Эллин Грей. Если помните, я говорил вам о психическом «комплексе оборотня». Так вот, перед нами именно этот случай, в крайнем, суперклассическом его проявлении.

— «Суперклассическом», говорите?.. — машинально пробубнил Коллин.

— Вас это оскорбляет?

— Что вы! Умиляет, — съязвил Стив.

— Она еще ничего не натворила?

— Ответить на этот вопрос не проще, чем на тот, который только что был задан мною.

— Я имею в виду не конфликт с моралью, а конфликт с законом.

Поколебавшись несколько мгновений, Коллин с огромным трудом процедил:

— С законом — нет. И потом, вы забываете, что задаете этот вопрос отцу. Теперь полиция бросится разыскивать ее, чтобы продолжить следствие в связи с гибелью Эллин Грей?

— Вряд ли. У нее стопроцентное алиби: в момент гибели Эллин она находилась в другом конце города, что подтверждено девятью свидетелями. Кроме того, существовала записка самой Грей. Правда, состоящая всего из трех слов: «Ухожу сама. Осточертело». Но какой смысл обвинять самоубийцу в немногословии? И потом, насколько мне известно, матерью Кэтрин была русская эмигрантка.

— Украинка — так будет точнее. Но от Грей я ни разу не слышал ни слова по-русски или по-украински. А моя дочь немного знала оба эти языка.

— Не забывайте, что она пребывает в образе Эллин, которая не чувствовала себя славянкой.

— Опять этот чертов «образ»! Что же могло последовать дальше?

Доктор вновь замялся. Не так-то просто было сказать отцу Кэтрин все то, что он собирался ему поведать.

— Боюсь, как бы она не превратилась в чудовище.

— Я опасаюсь того же, — поразил Коллин доктора рассудительностью своей реакции. — Вернее, опасался.

— Вот видите…

— Что же в конечном итоге заставило мою дочь перевоплотиться в Эллин Грей? Какие внутренние побуждения? Кроме изощренно сексуальных, о которых мы говорили во время нашей прошлой беседы.

— Если отбросить некоторые сугубо медицинские тонкости…

— Причем отбросить напрочь.

— …То двигает ею стремление стать такой же гениальной «постановщицей авантюрных сценариев бытия», каковой была ее подруга, талантливейшей ученицей коей Кэтрин Астор прослыла еще в приюте, а затем полностью определилась в университете. Именно в университете. Еще на первом курсе они обменялись документами.

— Такое мне и в голову прийти не могло, — виновато проговорил Коллин.

— Но если ваша дочь довольно уверенно сумела перевоплотиться в Эллин Грей, то сама мисс Грей страдала от адского раздвоения личности, выдавая себя то за Кэтрин Астор, то за Эллин Грей; убеждая психиатров, что на самом деле она — это не она, а ее подруга; в то время как ее подруга и есть истинная она, Эллин.

Чувствуя, что теряет логическую нить изложения доктора, майор отчаянно покачал головой.

— Все это слишком сложно для меня, — сдавленным голосом признал он.

— Сам понимаю, что человек, пытающийся доказывать нечто подобное, так и просится в руки психиатров. Иное дело, что никому не пришло в голову проверить ее сумасбродную версию. Это уже наша вина. Признаю. Подозреваю также, что ваша дочь всячески угнетала своего двойника-оборотня, пытаясь избавиться от него. Перевоплотившись в Эллин Грей, ваша дочь не могла долго терпеть, чтобы рядом жила, да еще и делила с ней лесбийскую постель, настоящая Эллин.

— Но если вернуться к этому идиотскому обмену документами и личностями… Цель моей дочери ясна, она стремилась перевоплотиться в свою талантливую подругу. Но в чем тогда заключался интерес самой мисс Грей?

— Для Эллин это было условием, при котором она сохраняла свою подругу в качестве секс-партнера. К тому же она, очевидно, опасалась пристального внимания полиции и, в случае необходимости, готова была бросить в жернова закона свою подругу.

— Вполне может быть. Но тогда получается, что на самом деле в лечебнице Сан-Франциско находилась не моя дочь, Кэтрин Астор, а ее двойник, Эллин Грей?

— Если исходить из определения физической идентичности и физической сущности, — то да.

— Ясно. — Коллин мучительно покряхтел и, схватившись рукой за живот, присел, пытаясь погасить испепелявшую его боль. — Для меня очень важно было знать это. Надеюсь, ни вы, ни ваш детектив не станете распространяться об этом перевоплощении?

— Если настаиваете, мы можем отнестись к результатам расследования, как к профессиональной тайне.

— Только вчера я перечислил на ваш счет пять тысяч долларов. Надеюсь, этого хватит на покрытие ваших расходов?

— Вполне, мистер Коллин. Благодарю. Однако смею заметить, что в данном случае мною двигала не столько финансовая выгода, сколько сугубо научный интерес.

— И последний вопрос, который позволю себе задать, — уже едва слышно проговорил Коллин. — Можно было бы вывести Кэтрин из этого состояния?

— «Можно было бы»? Кажется, вы произнесли это в прошедшем времени.

Коллин взглянул на сражающуюся с океаном женщину и, не желая предаваться разъяснениям, в резком, грубоватом тоне исправился:

— Что же ее все-таки ожидает, доктор Вермейль? На аналогичный мой вопрос вы ответили невразумительно.

— Точнее было бы задаться вопросом: «Что ожидает всех нас, кто так или иначе будет соприкасаться с этим чудовищем?» Соединив свой природный цинизм, полное отсутствие какого-либо страха перед ответственностью за поступки, а также способность перевоплощаться в любую яркую личность из своего окружения — со «сценарным талантом» Эллин и ее маниакальной целью бесконечно, всю жизнь, покорять этот мир, подобно тому, как покорял его Тамерлан… Так вот, соединив это, ваша дочь, по существу, превратилась в оборотня-монстра.

— Что, однако, не исключает проявления ее гениальности, — неожиданно заметил Стив Коллин. — И я бы не удивился, узнав, что Эллин стала выдающейся киносценаристкой, владелицей одной из крупнейших в мире издательских компаний или даже президентом Фриленда.

— Можете не сомневаться, она действительно способна стать ими, причем всеми вместе.

— Я рад, что мы понимает друг друга.

— Признаться, мне казалось, что беседа выдастся более трудной.

— Что касается меня, то теперь я могу со спокойной совестью сказать себе: «Ты трижды прав, Стив Колин! И ты не имел права поступить иначе. Ты обязан был избавить мир от этого оборотня».

— Постойте, постойте, мистер Коллин! Что-то я не пойму, о чем это вы.

— Вам этого не понять, док, — полусогнутый от боли, почти агонизирующий, Коллин ступил два шага и, ухватившись свободной рукой за борт, изо всей силы метнул мобильник вслед медленно удаляющейся женщине. Даже мысленно назвать это чудовище именем своей дочери он уже не решался.

Крест, которым Коллин осенил свою блудную дочь на сей раз, явился миру по-отцовски предательским и по-иудиному всепрощающим.

Мощная взрывная волна погибельно швырнула Грей на волну океанскую, но, быстро придя в себя на ее гигантском, поднебесном гребне, женщина оглянулась и увидела вначале оседающий огненно-черный султан взрыва, а затем и плавники находившихся теперь буквально в нескольких метрах от нее акул.

— И все же я прокляла этот мир и отреклась от него раньше, чем он проклял и отрекся от меня! — самодовольно бросила в лицо своему отцу, человечеству, океану и самой смерти.

С одинаковым презрением окинув взглядом разверзшиеся останки яхты и тела закруживших вокруг нее акул, словно бы устроивших турнир на право растерзать свою добычу, Эллин с ненавистью сплюнула солоноватую горечь страха и, как ни в чем не бывало, уверенно поплыла дальше.

Так и не решившись напасть на Эллин, раненные обломками, оглушенные, истекающие кровью, акулы пристроились позади нее и зловещим эскортом сопровождали до самого островка.