«Я родился 15 июля 1870 года в маленьком степном городке Западной Сибири, городе Кургане, выросшем за последние перед войной десятилетия в крупный центр сибирского маслоделия, торговли хлебом и другими сельскохозяйственными продуктами. Детство протекало большей частью в деревне, на берегах Тобола, Ишима, Туры. Этому, а также идеальной семейной обстановке я обязан крепким здоровьем, которое помогало без большого ущерба переносить превратности последующей жизни», — писал Красин в автобиографических заметках.

Заметки были написаны в 1924 году по настоянию Истпарта — Комиссии по истории Октябрьской революции и ВКП(б), которая, по словам Красина, преследовала его «как неотступный кредитор». Характерен этот финансовый термин, как и то, что в первых же строках воспоминаний он пишет о маслоделии и торговле хлебом. О деньгах, расходах, ценах на товары и тому подобных предметах он упоминал всегда — от детских писем родителям до переписки с близкими в финале жизни. Это говорит не о скаредности, а о деловой натуре прирожденного инженера, предпочитавшего лирике цифры и факты. Часто его, ценившего время и деньги, называли «русским европейцем», но вместе с тем он был истинным сибиряком, сильным, щедрым и размашистым, мерившим всё громадными пространствами родного края.

Фамилия Красин не слишком распространена, но с давних пор известна по всей России. Происходит она от слова «красный», то есть «красивый» (рифма «Красин — прекрасен» преследовала нашего героя от юности до Маяковского, который ее прославил), встречалась у крестьян, купцов, священников. Нередко ее носили евреи, поэтому к ним порой причисляют и нашего героя (а известного диссидента 70-х Виктора Красина без всяких оснований считают его внуком). Судя по тому, что предки Красина получили эту фамилию еще в XVIII веке, они были не крестьянами, а представителями привилегированного сословия — дворянского или духовного. Первым известным из них был Василий Ефимович Красин, приехавший в Сибирь в конце указанного столетия. Брат Леонида Герман Красин сообщал, что он происходил «из дворян Орловской губернии», но его служебный формуляр содержит другую информацию — «выходец из духовного звания». В том же формуляре можно найти дату его рождения — 1769 год. Вскоре после открытия в 1783 году Санкт-Петербургской учительской семинарии Василий поступил в нее и, отучившись четыре года, получил диплом учителя народных школ без уточнения предмета. О его месте рождения ничего не известно — возможно, это и правда была Орловская губерния, хотя она, как и другие губернии, была создана только в 1796 году.

^{Супруги Красины — Борис Иванович и Антонина Григорьевна. [ГАРФ]}

По распределению Василий Ефимович попал в Колывань — только что основанный на Сибирском тракте город (ныне поселок) недалеко от нынешнего Новосибирска. Там он преподавал в местном народном училище «рисовальное искусство», но скоро как один из немногих грамотных людей в тех краях был взят на чиновничью должность. В конце 1790-х годов он в довольно высоком чине коллежского асессора служил в канцелярии Комиссии об учреждении училищ в Тобольске. В 1804 году его карьера претерпела новый поворот: уйдя со службы, он был выбран на три года судьей Красноярского уездного суда. После этого он вернулся из Красноярска в Тобольскую губернию и был назначен городничим в ее крупнейший город — Тюмень. Это говорило о немалом авторитете, которым экс-чиновник, не достигший еще 40 лет, пользовался в губернских учреждениях. Известно, что городничие в то время назначались в уездные города из отставных чиновников и ведали городской администрацией и полицией. В 1812 году Красин был переведен на ту же должность в другой город той же губернии — Ишим. Там он получил взыскание «за нехватку соли в государственных запасных магазинах». В 1817 году Василий Ефимович оставил службу, женился и стал отцом двух сыновей; больше о нем ничего не известно.

В семье Красиных родоначальника помнили плохо; Герман Борисович в воспоминаниях ошибочно называет его Василием Ивановичем и пишет, что он был городничим в Тюмени в 1825 году. Как бы то ни было, его старший сын рано умер, а младший, Иван, пошел по стопам отца, став судебным чиновником, а потом и судьей в Тобольске. Герман Красин пишет: «Мы застали его еще в живых, вполне бодрым, но уже малоработоспособным, жившим вместе с нами на иждивении отца, причем первое время он служил у него же в качестве „писца“». От жены (вероятно, тоже рано умершей, поскольку внуки о ней ничего не знали) у него был единственный сын Борис, родившийся в 1846 году в Тобольске.

В советских биографиях Красина всегда писали, что он происходил из семьи мелкого чиновника, да и Герман отмечал, что их отец «служил в городе Кургане на маленькой административной должности». Это было не совсем так: порой Борис Иванович занимал должности весьма значительные, и вообще его жизнь, как и у его деда, была полна перепадов и перемещений. Поступив в Тобольскую гимназию, он ушел из шестого класса по болезни (врожденный порок сердца), а в 1864 году подал губернатору прошение об определении его на чиновничью службу. В июне того же года он поступил в штат губернского правления, а в феврале 1867 года был переведен столоначальником (то есть начальником отдела) в Курганский окружной суд. Но уже в июне его должность сократили, и молодой чиновник остался без места. В январе следующего года ему предложили перейти на полицейскую службу, которой он посвятил с тех пор почти всю жизнь.

^{Курган в конце XIX века. Открытка}

Сначала Борис Иванович был назначен надзирателем Курганского полицейского управления. Очень скоро, 11 ноября 1867 года, он обвенчался в городской Троицкой церкви с купеческой дочкой Антониной Григорьевной Кропаниной. Те же советские биографии именуют ее «крестьянской дочерью», в чем нет большого лукавства: дед новобрачной и правда был крестьянином, но отец в 1856 году вступил в купеческое сословие и владел самой большой в Кургане скобяной лавкой. 5 июля 1869 года у молодых супругов родился первенец Глеб, который уже 22 сентября умер «от поноса», как тогда простодушно писали в документах.

Следующий сын родился 15 июля 1870 года и вскоре был окрещен священником о. Василием (Гвоздицким) в той же Троицкой церкви. В метрической книге Тобольской духовной консистории можно прочитать: «Леонид, родился 15 , крещение 19 июля. Родители его: Курганского Полицейского Управления надзиратель Борис Иванович Красин и законная жена его Антонина Григорьевна , оба православные. Восприемники: Смолинской волости крестьянин Александр Яковлевич Карпов и купеческая жена Параскева Константиновна Пономарева».

* * *

Жители Кургана до сих пор гордятся Леонидом Красиным как самым знаменитым местным уроженцем. В городе ему установлен памятник, его именем названы улица и площадь. К моменту его рождения Курган уже почти сто лет имел городской статус

(с 1782 года), но проживало там немногим более 5000 человек, имелись две церкви и десяток каменных домов. Город стоял на реке Тобол, посреди обширной и уже частично распаханной степи, поэтому был важным центром торговли сельскохозяйственными продуктами — хлебом, салом, маслом и т. д. Когда малышу исполнилось три месяца, в октябре 1870 года, отец получил должность следственного пристава в Тюменском окружном полицейском управлении, и семья уехала в Тюмень — за 200 километров, что по сибирским меркам совсем немного. На этом переезды не кончились: уже 10 февраля следующего года Борис Иванович был переведен на должность земского заседателя Курганского окружного полицейского управления. На этот раз семья перебралась в село Мостовское (ныне Мало-Мостовское), где 19 сентября у них родился еще один сын — Герман. Частота перемещений Красина-старшего была типичной для тех лет, когда Россию сотрясали реформы и учреждения, в том числе полицейские, постоянно переформатировались.

Конечно, перемещения по службе были далеко не главной заботой Бориса Красина: в Сибири с ее громадными расстояниями и большим количеством «социально опасного элемента» полицейская служба была особенно трудной и опасной. Так, 11 ноября того же 1870 года кто-то из засады выстрелил в него дробью, но только оцарапал. Преступника не нашли, земскому заседателю, чья жизнь подверглась реальной угрозе, была вынесена благодарность («особенная признательность»), а генерал-губернатор Западной Сибири пожаловал ему 25 рублей. Отличившийся служака был переведен 15 мая 1872 года земским заседателем в сам Курган, но семью с собой не повез — она осталась в недалеком Мостовском, куда он сам приезжал на выходные. Дел у него хватало: тем летом он с землемером Шмурыгиным проводил освидетельствование лесосек, уничтоженных пожаром в Илецко-Иковских дачах. Осенью его ждало новое ответственное поручение — расследование конфликта крестьян Ялымской волости с заезжими киргизами (то есть казахами), в ходе которого погибли двое степняков.

Герман Борисович вспоминал: «Служба отца была до крайности тяжелой, целыми неделями приходилось ему разъезжать по округу, подчас по полному бездорожью, ходить в облавы, работать на пожарах, ликвидировать по праздникам публичные „бои“ и пр. и пр. Не раз подвергался он смертельной опасности; нажил себе жесточайший ревматизм и явный порок сердца, ежечасно угрожавший ему смертью.

Много ярких, незабываемых впечатлений и посейчас живет в памяти с тех времен. Часто приходилось нам, кочуя, а иногда и при служебных разъездах отца ездить по сибирским трактам и дорогам: отец побаивался иногда умереть внезапно от разрыва сердца и брал которого-нибудь из нас с собой. Тут уж насмотришься, бывало, всячины и даже в ненастную погоду, в закрытой повозке, цепляешься ручонками за кожаный фартук и выглядываешь в какую-нибудь щелку, чтобы видеть хотя бы подвязанный калачиком хвост пристяжной. Кто не ездил по российским просторам на тройках, настоящих ямщицких тройках с колокольцами, с людьми, которые „жили на кнуте“ (т. е. промышляли извозом), кто не слышал бесконечно разнообразной, непрерывной песни колокольцев на езде и таинственного перезвона их в полнейшей тишине на остановках, кто не знает, что значит непроезжий путь и что значит „дорога, как карта“, тот не знает подлинной сырой земли и не испытал никакого настоящего удовольствия. От этого звона, от бешеной подчас хватки ретивых коней замирало сердчишко, напрягались воображение и воля…»

В феврале 1873 года семья в очередной раз переехала на новое место: ее главу перевели заседателем в Курганское окружное полицейское управление, и он перевез жену и детей в соседнее с городом село Белозерское. Здесь Красин-старший получил новую благодарность от губернатора «за успешные действия по взысканию недоимок» (1875), а потом еще одну — «за усердие и вполне серьезное и внимательное отношение к отправлению служебной деятельности» (1877). После этого его в виде повышения назначили помощником окружного исправника в Ишим, куда пришлось перебраться и его семье, навсегда покинув родной Курган. Герман вспоминает: «Припоминаю, как по приезде в город Ишим из сравнительно очень мирной деревенской обстановки, когда мне было лет 6–7, наслушавшись за день рассказов о тогдашнем ишимском быте, я задал потом на сон грядущий настоящий концерт на тему: „Как же мы будем здесь жить? Нас зарежут“. Обстановка здесь была действительно не из особенно приятных: грабежи, убийства были явлением заурядным».

^{Леонид Красин (слева) с братьями Германом и Александром. [ГАРФ]}

Однако оказалось, что дурная слава Ишима преувеличена: братьев Красиных там никто не тронул, а через несколько лет они уехали учиться в Тюмень (об этом ниже). В конце 1882 года за ними последовала вся семья: 22 ноября Борис Иванович был назначен тюменским окружным исправником — начальником полиции всего громадного Тюменского округа. Это была уже весьма высокая должность с большими полномочиями. 8 мая 1885 года он был произведен в коллежские асессоры, имея к тому времени уже два ордена — Святой Анны III степени и Святого Станислава III степени. В год получал 735 рублей жалованья и столько же «столовых», что было по тем временам немало. Однако Герман писал: «Семья была большая. Заработка отца едва хватало на удовлетворение ее потребностей, но это имело свою хорошую сторону, приучая с детства рассчитывать свои силы и ресурсы и жить не свыше того, что имеешь». Семья и правда продолжала расти: в 1875 году Антонина Григорьевна родила дочь Софью, годом позже — сына Александра, а в 1884 году в семье появился еще один, последний сын Борис.

Леонид Красин в автобиографических заметках вспоминает детство куда более кратко: «Детство, проведенное среди природы, на берегах могучих сибирских рек, в бесконечных лесах и травянистых степях и лугах Сибири, с ранних лет заложило во мне большое влечение к естественным наукам». Здесь память его явно подводит: «могучими» Тобол и Ишим, на берегах которых он рос, можно назвать только в пору весеннего разлива.

О жизни их семьи Герман пишет: «Всеми семейными делами управляла всецело мать — женщина очень умная и деловитая. Для нас она была, в полном смысле слова, мамой, доброй, любящей, заботливой и умелой. Она умела нас и накормить, и обшить, сделать все, что нужно, в болезни и пр. Впоследствии она превратилась в „бабушку“ и в этом звании так или иначе пестовала до самой своей смерти (5 ноября 1914 года) даже и нас, взрослых, в особенности же старшего своего сына Леонида, который стал уже Никитичем и который всегда доставлял ей больше всего хлопот благодаря неугомонному своему характеру».

Дед будущего революционера по матери Григорий Иванович Кропанин жил в Кургане в большом деревянном доме, где кое-как размещались его 11 отпрысков, из которых Антонина, мать Леонида, была самой младшей (она родилась 1 марта 1850 года). Деда братья Красины не вспоминали: в гости он их не звал, поскольку в доме и так было тесно, и особой приветливостью не отличался. Зато они очень любили брата матери Ивана Григорьевича, которого часто навещали. О нем Герман пишет: «Дядя звал нас „стариками“ и был нам большим приятелем не только потому, что был наидобрейшим человеком, но и потому, что был большим „ученым“ и затейником: он интересовался всякого рода науками и техникой и хотя никогда ничему путем не учился (негде было), но был и фотографом, и естествоиспытателем, и рыболовом, и птицеловом, и пр. и пр. Ко всему этому он был философ-толстовец и зачастую рассказывал очень интересные вещи по поводу всяких происходивших событий». Герман вспоминает также, что они с братом помогали дяде печатать на принесенном из полицейского управления (явно с согласия их отца) гектографе известный трактат Толстого «В чем моя вера?».

* * *

О детстве нашего героя — а это, как известно, важнейший период в жизни человека, когда формируются его характер и привычки, — мы знаем только со слов его брата Германа. Поэтому снова процитируем его талантливо написанные воспоминания:

«Раннее детство — лет до 6–7 — провели мы в деревне. Житье было великолепное: родители нас любили, обращались с нами и отец, и мать, как со взрослыми, и давали нам большую свободу, наблюдая только, чтобы не попали мы в какую-либо беду — в реку, под колеса и т. п. О наказаниях мы не имели понятия и получали только по временам за какое-либо „дело“ соответствующее внушение, в особенно „тяжких“ случаях даже и от отца. Баловать нас не баловали, ибо родители жили вообще скромно; но если, например, один бывал именинник, то и другой тоже „именинничал“ и получал подарки наравне. Мы были погодками и все время были вместе. Тон задавал, конечно, Леонид, я же был не только моложе, но и потише его и был как бы его ассистентом. Он был очень предприимчивый и смелый мальчуган, шалуном однако же никогда не был, и приключавшиеся проказы имели обычно какое-либо обоснование. Больше всего хлопот матери доставляла его чрезвычайная любознательность и подвижность: того и гляди удерет в какую-нибудь экскурсию с деревенскими ребятами или самостоятельно со своим помощником, т. е. со мной.

Между собой жили мы дружно, и в памяти почти совсем не осталось воспоминаний о ссорах; помню только, что один раз за столом были какие-то жесты вилками, и нам было обещано лишить нас этого орудия. И был еще второй случай, гораздо более серьезный: в первый приезд отца в Тюмень, когда нам было уже лет по 7–8, мы, должно быть, порядочно повздорили между собой и подрались, но только помню, что от мамы последовало серьезнейшее внушение; я помню ее строгое и огорченное лицо и категорическое заявление, что если мы и впредь будем себя вести так же, то ей таких детей не нужно и мы можем уходить на все четыре стороны; помню, как сильно мы приуныли, собрали себе узелки, вышли на крыльцо и стали совещаться, куда же нам теперь идти? Помню и радостное чувство, испытанное при последовавшем тут же возвращении в родительское лоно. Вообще, как просты и дружественны ни были отношения наши с отцом и матерью, мы все же инстинктивно понимали, что „шутки шутить“ с ними никак нельзя».

Беззаботное детство Леонида кончилось в августе 1880 года, когда он впервые расстался с семьей и поехал учиться в открывшееся годом раньше в Тюмени Александровское реальное училище. Еще через год к нему присоединился Герман, и отец снял им комнату во флигеле у отставного чиновника Низовского. Первое время братья очень тосковали и каждые несколько дней писали общие письма семье — обращаясь к «маменьке», неизменно передавали приветы всем родным. Жаловались на трудности учебы: уроки длились чуть ли не до темноты, а потом приходилось еще делать домашнее задание. Сообщали о своих маленьких радостях и горестях, о событиях школьной жизни. По мере взросления письма становились всё более короткими, часто шутливыми, а «маменька» сменилась «мамиком» — так Красин, вообще любивший ласковые прозвища, называл Антонину Григорьевну всю оставшуюся жизнь (но звать отца «папиком» всё же не решался).

Новое учебное заведение было основано по инициативе генерал-губернатора Н. Казнакова на деньги местных купцов, один из которых, Масловский, даже предоставил училищу свой дом, пока для него год спустя не выстроили отдельное здание. В первые годы там обучались около 140 человек, учеба шла в 20 классах и специально оборудованных кабинетах; имелись гимнастический зал, физическая лаборатория и столярная мастерская. Обучение длилось шесть лет; реалисты изучали Закон Божий, русский и иностранные языки, математику, физику, географию, историю гражданскую и естественную, рисование и законоведение. Американский путешественник Джордж Кеннан (о нем мы еще вспомним), посетив училище, восторженно писал: «Такую школу едва ли где найдёшь в Европейской России, не говоря уже о Сибири; собственно, если поискать и подальше, то такую школу не найдешь даже в Соединенных Штатах».

Своими достижениями училище было во многом обязано своему первому директору Ивану Яковлевичу Словцову (1844–1907). Местный уроженец, выходец из семьи священника, он много лет исследовал Сибирь в самых разных ипостасях — геолога, метеоролога, географа, биолога, археолога, историка. Став директором училища, он подарил ему свою громадную библиотеку и собранную в экспедициях коллекцию минералов, чучел животных и прочих достопримечательностей. Среди своих учеников он особенно выделял Леонида Красина и его брата, которые были первыми в училище по успеваемости. Он поощрял их научные пристрастия, приглашал к себе домой на дополнительные занятия, а заодно и на обед: родители снабжали юношей довольно скудно, и им постоянно хотелось есть. В одном из писем матери братья с гордостью сообщали, что в их коллекции минералов, насчитывающей более 200 образцов, «есть такие, что отсутствуют даже у Ивана Яковлевича». Словцов не раз посещал квартиру, которую они снимали, наблюдая за условиями их жизни и учебы. Уже после окончания училища Леонид продолжал переписку со Словцовым и не раз получал от него деньги; учитель писал, что является «почитателем таланта» своего ученика.

^{Александровское реальное училище в Тюмени, где Красин учился в 1880–1887 гг. [Фото Александра Беляева — https://commons.wikimedia.org/w/index.php?curid=8386143]}

Хорошая учеба братьев во многом объяснялась тем, что они еще до ее начала увлекались естественными науками. Популярных книг на эту тему в доме не было (их тогда вообще было мало), и учились они опытным путем. Герман вспоминает: «Самым любимым нашим занятием было — выбраться в поле или в лес; там нападала на нас особая резвость, там много было интереснейших цветов, насекомых, птиц, зверьков; там можно было развести костер и пр. и пр. <…> У Леонида было особенное пристрастие к естественным наукам — физике и химии, и, например, уже в письме от 27/І 1882 года он сообщает: „Я кроме камней собираю разные вещества, например натр, соляную кислоту и т. д.“».

Постоянно он с чем-нибудь возился: или сдирает шкуру с какой-нибудь птицы, чтобы сделать чучело, или добывает водород, причем неожиданно производит взрыв, разлетается банка, стекла летят в меня, и мать бросается в испуге: «Что это он опять там „нахимостил“? Молодой натуралист, однако же, не терял духа и при первой же возможности предпринимал новое очередное выступление. Впоследствии, когда он уже изучал химию и как-то распространялся о химическом элементе „хром“, я в ознаменование пристрастия его к химии дал и ему самому кличку „Хром“, и кличка эта потом довольно прочно утвердилась за ним в семье». Добавим, что родные и друзья юности звали Красина Хромом до конца жизни, и прозвище это вполне можно присовокупить к множеству его конспиративных кличек.

^{Основатель и директор училища И. Я. Словцов}

Понятно, что увлеченным науками братьям Красиным учиться было легко и приятно. Правда, не всему: иностранные языки в училище преподавали «из рук вон плохо», и Герман пишет, что «брат изучил языки уже впоследствии — в тюрьмах». Не слишком нравились им и гуманитарные предметы — история и русский язык с основами литературы. Известно, что Леонид вообще не был усердным читателем, хотя еще в детстве мать познакомила его с сочинениями русских классиков, особенно любимых ею Лермонтова и Некрасова. Никто не слышал, чтобы он, как некоторые большевистские лидеры, цитировал стихи или вспоминал каких-то литературных героев. Никто не видел у него дома большого количества книг — впрочем, кочевая жизнь все равно не давала возможности для собирания библиотеки. Как многие «технари», он относился к литературе немного свысока, как к чему-то необязательному, но его брат, тоже «технарь», думал иначе; это видно хотя бы из сравнения их мемуарных текстов.

В чем братья сходились — так это в пристрастии к пению, в чем тоже было «виновато» Александровское училище. По воспоминаниям брата, «в течение нескольких лет был в училище чрезвычайно талантливый учитель пения, организовавший из учеников безукоризненный хор, художественно исполнявший церковные и гражданские вещи; Леонид обладал отличным слухом и неизменно выступал солистом, если где требовалось трио: первого дисканта пел известный Лабинский, а брат пел второго». Андрей Лабинский, будущий солист Мариинки, учился на класс младше Леонида Красина, как и другая знаменитость — писатель Михаил Пришвин, с которым братья, правда, почти не общались.

Училище сыграло важную роль и в формировании у Леонида атеистических убеждений. Правда, он и прежде не был горячо верующим, и Герман пишет: «В нашей семье ни отец, ни мать, ни дядя не были сколько-нибудь религиозными людьми, к обрядовой и догматической стороне религии относились с полным пренебрежением». Возможно, это писалось с оглядкой на советских редакторов, но в переписке братьев с родителями и правда нет ни слова о Боге, церкви, обрядах. В училище, где большинство педагогов, начиная с самого Словцова, относились к религии критически, эти настроения укрепились: «Не было у нас ни особой шагистики, ни церковного нажима, и только в последние годы, когда я уже был в последнем классе, по мере проникновения „культуры“ из России, училище стало резко перестраиваться на казенный и чисто черносотенный лад. Ученики училище свое любили, многие интересовались естественными науками и были в общем во власти позитивного образа мышления. Религия, которая в передовых слоях сибирского общества была совсем не популярна, очень рано утрачивала всякое значение, и у учеников с 4–5-го классов устанавливался полный атеизм».

^{Леонид Красин в 1885 г. [ГАРФ]}

Об их ученической жизни Герман вспоминает с ностальгией, хотя она была непростой: «Жили мы очень скромно, отец лишь с трудом мог выплачивать полагавшуюся за нас плату хозяевам, и денег на лакомства или развлечения совсем не было, разве что дядя изредка пришлет 1–3 рубля. Учились по вечерам с сальной свечкой, с которой нагар снимался специальными щипцами — „съемами“. <…> Первый год ученья брат жил отдельно от семьи в Тюмени, где только что открылось реальное училище; на второй год присоединился к нему и я. Жили мы „нахлебниками“ на частной квартире, в известной мере самостоятельно, и подчас воображали себя на „студенческом“ положении и думали, что со временем сделаемся студентами и на самом деле и в таком случае обязательно будем носить длинные волосы и сапоги с большими голенищами. Леонид в качестве старшего обо мне очень заботился. Например, 24/ІІІ 1881 года пишет маме: „Герман начинал в классе пошаливать, но мы ему задали выпалку, и он приутих“. Или 16/ІХ 1881 года: „Сейчас Герману надо учить мысы, а он, когда я ему объясняю, не хочет слушаться, как будто я не для него это делаю, и ставит мне рожи“».

В конце 1882 года семья Красиных вернулась в Тюмень, и братья смогли поселиться дома, где жизнь была менее свободной, но зато более сытой. По выходным и на каникулах они, как и большинство их ровесников, все время посвящали играм: «На воздухе мы проводили действительно очень много времени, весной же и летом только тьма загоняла нас домой; большую часть времени проводили в играх с товарищами». Как и многие сибиряки, Леонид любил и отлично умел ходить на лыжах; страсть к лыжным прогулкам он сохранил на всю жизнь, хотя возможности для этого выдавались крайне редко. А вот к другой сибирской страсти, охоте, остался равнодушен — жалел и время, и беззащитных зверей, как говорил брату еще в детстве. Впрочем, и особой любви к животным не испытывал: ни кошек, ни собак никогда не заводил, хотя, может быть, этому мешали кочевая жизнь и та же вечная нехватка времени.

В училище Леонид получил возможность «обкатать» свои навыки общения и организаторские способности, которые потом так пригодились ему в жизни. Герман вспоминает и об этом: «Леонид и в совсем юные годы отличался большой общительностью и в большинстве случаев играл между товарищами организаторские и командные роли; равным образом и при всяких официальных выступлениях и торжествах он неизменно бывал в первых ролях как наиболее разбитной и толковый из учеников. Отчетливо помню, например, как в двенадцати-тринадцатилетнем возрасте он произносил на ученическом годичном торжественном акте какую-то речь, заблаговременно им подготовленную. Маленькая бравая фигурка в зеленом мундирчике, с живыми, смелыми глазами, с высоко поднятой стриженой „ершиком“ головой, с массивными ушками, на настоящей ораторской трибуне со всеми атрибутами для ораторских выступлений (графин с водой, стакан) производила довольно забавное впечатление и в то же время внушала нам необычайное к себе уважение, так как никто другой из нас при тогдашних условиях и настроениях и подумать не мог бы о подобном выступлении».

Вообще в ностальгических воспоминаниях Германа Борисовича его брат предстает поистине идеальным, одаренным всеми талантами: «Учился Леонид отлично, всегда был одним из первых учеников, хотя и не был всецело поглощен учебными науками: он много времени уделял чтению, самостоятельным занятиям, играм, пребыванию в обществе. В частности, всегда любил женское общество и свободно и непринужденно себя в нем чувствовал; любил музыку и танцы, хотя и не был особенно изысканным танцором: в танцах его больше всего привлекало движение и веселье само по себе. Умел отлично кататься на коньках (был одним из видных „фигурантов“ в Тюмени), отлично плавал. Впоследствии, студентом, он переплыл Волгу под Казанью (свыше 3 верст), пробыв в воде почти два часа».

^{Джордж Кеннан}

Конечно, подобные вещи часто рассказывают о героях, особенно покойных, а в советском обществе «рассказы о революционерах» стали особым жанром, в котором из реальных биографий тщательно убиралось всё неудобное, чтобы получившийся результат мог стать образцом для подрастающего поколения. Так случилось и с Красиным, но все же надо отметить: он в самом деле был одарен многими талантами, а главное, талантом нравиться людям и влиять на них. Похоже, первым объектом этого влияния стал Герман, до конца жизни сохранивший неподдельное восхищение братом.

* * *

Пока братья Красины увлеченно постигали азы науки, над их отцом сгустились тучи. Герман пишет: «Отец был <…> чужд политике, но, вполне признавая значение и права личности, понимал смысл общественности и свободы и был вообще чрезвычайно благорасположен к людям». Далее упоминается, что он дружески общался с политическими ссыльными, в том числе с Григорием Мачтетом, автором известной песни «Замучен тяжелой неволей», — тот в 1880–1884 годах проживал в Ишиме.

При этом Борис Иванович усердно выполнял свои обязанности, был на хорошем счету у начальства, исправно продвигался по службе. Поэтому как гром среди ясного неба грянула статья выходившей в Томске «Сибирской газеты». В декабре 1886 года она поведала о том, как в мае 1882-го, еще в Ишиме, Красин расследовал дело об убийстве крестьянами одной из деревень «посредством удушения» ссыльного Л. Задорожного. Во время следствия исправник будто бы приказал старосте сельского общества, выходцами из которого были убийцы, передать ему пять возов разных припасов, сказав при этом: «Тащите, господа, больше денег и припасов, и я тогда сделаю всё для вас; я буду ходатаем за вас по делу, как будто бы адвокат». Крестьяне утверждали, что по делу Задорожного «брали взятки все, начиная с волостного писаря и кончая Красиным», вследствие чего зажиточная раньше деревня «окончательно разорилась». При этом, по их словам, «Красин брал взятки не только по делу Задорожного, но и вообще, как об этом говорят в народе». В деревне Болышевой «Красину во взятки пошли даже деньги, собранные на часовню». Крестьянка

А. Незарукова как-то попросила тюменского исправника «помочь ее горю»: ее сын оказался под арестом. Красин потребовал от нее 300 рублей, несчастная мать, продав лошадь, корову и овец, передала ему деньги, «но ни сына, ни денег не получила, оставшись совершенно без средств».

Подобные сюжеты периодически всплывали в губернской прессе, но до суда доходили крайне редко: круговая порука в российских силовых структурах была в то время не менее сильна, чем в наши дни. Однако с Красиным-старшим случилось иначе: коллеги по службе и начальство охотно отдали его сперва на позор общественности, а потом и под суд. Причину этого он сам и его близкие видели в том, что и у власти, и у коллег тюменский полицмейстер вызывал растущее недовольство. Самый яркий повод к этому дал визит в Тюмень в июне 1885 года редкого для этих краев гостя — американского журналиста Джорджа Кеннана, которому русское правительство неосмотрительно разрешило изучить положение ссыльных в Сибири. По рекомендации Словцова и много лет жившего в городе шотландца Дж. Вардропперса американец обратился за помощью к главному полицейскому чиновнику уезда, то есть Красину (его фамилию он пишет Krassin, как на Западе позже стали звать и его сына). Кеннан пишет: «Я был принят с сердечностью, которая была так же приятна, как неожиданна. Он предложил нам позавтракать <…> и предоставил себя в наше распоряжение. Хотя он и выразил опасение, что тюрьма в санитарном отношении произведет на нас скверное впечатление, но все-таки без колебаний дал свое согласие на осмотр здания».

Вскоре Красин пожалел о своем опрометчивом обещании: ведь в других городах начальство всячески препятствовало Кеннану в посещении тюрем, а в Перми его даже посадили под арест. Узнав об этом, полицмейстер сказался было больным, но потом, не желая нарушить данное слово, все же разрешил американцу посетить Тюменскую пересыльную тюрьму — в то время самую большую в Сибири. Вернувшись на родину в 1887 году, Кеннан тут же напечатал в журнале «Сенчури» цикл статей, живописующих ужасное положение заключенных в сибирских тюрьмах, в том числе в Тюмени; позже на их основе была написана его знаменитая книга «Сибирь и ссылка».

Конечно, содействие подозрительному иностранцу вызвало у начальства гнев в отношении Красина, оказавшегося то ли головотяпом, то ли, что гораздо хуже, сознательным подрывателем основ. К этому присоединилась неприязнь коллег, которым полицмейстер, по ряду свидетельств, мешал спокойно обделывать их коррупционные делишки. Пользуясь изменившимся после визита Кеннана отношением к Красину начальства, они решили объявить коррупционером его самого — не в этом ли причина оперативного появления статьи в «Сибирской газете»? Вскоре после ее выхода Тобольский губернский суд открыл дело против Красина, в обвинении которого особенно усердствовал окружной прокурор К. Б. Газенвинкель, надеявшийся выслужиться с помощью громкого процесса. Обвинители уговорами или запугиванием вынудили более 50 человек дать против Красина показания, «уличающие» его во взяточничестве и вымогательстве. На суде, заседания которого продолжались почти месяц, никто не обратил внимания на несообразности в материалах дела — например, на то, что часть вменяемых ему преступлений подсудимый просто не мог совершить, поскольку служил тогда совсем в других местах Сибири. В итоге в мае 1887 года (Леонид тогда готовился к выпускным экзаменам) суд приговорил Бориса Ивановича Красина за «превышение полномочий» к лишению всех чинов и наград и вечной ссылке в Иркутскую губернию.

^{Георгий Соломон}

Братья Красины ничего не пишут об этом событии, хотя Герман упоминает про визит Кеннана в Тюмень: «Я отлично помню этот приезд и самого Кеннана, хотя и видел его, по застенчивости, только издали, брат же Леонид присутствовал при свидании у нас на квартире». Они любили отца и начисто отрицали его вину; от них это убеждение перешло к советским исследователям. И не только советским: Тимоти О’Коннор, тоже не упоминая об осуждении Красина-старшего, пишет: «Весьма прозаические обязанности Бориса Ивановича не вредили его репутации доброго и отзывчивого человека. Он играл на скрипке, писал стихи».

Среди современников утвердилось мнение, что Красина-старшего, как говорится, подставили; наиболее красочно эту версию изложил Георгий Соломон, о котором пора рассказать подробнее, поскольку он был весьма близок с нашим героем. Он родился в 1868 году в Бессарабии в семье потомственных дворян, выходцев из Венгрии. Несмотря на это, еще в годы учебы в Военно-медицинской академии связался с революционерами и в 1895-м, после краткого заключения, уехал в Иркутск работать помощником контролера на строительстве Кругобайкальской железной дороги. С Красиным он познакомился еще в годы учебы (о чем будет сказано далее), а в Сибири они стали друзьями. В 1897 году, переведенный на Московско-Курскую железную дорогу, он участвовал в создании РСДРП и ее работе, примкнув к большевикам. В 1906 году был сослан в Сибирь, после освобождения жил за границей, а вернувшись домой, отошел (как и Красин) от политики.

В 1918 году Соломон (опять-таки как Красин) снова примкнул к большевикам, работал во внешнеторговых организациях за границей, а в 1923-м стал невозвращенцем. Поселился в Бельгии, где написал и издал мемуары «На советской службе» (в постсоветской России книга издана под более «завлекательным» названием «Среди красных вождей») и «Ленин и его семья». Смерть в 1934 году помешала ему закончить книгу о Красине, которая была передана его вдовой в Русский заграничный архив в Праге и после войны попала в Москву (ныне хранится в ГАРФ). Жизнь Соломона была полна болезней и бедности, поэтому в его книге то и дело прорывается зависть к более успешному другу, с которым он под конец решительно разошелся. Утверждая, что он «пишет только правду», мемуарист на деле нередко путает факты или сознательно искажает их, чтобы представить своего героя в невыгодном свете. При этом его книга полна интересных сведений о жизни Красина, который доверял Соломону многое из того, что скрывал от других.

^{Семья Красиных (кроме Леонида) в 1887 г. [ГАРФ]}

Об отце своего друга Георгий Александрович пишет следующее: «Безукоризненно честный Б. И. Красин, став начальником округа (уезда), повел самую беспощадную войну со взяточничеством в полиции. Но, увы, эта борьба оказалась ему не под силу, и чиновники, без различия ведомств, все дружно сплотились и объединились против „опасного“ реформатора. <…> Началось дело. Б. И. Красина предали суду, предварительно уволив со службы и заключив в тюрьму. В результате Борис Иванович был лишен чинов, орденов, дворянского звания и приговорен к вечной ссылке в Восточную Сибирь. Тщетны были все хлопоты, все апелляции, требования о пересмотре дела. Тщетно сыновья Бориса Ивановича, Леонид и Герман, подавали прошения и настаивали на невиновности отца и требовали „повального обыска“ (т. е. опроса всех жителей округа). <…>

Б. И. Красин мужественно нес свой тяжелый крест, чему немало содействовала его семья, обожавшая и носившая на руках невинного страдальца. Необходимо отметить, что в ссылке все относились весьма сочувственно к злосчастной участи старика, этого лишенного прав состояния ссыльнопоселенца. Не говоря уже о прогрессивном иркутском обществе и либеральном чиновничестве, даже сам генерал-губернатор Восточной Сибири А. Д. Горемыкин старался, чем мог, облегчить судьбу старика. Он хорошо знал причину и все махинации осуждения Бориса Ивановича и сам несколько раз делал шаги к пересмотру его дела, но всегда наталкивался на неустранимые препятствия и решительный отказ. Вся та клика, которая возбудила это клеветнческое дело, была на страже, и многие ее участники достигли уже до степеней известных».

Во время суда над Красиным-старшим Соломона в Сибири не было, и он явно рассказывал эту историю со слов своего друга Леонида и самого Бориса Ивановича, с которым познакомился в Иркутске. Можно не сомневаться, что Красин, горячо любивший отца (как и других членов своей семьи), искренне верил в его невиновность и защищал всеми силами. Вероятно и то, что эта история, о которой умалчивает большинство его биографов, глубоко повлияла на юношу, убедив его в том, что существующие в империи порядки несправедливы и подлежат разрушению. Такую же роль в жизни красинского ровесника Владимира Ульянова сыграла казнь в том же году его любимого брата Александра. Конечно, в ту пору Леонид еще ничего не знал о революционном движении, но первый шаг к участию в нем был сделан в зале губернского суда, где прозвучал приговор отцу.

В виновность отца он не верил еще и потому, что хорошо знал о скромном достатке родителей, никак не совместимом с теми масштабными поборами, о которых говорилось на суде. После осуждения Красина-старшего материальное положение семьи с тремя несовершеннолетними детьми стало на какое-то время совсем плачевным. Болезненным для нее оказалась и потеря социального статуса, неизбежно связанная с лишением чина и дворянства. Называя Леонида Красина дворянином, его биографы заблуждаются. Его отец только в 1885 году получил чин коллежского асессора, дававший право на дворянство, но личное, а не потомственное. Вероятно, он не успел даже его оформить — во всяком случае, в списках дворян Тобольской губернии его фамилии нет. Таким образом, его сыновья не имели никаких прав на дворянское звание, хотя позже Леонид не раз «играл» дворянина, вращаясь в светском обществе, — конечно же, для блага революции. Все отмечают его отменные манеры, умение одеваться и знание этикета, но это объясняется не «благородным» происхождением, а быстрой обучаемостью и врожденным обаянием.

Эти качества Красин, очевидно, заимствовал у отца, о чем пишет Т. О’Коннор: «Леонид унаследовал от матери стремление к лидерству, от отца — довольно красивую внешность и общительный характер». Так и было: несмотря на важный полицейский чин Бориса Ивановича, тон в семье всегда задавала Антонина Григорьевна. Красин одинаково сильно любил обоих родителей, о чем позже писал: «Вспоминая о покойных отце и матери, я не знаю, кому из них приписать большую заслугу в создании той исключительно здоровой и необыкновенной по тем временам обстановки, полной свободы и вместе с тем участливого, заботливого руководства, которым мы, братья и сестра, пользовались в семье, пока не начали становиться на собственные ноги».

После пяти лет, проведенных с семьей, им снова пришлось расстаться: летом 1887 года, когда Леонид сдавал выпускные экзамены, а Герман оканчивал шестой, предпоследний класс Александровского училища, остальные Красины вслед за высланным отцом уехали в Иркутск. Леониду предстояло увидеться с ними только через восемь долгих лет, за которые он превратится из вступающего в жизнь юноши в опытного инженера и не менее опытного бойца революции. А пока что он 15 июня получил аттестат с «пятерками» по всем предметам, включая поведение. Под влиянием И. Словцова и учителя химии Ф. Бачаева он решил учиться на химика и подал прошение о зачислении в лучшее учебное заведение этого профиля — Петербургский технологический институт. Бачаев сам окончил этот вуз и сумел внушить ученикам представление о нем как об «идеале человеческого счастья и благополучия», а студентов-технологов считать «сверхъестественными существами, которым открыта любая дорога».

^{Родители Красина в начале нового века. [ГАРФ]}

В августе Леонид приехал в столицу для сдачи вступительных экзаменов — до Екатеринбурга в тряском возке, а оттуда уже на поезде. Сдавать надо было математику и физику, он готовился все лето, но все равно отчаянно волновался. Хорошо еще, что в Санкт-Петербурге юного провинциала встретил родственник — двоюродный брат по матери, молодой доктор Григорий Яковлевич Карпов, у которого Леонид остановился. Шансов у него было немного: на 816 мест на первом курсе института претендовало больше восьми тысяч абитуриентов со всех концов империи. К его немалому удивлению, экзамены он сдал на «отлично» и в сентябре был зачислен на факультет химии.

^{Сестра Красина Софья. [ГАРФ]}

* * *

Как уже говорилось, Красин встретился с родителями только в апреле 1895 года, когда тоже оказался в ссылке в Иркутске. Снова обратимся к воспоминаниям Г. Соломона: «Правительство было склонно восстановить Бориса Ивановича в чинах и орденах и в дворянском звании в порядке монаршей милости, для чего он должен был подать прошение о помиловании на высочайшее имя. Старик часто говорил об этом и с негодованием отвергал эту единственную возможность.

— Как, — весь волнуясь, с трясущимися руками (следствие перенесенных им несчастий), говорил он мне, — чтобы я, изволите видеть, ни в чем не повинный человек, честный, верой и правдой служивший царю и отечеству, чтобы я признал себя виновным и просил милости? Нет, изволите видеть, никогда они этого от меня не дождутся… Сгнию в ссылке, а не дам им торжествовать!

Все эти испытания тяжело легли на старика — он стал быстро дряхлеть, его всегда трясло, а когда он вспоминал свое „дело“, то от волнения совершенно выходил из себя. Но и в ссылке он не падал духом и искал спасения в труде. Он занялся настройкой роялей и столярным ремеслом. Конечно, эти занятия мало что приносили ему, хотя все из сострадания старались давать ему работу. И главным образом Красины жили тем, что им посылал Герман, быстро продвигавшийся по службе, и что им уделял Леонид, который в качестве техника в конторе 16-го участка строящейся Сибирской дороги получал сперва лишь семьдесят пять рублей в месяц плюс сверхурочные за вечерние занятия. Но затем его положение все улучшалось, и вскоре оцененный как выдающийся, хотя и не получивший еще диплома инженер, он стал на виду у своего начальства.

Между тем Борис Иванович продолжал влачить тяжелую долю ссыльнопоселенца и горько страдал, чувствуя себя отверженцем. Меня глубоко трогало отношение к нему Леонида, который всячески старался отвлекать старика от печальных мыслей. Так, помню, сам увлекаясь велосипедом и совершая длинные прогулки (например, от Иркутска к оз. Байкалу, 60 верст), он купил и отцу велосипед и научил его владеть им, и они вместе совершали далекие прогулки».

Далее говорится, что летом 1897 года, когда в Сибири вводились положения судебной реформы Александра II, в Иркутск по этому случаю прибыл министр юстиции Н. В. Муравьев. Генерал-губернатор А. Д. Горемыкин дал в его честь торжественный обед, на котором поднял тост за успехи нового присяжного суда. И, пользуясь случаем, продолжил: «Я убежден, что если бы томящегося здесь в ссылке бывшего курганского (ошибка Соломона, на самом деле тюменского. — В. Э.) уездного начальника Красина судил суд присяжных, он вышел бы из суда с гордо поднятой головой и благословлял бы этот суд, который, вне сомнения, раскрыл бы все махинации, пущенные в ход для того, чтобы этого кристально-честного чиновника обесчестить и обратить в ссыльнопоселенца, лишенного всех прав состояния». Муравьев отнесся к словам губернатора сочувственно и пообещал, что представит императору просьбу о помиловании Красина. Не прошло и месяца, как тот был восстановлен в правах, получив обратно все свои чины и награды. Однако несправедливый приговор не был отменен, что Борис Иванович счел оскорблением для себя. В опостылевшем Иркутске его больше ничего не держало, и той же осенью он со всей семьей уехал в Москву.

^{Технологический институт в Санкт-Петербурге. Открытка}

В итоге Красин-старший был помилован так же произвольно, как и осужден: можно предположить, что Александр Дмитриевич Горемыкин, много сделавший для Иркутска и всей Восточной Сибири, мало интересовался этим, видя в Борисе Ивановиче прежде всего носителя близких ему прогрессивных взглядов. Об этом тоже пишет Соломон: «Человек он был мало образованный — насколько помню, он прошел только курс уездного училища. Но уже в моей памяти он много занимался и читал самостоятельно и по своим понятиям был человеком весьма прогрессивного направления. Будучи уездным начальником в Сибири, он по должности имел непосредственное соприкосновение с политическими ссыльными, к которым относился очень хорошо, не только не притесняя их, но, наоборот, стараясь всячески облегчить их тяжелое положение».

^{Леонид (справа) и Герман (слева) Красины в Технологическом институте. [ГАРФ]}

Первое время по возвращении из Сибири Борис Иванович с женой и детьми жил в Харькове с Леонидом; когда тот уехал на службу в Баку, они переехали к Герману в Москву, где через некоторое время Красин-старший получил должность заведующего одним из участков шоссейной дороги. Пережитые испытания подорвали его здоровье; последние годы он страдал сердечной болезнью и с трудом выполнял несложные служебные обязанности. В 1901 году он простудился, перенес крупозное воспаление легких в тяжелой форме и через несколько месяцев, 23 июня, умер от паралича сердца: этому «старику» было всего 55 лет. Герман вспоминает: «До последних минут он сохранял полную ясность мысли, и я помню, как среди мучений болезни радовался он первым проблескам революции и как мужественно ждал собственного своего конца. Леонид Борисович приезжал из Баку навестить отца во время болезни, а потом и проводить его в могилу. Он похоронен на церковном кладбище при селе Пушкино Московской губернии».

После смерти Бориса Ивановича его вдова Антонина Григорьевна поселилась в Москве у дочери Софьи, которая вышла замуж за студента-сельскохозяйственника, сына сибирского купца Михаила Лушникова. «Квартира сестры, — пишет Герман, — как и моя, нередко служила в Москве для явок, собраний и пр., и „бабушка“ была дружна и близко знакома со многими товарищами Леонида, старыми подпольщиками. В восстание 1905 года ей пришлось быть хранительницей печати ЦК, которую она прятала в своей прическе и в таком виде не раз проходила по улицам через военные и полицейские кордоны».

Это тоже часть большевистской мифологии: мать героя под его влиянием, отбросив предрассудки, встает на сторону революции. Нечто подобное говорилось о матери Ленина и других, но это изрядное преувеличение: если они и помогали революционерам, то только ради своих детей, для которых поистине были готовы на всё. Явно преувеличено и сочувствие революционному делу ветерана полицейской службы Бориса Ивановича — хотя несправедливое наказание и в самом деле могло вызвать у него (как и у его сына) ненависть к власти, он вряд ли мог желать свержения монархии. Да и сам Леонид вплоть до 1905 года писал слово «Государь» с большой буквы — так велика была сила привычки…

Из детства Красин вынес в первую очередь уверенность в том, что человек может достичь многого, опираясь на тесный круг людей, которым можно доверять. Сначала таким кругом для него была семья; потом, когда ее не стало, он пытался найти опору в партии, работе, отношениях с женщинами. Но все это так и не стало альтернативой той дружной семье, которую он знал в ранние годы жизни и которая так и осталась для него потерянным навсегда раем.

Когда семнадцатилетний Леонид Красин прибыл в столицу Российской империи, он даже не думал об участии в революционном движении, мечтая о научном или техническом поприще. Позже он вспоминал: «В сущности говоря, все мы из средней школы вышли политически совершенно нейтральными юношами, с устремлением больше в сторону химии, технологии и других прикладных наук». Примером для него был земляк Дмитрий Менделеев, который в это время деятельно участвовал в создании первого в Сибири Томского университета (откройся он годом раньше, Красин вполне мог бы поступить туда). Экономика России в те годы бурно развивалась, ей требовались технические кадры, и спрос на выпускников Технологического института был очень высок. К концу 1880-х годов он стал вторым по величине институтом империи, уступая только Рижскому политехническому. В годы реформ его возглавлял видный ученый-механик И. А. Вышнеградский, ставший позже министром финансов, а в 1879 году его сменил химик Н. П. Ильин — возможно, это было для Красина дополнительным аргументом для поступления именно на химический факультет.

Поначалу в институте ему не очень понравилось: «С сожалением вспоминал о более просторных, светлых и богаче оборудованных лабораториях захолустного сибирского городка, по сравнению с большими, запущенными и неприветливыми конюшнями-лабораториями тогдашнего Технологического института, с формалистами-лаборантами и никогда не имевшими свободного времени для беседы со студентами профессорами». Привыкнув к сибирской открытости, он не принимал питерской холодности, официальности отношений, дистанции между преподавателями и студентами. Но довольно скоро оценил преимущества учебы у лучших научно-технических специалистов и вообще жизни в столице, где к его услугам были не только библиотеки и музеи, но и всевозможные развлечения.

На последние ему, впрочем, приходилось смотреть со стороны из-за постоянных проблем с деньгами. Герман, поступивший в тот же институт годом позже, вспоминал: «С деньгами приходилось быть очень начеку, так как никаких прямых доходов не было, стипендии же получались в зависимости от успехов и от обстоятельств, а последние <…> были подчас чрезвычайно осложненными. Старики наши, — впрочем, тогда еще молодые, — жили в Иркутске с тремя малыми детьми, сами сильно нуждались и, несмотря на убедительные наши просьбы о нас не беспокоиться, изредка все-таки присылали нам небольшие суммы. Сами мы были крепкими ребятами, умели держать себя в руках и умели использовать свою рабочую силу, добывая себе разного рода работу, благодаря чему в общем более или менее удовлетворительно „держались на поверхности земли“, лишь изредка впадая в состояние более острой нужды».

Братья по-прежнему регулярно писали родным, сообщая им последние новости: «Гера получил урок 18 р. в месяц — пальто ему сошьем». Где-то удавалось заработать пять рублей, где-то семь, и так всё время — уже на четвертом курсе Леонид признавался: «Ищу чертежную работу, пока есть еще свободное время». При этом они успевали читать книги, посещать спектакли и художественные выставки, а потом важным тоном просвещали родных — например, о том, кто такие передвижники, и о том, что они, оказывается, уже не задают тон, а появились какие-то модернисты. В далеком Иркутске об этом ничего не слыхали.

Студентам-провинциалам часто оказывали помощь их земляки, объединенные в землячества или «товарищества взаимопомощи». Сибиряки не были исключением, но их в то время в Технологическом было еще немного: Герман пишет, что его брат поступил в институт с «вторым эшелоном» тюменцев. На первом году обучения Леонид общался в основном с ними (это были 5–6 человек), а с одним из земляков — кто это был, осталось неизвестным — вместе снимал квартиру на Забалканском (ныне Московском) проспекте недалеко от института; после приезда Германа братья поселились вместе. Они часто бывали у кузена Карпова, общаясь с его гостями — молодыми разночинцами. Еще чаще навещали товарищей из землячества, вместе готовились к занятиям, читали учебники и прочую литературу, которую, как и продукты, обычно покупали в складчину. Среди книг попадались и нелегальные, которые тогда широко распространялись по столице и другим крупным городам. Но в те первые годы братья, как и другие сибиряки, еще чуждались политики, отдавая все силы учебе.

Т. О’Коннор пишет: «Программа и методика обучения в Технологическом институте способствовали возникновению студенческих кружков и обществ. <…> И программа, и методика обучения были ориентированы скорее на коллективные, а не на индивидуальные занятия студентов. В результате товарищеская взаимовыручка и политическое сознание достигли в институте необычайно высокого уровня, да и сама его структура создала ему репутацию одного из оплотов академических свобод в Санкт-Петербурге».

Правда, уже в 1887 году права студентов Технологического были сильно урезаны; в институте ввели институт инспекторов (педелей), бдительно следивших за учебой и поведением студентов. То же происходило тогда во всех российских вузах: новый закон о высшем образовании, принятый в 1884 году, ограничивал университетскую автономию и подчинял вузы Министерству народного просвещения — оплоту консерваторов. Правила для студентов 1885 года запрещали создание независимых от начальства студенческих обществ, а после покушения на Александра III 1 марта 1887-го от всех поступающих потребовали предоставлять сертификат о благонадежности, заверенный в полиции. В сравнении с идеологическим контролем советских лет эти меры кажутся не такими уж строгими, но тогда ими бурно возмущались как студенты, так и преподаватели. Менделеев, например, в 1890-м покинул Санкт-Петербургский университет, когда министр просвещения И. Делянов отказался принять петицию студентов, недовольных ущемлением их прав.

^{Столовая Технологического института}

Протесты студентов понемногу разжигали огонь революционного движения, почти задавленный репрессиями власти. Главную роль в нем, как и прежде, играли народники, перешедшие от террора к пропаганде, но на сцену уже выходили их соперники — марксисты. В 1872 году вышел русский перевод первого тома «Капитала», который среди прочего изучался в студенческих кружках. В 1883-м уехавший за границу молодой революционер Г. Плеханов создал на идейной базе марксизма революционную группу «Освобождение труда», листовки которой тоже входили в круг чтения студентов вместе со статьями народников, философскими трактатами, запрещенным романом Чернышевского «Что делать?» и стихами Некрасова. В неокрепших юных головах варился бульон из самых разных, нередко противоречивших друг другу теорий и идей. К нему примешивались честолюбие, борьба за лидерство, муки первой любви и прочие достоевские страсти «русских мальчиков» и девочек.

* * *

В этой обстановке Красин на рубеже 1888 и 1889 годов впервые оторвался от учебы и включился в бурную студенческую жизнь. Яркий портрет его в то время оставил Г. Соломон, посетивший с сестрой Верой одну из вечеринок, где собирались студенты разных вузов. Он пишет: «В комнате, по обыкновению зло накуренной, пахло пивом и вообще напитками. В соседней, меньшей комнате визжала гармошка, и под звуки ее часть молодежи плясала „русскую“. Когда мы вошли, плясали двое — какой-то юноша с длинными по тогдашней „нигилистической“ моде, слегка вьющимися волосами, в красной рубашке. Его партнершей была какая-то бесцветная курсистка. Юноша лихо и ловко отплясывал „казачка“, с чисто русской удалью и грацией выделывая самые замысловатые па. Стройный, высокого роста темный шатен с прекрасными карими глазами, он плясал с неподдельным увлечением, импровизируя всяческие выкрутасы; вдруг садился на пол, хлопал ладонями по полу, затем вскакивал, словно на пружинах, и вприсядку пускался вдогонку за своей дамой. Он был весь огонь и стремление. Все не танцовавшие окружали плотным кольцом эту пару, всячески подзадоривая плясавших — особенно юношу, хлопали в ладони и подкрикивали:

— Жарь, Ленька, жарь шибче! Жарь дробью, еще дробью, жарь, черт тебя дери, жарь! — раздавалось со всех сторон.

— Боже, какой красавец! — воскликнула моя сестра, указывая глазами на плясавшего юношу.

— Да, товарищ, — обратился к моей сестре какой-то студент-технолог, услышавший вырвавшееся у нее восклицание, — действительно красавец… Наш это технолог… Ленька Красин, — с гордостью добавил он».

^{Михаил Бруснев}

Мемуарист, вполне сознательно придающий Леониду черты будущего революционера, рисует знакомый образ «первого парня»: заводилы, запевалы, победителя в любом споре: «Пляски прекратились, и началось пение революционных песен. Меня и Веру ввели в импровизированный хор, которым дирижировал с таким же увлечением, с каким он перед тем плясал, все тот же Красин. Одна за другой следовали студенческие и революционные песни. Красин запевал красивым баритоном. Пели хорошо с соблюдением ритма. Затем пение прекратилось — репертуар был исчерпан. И в разных углах завязались беседы, перешедшие, по обыкновению, в горячие споры». В этих спорах Красин тоже проявил мастерство, «срезав» главного заводилу Флегонта Волкова, который хвастался тем, что его, служившего в солдатах, «ела вша». Услышав это, «Красин вдруг преобразился, глаза его лукаво и задорно загорелись.

— Ну да, и много же, товарищ, вшей вас ело, — заговорил он своим, столь памятным всем знавшим его резонным голосом сибиряка. — Немудрено, что они выели все, выскребли и выгребли все из головы вашей».

^{Леонид Красин (в центре) с поляками — членами социал-демократического кружка. [ГАРФ]}

После этого Красин еще и прочел собравшимся целую лекцию о крестовых походах, о которых до этого шел спор, в пух и прах разбив доводы оппонента. Немудрено, что вокруг этого провинциала, еще недавно никому не известного, быстро образовался круг поклонников. Они-то и вовлекли его сначала в чтение и обсуждение запрещенной литературы, а потом в связанную с этим общественную активность. Эти процессы, как вспоминал Красин, крутились вокруг двух точек, на которые почему-то не распространялся надзор администрации. Первой была студенческая столовая, находящаяся в отдельном здании рядом с институтом. Студенты управляли ею совершенно самостоятельно, чем и пользовались: «В столовой можно было вывешивать всякого рода анонсы и объявления, производить сборы денег на всякие нелегальные надобности, передавать друг другу книги и брошюры и вообще обделывать все студенческие дела».

Второй точкой была библиотека института, где имелась богатая коллекция книг по экономическим и социальным наукам. Правда, к тому времени их по приказу министерства спрятали под замок, выдавая студентам только техническую литературу. Тогда они создали свою нелегальную библиотеку, покупая в складчину изданные легально сочинения народников и марксистов; нелегальных изданий почти не было не столько из-за боязни репрессий, сколько потому, что их было очень трудно достать. Эта библиотека хранилась небольшими партиями по 2–3 книги у доверенных библиотекарей и выдавалась на руки по записи.

«Конечно, — признается Леонид Красин, — инспекция и полиция догадывались о существовании библиотеки, но они не слишком рьяно ее преследовали. Тут было так же, как и в столовой, нечто вроде молчаливого соглашения. <…> Я в течение нескольких лет был библиотекарем, предаваясь этому делу с рвением спортсмена. Элемент спорта был тут не только в связи с некоторым риском, но в особенности также поскольку дело шло о пополнении библиотеки редкими книгами. В Петербурге не было ни одной лавочки букинистов, которую я не посетил бы, и если где-либо появлялся первый том „Капитала“, или Лассаль, или Чернышевский, знакомые букинисты давали мне знать, и я отправлялся добывать книгу, не останавливаясь даже перед такими сверхъестественно большими, по тогдашним временам, затратами, как 10 или 15 рублей за одну книгу».

Как библиотекарь, Красин не только добывал книги, но и конспектировал самые сложные из них для лучшего понимания читателей. В октябре 1889 года он писал родителям: «По части чтения нами за этот год сделано много — прочли уже почти всего Маркса — книжища в 600 страниц, причем по составлению конспектов к этому самому Марксу на мой пай выпала львиная доля — страниц 300». Далее он добавлял, что большая часть его мыслей «направлена преимущественно на эту книгу». Вместе с товарищами он стремился применить теорию Маркса к тогдашним российским условиям. «Нынешним годом, — сообщал Красин в том же письме, — мы покончили с теорией политической экономии, а с будущего примемся за экономическое положение России, изучение которого покажет или по крайней мере должно показать, куда лучше направить свою деятельность».

Скоро предприимчивого студента приметили члены тайного политического кружка, возникшего в Технологическом институте. Там училось много поляков, и они, как извечные противники российской власти, составляли в кружке большинство. Отвергая по понятным причинам русское народничество, они тяготели к «европейскому» марксизму и стали его первыми проводниками. Красин вспоминал: «Кто именно из технологов был первым марксистом, я не могу сказать. Кажется, одним из первых был некто Лелевель, уже окончивший институт, когда я только что поступил на первый курс. Я лично не знал Лелевеля, но, кажется, именно он был организатором того кружка, в который впоследствии вошли Бруснев, Баньковский, Цивинский и Бурачевский и который несколько позднее, в 1890 году, привлек и меня к пропагандистской работе среди петербургских рабочих. Обычная тактика таких кружков состояла в том, что, пользуясь столовой, библиотекой и другими студенческими учреждениями, они выбирали и высматривали тех молодых студентов, которые проявляли известный интерес к теоретическому ознакомлению с социализмом и по своим личным качествам представлялись способными заполнять кадры революционных борцов. С таким студентом завязывалось знакомство, сначала без затрагивания каких-либо рискованных тем; его снабжали литературой, переходя постепенно к более злободневным вопросам».

Михаил Бруснев, ставший со временем лидером кружка и другом Красина, родился в 1864 году на Кубани в казачьей семье. В Технологический он поступил на год раньше Красина и создал там марксистскую группу, объединяющую студентов нескольких вузов и рабочих из нескольких кружков самообразования, существовавших на питерских заводах и фабриках. Бруснев одним из первых революционеров признал важность широкой пропаганды среди рабочих и сделал все, чтобы эту пропаганду развернуть. Окончив институт, он в 1891 году перебрался в Москву, где пытался объединить разрозненные кружки разных городов в единый центр, но уже через год был арестован, много лет провел в тюрьме и ссылке. Вернулся с подорванным здоровьем, в революции активно не участвовал, но по протекции Красина работал в 20-х годах в советских торгпредствах за границей. Умер в 1937 году почти забытым, хотя считался старейшим членом ВКП(б) — Красин был вторым по старшинству.

^{Федор Афанасьев}

Леонид подробно описал процесс своего вовлечения в революционную деятельность. Вначале к нему приставили «дядьку», поляка Вацлава Цивинского, который доказывал ему, что в России вот-вот вспыхнет революция и на этот случай необходимо иметь организацию, способную взять власть в свои руки. Попутно его снабдили еще не прочитанными трудами Маркса, и он вместе с верным «оруженосцем» Германом принялся усердно их изучать. А уже в январе 1890-го с юношеской самонадеянностью писал родителям: «С Марксом мы, к немалому многих удивлению, покончили, и теперь по общественным наукам трудных книг на русском языке для нас не существует». Освоив основы марксизма, он — снова вместе с Германом — принял участие в организации нескольких собраний по случаю приезда в Петербург из ссылки бывшего народовольца, видного экономиста А. Карелина. На этих собраниях велась агитация за объединение народников и социал-демократов для борьбы с режимом, при этом соблюдалась строгая конспирация и собравшиеся не знали даже фамилии лектора, которого называли Лоэнгрином.

После этого в столичных вузах возникло множество новых марксистских кружков, которые посещал и Красин как эмиссар «центра». Часто он участвовал в дискуссиях, которые неизбежно возникали среди студентов, защищая идеи социал-демократов от народников и других несогласных. Впрочем, дискуссии возникали и между самими марксистами: Бруснев вспоминает, что на одном собрании Красин одолел в споре будущего лидера «легального марксизма» Петра Струве. Студенты, в том числе и девушки, массово сходились посмотреть на молодого симпатичного оратора; в одном из кружков он познакомился с двумя курсистками-бестужевками — сперва с Надеждой Крупской, а потом с ее подругой, своей будущей женой Любовью Миловидовой*. Конечно, не остался он незамеченным и для полиции, которая в декабре 1889 года установила за ним наблюдение.

Коллеги по кружку по максимуму использовали не только ораторские, но и организаторские способности юного энтузиаста. Он, к примеру, играл главную роль в устройстве в том же декабре благотворительного рождественского бала в Технологическом. Такие балы устраивались каждый год и включали, кроме танцев, музыкальные и эстрадные номера; на них приглашались крупные чиновники, генералы, писатели, актеры, каждый из которых по традиции платил за пригласительный билет 100 рублей и более — эти деньги шли в студенческую кассу взаимопомощи. Революционный кружок был очень заинтересован в этих деньгах; к тому времени он, по признанию Бруснева, уже обложил данью столовую и другие студенческие организации, но благотворительный бал мог принести куда большие суммы. Бруснев пишет: «Студенты, примыкавшие к революционным кружкам, были по своей внешности мало подходящими для роли распорядителей бала. Поэтому в состав распорядителей старались проводить лиц, хотя и примыкавших к революционным кружкам по своим взглядам, но по своей внешности не стоявших в противоречии с понятием элегантности, предъявляемой к распорядителю бала. Л. Б. (Красин. — В. Э.) был для этого очень подходящ и потому неизменно проводился на эту должность». С помощью Красина революционерам удалось заполучить больше тысячи рублей, «что по тем временам нужно признать огромной суммой».

* * *

В начале 1890 года Бруснев предложил привлечь Красина к пропаганде в рабочих кружках, хотя товарищи возражали, ссылаясь на «слишком юный внешний вид» студента, мешающий ему завоевать авторитет у рабочих. К тому времени в городе возник Центральный рабочий кружок, объединивший около 20 кружков по 6–7 человек в каждом. В него вошел и представитель студентов Василий Голубев, или «дядя Сеня», которого рабочие попросили подобрать для них грамотных лекторов. Одним из них должен был стать Красин, но этому помешали волнения в институте, распространившиеся на целый ряд петербургских (и не только) вузов. Началось всё достаточно безобидно: 8 марта директор института Ильин издал приказ об отчислении за неуспеваемость одного из студентов. Сразу распространился слух, что он изгнан «за взгляды» и через пару дней двое студентов подстерегли директора у его приемной и надавали ему пощечин; оба тут же были арестованы и отправлены в дисциплинарный батальон.

В институте немедленно начались митинги, в которых участвовало большинство студентов, заступившихся — что характерно — не за оскорбленного понапрасну директора, а за двух хулиганов. Занятия прекратились 11 марта. Бруснев пишет: «С раннего утра студенты занимали главную лестницу и не пропускали никого в учебное помещение. Точно так же занимались отрядами студентов чертежные залы и аудитории, с целью помешать учебным занятиям. В одной из самых больших чертежных происходили беспрерывные митинги. На этих митингах впервые выступил Л. Б. как оратор. Выступление Л. Б. принято было аудиторией восторженно и было замечено начальством, т. е. охранным отделением». Полиция во главе со столичным градоначальником

П. Грессером 17 марта заняла институт и арестовала всех, кто там находился, включая братьев Красиных. Это был первый для них тюремный опыт, оказавшийся достаточно безобидным: «Четыре дня, проведенные в части, прошли незаметно в пении, спорах, шутках, декламации и тому подобное».

Арестованные — около 400 человек — были освобождены 21 марта. Все они получили строгий выговор, стипендиаты лишились стипендий, а 25 зачинщиков беспорядков, среди которых оказались и Красины, исключили из института и выслали в разные города. Братья попали в Казань, но их пребывание там оказалось недолгим. Уже 13 мая, едва обустроившись на новом месте, они подали прошение о восстановлении в институте, а 23 мая ученый совет Технологического согласился на их возвращение, отметив выдающиеся способности братьев к техническим наукам. Не против была и охранка, опасавшаяся, что в Казани братья начнут распространять «подрывные» идеи среди местных студентов. Оттуда доносили, что они уже встречались со студентом П. Функом, высланным из Москвы, и другими подозрительными лицами. В итоге им разрешили на лето уехать подальше — в Тобольскую губернию к родным. Не исключено, что они навестили родственников матери в Кургане, но прямых доказательств этого нет. Как бы то ни было, 26 августа Леонид вернулся в Петербург и в сентябре приступил к занятиям; Герман присоединился к нему 16 сентября.

Всё могло обернуться для братьев не так радужно, поскольку охранное отделение начало следствие по делу «зачинщиков», пытаясь доказать, что они состоят в подпольной студенческой организации. Одной из немногих улик было изъятое при обыске письмо Леонида, которое он не успел отправить родителям; там критиковалась политика властей и выражалась симпатия к участникам беспорядков. В конце концов следователь пришел к выводу, что Красин, без сомнения, интересовался марксизмом и сочувствовал революционному движению, но нет никаких данных, что он принимал в нем участие. В отношении Германа следствие и вовсе не стали открывать, решив, что он во всем подражает брату — собственно, так оно и было.

По возвращении братьев, как и других участников беспорядков, предупредили, что при любом нарушении дисциплины они будут отчислены без права на восстановление. Однако Леонида это не смутило: он сразу же связался с группой М. Бруснева (который во время беспорядков держался на заднем плане и избежал исключения) и добился вступления в нее. «Принимая в свою среду Л. Б., — вспоминал Бруснев, — мы поставили ему условием, исключительно в конспиративных целях, по возможности воздерживаться от участия в разных студенческих делах».

Перед тем как отправить Леонида в рабочий кружок, более опытные товарищи постарались его подготовить. Они рассказали, что студенты, общаясь с рабочими, часто пытаются подражать их речи и манерам, употребляют специфические слова, одеваются в «фантастические» костюмы: например, один из них «являлся в кружок при воротничке, но в рваном пиджаке, для наглядности обсыпанном мукой». Конечно, рабочие не слишком доверяли таким пропагандистам, и Красин постарался не повторять их ошибок. Уже в октябре 1890-го он впервые отправился в кружок рабочих ткацкой фабрики и соседней с ней резиновой мануфактуры, который располагался в съемной комнате у Обводного канала. Кружком руководил известный рабочий активист Федор Афанасьев, ставший в родном Иваново-Вознесенске одним из лидеров революции 1905 года и убитый черносотенцами.

Перед занятиями начинающего пропагандиста инструктировал «дядька» Цивинский, который придумал для него конспиративное имя «Василий Никитич». Позже оно, сокращенное до Никитича, стало главным псевдонимом Красина, к которому добавлялся десяток других — Винтер, Зимин, Юхансон, Лошадь, Николаев и так далее. А пока Бруснев выдал новичку свой пиджак и смазанные дегтем сапоги, чтобы тот мог сойти за своего среди пролетариев. Позже он вспоминал: «Возвращаясь с заседаний кружка, Л. Б. обыкновенно заходил ко мне, переодевался в свое студенческое платье и делился своими первыми впечатлениями о рабочей среде. Впечатления эти были восторженные». А вот рабочие вначале приняли Леонида не особенно приветливо: «Василий Семенович Голубев, входивший тогда в состав центрального рабочего кружка, рассказывал мне, что первое впечатление о Л. Б. в кружке, состоявшем из рабочих более чем зрелого возраста, было не особенно благоприятно. Старым рабочим было обидно, что в руководители и пропагандисты им дали безусого мальчишку, но предубеждение это скоро рассеялось, так как Л. Б. быстро сумел овладеть аудиторией и заразить ее своим молодым революционным пылом».

Одна из первых слушательниц Красина, работница бумагопрядильной фабрики Вера Карелина, вспоминает, что при виде его с досадой подумала: «Вот так серьезный пропагандист! Какой-то мальчик, наверное, гимназистик какой-нибудь! Нечего сказать, нашли кого послать к таким бородачам-рабочим нашего кружка!» Но как только он «начал объяснять что-то по политэкономии», ее недоверие рассеялось, а скоро они с Красиным подружились. Вера водила его выступать в женский кружок, который создала у себя на фабрике; кроме того, он стал вести занятия и на механическом заводе. Темы были самые разные: политэкономия, физика, химия, биология, новейшие достижения техники. Нередко для подготовки к лекции Красину приходилось целый день проводить в библиотеке.

В конце 1890 года брусневский кружок стал ядром организации, объединявшей рабочих, студентов и представителей интеллигенции. Фактически это была первая социал-демократическая организация в России, хотя в советской историографии таковой считался Петербургский союз борьбы за освобождение рабочего класса: он был создан только через пять лет, но зато в нем участвовал Ленин. Целью работы Социал-демократического рабочего союза, как его обычно называют, было создание массовой рабочей партии, подобной тем, что уже возникли в Германии и других странах Европы. Она должна была возглавить народное движение и заставить власть пойти на демократические реформы; переход к социализму объявлялся делом отдаленного будущего (как считал в ту пору и Ленин). В союзе, правда, были и сторонники немедленной вооруженной революции, и последователи народовольцев, подобные Цивинскому, который выступал за индивидуальный террор. Сам Бруснев был против этого, следуя опыту германской социал-демократии и требуя воспитывать «русских Бебелей», — во многом из-за этого советский агитпроп задвинул его в тень.

В декабре 1890 года союз попытался возглавить забастовку на верфях Нового Адмиралтейства, придав ей политический характер. С этой целью Красин написал прокламацию, использовав факты, сообщенные ему рабочим Петром Евграфовым. «Прокламация, — вспоминал Бруснев, — была написана с таким знанием местных условий, что все считали, что ее написал свой заводский человек, только очень башковитый». Леонид не только сочинил текст листовки, но и размножил ее в количестве 50–60 экземпляров на циклостиле — типографском приборе, который он приобрел «при посредстве какого-то влиятельного сибиряка». В то время подобное оборудование могло продаваться только госучреждениям, владельцам типографий и печатных изданий. Возможно, Красину помог приобрести его П. Словцов — якобы для нужд Александровского реального училища. До этого новости рабочей жизни писались им от руки под копирку. Эта «газета», пишет Бруснев, «несмотря на свой примитивный характер, бралась рабочими нарасхват и зачитывалась до окончательного распыления».

Несмотря на прокламации, союз не смог использовать забастовку на верфи в своих целях, как и стачку на текстильной фабрике Торнтона, к которой тоже приложил руку. Новая проба сил должна была состояться 1 мая 1891 года, когда ряд членов союза предложили провести массовую демонстрацию рабочих. Бруснев предусмотрительно выступил против, указывая, что столичный пролетариат еще недостаточно организован, а участие в демонстрации студентов может оставить союз без лидеров и пропагандистов. В итоге был достигнут компромисс: демонстрация будет, но только рабочая, без участия интеллигентов. Красин вместе с другими готовился к ней — составил несколько прокламаций, разделил между рабочими темы для выступления и даже составил для них шпаргалки. Но увидеть результат своих усилий ему не пришлось — в решающий день он был уже далеко от Петербурга.

Всё опять началось безобидно: узнав, что известный публицист-народник Николай Шелгунов (1824–1891) умирает от рака, лидеры союза решили поднести ему от лица рабочих приветственный адрес. Шелгунов тогда был очень популярен, и «союзники» пытались использовать эту популярность для своей пользы. Адрес, составленный В. Голубевым, доставила рабочая делегация во главе с Федором Афанасьевым и его братом Егором, и старый народник был до слез растроган таким вниманием. Текст их беседы, размноженный на циклостиле, был распространен среди рабочих. Через несколько дней Шелгунова посетила делегация студентов, в которую входил и Красин, а 12 апреля старик умер. Его похороны три дня спустя превратились в многолюдную демонстрацию, на которой звучали и политические лозунги. Тело покойного пронесли от его дома до Волкова кладбища; невиданное прежде шествие рабочих по самому центру столицы привело власти в состояние, близкое к шоку.

На другой день вожаки союза, принимавшие участие в демонстрации, были арестованы, а потом высланы из столицы. Говорили, что полиция вычислила их по фотографиям, сделанным во время похорон. Бруснев ожидал чего-то подобного, поэтому на похороны не пошел и Красина пытался не пустить: «В день похорон Шелгунова Л. Б. держал один из самых главных экзаменов — по органической химии. Я советовал ему на похороны не приходить, так как это грозило ему высылкой из Петербурга. Моего совета он не послушал. Сдав блестяще экзамен, он успел присоединиться к процессии у самого кладбища. В ту же ночь он был арестован и через несколько дней выпущен, с приказанием немедленно уехать из столицы».

Красина и его брата арестовали ночью на их съемной квартире. «Участие Л. Б. в рабочей организации, — пишет Бруснев, — осталось на этот раз неизвестным полиции. Он был выслан просто как студент, уже раз исключенный и принятый вновь лишь при условии не участвовать ни в каких беспорядках и демонстрациях». 16 апреля 1891-го братьев освободили, а 18-го исключили из института без права восстановления и выслали в Нижний Новгород. Они покинули столицу 20 апреля, и Леонид смог вернуться туда только в революционном 1905 году.

^{Красин с невестой Софьей Миловидовой. [ГАРФ]}

* * *

Провожать его на Забалканский проспект пришли те, кто, за редким исключением, останется рядом с ним на долгие годы — и тоже впишет свое имя в историю. Товарищ по Технологическому Роберт Классон (1868–1926) также состоял в группе Бруснева, потом отошел от политики, руководил проектированием и строительством многих электростанций, в том числе в Баку, где работал вместе с Красиным. Участвовал в разработке плана

ГОЭЛРО, в конце жизни занимался энергетическим использованием торфа. В группу входил и Степан Радченко (1869–1911), в будущем член первого ЦК РСДРП, отошедший от партийной работы после 1905 года. Еще один товарищ и по институту, и по группе Бруснева Глеб Кржижановский (1872–1959) позже состоял в ленинском Союзе борьбы, делал (как и Красин) бомбы для большевистских боевиков, а после революции посвятил все силы электрификации страны. Была здесь и Надежда Крупская, еще не знакомая с Ульяновым-Лениным, но дружившая с Радченко и самим Красиным.

Особая статья — Любовь Миловидова, с которой Леонид часто встречался после первого знакомства. Молодые люди нравились друг другу, между ними не раз заходила речь о браке, но Люба отличалась практичностью и понимала, что от неимущего провинциала, да к тому же революционера ей толку не будет. Теперь она обещала писать ему и приезжать, но ехать с ним в ссылку отказалась: нужно, мол, сначала завершить образование. Не менее болезненным для него стало отношение рабочих из его кружка: из всех проводить его пришли только братья Афанасьевы. Они говорили, что рабочие просто не знают, что их Никитич и есть ссыльный Красин, но он подозревал, что так и остался для них чужим, непонятным «антилегентом».

Бруснев пришел, но отношения между ними после шелгуновских похорон дали трещину. Лидер группы по-прежнему считал, что демонстрация была вредной и нужно сосредоточиться на подпольной деятельности. Красин возражал ему: массовые акции мобилизуют рабочих на борьбу, дают им почувствовать свою силу. Скорее всего, им двоим просто стало тесно в одной группе: Красина обижало покровительственное отношение Бруснева, а тот был недоволен излишней самостоятельностью младшего товарища. Но простились тепло: Красин подарил другу свое фото с надписью: «Оглянемся на Запад и встретимся на Востоке», то есть в Сибири, куда в конечном итоге лежал путь всех революционеров.

К месту ссылки братья не торопились: хотя до Нижнего было не так далеко, дорога заняла почти месяц. Не очень понятно, почему власти позволили Красиным «гулять» так долго — возможно, сыграло роль тут же поданное ими прошение о восстановлении в институте, на время рассмотрения которого им было позволено не являться к месту ссылки. В итоге братьям ожидаемо отказали, заодно на три года запретив проживание в Москве, Петербурге и Казани, но Леонид не горевал — пока что ему хватало дел и в Нижнем. По дороге, в Москве, он встретился со студентом Петром Кашинским, собиравшимся создать в Центральной России сеть рабочих кружков, и обсудил с ним тактику будущих действий. 14 мая братья прибыли к месту ссылки, условия которой были достаточно вольными: они должны были всего лишь не покидать город без разрешения и раз в неделю отмечаться в местном жандармском управлении. Вскоре Леонид устроился чертежником к военному инженеру Георгию Ревенскому, создававшему системы отопления, а параллельно завел знакомства с живущими в городе ссыльными. Их было немало, поскольку многие, имея право выбора места ссылки, селились именно в этом большом богатом городе. Большую часть ссыльных составляли народники, и Красин потратил немало времени, пытаясь «обратить» их — и порой небезуспешно — в марксистскую веру.

В «Автобиографических заметках» он упоминает, что сражался тогда с такими «мастодонтами народничества», как Н. Анненский (брат известного поэта), Зверев, Шмидт. У него, правда, был авторитетный союзник — Петр Скворцов, один из первых русских марксистов, часто критиковавший народников в прессе, — но в жанре устной полемики тот оказался беспомощным. Это проявилось в ходе собраний, где обсуждался голод 1891 года, — на одном из них побывал молодой революционер Николай Козеренко*, сразу увидевший разницу между Скворцовым и Красиным. Первый «вызывал к себе скорее ироническое отношение и, вероятно, больше задерживал, чем содействовал распространению марксистских идей», в то время как второй пропагандировал марксистскую точку зрения живо и изобретательно и вообще «оказался таким милым, интересным и остроумным собеседником, что некоторое взаимное раздражение, накопившееся в процессе дискуссии, скоро совершенно рассеялось».

В августе по протекции Ревенского Леонид устроился инженером на завод промышленных горнов в ближней деревне Кохма. Работа ему нравилась, и 3 октября в письме своему тюменскому учителю физики А. Ефимову он признался, что всё больше хочет стать инженером, но жаловался, что правительство не доверяет технической интеллигенции, хоть и нуждается в ней. Дело в том, что местная полиция, ссылаясь на отсутствие у Красина диплома, предписала руководству завода немедленно уволить его. Герман и вовсе не мог найти работу, и как-то Леонид полушутливо, вспомнив про уроки пения в Александровском училище, предложил сдать его в церковный хор. Это, конечно, был не выход, и в скором времени братья добровольно поступили на военную службу. Это позволяло им жить за казенный счет, а заодно избавиться от неизбежного призыва в армию — ведь добровольцы, они же вольноопределяющиеся, служили вдвое меньше призывников. В случае братьев Красиных этот срок составлял полтора года вместо трех.

Тот же Ревенский, которого Красин в то время называл не иначе как «покровителем», помог ему устроиться в полевой инженерный батальон, занимавшийся строительством Ярославской железной дороги. Это обеспечило братьям (хотя Герман служил в пехотном полку) вполне комфортную жизнь: жили они не в казарме, а на квартире, которую снимали на двоих, не утруждали себя ни строевой подготовкой, ни участием в учениях. Скоро Леонид, чтобы подзаработать, стал заниматься с местными недорослями математикой и физикой. В свободное время учил немецкий язык, о чем писал родным: «Теперь изрядно уже наловчил в переводах так, что со словарем в руках в вечер прочесываю страниц 10… Это тем более хорошо, что у немцев теперь уже очень интересные книжки и статьи появляются. Жаль только, что далеко не все доставать можно, ибо просветительская цензура не пропускает очень многих книг, имеющих громадный научный интерес».

Судя по тем же письмам, Красин питал надежду, несмотря на запрет, восстановиться в институте, где не доучился всего год. 11 апреля 1892 года он писал родным: «В Питере Ревенский опять видел кое-кого из наших профессоров, толковали про нас, выслушивая самые лестные похвалы способностям и талантам, и сам, со своей стороны, наговорил им про нас с три короба. Все это ни к чему, конечно, этих профессоров не обязывает, но один из них проговорился, что они рады были бы нас взять опять, да как-де вот Грессер, а потом, говорит, за других студентов боимся, потому у них целая легенда про нас сложилась. Подавать прошения, однако, нужно непременно, потому что некоторая вероятность есть».

Еще до этого, в феврале, к нему в Нижний приехал Бруснев, недавно окончивший институт. Устроившись инженером на железную дорогу Москва — Брест, он занялся созданием в городе и вокруг него марксистских кружков при содействии Кашинского и присоединившегося к ним Федора Афанасьева. Часто встречаться они не могли, чтобы не привлекать внимания полиции, и связь между ними осуществляла Любовь Миловидова. Красин для всех оставался ее женихом, и она ездила к нему, не возбуждая подозрений, а на обратном пути заезжала в Москву к Брусневу. В марте московские марксисты решили создать объединенную всероссийскую партию — видимо, это Бруснев и обсуждал с Красиным. Прощаясь, тот попросил его зайти в Петербурге к Миловидовой и своей рукой записал ему в блокнот ее адрес. Эта неосторожность оказалась роковой: в столице Бруснева 26 апреля задержали с чемоданом нелегальной литературы. Связав запись в блокноте с почерком Любиного жениха, полиция, не знавшая о визите Бруснева в Нижний, решила, что это Красин ездил к нему в Москву, а значит, нарушил запрет на посещение столиц.

Шестого мая Леонида, а с ним и Германа арестовали на съемной квартире и посадили в губернскую тюрьму, где продержали около недели. К тому времени московская организация была разгромлена, из ее членов уцелел один Афанасьев, который скрывался у рабочих в Питере. Решив, что речь идет о масштабной подпольной сети (хотя революционеры так и не успели ее создать), полицейские отвезли Леонида в московскую Таганскую тюрьму, где содержались все арестованные (Германа освободили за отсутствием улик). Оттуда 20 мая он отослал родным в Иркутск письмо, в котором пытался их успокоить: «Чувствую себя вполне нормально и был бы также совершенно спокоен, если бы знал, что вам удается отнестись ко всему приключившемуся по возможности спокойнее, без тягостных и напрасных тревог и терзаний. Знаю, что трудно это, но что же делать? Лучше все-таки перетерпеть, не муча себя понапрасну, чем изнывать в разных тревожных и невыносимых предположениях, думах и пр. За меня, повторяю, будьте спокойны: ни болезнь, ни уныние, ни тоска вконец меня не одолеют. Знайте же это; и еще раз прошу — не тревожьтесь и не унывайте…»

В одиночной камере № 505 на втором этаже ему пришлось провести 10 месяцев, первый из которых был особенно трудным: ему не давали книг, не позволяли свиданий и переписки. Но он, как образцовый революционер, не унывал: куском кирпича записывал на стенах математические уравнения, играл сам с собой в шахматы, вылепленные из хлеба, делал зарядку. Потом ему позволили брать книги из тюремной библиотеки, он продолжил учить немецкий и даже перевел толстый труд Шульце-Геверница по экономике — видимо, в компенсацию за то, что книг по экономике на русском ему не выдавали. Зато он прочитал немало трудов по философии, истории, естественным наукам. По его воспоминаниям, пребывание в тюрьме превратилось для него в «сплошной университет».

Осенью 1892 года его посетил Герман, рассказавший, что ему после окончания годичной воинской службы позволили восстановиться в институте. Когда брату надо было сдавать чертежи для экзамена, Леонид, изготовив в камере примитивные чертежные принадлежности, делал для него эскизы. Миловидова писала ему, но не навещала — он узнал от Германа, что она собирается ехать учиться в Европу. Тем временем следствие по делу Бруснева и его товарищей затягивалось, показаний против Красина никто из них не дал, и в марте 1893-го его выпустили под залог, так и не предъявив никакого обвинения.

Последней каверзой властей стало требование дослужить в армии недостающие четыре месяца — для этого его отправили «под строжайший надзор» в 12-й Великолукский пехотный полк, который квартировал в Туле. На этот раз ему пришлось пожить в казарме и хлебнуть трудностей военного быта, но в начале лета приехавший в полк Герман сумел убедить командира смягчить ему режим и использовать по специальности — для строительства полевого лагеря. «В скором времени брат там совершенно акклиматизировался и занял почти что „фельдфебельское“ положение», — пишет Герман. Вольность была такой, что вскоре Леонид смог на две недели уехать с несколькими знакомыми, включая Миловидову, в соседнюю Ясную Поляну, чтобы навестить Льва Толстого. Кумир всей читающей России интересовал его с детских лет, хотя Красин уже предвидел, что общего языка они не найдут.

^{Камера Воронежской тюрьмы, где сидел Красин}

Так и случилось, о чем он позже рассказывал своему знакомому Виктору Оксу. По воспоминаниям того, «Толстой восставал против увлечения Красина Энгельсом. Однажды в пылу спора он крикнул:

— Наивные дети! Как вы не видите, что эти евреи (имелись в виду Маркс и Энгельс. — В. Э.) вас обманывают!

И Толстой, не пожелав слушать никаких возражений, ушел.

В другой раз разговор с Красиным у него происходил через окно. Он с улицы заглянул в горницу и сказал:

— Мир, дети. Пусть улягутся наши страсти до захода солнца.

— Ни гнева, граф, ни мира. Мир убивает мнения. Впрочем, нас в этом рассудит история.

— Нет, нас рассудит только Бог, — ответил Толстой.

— Это то же самое, — поддакнул Красин с улыбкой».

Слова спорщиков Окс мог передать неточно, но характерная для Красина ироническая манера общения, его нежелание падать ниц перед всеобщими кумирами схвачены точно. Максиму Горькому Красин тоже рассказывал про «сердитое лицо Толстого и колючий взгляд его глаз», но в то же время признавался Оксу, что в беседах с писателем «до известной степени слагалось его последующее мировоззрение». Этих бесед, впрочем, было немного: Толстому вряд ли понравилось общение с дерзким юнцом, и он постарался свести его к минимуму. В дневнике за август 1893-го он кратко упомянул «разговор с социал-демократами (юноши и девицы)» и свое несогласие с ними: «Они говорят: „Капиталистическое устройство перейдет в руки рабочих, и тогда не будет уже угнетения рабочих и неправильного распределения заработка“. — Да кто же будет учреждать работы, управлять ими? — спрашиваю я. „Само собой будет идти, сами рабочие будут распоряжаться“. — Да ведь капиталистическое устройство установилось только п[отому], ч[то] нужны для всякого практического дела распорядители с властью. Будет дело, будет руководство, будут распорядители с властью. А будет власть, будет злоупотребление ею, то самое, с чем вы теперь боретесь».

^{Строительство Транссибирской магистрали. Фото 1891 г.}

Много лет спустя приходится признать, что великий писатель в этом споре был, пожалуй, ближе к истине, чем самонадеянные «юноши и девицы», начитавшиеся Маркса.

* * *

В октябре Леонид покинул службу — несмотря на нестрогий режим, Герман нашел его «сильно похудевшим и полубольным». Еще летом московский суд вынес приговор по делу брусневцев, которые получили длительные сроки ссылки. После этого военный министр П. Ванновский, узнав, что один из подозреваемых по делу служит в армии, приказал посадить его в военную тюрьму, а после сослать в Сибирь. К счастью, циркуляр долго блуждал по инстанциям и попал на подпись министру, когда Красин уже уволился со службы.

Узнав об ухудшении здоровья Леонида, знакомый по Петербургу марксист Николай Водовозов предложил ему пожить в Крыму у его родственников Токмаковых. Красин охотно согласился и пользовался их гостеприимством в имении Олеиз близ Кореиза почти целый год совершенно бесплатно — напротив, эти милые люди сами помогали ему деньгами. В имении жили Иван Федорович Токмаков — сибирский чаеторговец, ставший крымским виноделом, его жена Варвара Ивановна и их дети, из которых Красин часто общался с Еленой Ивановной — вскоре она стала женой философа, будущего священника, а тогда марксиста Сергея Булгакова. Вдобавок там постоянно гостили друзья хозяев и деятели культуры — от Льва Толстого до Федора Шаляпина (недаром после революции там, выгнав хозяев, устроили Дом отдыха работников искусств), но Леонид, похоже, ни с кем из них не встречался.

Свою тогдашнюю блаженную жизнь он позже описывал лаконично: «Исходил пешком весь южный берег Крыма, от Симеиза до Алушты; покончил со вторым томом „Капитала“ и к немецкому языку (основательно изученному в тюрьме) прибавил знакомство с французским». Письма родным более подробны и сопровождаются фотографиями и собственными зарисовками непривычной сибирякам южной природы. Матери он пишет: «Вот бы тебя, мамик, сюда перенести — пороскошествовала бы ты насчет фруктов». Сам он постепенно устал от Крыма, который «набил оскомину своим однообразием и некоторой, если хотите, прилизанностью». Томясь от бездействия, он то брался писать статью о распространении капитализма в южнорусских степях (не закончил), то отправлялся в дальние прогулки, конные и пешие, то ездил в Ялту помогать Токмаковым в их тяжбах с властями. Узнав, что неподалеку, в Ай-Даниле, на винодельческом заводе князя Голицына работает его товарищ по Технологическому Келлер, зачастил к нему в гости, а потом и устроился там проектировать казармы для рабочих.

^{Красин в гостях у семьи в Иркутске. 1895 г. [ГАРФ]}

Приезжал Герман, который после окончания института устроился инженером в Воронеже. Завидуя ему, Леонид строил планы уехать то в Одессу, то в Киев, то даже в Иркутск к родителям, но боялся, что его «запрут» там года на три. В письмах семье философствовал: «Как поразмыслю хорошенько — право, даже доволен, что жизнь так разнообразно попадает: то тебя в один угол России, то в другой — то солдатом, то арестантом». Иногда ирония уступала место негодованию в отношении властей, которых он проклинал за «подлую, трусливую мстительность»: «Больше 2-х лет без суда, даже без пародии на суд!!» Надо сказать, что в Крыму Красин тоже не был свободен от полицейского надзора и каждый месяц посещал в Ялте исправника, что вызывало у него дополнительную досаду.

Покинуть Крым ему пришлось по воле того же полицейского начальства. Это случилось, когда в сентябре 1894-го в Ливадию собрался на отдых Александр III, страдавший от болезни почек (там он вскоре и умер). Узнав о визите, местные власти решили подстраховаться и «зачистить» полуостров от всех подозрительных, к которым относились Красин и Елена Токмакова — из-за своего жениха-марксиста. Посовещавшись, они решили покинуть Крым заранее, чтобы избежать унизительной высылки. Не без грусти попрощавшись с гостеприимным Олеизом, 15 августа Леонид уехал в Ялту, где сообщил исправнику о перемене места жительства. Его путь лежал в село Калач Воронежской губернии, где знакомый Германа по Воронежу, инженер Алексей Тверитинов, был готов предложить Леониду место рабочего, а в перспективе и инженера на строительстве железной дороги.

На новом месте Красин появился 20 августа и сразу стал выполнять обязанности инженера: оказалось, что Тверитинов «с ленцой и не прочь сам посидеть дома», а свою работу переложить на новоприбывшего. Целыми днями Леонид картографировал местность и размечал будущую трассу в продуваемой всеми ветрами степи, но не возражал: это создавало иллюзию свободы. Однако недреманное око властей нашло его и тут: через три месяца начальство железной дороги уволило его все из-за того же отсутствия диплома, а с ним и покрывавшего его Тверитинова. Тот попытался восстановить справедливость через суд, но Красин не мог сделать того же, поскольку формально все еще находился под следствием.

Двенадцатого декабря он прибыл в Воронеж, где за ним продолжали следить: уже 16-го полицейский агент донес, что он отказался присягать новому императору (эту присягу после восшествия царя на престол обязаны были приносить все взрослые россияне мужского пола). Как он потом узнал, первым же указом от 7 декабря Николай II утвердил долго не вступавшее в силу судебное решение по делу Бруснева и его товарищей. В связи с этим полиция вспомнила и о Красине: 1 января, в новогоднюю ночь, он был арестован в Воронеже и заключен в губернскую тюрьму. На следующий день ему сообщили, что он «в чрезвычайном порядке» приговаривается к трем месяцам заключения с последующей ссылкой на три года в Яренский уезд Вологодской губернии. Наказание было суровым и, главное, незаслуженным: Красин уже давно не занимался никакой подпольной работой, хоть и не изменил своих убеждений. Вероятно, местное полицейское начальство решило превентивно избавиться от подозрительного субъекта, показав заодно свое служебное рвение.

^{Феликс Кон в якутской ссылке}

Арест покончил с надеждами Красина найти работу и закончить обучение в институте. Сорвался и план устроить личную жизнь: Люба уехала в Лозаннский университет учиться медицине (в России женщины еще не имели такой возможности). В конце декабря она написала ему письмо с привычными нежностями и признанием: «Захлебываюсь от жажды знаний и занятий». Но не сказала ни слова о том, что еще в Петербурге встретила молодого языковеда-индолога Дмитрия Кудрявского, увлеклась им и вскоре вышла замуж; в следующем году у них родился сын Владимир. Кстати, в скором будущем Кудрявский, прежде далекий от политики, стал марксистом и вошел (вместе с В. Ульяновым) в Петербургский союз борьбы. Почти наверняка эта метаморфоза произошла под влиянием Любы, поскольку за расставанием Кудрявского с ней — уже через несколько лет — последовал и его отход от марксизма.

Конечно, до Красина в конце концов дошла новость о замужестве любимой. Но он не унывал — в конце концов, ему было лишь 24 года, и 4 января засел за новое письмо родителям: «Как ни неожидан такой финал и как ни тяжелы его последствия для всех нас, волей-неволей надо мириться, ибо сожалениями и вообще нытьем нисколько не поправишь дела, а только, наоборот, ухудшишь свое же собственное самочувствие. Потеря времени, правда, громадная, и инженерский диплом опять отодвигается в туманную даль, но даже и в этом смысле я еще не теряю надежды. Бывают люди, оканчивающие учиться в высших учебных заведениях к 40 годам, а мне еще и до 30 больше 5 лет остается. Займусь потом языками: по-французски я уже скоро начну читать свободно, а зная немецкий и французский языки, уже нетрудно изучить и английский, ибо в нем все слова имеют либо романские, либо германские корни. Может быть, даже решу изменить своей технологии и попробую подготовиться на 3 или 4 курс Института инженеров путей сообщений. Словом, способы возможно целесообразнее распорядиться свободным временем всегда найдутся, раз только будет охота заниматься».

Возможно, он успокаивал родных, от которых скрывал свою революционную активность, но не исключено, что ему и правда хотелось тогда бросить политику и отдаться тому, что всегда влекло его, — практической инженерной работе. Поработав на железной дороге, он увлекся этой областью техники и стремился принять участие в самом грандиозном железнодорожном проекте тех лет — сооружении Транссибирской магистрали. Оно началось в 1891 году, а к весне 1895-го была готова уже половина пути общей протяженностью до 10 тысяч километров. Магистраль тянули одновременно с запада, от Миасса, и из Владивостока, чтобы встретиться как раз в районе Иркутска и озера Байкал, где проходил самый трудный участок строительства. Там остро требовались не только рабочие, но и инженеры, и руководство дороги могло закрыть глаза на «неблагонадежность» Красина. Он упросил родных пробивать его устройство на работу, как и магистраль, с двух концов: пока Герман хлопотал за него в Петербурге, Антонина Григорьевна в Иркутске подала прошение генерал-губернатору Горемыкину, который, как уже говорилось, сочувственно относился к их семье.

В ожидании результата всех этих хлопот Красин, как и прежде, не терял времени даром, штудируя книги из тюремной библиотеки. Прочитав книгу Г. Плеханова «К вопросу о развитии монистического взгляда на историю», он, по собственному признанию, «с диким восторгом катался по нарам… Мой задор и марксистский пыл окончательно утвердились с того момента, и завоевание всего мира для дела марксизма представлялось мне в моей камере сущим пустяком». В феврале он принес-таки присягу на верность императору и тут же направил министру внутренних дел прошение, где утверждал, что страдает «хронической болезнью дыхательных путей», которая в сыром климате Вологодчины может обостриться, а врача там найти почти невозможно. По этой причине он просил назначить ему местом ссылки Иркутск, где врачей хватает, к тому же там проживает его семья. Про работу на строительстве магистрали, естественно, ничего не говорилось, иначе он бы точно ее не получил.

Избранная тактика оказалась верной: 6 апреля 1895 года Леониду, который 31 марта вышел из тюрьмы, было предписано отправиться в Иркутск и жить там три года под гласным надзором полиции. Уже через три дня он выехал из Воронежа в Москву, откуда второй раз в жизни совершил путешествие в кибитке по Большому Сибирскому тракту. Долгий и утомительный путь до Иркутска завершился только 25 мая; очень скоро этот путь будет занимать всего несколько дней, и Красин приложит для этого немало сил и способностей.

Надеясь на либерализм генерал-губернатора, Красин рассчитывал легко устроиться на строительство Великого Сибирского пути. Так и получилось: уже через неделю после приезда его приняли (правда, неофициально) техником и чертежником в управление 16-го участка Сибирской железной дороги в Иркутске. Там он сразу очаровал начальство методами, о которых позже рассказал Брусневу: «Он явился к главному инженеру по постройке дороги очень рано. Его попросили обождать, пока инженер встанет. В кабинете стоял теодолит новой конструкции, еще у нас не применявшийся и только что полученный из-за границы. Л. Б. геодезией никогда не занимался, если не считать краткого курса, прослушанного несколько лет тому назад в Технологическом институте. „Пока инженер умывался и одевался, я, — говорил Л. Б., — успел рассмотреть инструмент и оценить его преимущества настолько, что при разговоре мог говорить и о геодезии вообще и специально об этом инструменте с такою уверенностью, что обворожил своими познаниями инженера“».

Сидение в конторе ему не очень нравилось, и он не раз просился «в поле» для обмера и картографирования участков будущей дороги. Эти поездки, каждый раз требующие разрешения полиции, добывались им с трудом, но в начале 1896 года положение изменилось. Транссибирская магистраль строилась с невиданной скоростью, и ее восточный участок уже подходил к Байкалу. Навстречу ей из Иркутска было решено протянуть железнодорожную ветку до байкальской пристани Листвянка, оттуда паровозы и вагоны планировалось перевозить на другой берег на пароме. На ее строительстве Красин снова встретился с Георгием Соломоном — в Петербурге они были едва знакомы, но теперь быстро сдружились.

Двенадцатого марта генерал-губернатор направил начальнику полиции просьбу выдать Красину разрешение на отлучки из города для наблюдения за строительством железнодорожной насыпи. 28 марта начальник дал согласие, отметив «положительное поведение» ссыльного, который, таким образом, впервые получил официальное разрешение на инженерную работу, несмотря на отсутствие диплома. Параллельно Красин занимался более масштабным проектом — подготовкой строительства Кругобайкальской магистрали, огибающей Байкал с юга по сложному гористому участку. Его труды были отмечены начальником 16-го участка Сибирской железной дороги, на котором он работал; 1 июня ему вынесли благодарность и увеличили жалованье с 900 до 2400 рублей в год.

Немалая часть этих денег уходила на помощь семье: наслушавшись рассказов Леонида, его младший брат Александр годом ранее отправился учиться в Технологический институт, и ему требовались деньги. Антонина Григорьевна серьезно заболела, врачи советовали ей сменить климат на более теплый. Сестру Софью гимназический священник обвинил в антирелигиозных настроениях, что могло закрыть ей дорогу к дальнейшему образованию — ей тоже было лучше перебраться в Центральную Россию. Осенью 1896 года Красин отправил мать, сестру и младшего брата Бориса в Москву, куда после Воронежа переехал Герман. Отец пока оставался с ним — Леонид думал, что пробудет в Иркутске до окончания срока ссылки, но по представлению генерал-губернатора министр внутренних дел сократил этот срок на год, до апреля 1897-го.

Помимо работы, Красин занимался другой деятельностью, неизвестной властям, — налаживал контакты с политическими ссыльными, которые жили в Иркутске или проезжали через него. Уже много лет здесь проживали народовольцы, «чернопередельцы», польские повстанцы и совсем уже забытые бунтари 1860-х годов. Отношения между ними были типичными для замкнутого сообщества очень разных людей: постоянные споры и интриги, подогретые личной враждой. Молодой инженер, так непохожий на привычный типаж революционера, вызвал у них любопытство, смешанное с подозрением. Один из ссыльных, поляк Феликс Кон, вспоминал: «Я на основании этих отзывов заочно создал себе мнение о нем как о мягкотелом, сдающем позиции при первом же натиске. Вскоре я убедился, что дело обстоит как раз наоборот.

Мы встретились на одном из вечеров у Ивана Ивановича Попова, тогдашнего редактора „Восточного обозрения“. Он прежде всего обращал на себя внимание своей красивой внешностью. Стройный брюнет, с молодой еще растительностью на лице, с умными, но вместе с тем как бы светящимися глазами, он сразу располагал к себе…

Начался обычный спор. Первенствовал в нем Сергей Филиппович Ковалик, так прямо и заявлявший, что после Чернышевского ему нечего и некого более читать, „никакой Маркс“ ему ничего нового не скажет. Леонид Борисович вмешался в спор. Публика насторожилась. Он мало этим смущался. Он четко парировал удары, точно формулировал свои взгляды. Еще совершенно молодой, он тем не менее в споре проявлял большое знакомство с историей революционного движения в России и устанавливал преемственную связь социал-демократии с предшествующим ей движением. „Обаятельный юноша… Старого типа… Теперь мало таких“. Таковы были отзывы после первых его дебютов». По словам Кона, Красин «завоевал целый круг прозелитов марксизма и среди рабочих, и среди учащейся молодежи».

^{Члены Петербургского Союза борьбы за освобождение рабочего класса. [РГАСПИ]}

Ему пришлось проповедовать новое революционное учение практически в одиночку: те марксисты, что волею судеб оказывались в городе, скоро покидали его, отправляясь на каторгу или в ссылку. На него тяжело повлияла встреча по пути в Иркутск с бывшим соратником по брусневскому кружку В. Голубевым, «дядей Сеней», который уже возвращался из ссылки. По словам Красина, в Сибири он отошел от марксизма и «возвращался в Россию с какими-то непонятными якобинскими взглядами, от которых он сам вскоре отказался в пользу еще более умеренной программы». Его попытка во время краткой встречи «вразумить» Голубева ни к чему не привела, как и дискуссии с иркутскими народниками, стойко державшимися своих убеждений.

Несмотря на идейные разногласия, Красин старался через Красный Крест организовать всевозможную помощь ссыльным революционерам любого толка — особенно тем, кто через Иркутск следовал в самые глухие районы Сибири. Соломон пишет: «Красин и здесь нес посильную службу революции, работая в запретной для того времени организации „Красного Креста“, помогавшей политическим ссыльным и заключенным. И на этом поприще он развил значительную энергию, проявляя часто незаурядную смелость. Он собирал много денег для Кр. Кр., в котором в скором времени был избран в кассиры, и являлся по существу почти единственным практическим его деятелем. Он находился в связи с пересыльной тюрьмой, и ни один этап не проходил без того, чтобы Красин не встретил его и не помог ссыльным деньгами, вещами, провизией, советами и разными хлопотами».

Здесь же, в Иркутске, с ним познакомился известный большевик Мартын Лядов, позже вспоминавший: «В 1897 г. я в первый раз увидел Красина. Нашу партию только что пригнали в иркутскую тюрьму. Он вместе с несколькими другими иркутскими товарищами пришел навестить нас». Годом раньше Красин встретился со старым приятелем Михаилом Брусневым, который прибыл в Иркутск в ноябре 1896 года по пути в верхоянскую ссылку. Используя свое обаяние, он несколько раз умудрился навестить Бруснева в тюрьме, хотя за тем было приказано установить «особо бдительный надзор» и никого к нему не пускать. Когда Красин уехал на строительство дороги («на линию», как говорили путейцы), заключенного навещал его отец. По признанию Бруснева, в отрезанном от мира Верхоянске, на «полюсе холода», письма Красина были для него одним из немногих утешений. Многим другим ссыльным тоже было за что его благодарить, и сам он позже вспоминал: «Ходят споры и доходили до величайшей страстности… но это не мешало всей ссылке относиться ко мне, как к младшему брату, и личные дружеские отношения из этой эпохи сохранились у меня на всю жизнь».

^{Друг Красина Роберт Классон}

Упомянутый И. И. Попов, возглавлявший близкую к народникам газету «Восточное обозрение», тоже проникся обаянием Красина и предложил ему написать большую статью о развитии капитализма в Сибири. Леонид, прежде сочинявший лишь прокламации, с готовностью взялся за работу, и в октябре 1896 года в трех номерах газеты появилось его исследование «Судьбы капитализма в Сибири». Этот хорошо аргументированный текст показал, что Красин вполне овладел как основами марксизма, так и азами экономической науки. Он убедительно опроверг народнические мифы, доказав, что в Сибири, как и в остальной России, капитализм развивается семимильными шагами, а строительство Транссибирской магистрали еще больше ускорит этот процесс. Следуя Марксовой теории, он утверждал, что капитализм неизбежно победит, а значит, победит и социализм, но не крестьянский, основанный на общине, а пролетарский, проистекающий из революции (в статье этого слова, конечно, не было, но оно подразумевалось). В том году Ленин только начал писать свой труд «Развитие капитализма в России», Красин еще не знал его работ, но фактически говорил о том же.

Использовав все доступные ему источники, он убедительно доказал несостоятельность надежд народников на то, что если не вся Россия, то Сибирь уж точно сможет избежать капитализма и развиваться своим «особым» путем. Он писал: «Мы начали наш обзор с крупных и дорогих предприятий фабрично-заводской промышленности и спустились до избы кустаря-крестьянина — и всюду мы находили капитализм», который «уже и теперь сделался атмосферой, в которой совершается все движение сибирской промышленности. Он пропитывает весь наш экономический организм, и в будущем всё сулит ему еще более широкое развитие». Далее он отмечал, что «народные формы экономической жизни», на которые уповали народники, «вымерли или же находятся накануне вымирания, и никакие субъективные заклинания не в состоянии их воскресить». При всем хорошем отношении к Красину, Попов не собирался терпеть такой дерзости и напечатал в ближайшем номере «Восточного обозрения» развернутую критику красинской статьи. Позже ее критиковал в той же газете другой видный народник, этнограф И. Майнов, обвинивший Красина и его сторонников в том, что они «зорко выискивали крупицы капитализма» в сибирской экономике, но проявляют «предвзятый пессимизм» к существующим там «формам народного производства». Красин порывался ответить критикам на страницах газеты, но тут толерантность ее руководителей истощилась, и ему отказали под надуманным предлогом. Однако в глазах многих читателей победу в этой дискуссии одержал именно он; его статья, по выражению Ф. Кона, «пробила первую брешь в твердыне народничества».

К сокращению срока ссылки для Красина добавилась неприятная «ложка дегтя» — на два года ему запретили жить в крупных городах, а гласный надзор полиции всего лишь заменили на негласный. Это в очередной раз ставило под сомнение его надежду окончить наконец Технологический институт. Поэтому по окончании ссылки он остался в Иркутске, продолжая работать на строительстве железной дороги, а мать и брат в Москве снова начали забрасывать инстанции просьбами. В июне 1897-го они подали в МВД прошение о возвращении Леонида в Петербург для завершения образования; одновременно начальник 16-го участка снабдил его рекомендательным письмом для института, высоко оценив его способности. 18 августа министр внутренних дел сообщил Антонине Григорьевне, что въезд в Петербург для ее сына по-прежнему закрыт, но он может поступить в технологические институты Харькова или Риги, если они согласятся его принять.

Пока решалась его судьба, Красин ушел в отпуск и поселился вместе с Соломоном и его женой на даче «Ласточка», снятой ими на берегу Байкала. Его друг пишет, как Леонид играл с его двухлетней дочкой Женей: «Красин был горячим поклонником этой маленькой „дамы“ и с увлечением подолгу играл с ней в мало понятные для непосвященных игры, бегая, прыгая и болтая с ней до самозабвения, а иногда вступая с девочкой в какие-то нелепые споры, искренне увлекаясь…» Вспоминает он и другие «игры» Леонида: «Красин и я отдавали дань молодости. Мы бывали не только у наших товарищей и друзей, но и в местном клубе, ухаживали, шутили, смеялись и часто и много танцевали… Красин был молод, красив, ловок, остроумен, весел — жизнь била в нем ключом. И ничто человеческое не было ему чуждо. Увлекающийся и жаждущий наслаждений и любви, он весь отдавался случайным, но по большей части мимолетным привязанностям, с которыми быстро и без страданий расходился. Красин был человек, одинаково самозабвенно отдававшийся общественной работе и страсти… Последнее, впрочем, в нем преобладало». Несколько неожиданные слова о том, кто постоянно был занят работой, то революционной, то инженерной, а чувства в жизни Красина хоть и играли важную роль, но никогда не заставляли потерять голову.

* * *

В октябре 1897 года Харьковский технологический институт выразил готовность принять Красина на третий курс химического факультета. Это учебное заведение было, конечно, не таким известным, как Петербургский технологический, но достаточно крупным: институт открылся в 1885 году, и его директором с тех пор был известный механик, профессор Вадим Кирпичев. В декабре Красин прибыл из Иркутска в Москву, где ему разрешили остаться с семьей на Рождество и Новый год. Только после этого он отправился в Харьков и приступил к занятиям, но в апреле опять уехал на пасхальные каникулы. Он и после этого довольно часто исчезал из института, поскольку продолжал работу по проектированию Кругобайкальской дороги (его контракт с администрацией Транссиба закончился в марте 1898-го, но расставаться с опытным специалистом там не спешили). В том же апреле он отправился на Байкал руководить прокладкой перегона Мысовая — Мишиха и вернулся только через два месяца. Руководство института смотрело на его отлучки сквозь пальцы, считая, что он, работая «в поле», принесет гораздо больше пользы и себе, и институту.

Директор, тоже учившийся в петербургской «Техноложке», надеялся, что Красин после выпуска останется в Харькове преподавать. Правда, строго предупредил его о недопустимости пропаганды и участия в беспорядках, грозя в этом случае отчислением. Как можно догадаться, Красин этому предупреждению не внял: его контакты с революционерами привели к тому, что полиция запретила ему провести лето 1898 года в Москве, дав понять, что его визиты в город могут обернуться проблемами. После этого Леонид перевез родителей, сестру и брата Бориса в Харьков, где они жили до его выпуска из института. После этого он опять надолго уехал — с июля по сентябрь работал мастером на строительстве железной дороги Петербург — Вятка. Прежняя его любовь к химии уже почти прошла, его целиком захватило железнодорожное дело, но и ему скоро предстояло отойти на задний план. Старый товарищ Роберт Классон, работавший на строительстве электростанций, в письмах расписывал ему грандиозные перспективы электрификации России, и Красин постепенно проникался этой идеей.

Однако его не покидали и мысли о революции. Он знал, что за время его отсутствия в Петербурге возник Союз борьбы за освобождение рабочего класса, но скоро его лидеры во главе с Владимиром Ульяновым оказались под арестом. В марте 1898 года несколько делегатов марксистских организаций, собравшись в Минске, провозгласили создание Российской социал-демократической рабочей партии, но созданный ими ЦК тоже был вскоре арестован. Тем не менее в разных концах империи социал-демократические кружки объявляли себя комитетами РСДРП. В феврале 1899-го по многим городам прокатились студенческие волнения, начавшиеся в Петербурге, где конная полиция разогнала нагайками мирное шествие студентов университета. Возмущенные студенты целый месяц бойкотировали занятия, за что многих исключили и выслали из города (большую часть, правда, скоро простили). В марте волнения распространились и на Харьков, где студенты университета и Технологического института собрались на митинг на главной аллее университетского сада.

^{Авель Енукидзе}

О дальнейшем рассказывает соученик Красина Николай Зуев, ставший потом профессором в том же институте: «Царило необычайное возбуждение. В воздухе раздавались протестующие, взволнованные крики, и тут фигура тов. Красина предстала во весь рост». Студенты общим голосованием решили в знак протеста бойкотировать экзамены, и Красин отправился с этим решением к директору института. Боясь дальнейших беспорядков, руководство воздержалось от репрессий в отношении зачинщиков волнений, ограничившись оставлением их, включая Красина, на второй год. Таким образом, год был для него потерян, однако все могло обернуться куда серьезнее, учитывая его «боевое» прошлое.

^{Красин в Баку. 1902 г. [Семейный архив К. Тарасова]}

К счастью для него, строгий директор Кирпичев после волнений 1899 года был смещен, и его заменил более либеральный Д. Зернов, тоже учившийся в столичной «Техноложке» (и позже возглавивший ее). После каждой студенческой демонстрации — а они теперь следовали одна за другой, — он вычеркивал Красина из списков учащихся, а когда поиски зачинщиков прекращались, вписывал его обратно. Трудно поверить, но эту операцию Зернов повторял несколько раз, и никто из коллег не донес на него полиции — традиции солидарности в научной среде были пока еще сильны.

Зуев добавляет еще несколько штрихов (впрочем, довольно бледных) к жизни Красина в Харькове: «Его специальностью было нефтяное производство. До сих пор в архиве Харьковского института сохранился один из его замечательных проектов. Как человек, тов. Красин был исключительно скромный, прямой и чуткий и пользовался среди студентов громадным уважением». Иную картину рисует старый большевик Петр Козьмин, живший тогда в Харькове: «Нам, молодежи, было странно, что Красин, увенчанный ореолом революционера, сторонится от этих кружков. Нам казалось, что он смотрит на нас свысока. Помню, как среди тогдашнего марксистского „актива“ студенчества возникла мысль написать какой-то адрес по поводу юбилея издателя Павленкова и втянуть массу студенчества в политическую жизнь. <…> По поручению нашего кружка я обратился к т. Красину для привлечения его. Красин резко встретил эту попытку активизирования массы, заявив: „К черту эту либеральную сволочь! Павленков эксплуататор, он гроши мне платил за переводы“. Однако Красин все же не помог нам в пропаганде марксизма».

Эта юношеская обида окрасила все воспоминания Козьмина о Красине, выдержанные в сугубо негативном тоне. Но здесь он, видимо, не искажает события: недавний ссыльный, твердо намеренный завершить высшее образование и увлеченный инженерной работой, вовсе не собирался жертвовать всем этим ради вовлечения пары юнцов в марксистский кружок. Другое дело, что от своих убеждений он не отрекся и все-таки поучаствовал в студенческих волнениях, хотя, может быть, и не так активно, как об этом пишут Зуев и другие создатели образа «пламенного революционера».

* * *

Обучение Красина в институте завершилось 22 июня 1900 года, но из-за его участия в студенческих протестах диплом он получил только в следующем году. Не смущаясь этим, он начал поиски работы, рассчитывая как на свою репутацию, подкрепленную хвалебными отзывами, так и на помощь друзей. Полученная специальность специалиста по созданию инфраструктуры нефтепромыслов нацеливала его на Баку — главный в империи район нефтедобычи. Туда же его влекло приглашение Классона, ставшего техническим руководителем акционерного общества «Электросила», недавно созданного для электрификации бакинских предприятий. Отметим, что общество было создано активно работавшей в России немецкой компанией «Сименс-Шуккерт», которой предстоит сыграть важную роль в жизни нашего героя. А пока что Классон предложил другу строить вместе с ним вторую в Баку электростанцию на Баиловском мысу, и тот охотно согласился.

^{Ладо Кецховели}

После его отъезда семья вернулась в Москву к отцу. После его скорой кончины Антонина Григорьевна, как уже говорилось, осталась жить с семьей Софьи и ее мужа Михаила Лушникова. Ее младший сын Борис Красин, которому исполнилось 17 лет, единственный из братьев не пошел по технической части, а посвятил себя музыке. По каким-то причинам (возможно, и здесь не обошлось без политики) он долго не мог получить высшее образование и только в 1912 году окончил Музыкально-драматическое училище Московской филармонии по классу теории музыки и композиции. В годы учебы он совершал экспедиции в Монголию и на Алтай, записывая народные песни местных жителей, в том числе русских старообрядцев. Из-за разницы в возрасте и интересах особой близости с Леонидом у него не было, но брат любил Борисушку, как и всех членов семьи, и старался ему помогать.

Институт он окончил в тридцать лет, но тогда это никого не удивляло — вечных студентов было множество, особенно среди социал-демократов, которых оппоненты-либералы свысока называли «недоучками». Доучившийся Красин был одним из немногих исключений — как и будущий Ленин, тогда еще Ульянов, который тогда же, в июле 1900-го, отбыл после ссылки в Женеву, чтобы организовать издание «Искры». От Красина это пока что было очень далеко: революцию он бросать не собирался, но сперва надо было определиться с профессией. Строительство электростанций, в котором он, нанимаясь на работу, объявил себя специалистом, было для него совершенно новым делом. Но это, как всегда, возбуждало в нем интерес и желание пополнить багаж своих знаний и навыков.

Промышленная добыча нефти в Баку началась в 1869 году, а десять лет спустя к ней подключилось «Товарищество братьев Нобель» («Бранобель»), основанное братьями знаменитого изобретателя динамита и по совместительству мецената. Предприимчивые шведы с годами прибрали к рукам треть бакинских нефтепромыслов, внеся в их работу множество новшеств. По их заказу были построены первый в России нефтепровод, первое нефтеналивное судно, первый вагон-цистерна, сделавший возможным экспорт бакинской нефти в Европу по железной дороге Баку — Батум. Хотя у Нобелей в Баку было много конкурентов, включая знаменитых банкиров Ротшильдов и местных богачей Тагиевых, Манташевых, Зубаловых, именно благодаря их нововведениям в 1898 году Россия, обогнав США, вышла на первое место в мире по добыче нефти.

Нобели стали и инициаторами электрификации Баку, убедив других нефтедобытчиков совместно с ними заключить договор с обществом «Электросила» на строительство двух электростанций — в Белом городе и на Баиловском мысу, рядом с нефтяным месторождением Биби-Эйбат. Предполагалось, что станции будут обеспечивать электричеством все нефтепромыслы Баку от этапа бурения скважин до очистки готовой нефти. Классон должен был строить обе электростанции, но вторую целиком поручил Красину, будучи уверен в его способностях.

В автобиографических заметках Красин вспоминает: «В июне 1900 года я прибыл в Баку и поселился в маленьком фахверковом балагане на самой оконечности Баилова мыса. Я до сих пор с величайшим удовлетворением вспоминаю о четырех годах интенсивной работы в Баку. Мы сбросили в море добрую половину Баиловской горы, увеличили площадь станционного участка, кажется, на две десятины, отвоевав их у моря, и воздвигли на этом месте грандиозное здание центральной электрической станции, три жилых дома, водокачку и всякие службы. Работа велась с американской быстротой, участок кишел рабочими и людьми всякого звания. Говорили на нем одновременно, кажется, на 12 или 15 языках, потому что кроме немцев, датчан, англичан и других европейских рабочих и инженеров работали также персы, татары, армяне, лезгины, осетины, абхазцы, грузины и другие туземцы. Основная цель предприятия была передача электрической энергии на промыслы и применение ее для бурения и тартания нефти. При скептически-враждебном отношении со стороны старых „паровых“ техников, предсказывавших неудачу новому электрическому методу, мы, полдюжины молодых инженеров, вели пионерскую работу обследования процессов бурения и нефтедобычи и параллельно со строительными и монтажными работами закладывали основы научной электрификации нефтяной промышленности».

В своих воспоминаниях Красин, принявший советские «правила игры», изображает свою жизнь как непрерывный путь революционера, давая понять, что всегда использовал работу инженера лишь как прикрытие для нелегальной деятельности. Но источники рисуют другую картину: не исключено, что он, уезжая в Баку, действительно собирался строить электростанцию, а не заниматься пропагандой марксизма. Однако революционеры нашли его и здесь: РСДРП понемногу наращивала свое влияние и имела много способов убедить, мотивировать, а в крайнем случае и запугать своих «блудных» приверженцев. К моменту появления Красина в городе уже вовсю работал социал-демократический комитет, многие члены которого были выходцами из Грузии, усвоившими марксизм (правда, в довольно своеобразной форме) первыми на Кавказе.

^{Трифон Енукидзе}

Еще в 1893 году в Тифлисе возникла организация социал-демократов во главе с Ноем Жорданией и Карло Чхеидзе, получившая название «Месаме-даси» («Третья группа»). Ее участники учились марксизму за границей или у сосланных на Кавказ русско-польских революционеров. В основном они выступали против революции, за эволюционный путь развития (почему и стали потом меньшевиками) и были при этом убежденными националистами, считая целью своей деятельности независимость Грузии. Однако в тактических целях они допускали сотрудничество с революционерами из других регионов; с этой целью в начале 1900 года в Баку, где на нефтепромыслах работало много грузин, был направлен член группы Ладо Кецховели*. Ему поручили объединить местные социал-демократические кружки, а главное — создать тайную типографию для печатания агитационной литературы. В Тифлисе, где находилась русская администрация Закавказья, это было гораздо труднее, чем в многоязычном, бурно растущем, технически более передовом «кавказском Вавилоне», как тогда называли Баку. С собой ему дали типографский шрифт (грузинский и русский) и небольшую сумму денег.

^{Вера Комиссаржевская}

Ладо встретили немногочисленные местные марксисты — Авель Енукидзе и его двоюродный брат Трифон, Сергей Аллилуев и другие. Почти все они тоже были выходцами из Тифлиса, работниками железнодорожных мастерских. К концу года им удалось создать в городе социал-демократическую группу и развернуть пропаганду среди рабочих. Попутно Енукидзе сумел достать два неисправных типографских станка и собрать из них один работающий. Его установили в арендованном подвале одноэтажного склада и стали печатать агитационные листовки. С этими впечатляющими достижениями бакинцы вышли на всероссийскую арену: им требовались деньги и каналы распространения, взамен они предлагали наладить качественную печать революционных газет и листовок для всей России. Главным их потенциальным клиентом была уже упомянутая «Искра», которую тогда же, в конце 1900 года, начали выпускать в Мюнхене члены РСДРП во главе с Лениным и Плехановым. Доставка газеты в Россию была делом долгим и трудным, курьеры изобретали самые необычные способы обмана полиции и все равно попадались. Решением вопроса было печатать «Искру» внутри страны — в Баку, Кишиневе или Нижнем Новгороде, где уже существовали подпольные типографии.

Для налаживания отношений с бакинцами в город прибыли искровские эмиссары Лев Гальперин и Богдан Кнунянц, которые предложили первым делом наладить канал переброски газеты в Баку для перепечатки. Для этого в Баку была создана транспортная группа под кодовым названием «Лошади», доставлявшая «Искру» из Персии морем или из Турции через Батум. С заграничным центром она общалась запросами наподобие такого: «Высылайте в Батум 3–5 пудов литературы, заверните по одному пуду в брезент, чтобы в случае надобности можно было бы бросить в море. Главное внимание обратить на своевременное извещение о следовании транспорта, то есть постарайтесь известить нас в Баку о дне прибытия парохода в Батум».

Название группы стало в будущем одним из псевдонимов Красина, но пока что он не включился в ее деятельность. Правда, вскоре после приезда в Баку он встретился с Николаем Козеренко, с которым познакомился еще в Нижнем, и начал получать от него информацию о работе революционного подполья. Но вел себя осторожно, предполагая, что за ним установлена слежка. Только потом он узнал, что полиция долгое время даже не знала о его местонахождении: он добросовестно сообщил харьковским властям, что уезжает в Баку, но они почему-то не удосужились передать эти данные в Петербург. «Пропавшего» подозреваемого искали в Москве, Казани и даже в Средней Азии и только в конце 1901 года нашли в Баку, где его к тому времени уже знало всё местное общество.

Элегантный инженер посещал светские мероприятия, танцевал на балах, на него заглядывались местные красавицы. Дорожа достигнутым положением, он не мог помочь товарищам в обустройстве типографии, хоть его и увлекала эта новая техническая задача. Пока что он ограничился тем, что взял бакинских «лошадей» к себе на работу, чтобы его общение с ними не вызывало подозрений. Позже он вспоминал: «В скором времени чуть ли не все наличное ядро бакинской с.-д. организации очутилось на моей электрической станции в тех или иных служебных ролях: Козеренко — бухгалтером, Гальперин — статистиком, Авель Енукидзе — чертежником, В. А. Шелгунов и С. А. Аллилуев — монтерами и т. д. Электрическая станция, да еще строящаяся, была чрезвычайно удобной базой для помещения в ней всякого рода людей, вплоть до нелегальных, для использования паспортных возможностей, а также хранения литературы, шрифта и т. п., причем наиболее ответственные потайные склады были устроены даже так, что в случае обыска можно было зажечь одну-две нефтяные форсунки — и соответственный тайник становился абсолютно недоступным. Два-три раза жандармы пробовали производить обыски на электрической станции, но, безнадежно махнув рукой, должны были оставить в покое эту техническую цитадель, ввиду полной невозможности там что-либо сделать».

Новоявленные «электрики», судя по их воспоминаниям, относились к Красину с таким же уважением, как прежде студенты. Некоторые надолго стали его друзьями, как Авель Енукидзе, который вспоминал: «Леонид Борисович был в высшей степени точным, как часовой механизм (причем это никогда не бросалось в глаза, как у многих педантов), и вместе с тем он был человеком широчайшего размаха. Он, казалось, свободно действовал во всем, но фактически каждый шаг был у него точно рассчитан, расчленен. Эта особенность сказывалась во всей его работе, в его отношениях с людьми и в каждом деле, за которое он брался. Каждый из нас был уверен, что при любых обстоятельствах все, что он скажет, будет действительно сделано».

* * *

Летом 1901 года Красин с тщательным соблюдением правил конспирации познакомился с Кецховели и был впечатлен способностями молодого революционера. Возможно, именно он добыл для Ладо деньги, на которые в Тифлисе был куплен печатный станок: он работал лучше предыдущего, но для него требовались матрицы, отливающиеся с макетов набора. Чтобы печатать «Искру», макеты для каждого номера надо было привозить из-за границы. Тут на помощь снова пришел Красин: как инженер, он мог беспрепятственно получать из-за границы технические книги и журналы — в их обложку агенты «Искры» и вклеивали макетные листы. Не обходилось без накладок, о чем он вспоминал, как обычно, с юмором: «В одно прекрасное утро я получил повестку от таможни о прибытии на мое имя заграничной посылки. Отправляюсь в таможню, и — о, ужас! — мне передают грубейшим образом переплетенный атлас с обложками, толщиной в добрый палец, заполненный внутри какими-то лубочными изображениями тигров, змей и всякого рода зверей, не имеющих ни малейшего отношения к какой-либо технике или науке. Без сомнения, господь бог протежировал нам в этом техническом предприятии, а сонные бакинские таможенные чиновники были его союзниками в этом деле».

^{Типография «Нина», превращенная в музей}

В начале сентября необходимые макеты были получены, и типография начала печатать «Искру». Газета расходилась не только по Кавказу, но и по всей России, и полиция начала подозревать, что ее печатают где-то внутри страны. 31 декабря на бакинской таможне в переплете научной книги обнаружились макетные листы, но почему-то Красин, получавший до этого такие же книги, не попал под подозрение. Не случилось этого и тогда, когда полицейские догадались, что тайная типография как-то связана с работавшими на Биби-Эйбатской электростанции Енукидзе и Козеренко. Вскоре они узнали о покупке Кецховели ротационной машины, но и тут выводы были неверными. Поскольку все названные приехали из Тифлиса, охранка решила, что типографию организовал Тифлисский комитет РСДРП, а поскольку Красин к нему никакого отношения иметь не мог, его ни в чем не подозревали. Правда, он по-прежнему соблюдал строгую конспирацию и старался поменьше общаться с революционерами — даже с теми, кого устроил к себе на станцию.

Понемногу кольцо вокруг организации сжималось. 1 мая 1902 года в Баку прошла рабочая демонстрация под красными флагами, в которой приняли участие и социал-демократы. Последующие аресты затронули некоторых членов созданного в прошлом году Бакинского комитета партии. Кецховели, забеспокоившись, перенес типографию на новое место, в татарский (азербайджанский) квартал — на его узких кривых улочках полиция предпочитала не появляться. Конспирация помогла типографии, но не самому Ладо: в сентябре он был арестован вместе с А. Енукидзе и вскоре отправлен в тифлисскую тюрьму Метехи. Несмотря на многочасовые допросы и избиения, он не выдал товарищей, а через год его «случайно» застрелил охранник.

Перед Красиным стоял выбор: взять на себя руководство осиротевшими «лошадьми» или бросить их на произвол судьбы. Он выбрал первое, но стал еще тщательнее разделять две своих жизни — подпольщика и светского льва. На долгие семь лет все люди для него разделились на две категории: одни знали его как инженера Красина, другие — как товарища Никитича. Быть может, он и сам не знал, какая из этих жизней для него важнее. Во второй жизни была революция, в первой — карьера и Люба. Бывшая невеста снова появилась в его жизни летом 1902-го, когда он навестил старых знакомых Токмаковых в Олеизе. Оказалось, что Люба в это время отдыхала в Ялте с детьми: после сына от Кудрявского она успела родить еще двоих от нового мужа, русско-еврейского журналиста Виктора Окса. Отношения с ним быстро исчерпали себя, и встреча с Красиным вновь разожгла прежние чувства. Осенью она, не разводясь с мужем, приехала в Баку и объявила Красину, что собирается жить с ним. Он, подумав, согласился: ее наличие избавляло его от внимания незамужних дам и девиц, мешавшего конспиративной работе. Правда, трое детей были изрядной нагрузкой, но Красин всегда любил возиться с малышами.

^{Газета «Искра» — главная продукция типографии}

По странному совпадению, он возглавил подпольную типографию именно тогда, когда с него окончательно сняли полицейские ограничения. Он уже давно, вскоре после приезда, подал министру внутренних дел прошение о разрешении бывать по служебным делам в Москве и Петербурге (что, напомним, было ему запрещено уже 10 лет). Но только в сентябре 1902 года пришел ответ: министр В. К. Плеве любезно сообщил, что г-н Красин волен жить в любом городе Российской империи, поскольку занимает ответственную должность и больше не опасен для власти. Удивительно, но целых пять лет эта власть не знала, что Красин, он же Никитич, является одним из самых опасных ее врагов…

Бакинская типография, получившая в конспиративной переписке имя «Нина», была главной надеждой редакции «Искры», пытавшейся наладить выпуск газеты в России. Между тем с мая до самого конца 1902 года она бездействовала — сперва из-за переезда, потом из-за ареста ее руководителей. Теперь управление типографией взял на себя «триумвират» — Трифон Енукидзе (партийная кличка Семен), Козеренко и Красин, но последний из-за конспирации по-прежнему не мог заниматься ею лично. Авель Енукидзе вспоминал: «У нас с ним составилось такое молчаливое соглашение, что он, будучи на виду, как официальный работник в крупнейшем тогда предприятии, не должен был вмешиваться во все организационные мелочи, но он должен был постоянно руководить».

Руководство Красина имело три главные составляющие: добыча денег для типографии, ее техническое оснащение и налаживание ее связи с заграницей. Первая задача была особенно важной, поскольку прежний печатный станок плохо подходил для печатания «Искры» с матриц немецкого формата — приходилось уменьшать текст до нечитаемого состояния. Надо было покупать в Германии новый, желательно Аугсбургского завода, а он стоил около 3000 рублей. Бакинский комитет взялся за сбор денег, но дело шло медленно; не желая ждать, Красин выпросил у начальства командировку в Германию и провел ее в редакции социал-демократической газеты «Форвертс», изучая технику линотипного набора. По возвращении он смог кое-как модернизировать старый станок так, что к нему подходили немецкие матрицы, параллельно продолжая сбор средств на новую машину.

В начале 1903 года он узнал, что на гастроли в Баку направляется прославленная актриса Вера Комиссаржевская, собиравшая средства для открытия собственного театра. Красин счел это удобным шансом и после приезда звезды без промедления явился к ней в гостиницу. Позже она вспоминала: «Пришел ко мне — никогда я его прежде и не видела — и с первого слова: „Вы — революционерка?“ Я растерялась, ничего не могла ответить, только головой кивнула… „В таком случае сделайте вот что…“ И таким тоном, словно я ему подчиненная». Обаяние гостя подействовало и на великую актрису, о чем она рассказывала Горькому: «Щеголеватый мужчина, ловкий, веселый, сразу видно, что привык ухаживать за дамами и даже несколько слишком развязен в этом отношении. Но и развязен как-то особенно, не шокируя, не раздражая. Ничего таинственного в нем нет, громких слов не говорит, но заставил меня вспомнить героев всех революционных романов, прочитанных мною в юности».

Красин быстро уговорил Веру Федоровну отдать собранные средства не на театр, а на устройство подпольной типографии. Вечер-концерт состоялся, по иронии судьбы, в доме начальника жандармского отделения. Бакинская публика, не избалованная зрелищами, ломилась на представление, хотя билеты были не дешевле 50 рублей. Комиссаржевская пела, декламировала отрывки из ролей, даже танцевала тарантеллу. В антракте кто-то из богатых купцов поднес ей букет из сторублевок — тут же откуда-то взялся Красин, понюхал букет и воскликнул: «Хорошо пахнет! — И уже на ухо: — Типографской краской». После концерта актрисе передали пачку денег, перевязанную розовой ленточкой. «Через несколько дней Леонид Борисович уехал с ними за границу — покупать типографию. „Вы бы мне хоть ленточку оставили — на память!“ Смеется: „И так не забудете!“ Сумасшедший!»

Комиссаржевская еще раз приезжала в Баку в конце года (собранные в тот раз деньги тоже пошли на типографию), встречалась с Красиным и позже. Она помогала новому знакомцу организовывать выступления в городе столичных артистов, с которых неизменно взималась дань «на нужды революции». Познакомила его со своими друзьями, включая Максима Горького; их первая встреча состоялась в марте того же года в дачном поселке Сестрорецк близ Петербурга. Писатель, близкий тогда (как и его гражданская жена Мария Андреева) к большевикам, был одним из немногих, кто знал о тождестве Красина и Никитича. Впрочем, он не сразу поверил в это, увидев подходящего к дому элегантного господина в котелке и рыжих (последний крик моды) лайковых перчатках. Войдя, он представился: «Леонид Красин» — и пожал руку Горького «очень сильной и жесткой рукою рабочего человека». Это успокоило «буревестника», а еще большую симпатию к гостю он ощутил, когда тот заговорил о том, что революционеры должны быть «художниками своего дела». Горький не только надолго стал другом Красина, но уже через несколько дней познакомил его со знаменитым «миллионщиком» Саввой Морозовым, но к их отношениям мы обратимся позже.

^{Савва Морозов}

Кстати, вопреки словам Комиссаржевской, «покупать типографию» Красин не ездил — приобретение современной печатной машины инженером электростанции сразу вызвало бы подозрения. Поэтому революционерам пришлось попросить помощи у Ованесьянца — владельца небольшой бакинской типографии, которому были обещаны щедрые комиссионные. Весной 1903-го он заказал в Аугсбурге вожделенную машину и через месяц благополучно получил ее. Но тут случилось непредвиденное: Ованесьянцу так понравилась новая машина, что он не захотел ее отдавать, предложив вместо этого вернуть деньги. В итоге Трифону Енукидзе с товарищами пришлось взломать ночью склад, где стояло ценное оборудование, и на телеге перевезти его к себе.

Красин приложил еще немало усилий, чтобы оборудовать типографию современными машинами для обрезки, фальцовки, переплета и другими необходимыми инструментами. Чтобы всё это добро не досталось полиции, Трифон решил увеличить и без того строгие меры конспирации. Он арендовал в татарском квартале, на Нижне-Тазапирской улице, здание, где прежде помещалась конюшня, и вырыл там обширный погреб, где и должна была разместиться типография. Работы заняли почти два месяца, и в мае 1903-го «Нина» заработала наконец в полную силу. Ее работник Вано (Иван) Стуруа рассказывал: «Из первого дома, где мы жили, устроили подземный ход в закрытую половину конюшни. Ход начали из стенного шкафа и довели его в глубину до двух с половиной аршин. Внутри у нас были дубовые рамы, цементная облицовка… двери на шарнирах, блок с примитивной подъемной машиной, калильная лампа с сеткой. По блоку спускались и поднимались мы сами и поднимали грузы. Снаружи всё было окрашено под цвет стены. Всю эту работу проделали мы сами в течение полутора месяцев. Машина была установлена в закрытой половине конюшни, стена была завалена сеном».

В прежнем здании для отвода глаз устроили бакалейную лавку; там же жили работники типографии, где одновременно или по очереди трудились до восьми человек, получавших неплохую зарплату (25 рублей в месяц). Летом к ним присоединился бежавший с пересылки по пути в Сибирь Авель Енукидзе, но он, боясь ареста, почти не выходил из дома, как, впрочем, и остальные. Красин позже вспоминал: «Проживающие в доме печатники и наборщики подвергались строжайшей дисциплине и не имели права вообще выходить из дома. Через определенное время каждый из них получал отпуск, но его не разрешалось проводить в Баку. <…> Внутрь типографии, кроме Семена и меня, изредка посещавшего ее, больше для целей технической консультации или экспертизы, никто абсолютно не допускался, и провал был абсолютно исключен».

^{Московская подпольная типография на Лесной улице. Современный вид}

«Нина», оборудованная по последнему слову техники, могла печатать брошюры, листовки, газеты на пяти языках — русском, немецком, грузинском, армянском и азербайджанском. За два года работы в ней было выпущено почти полтора миллиона экземпляров всевозможных нелегальных изданий. Производительность была так велика, что социал-демократической литературы не хватало, хотя кроме «Искры» типография печатала региональную газету «Южный рабочий» и газету грузинских социал-демократов «Брдзола» («Борьба»). В итоге по предложению Красина «Нина» стала печатать — естественно, за деньги — материалы эсеров и других революционных организаций. Это вызвало протесты зарубежных искровцев, которые Никитич пресек, заявив, что все революционеры должны помогать друг другу в решении главной задачи — свержения царизма.

* * *

Между тем в июле 1903-го в Брюсселе открылся Второй съезд РСДРП, вскоре перебравшийся в Лондон. Красин отправился туда вместе с членом Бакинского комитета Богданом Кнунянцем; успехи «лошадей» в революционной пропаганде обеспечили им немалый авторитет. Прибыв на съезд, бакинцы оказались озадаченными свидетелями свар и склок между сторонниками Ленина и Плеханова, получившими вскоре прозвища большевиков и меньшевиков (или, для краткости, «беков» и «меков»). Позиция первых показалась Красину более убедительной: ведь они призывали к решительным действиям и строгой дисциплине, в то время как меньшевики уповали на пропаганду и мирное расширение влияния партии. Своим инженерским умом Красин понимал, что заявленной цели — пролетарской революции — может добиться только сплоченная подпольная организация, которая не болтает, а делает дело. Но свои взгляды на съезде не высказывал, понимая, что не может равняться авторитетом с социал-демократическими «зубрами». К тому же он, в отличие от лидеров обеих фракций, считал, что партия должна любой ценой сохранять единство — в этом залог ее выживания.

В состав нового ЦК партии из трех человек Красин, конечно же, не вошел. Но его документы изучал очень внимательно, а заодно помог это сделать многим другим. Лаконично, как всегда, он писал в мемуарах: «Я припоминаю, с каким чувством в темной фотографической комнате „Электрической силы“, в Баку, я проявлял в 1903 году первый манифест избранного на Втором съезде РСДРП Центрального комитета, присланный мне в Баку на фотографической светочувствительной пленке. Этот способ был выбран, чтобы при случайном провале письма содержимое его никоим образом не могло сделаться известным жандармам. Проявленная пленка послужила для нашей типографии тем первым оригиналом, с которого был сделан набор, и через несколько дней десятки тысяч экземпляров этого манифеста уже перевозились в разные части страны нашим транспортным органом».

После съезда подковерная борьба в партии продолжалась, и в октябре, вскоре после возвращения в Баку, Красин узнал, что кооптирован в ЦК вместе с другими сторонниками большевиков. Ценой этой уступки стал переход «Искры» в руки меньшевиков, которые потребовали передать им и бакинскую типографию. Перед ним встала дилемма: нарушить партийную дисциплину, за которую он сам постоянно выступал, или отдать посторонним, в сущности, людям «Нину», уже ставшую для него родной. В итоге был найден компромисс: через Трифона в том же татарском квартале был снят дом на 1-й Параллельной улице (в советские годы — Искровской), куда в ноябре 1903-го после соответствующей подготовки переехала «Нина». Енукидзе и его товарищи забрали с собой новую печатную машину и другое ценное оборудование, оставив меньшевикам старый станок. Прежняя типография продолжила работу под новым именем — «Надя», — но не могла конкурировать с «Ниной» и уже через полгода закрылась.

В типографии в то время работали около 15 человек, включая постоянных сотрудников — Авеля и Трифона Енукидзе, Сильвестра Тодрии, Ивана Стуруа, Владимира Думбадзе и других. Кроме них, в здание, вход в которое терялся в хозяйственных постройках, мог попасть только один человек — Красин. Правда, он из соображений конспирации по-прежнему появлялся там редко, в основном «для целей технической консультации или экспертизы» — проще говоря, когда что-нибудь ломалось или требовались деньги на новое оборудование.

На новом месте Красин продолжал печатать не только «Искру», вмиг ставшую для большевиков «нерукопожатной», но и другие печатные издания меньшевиков и эсеров. Это сразу же вызвало недовольство Ленина и его сторонников, прилепивших ему ярлык «соглашателя». А ведь еще недавно Ленин, познакомившийся с Никитичем на съезде, добился его включения в Центральное техническое бюро — орган связи между русским подпольем и заграницей. На него возлагались большие надежды как на «практического работника», способного обеспечить не только печатание революционной прессы, но и не менее важные задачи — сбор денег и оружия для будущей революции. И вот теперь столь многообещающий товарищ подвел в самый ответственный момент борьбы за лидерство в партии… Впрочем, Ленин знал, что таких моментов будет еще много и в какой-то из них Никитич может снова оказаться полезным.

Пока же бакинский «соглашатель» продолжал проявлять неуступчивость. Когда после изгнания из «Искры» Ленин выступил за созыв нового съезда партии, чтобы вернуть на нем утраченные позиции, Красин был одним из тех, кто решительно выступил против: зачем тратить время и силы, чтобы и дальше сотрясать хрупкое единство партии, рискуя ее окончательным развалом? Постоянные нападки Ленина в ЦК, где преобладали меньшевики, вызывали его недоумение, особенно после того, как летом 1904-го Ильич со своими сподвижниками создал в Женеве, по сути, альтернативный ЦК, позже переименованный в Бюро комитетов большинства. После этого Ленина фактически исключили из ЦК, где из большевиков осталось только четверо «соглашателей» — Красин, И. Дубровинский, А. Любимов и

Д. Постоловский. Среди них Красин был самым способным и авторитетным, и Т. О’Коннор справедливо отмечает: «В то время Красин был единственным серьезным конкурентом Ленина, несомненно, превосходившим его в умении руководить практической революционной работой».

^{9 января 1905 г. в Петербурге}

И тогда, и много позже он был единственным из социал-демократических лидеров, кто занимался не журналистикой, литературой, экономическими науками, а инженерной работой — проще говоря, умел не говорить или писать, а делать что-то полезное. К тому же он, в отличие от многих других, провел жизнь в России, а не в эмиграции или в заключении (тоже не дающем представления о реальной жизни), объездил все ее регионы и хорошо знал реальные нужды и чаяния ее жителей. Немаловажно и то, что своим прямым и ясным умом он всегда искал — и находил — кратчайшие пути достижения цели. Всё это в перспективе могло сделать его опасным конкурентом Ленина в борьбе за власть, кандидатом в будущие вожди.

Но стремился ли он к власти? Кое-кто из знавших его отвечает на этот вопрос утвердительно, как Виктор Окс, которому Красин будто бы после революции доверительно признался: «Я отравлен жаждой власти». Конечно, ему нравилось руководить людьми (например, рабочими его электростанции), организуя их для выполнения каких-то сложных и, что немаловажно, общественно полезных задач. Он претендовал на особое отношение к себе, ему нравилось, когда им восхищаются, смотрят с обожанием. Но к власти как к привычке подавлять и контролировать людей, навязывать им свои взгляды и принципы он всегда был равнодушен. Относясь с иронией ко многому, в том числе и к себе, он не мог и подумать, что превратится когда-нибудь в вождя, стоящего на Мавзолее, над головами колышущихся внизу «народных масс».

^{Фабрика Морозовых в Орехово-Зуеве}

Но пока что такая перспектива не угрожала никому из лидеров малочисленной (менее 20 тысяч человек) партии, загнанной в подполье или в эмиграцию. Красин по-прежнему считал, что для успеха в борьбе с царизмом ей нужно максимальное единство, даже ценой уступок, но многие его товарищи предпочитали бороться за власть (пускай и подпольную) в своих организациях. Такая борьба развернулась и в Баку — и не только между большевиками и меньшевиками, но и между представителями разных национальностей, проживающих в городе. Среди грузин наибольшее влияние приобрели меньшевики, хотя было и влиятельное большевистское ядро, а в большевистской фракции преобладали русские и армяне. Азербайджанцы (татары) образовали свою социал-демократическую организацию «Гуммет», существовавшую независимо от партийного центра. Трения между ними то и дело выходили наружу, угрожая безупречной системе конспирации, налаженной Красиным и его товарищами. Пребывание в Баку все меньше нравилось ему, к тому же Баиловская электростанция была построена, а новой работы пока не было.

С весны 1904 года он начал искать новое место работы, надеясь на помощь влиятельных знакомых, в том числе Саввы Морозова. С директором-распорядителем Товарищества Никольской мануфактуры он, как уже говорилось, познакомился годом ранее с подачи Горького. Первая встреча была, казалось бы, не слишком приятной: Красин с ходу попросил у фабриканта денег на нужды партии. На вопрос «сколько», последовал ответ: «Давайте больше!» Договорились о 24 тысячах в год, что было тогда весьма внушительной суммой. Потом Морозов стал расспрашивать собеседника о его профессии, оживился, узнав, что тот строит электростанцию в Баку, — и тут же предложил заняться электрификацией его фабрик в Орехово-Зуеве. Рассказывая об этой беседе, Горький дает еще одно выразительное описание Красина: «Тонкий, сухощавый, лицо, по первому взгляду, будто „суздальское“, с хитрецой, но, всмотревшись, убеждаешься, что этот резко очерченный рот, хрящеватый нос, выпуклый лоб, разрезанный глубокой складкой, — всё это знаменует человека, по-русски обаятельного, но не по-русски энергичного».

Возможно, разговор о работе у Морозова тогда еще не заходил, но Красин, несомненно, имел это в виду, когда в феврале 1904-го пригласил фабриканта на свой доклад в Московском политехническом обществе, посвященный электрификации нефтепромыслов в Баку. После этого ему и была предложена работа в Орехово-Зуеве, а через две недели он получил официальное приглашение. Другой причиной отъезда стала малярия, которой Красин заразился в Баку, — эта затяжная болезнь мучила его не один год и серьезно подорвала здоровье, хотя он еще долго не хотел признаваться себе в этом. В июне он сдал типографию Трифону Енукидзе, тепло попрощался с коллегами по работе и уехал из города вместе с невенчанной женой.

В Москве он снял квартиру, где поселился с Любой и детьми, и каждое утро ездил в пролетке или на пригородном поезде в недалекое Орехово-Зуево. Иногда оставался там ночевать в выделенном правлением домике. С Морозовым они периодически общались не только по работе, но и просто так, продолжая симпатизировать друг другу. Месяца через три после начала их сотрудничества Морозов говорил Горькому о новом сотруднике: «Хорош. Прежде всего — идеальный работник. Сам любит работу и других умеет заставить. И — умён. Во все стороны умён. Глазок хозяйский есть: сразу видит цену дела». Передавая этот отзыв, писатель добавлял: «Его влияние на Савву для меня несомненно, я видел, как Савва, подчиняясь обаянию личности Л. Б., растёт, становится всё бодрее, живей и всё более беззаботно рискует своим положением».

Впрочем, в их отношениях не всё было гладко, хотя бы потому, что Морозов видел в Красине прежде всего интересного человека и собеседника, а тот в нем — источник финансов для себя и партии. Последним были весьма недовольны мать фабриканта и его жена. Масла в огонь подливал и роман Морозова с Марией Андреевой, гражданской женой Горького, — одна компания, высокие отношения! Правда, летом 1904-го Савва Тимофеевич расстался с Андреевой и тогда же начал отходить от поддержки большевиков, переориентируясь на либеральные круги. Это не очень-то соответствует словам о риске, на который будто бы толкал Красин своего работодателя. Правда, обещанные 24 тысячи Морозов партии все еще выплачивал, но увеличить эту сумму вопреки красинским уговорам отказывался. Правда, надо учитывать, что в основном деньгами распоряжалась его властная мать Мария Федоровна, у которой Савва фактически получал зарплату.

Приехав в Орехово-Зуево, Красин ожидал внимания со стороны полиции, но она в общем-то осталась к нему равнодушной, притом что негласный надзор остался в силе, заставляя по-прежнему соблюдать правила конспирации. Зато за ним постоянно следили «шпики и агенты» правления предприятия, отчеты которых ложились на стол Марии Федоровны, боящейся (и не зря) «вредного влияния» инженера на ее сына. Первое столкновение с начальством у Красина произошло из-за положения, по которому никто из сотрудников не мог выезжать в Москву и другие города без разрешения правления. Он потребовал у Саввы изъять его из-под действия этого правила и получил такое разрешение — к неудовольствию других директоров.

^{Делегаты Третьего съезда РСДРП. Из альбома 1925 г.}

Поездки в Москву, которые он обосновывал посещением театров и концертов, на самом деле требовались для налаживания связей с местными социал-демократами, многие из которых были ему знакомы со времен ссылки в Нижний Новгород. Правда, будучи членом ЦК, он не имел права участвовать в местной работе, чтобы не подвергать опасности провала себя самого и партийную организацию. Но личные встречи не запрещались, а в ходе их можно было обсудить многое — например, устройство подпольной типографии.

Накопленный в Баку опыт Красин был не прочь применить в других городах, где тоже надо было налаживать партийную пропаганду. Для этого он осенью 1904-го пригласил в Москву Трифона Енукидзе, который по его заданию снял на Лесной улице помещение в доходном доме купца Колупаева. Там по бакинскому образцу был открыт магазин-склад под вывеской «Оптовая торговля кавказскими фруктами Каландадзе». В его подвале приехавшие с Трифоном опытные печатники «Нины» установили аугсбургский станок, тоже привезенный из Баку. Район был наводнен полицией, напротив находилась Бутырская тюрьма, поэтому работа по наведению маскировки заняла длительное время — типография заработала только весной 1905 года. Расчет ее устроителей оправдался: блюстители порядка сквозь пальцы смотрели на то, что происходило у них под носом, и типографию на Лесной так и не раскрыли (сейчас в ее помещении работает музей).

«Нина» следовала за Красиным повсюду, словно ревнивая жена. Когда он осенью того же 1905 года перебрался из Москвы в Петербург, за ним уехала и типография, которую ЦК партии решил тогда перевести на легальное положение. В ней печатались большевистская газета «Новая жизнь» и другие издания, но в следующем году, когда революция пошла на убыль, полиция все же закрыла типографию, а знаменитую печатную машину конфисковала. Заведовавший экс-«Ниной» до конца Трифон Енукидзе в советское время нашел применение своим способностям, возглавив Гознак, а потом отправился тем же скорбным путем, что и большинство тех, с кем Красин работал в годы подполья.

В начавшемся году социал-демократы думали не о революции, а о предстоящем Третьем съезде, где планировалось урегулировать наконец межфракционные споры. Красин 5 января приехал в Петербург, чтобы обсудить с местными партийцами кандидатуры делегатов. Первым делом он явился в салон знаменитых братьев Стасовых на Фурштатской. Младший брат Дмитрий Васильевич, знаменитый адвокат, не раз защищал революционеров и относился к ним вполне сочувственно, а его дочь Елена (партийная кличка Феномен) вообще была заядлой большевичкой, ведая всей «логистикой» Петербургского комитета. Пришедшего в гости Красина она первым делом познакомила с молодым человеком, увлеченно наигрывающим на рояле, — это был Николай Буренин, сын богатого купца и одновременно революционер, выполнявший самые опасные поручения партии. Красин сразу почувствовал к нему симпатию — он ведь тоже вел двойную жизнь, — но не мог предположить, что на ближайшие три года Буренин станет самым близким его соратником.

Обычно в салоне говорили об искусстве, но в этот раз тема была другой — неожиданно вспыхнувшая в городе забастовка рабочих, которую организовал священник Георгий Гапон. Хотя он открещивался от политики, составленная под его руководством петиция включала такие пункты, как свобода слова, собраний, забастовок. На власть это подействовало, как красная тряпка на быка, дело шло к разгону рабочего шествия, намеченного на 9 января. Красин дождался этого события и в роковой день стал единственным членом ЦК, наблюдавшим расстрел демонстрантов. Видел кровь на снегу, затоптанные бегущей толпой хоругви и царские портреты, слышал с разных сторон сухую россыпь винтовочных залпов. Вспоминал он об этом скупо, в отличие от Горького, тоже оказавшегося тогда в центре столицы, отметив только: «Не будучи вообще от природы впечатлительным, я был потрясен этой трагедией петербургского рабочего класса». Вечером, когда на улицах еще собирали убитых и раненых, он отбыл на поезде в Москву — надо было действовать.

Тот день перевернул жизнь многих в России, и Красин не был исключением. До этого он, как уже говорилось, часто не мог понять, какая из двух его жизней главная, но теперь сомнения исчезли. В воспоминаниях он пишет: «После 9 января я перестал серьезно смотреть на электрическую станцию… Было очевидно, что заваривается какая-то большая и совсем новая каша, и мне становилось ясным по моей партийной работе, что в Орехове я не жилец». В Москве он уже 10 января выступил на квартире своего знакомого, писателя Н. Гарина-Михайловского, где собралось много студентов и представителей интеллигенции. Рассказав им о случившемся в столице, он закончил выступление открытым — к черту осторожность — призывом включиться в революционное движение.

На следующий день он все же поехал на фабрику, но потом появлялся там лишь на несколько часов, и то не ежедневно, попросив выполнять свои обязанности товарища по партии Н. Вашкова. Куда важнее для него было участие в собраниях Московского комитета, проходивших чуть ли не каждый день. Правда, Красин сам толком не знал, какую линию вести: прежде он вместе с другими «соглашателями» выступал против созыва съезда, но теперь все чаще думал, что съезд провести нужно; иначе может возобладать меньшевистский курс на выжидание, а он был уверен, что партия должна немедленно, всеми силами поддержать революцию и возглавить ее. Так же думали многие партийцы, и для решения вопроса о съезде в Москве постановили созвать сессию ЦК. Судя по всему, решение принял именно Красин, не спросясь — было некогда — сидевших за границей партийных «зубров». Правда, в мемуарах об этом ни слова: то ли из скромности, то ли из нежелания брать вину за шаг, оказавшийся провальным.

Инициатива наказуема — Красину пришлось заниматься организацией сессии: «Надо было найти квартиры, ночевки, явки для целой дюжины цекистов, из которых каждый был для московской охранки ценной дичью. <…> Еще труднее было находить квартиры для заседаний, в которых человек двенадцать весьма разнообразно и далеко не элегантно одетых людей, выкуривавших необыкновенное количество папирос, выпивавших по два, по три самовара чая, а главное, говоривших беспрерывно с самого утра и до вечера по всяким резолюциям, поправкам, текущим моментам, вершили тогдашние судьбы партии».

Заседали дважды в день, утром и вечером, — каждый раз в новой квартире, чтобы не засекли шпики. Отсидев на утреннем заседании, Красин обычно сообщал собравшимся место следующего и уезжал в Орехово-Зуево: правление смотрело на его отлучки все более неприязненно, да и самого Савву, по слухам, за общение со «смутьянами» собирались отстранить от должности. Поэтому Леониду Борисовичу приходилось ежедневно ездить на фабрику, что и привело к досадному проколу в конспирации. Утром 9 февраля они провели заседание в доме писателя Леонида Андреева, друга Горького, в Тишинском переулке. Тут стало известно, что у квартиры, где планировали собраться вечером, крутятся шпики, и Красин решил вечером собраться на прежнем месте.

Около восьми вечера он вернулся в Москву, взял на вокзале извозчика и быстро доехал до Тишинки, где прежде, чем выйти, заглянул в окна андреевского дома. Внутри, за занавесками, люди почему-то ходили, а не сидели, слушая оратора, и у некоторых силуэт был отчетливо квадратным — шинели с погонами. Опытному подпольщику этого хватило, чтобы отправить извозчика дальше, там сойти и пойти ночевать к брату Герману — дома его тоже могли ждать нежеланные гости. Утром его нашла жена Андреева Александра Михайловна, сообщившая, что ее муж и все члены ЦК — девять человек — арестованы полицией и отправлены в Таганскую тюрьму. Ареста избежали кроме самого Красина только Алексей Любимов и Дмитрий Постоловский, которых не было в городе.

Волею судьбы и охранки Красин оказался в тот момент единственным лидером социал-демократов в России: все остальные были под арестом или в эмиграции. Ему предстояло срочно восстановить связь с местными организациями и заграницей для решения вопросов о съезде, избрании нового ЦК, а главное — участии в революции, которую пока что двигали вперед другие партии, прежде всего эсеры. Всё это он никак не мог делать, по-прежнему работая в Орехове, поэтому 10 февраля он явился в особняк Морозова на Спиридоновке и был не без труда допущен к хозяину, которому и сообщил о провале. «Для меня не подлежало сомнению и раньше, — вспоминал он, — что Савва порядочный трус, а тут было очевиднее ясного, что известие это порядочно его испугало». Красин попросил немедленно отправить его от имени правления за границу — якобы для приемки заказанной в Бадене паровой турбины — и дал понять, что уезжает надолго. Морозов вынужден был согласиться; он и сам понимал, что его электротехнику лучше поскорее исчезнуть из Москвы, чтобы избавить его самого от излишнего внимания полиции.

С подписанным им распоряжением Красин покинул город, даже не заехав домой. Но отправился не за границу, а на юг России, где встретился с оставшимися членами ЦК и другими товарищами. Тема разговоров была та же — скорейший созыв съезда. 12 марта в Ростове он от имени подписал соглашение об этом с Сергеем Гусевым — эмиссаром ленинского Бюро комитетов большинства. Эти две организации договорились созвать съезд вопреки решениям Совета РСДРП, где заправляли меньшевики. Каждому местному комитету требовалось в течение 10 дней выбрать делегата на съезд и обеспечить его отправку за границу. Сам Красин отправился туда в начале апреля с поддельным паспортом на фамилию Зимин (под ней же он потом выступал на съезде). Он был полон решимости использовать свое влияние в партийном подполье, чтобы навязать обеим враждующим фракциям объединение, а главное, направить все их силы на организацию вооруженного восстания против царизма.

Добравшись до Женевы, он сразу отправился к Ленину, который встретил его на удивление тепло, невзирая на прежние разногласия. Они быстро одобрили красинский план восстания (ставший после этого «ленинским»), который предполагал союз всех демократических сил ради общей цели — свержения царизма. Ленин, правда, не скрывал, что планирует сразу же отодвинуть временных союзников от власти и отдать ее в руки пролетариата, а точнее — партии большевиков. Красина это не волновало, он предпочитал решать задачи по мере поступления, а сейчас главным было объединение партии. Для этого он отправился вместе с Любимовым на встречу к лидерам меньшевиков Плеханову, Аксельроду и Мартову — и потерпел неудачу. Меньшевики строго заявили, что участия в съезде не примут, и немудрено — лихорадочно собранные по России делегаты представляли в основном большевистскую часть партии.

^{Зинаида Морозова}

В итоге на Третий съезд в Лондон в конце апреля отправились 38 человек, кое-как разместившихся в квартире эмигранта Н. Алексеева (некоторые из них там же и спали). Значение Красина подчеркивалось тем, что он стал заместителем председателя съезда (Ленина) вместе с видным партийным теоретиком Богдановым. Он же от имени Организационного комитета прочитал первый доклад, а потом и еще один — уже от имени ЦК. Вообще Ленин и Красин, можно сказать, солировали на съезде, который без серьезных дискуссий (что было неудивительно в отсутствие других фракций) принял резолюции о вооруженном восстании и последующем развитии революции. Меньшевиков собравшиеся осудили, хотя Красин, как и прежде, призывал к единству партии, отделяя эмигрантских лидеров меньшевизма от «проверенных товарищей» в подполье, которым выражал полное доверие.

Большинство его выступлений на съезде (а он брал слово более 40 раз) было посвящено практическим вопросам, прежде всего намечаемому восстанию. Он считал, что успех восстания обеспечат не неорганизованные народные толпы, а хорошо подготовленные боевые дружины, вооружение и обучение которых предлагал начать немедленно. При этом он признавал пользу массовых демонстраций и шествий, в ходе которых рабочие проникаются «боевым духом» и учатся противодействовать полиции. Красин особо подчеркивал необходимость точного плана восстания и правильного выбора его времени. Еще одно его большое выступление было посвящено уставу партии: он признал правоту Ленина, который предлагал при помощи устава формировать партию профессиональных революционеров. Он с горечью говорил о том, что эмигранты — не только меньшевики, но и большевики — «постоянно критикуют ЦК, но мало что делают, чтобы помочь ему», занимаясь вместо этого дрязгами и дележом власти в партии. Красин настаивал, что пока РСДРП руководят из-за границы эмигранты-литераторы, партия поставленных целей не добьется. В этом отразилось его всегдашнее презрение к «болтунам», не способным ни к какому практическому делу.

Ленин, сам принадлежащий к «литераторам», мог бы оскорбиться, но в тот период красинские выпады его полностью устраивали, работая на достижение им лидерства в партии. Участник съезда М. Лядов вспоминает, что накануне съезда лидер большевиков относился к Красину весьма настороженно: «Когда Ильич узнал, что мы завели переговоры с Никитичем, Ильич ругательски ругал нас за это. Он не доверял Никитичу: Никитич обманет вас, он вступил в переговоры только для того, чтобы оттянуть съезд». Но уже после первых выступлений Красина ленинское настроение резко изменилось, как сообщает тот же Лядов: «Я помню, во время доклада Ильич не выдержал, сошел с председательского места, подошел к нам и говорит: а умный же Никитич, всё можно ему простить!» Заодно он не без сожаления отметил, что доклад Красина построен так умело, что «трепать его особенно сильно не придется».

Немалое место в докладе занял любимый Красиным вопрос о финансах. Он говорил, что партия остро нуждается в деньгах для практической работы (типографии, доставка литературы из-за границы, поддельные паспорта, «побеги туда и обратно», содержание членов ЦК — 6 человек по 100 рублей в месяц и агентов ЦК — 5 человек по 100 рублей в месяц). Он жаловался: «Доходы не только не соответствовали смете, но и расходам — пришлось делать долги». Он отметил также «постепенное падение доходов от либерального общества», указав, что симпатии оппозиционно настроенной публики переходят к эсерам — «эффектные дела вроде сазоновского и каляевского пользуются особенным сочувствием так называемого общества». Докладчик указал и на то, что местные комитеты партии задерживают взносы на нужды ЦК или вовсе не платят их. И делал вывод: «Необходимо установить регулярные взносы от рабочих, как это делается в Батуме. Необходимо, чтобы партия жила на свои средства, а не на подачки буржуазии».

В своем выступлении по красинскому докладу Ленин отметил, что тот касался больше техники, чем политики Центрального комитета: «ЦК говорит мало о своей политике, ибо ничего хорошего о ней он не мог сказать». Однако, учитывая разрыв Красина с меньшевиками накануне съезда и признание им примиренческих ошибок ЦК, Ленин заметил, что «больше радости об одном грешнике раскаявшемся, чем о 99 праведниках». Оценивая линию поведения Красина на съезде, М. Лядов писал, что «во всем ходе съезда все более и более обнаруживалось, что Никитич не на словах, а на деле большевик».

Блок Ленина и Красина привел к тому, что завершившийся 27 апреля Третий съезд РСДРП принял большинство предложенных ими резолюций. Он избрал новый ЦК из пяти человек, куда вошли Ленин, Богданов, Красин, близкий к последнему Д. Постоловский и А. Рыков. Интересно, что все они (кроме Ленина) представляли не эмиграцию, а революционное подполье, в чем тоже можно увидеть успех Красина — ведь именно он защищал на съезде интересы «товарищей с мест». Делегаты ликвидировали меньшевистский Совет партии (чего тот, конечно, не признал), но отвергли ленинское предложение осудить лидеров меньшевиков и изгнать их из партии. Главным критиком этой меры выступил тот же Красин, чем показал, что хоть и признает лидерство Ленина, но не собирается послушно плясать под его дудку, по-прежнему видя единство партии главной целью.

В резолюции «О вооруженном восстании» съезд предложил всем партийным организациям «принять самые энергичные меры к вооружению пролетариата, а также к выработке плана вооруженного восстания и непосредственного руководства таковым, создавая для этого, по мере надобности, особые группы из партийных работников». Одна такая группа уже была — Боевая техническая группа при Петербургском комитете во главе с Бурениным, — и Красин предложил распространить ее опыт на всю Россию. После съезда эта группа перешла в ведение ЦК, который по предложению Ленина поставил во главе ее, конечно же, Красина.

Теперь помимо множества организационных вопросов ему предстояло заниматься тем, что он уже неплохо умел: добывать для революции оружие и деньги, на которые это оружие покупалось.

Методами сбора средств Красин, как мы знаем, виртуозно овладел еще в юности, но теперь денег требовалось гораздо больше. На съезде он доложил, что расходы ЦК выросли до 6000 рублей в месяц, а начавшаяся революция требовала удесятерить эту сумму. Позже он вспоминал: «Каких только способов мы не применяли, чтобы сколотить те, в буквальном смысле, гроши, на которые строилась партийная организация и техника в первые годы их существования!» Рядовые партийцы и сочувствующие обычно отчисляли из своих заработков мизерные суммы, и даже люди состоятельные платили от 5 до 20 рублей в месяц. Поэтому он (вероятно, с благословения Ленина) взял курс на «окучивание» тех богачей, кто сочувствовал социал-демократическим идеям. В другой книге воспоминаний он признавал: «Мне в качестве члена ЦК пришлось довольно близко стоять к этому делу… Одним из главных источников было обложение всех… оппозиционных элементов русского общества, и в этом деле мы достигли значительной виртуозности».

^{Адвокат Павел Малянтович}

Красин, обожавший подсчеты, точно знал, сколько партии требуется денег и на что. Эту информацию он озвучил на съезде: ввоз литературы из-за границы — 24 %, содержание подпольных типографий — 23 %, развозка литературы — 20 %, содержание ЦК и Союзного бюро — 18 %, организация побегов — 12 %, паспортное бюро — 3 %. В начале 1905 года большевиков было 14 тысяч (через год их число выросло до 60 тысяч). Тысячи из них находились на нелегальном положении, их надо было кормить, обеспечивать им жилье, проезд, фальшивые документы. Тем, кто был арестован, находился в тюрьме и ссылке, требовались деньги на адвокатов, посылки, а иногда и на устройство побега. Важной статьей расходов была пропаганда: за три года революции большевики выпустили 26 млн. экземпляров всевозможной печатной продукции, что, как мы уже знаем, обходилось весьма недешево.

^{Николай Шмит}

Что касается приобретения оружия, о котором Красин почему-то не упомянул, то револьвер, судя по тогдашним рекламным объявлениям, можно было свободно купить за 20–40 рублей, сотню патронов к нему — за 10 рублей, всевозможные ружья — за 10–50 рублей. Однако революционерам требовались крупные партии, которые приходилось либо похищать с военных складов, либо привозить из-за границы; это было трудно, опасно и опять-таки требовало немалых средств. Задачей Красина — как обычно, почти неразрешимой — стало увеличение партийного бюджета до 50 тысяч рублей в месяц (напомним, что тогдашний золотой рубль примерно соответствовал 1500 нынешним).

^{Николай Андриканис}

Естественно, первым, на кого обратился его взор, стал Савва Морозов — тем более что тот в это время находился в Европе. 17 апреля он с женой и семейным доктором Н. Селивановским выехал за границу, по официальной версии — для лечения нервного расстройства. Очевидцы подтверждают, что Морозов тогда и правда находился в чрезвычайно подавленном состоянии — во многом из-за разрыва с Андреевой, Горьким и всей партией большевиков. Еще до начала революции он начал отходить от революционных кругов и сближаться с либералами, а в феврале 1905-го подал в Комитет министров «Программную записку», где излагались вполне умеренные планы политических реформ. Уже тогда Горький в письме руководителю издательства «Знание» К. Пятницкому писал: «Есть опасения за отца — по нашим междуусобным временам долго ли череп человеку расколоть?» «Отцом родным» писатель полушутливо называл Савву Тимофеевича. В апреле Горький явился к миллионеру, пытаясь помирить его с «товарищами»; З. Г. Морозова вспоминает, что между ними «состоялся пристрастный разговор, закончившийся ссорой». Сам Горький, правда, утверждал, что «Морозов уже уехал за границу раньше, чем я вышел из Петропавловской крепости, я больше не видал его». Кому здесь изменяет память, неясно, но о ссоре прежних друзей говорят и другие современники.

Возможно, потерпев неудачу, Горький передал задачу выколачивания денег из Морозова более опытному игроку, то есть Красину. Третий съезд РСДРП закончился 27 апреля, 11 мая Красин побывал у Морозова в Каннах, а 13 мая миллионер погиб при загадочных обстоятельствах. Эта цепочка событий и тогда, и в наши дни служит отправной точкой для тех, кто обвиняет Красина в убийстве. Их аргументы просты: большевикам требовались деньги, Морозов отказался их дать, и Красин недрогнувшей рукой застрелил своего работодателя. И не из мести: смерть Морозова автоматически отдавала в руки большевиков 100 тысяч рублей, на которые была застрахована жизнь миллионера. Страховой полис, оформленный на предъявителя, он в феврале 1905-го передал Марии Андреевой — будто бы потому, что считал ее «нелепой бессребреницей» и боялся, что в случае его смерти она «умрет под забором». Об этом известно только по воспоминаниям самой Андреевой и ее родных, как и о письме миллионера: «С[авва] Т[имофеевич] поручает деньги мне, так как я одна знаю его желания и что он никому, кроме меня, даже своим родственникам, довериться не может».

Все эти утверждения сомнительны — возможно, сто тысяч были отступными, которыми Морозов пытался откупиться от большевиков. Однако семья миллионера, узнавшая о полисе, вовсе не собиралась расставаться с этой суммой. Есть свидетельства, что его собирались объявить сумасшедшим, что лишило бы его всякого права распоряжаться деньгами. В последние месяцы жизни за ним постоянно следили, просматривали его почту, ограждали от «ненужных» контактов. Поняв, что деньги уплывают от них, большевики начали давить на Савву со своей стороны. Ссылаясь на его жену, близкий знакомый фабриканта Д. А. Олсуфьев утверждает: «Революционеры повели самый наглый шантаж выколачивания из него денег». Есть версия, что Морозов бежал за границу не от допросов полиции или давления семьи, а именно от большевистских «шантажистов». Скорее всего, так оно и было, хотя он не мог не знать, что в Европе русские радикалы чувствуют себя куда вольготнее, чем на родине. Может быть, поэтому он путешествовал без всякого плана, запутывая возможных преследователей, — Берлин, Париж, Виши, Канны…

Тем не менее его нашли. А. Арутюнов передает слова З. Г. Морозовой в двойном пересказе ее подруги М. В. Кавериной и дочери последней М. Л. Кавериной: «В Берлине, Виши и в Канне — всюду нас преследовали шушеры, днем и ночью они слонялись под нашими окнами». О том же пишет и Олсуфьев: «На одной из станций в Германии Морозов вышел позавтракать, но тотчас же поспешно вернулся в вагон, бледный и совершенно расстроенный. На расспросы семейных он отрывочно отвечал, что на станции среди толпы он опять увидел того „некоего“, страшного, который преследовал его в России, а теперь, очевидно, следует за ним по пятам и за границей. На семейном совещании в вагоне тотчас же решено было изменить ранее намеченный маршрут, чтобы скрыться от филера-террориста. Но куда бы Морозов ни приезжал, следящий за ним агент оказывался там же».

^{Виктор Таратута. Фото из архива охранного отделения}

Дальше все продолжает развиваться в традициях классического детектива. Красин в своих воспоминаниях пишет: «Я заехал к С[авве] Тимофеевичу] в Виши, возвращаясь с лондонского

III съезда в 1905 году, застал его в очень подавленном состоянии в момент отъезда на Ривьеру, а через два дня, возвращаясь нелегально из Берна в Россию, в поезде прочел известие о его самоубийстве». Однако в Виши Морозов был в конце апреля, поэтому Красин никак не мог встретить его там 11 мая. Приверженцы теории убийства считают, что он встречался с Морозовым дважды — в Виши и Каннах, причем вторая встреча стала роковой. Эта версия изложена в книге А. Арутюнова со ссылкой на ту же З. Г. Морозову. Согласно ей, Красин появился в Виши совершенно неожиданно: «Выглядел он как совершеннейший джентльмен, одет был с иголочки, держался несколько манерно, сыпал французскими словами и заграничными анекдотами и казался весьма довольным».

Недовольная его визитом Зинаида Григорьевна вышла из комнаты, но, видимо, подслушивала за дверью, поскольку ясно услышала слова мужа: «Нет, нет и нет! Денег для вас, милостивые государи, больше у меня нет!» Услышав это, она вошла, чтобы разрядить обстановку, и увидела, что оба собеседника крайне раздражены. Побледневший Красин, бросив: «Трудно вас понять, Савва Тимофеевич!» — резко поднялся и вышел. На следующий день супруги решили срочно уехать в Канны, через неделю Красин появился и там, но Морозов отказался его принять. По словам той же Зинаиды Григорьевны (а точнее, М. Л. Кавериной), 13 мая фабрикант был в отличном настроении, купался в море, а после обеда, в самый жаркий час, прилег отдохнуть в спальне на втором этаже отеля «Ройяль». Его супруга спустилась вниз, чтобы поговорить с доктором Селивановским, а потом пошла в спальню звать мужа на обед. «Будучи рядом с комнатой, где находился Савва Тимофеевич, услышала выстрел. От испуга на какое-то мгновение остолбенела, затем, придя в себя, вбежала к нему. Через распахнутое окно она увидела убегающего мужчину». На ее крики сбежались служащие гостиницы и доктор, обнаружившие Морозова мертвым на диване, лицом вверх. У его правой разжавшейся руки на груди лежал браунинг, а на полу нашли краткую записку: «В смерти моей прошу никого не винить».

Олсуфьев излагает историю иначе, но тоже будто бы со слов Зинаиды Григорьевны. Он пишет, что днем 13 мая Морозов отправился на прогулку, но вскоре кто-то из слуг увидел, что он, «как бы кем-то преследуемый, в ужасе бежал по саду в направлении к своей вилле. Ворвавшись в свой дом, несчастный, никому ничего не объясняя, заперся в своей комнате, из которой послышался выстрел… и все было кончено». Дмитрий Адамович считает, что Морозов встретил того же «страшного человека», который следовал за ним повсюду, и в приступе страха покончил с собой.

Адепты теории убийства думают иначе: они утверждают, что один убийца напугал его в парке, а другой ждал в номере и там застрелил. Этим вторым будто бы и был Красин, о чем прямо говорит в интервью историку Ю. Фельштинскому внучатая племянница миллионера О. А. Кавелина. Она, опять-таки ссылаясь на жену Морозова, рисует такую сюрреалистическую картину: «Зинаида Григорьевна собиралась ехать с Рябушинским на пролетке куда-то кататься. Она одевала перед зеркалом шляпу и увидела в зеркале, как приоткрылась дверь и показалась голова рыжего человека. З. Г. спросила: „Кто это?“ Савва Тимофеевич суетливо ответил: „Никто, никто“. Она уехала. Когда вернулась, то Савва Тимофеевич лежал на постели, рука вниз свешивалась, и там лежал пистолет…» Не упоминая этих деталей, правнучка миллионера Т. П. Морозова приводит другие, не менее удивительные факты: «Опытные криминалисты из Венгрии и Югославии, врачи судебно-медицинской экспертизы, специалисты по баллистике не исключали версию убийства с последующей инсценировкой». Интересно, когда эти эксперты из несуществующих тогда стран смогли сделать свои выводы, если уже через сутки французская полиция закрыла дело, вынеся вердикт «самоубийство»?

На основании этих искаженных многократным пересказом фантазий Красина уже много лет обвиняют в убийстве Морозова. Приводят аргумент, что пуля, извлеченная из тела фабриканта, не соответствовала калибру найденного рядом с ним револьвера, но никакой пули не было, поскольку родственники не разрешили вскрывать труп. Другой аргумент — что человек не может застрелиться лежа и тем более закрыв глаза — также не выдерживает никакой критики, а ведь именно на его основании доктор Селивановский решил, что Морозова застрелили во сне. Странно выглядит и тот аргумент, что покойный был торжественно похоронен на Рогожском кладбище в Москве, хотя православные (тем более старообрядцы) не хоронили самоубийц в границах кладбища. Деньги Морозовых легко могли подкорректировать древнюю традицию, тем более что похороны разрешил московский генерал-губернатор А. А. Козлов, тоже считавший, что фабриканта убили. С ним были, однако, не согласны такие информированные люди, как московский вице-губернатор В. Ф. Джунковский или премьер С. Ю. Витте, вспоминавший, что Морозов за границей «окончательно попал в сети революционеров и кончил самоубийством». Так же считала французская полиция, которая обследовала место трагедии. Да и сама Зинаида Григорьевна Морозова вслух не подвергала сомнению версию самоубийства — быть может, потому, что провела остаток жизни в СССР и не спешила укорачивать эту самую жизнь, утверждая, что ее мужа убили революционеры.

Вероятно, в ее рассказах подругам есть доля правды: Красин и впрямь приезжал к Морозову дважды: в Виши в самом начале мая и в Канны 11-го числа. После первого визита он мог дать товарищам по партии команду постоянно следить за миллионером. Когда второй визит завершился неудачей, было вполне логично запугать Морозова в буквальном смысле до смерти: Красин знал, что его экс-начальник находится в неадекватном состоянии (ходили упорные слухи о его душевной болезни) и при этом всегда носит при себе револьвер. Холодный ум инженера связал эти два обстоятельства и отправил кого-то к отелю «Ройяль», чтобы дать жертве понять: в покое его не оставят нигде и никогда. И «заботливо» подсказать единственно возможный выход. Конечно, это всего лишь версия, но она позволяет увязать противоречащие друг другу показания свидетелей, в том числе и самого Красина.

Конечно, он мог подкараулить Морозова в саду отеля и сам, но знал, что его, старого знакомого и недавнего подчиненного, миллионер вряд ли испугается. Другое дело — какой-нибудь проверенный товарищ с бандитской внешностью, у большевиков таких хватало. Но, может быть, тот же товарищ и правда застрелил Савву Тимофеевича? Вряд ли — в небольшом отеле у него было мало шансов остаться незамеченным, да и картина происшествия, что бы там ни говорили, скорее указывает на самоубийство: выпавший из руки револьвер, записка на полу… Говорят, что записка была написана на слишком маленьком листочке, с краю, как будто его оторвали от большого, но трудно предположить, что Морозов (а почерк был бесспорно его) вписал бы такую фразу в какой-то другой текст — он ведь не автор душещипательных романов! Что до свидетельства Кавериной о том, что Зинаида Григорьевна видела бегущего от гостиницы человека, то скорее можно поверить Олсуфьеву, который на полвека раньше утверждал, что человек бежал не от гостиницы, а к ней — и это был сам Морозов. Если бы речь шла о незнакомце, выбежавшем из номера после убийства, можно не сомневаться, что въедливая французская полиция стала бы его искать, а не закрыла дело на следующий день.

И уж совсем нелепо считать, что этим мифическим убийцей был именно Красин — жена Морозова наверняка узнала бы его. Если же никакого убийцы не было, то события реконструируются следующим образом: 2 или 3 мая Красин навестил фабриканта в Виши и поссорился с ним, через пару дней Морозов переехал в Канны, 11-го Красин попытался снова встретиться с ним, но получил отказ, после чего дал своим людям приказ запугать Морозова в буквальном смысле до смерти. Есть, впрочем, вероятность, что они просто следили за ним, как делали это с момента его отъезда из России, и самоубийство стало ненамеренным, но весьма выгодным для большевиков — результатом этой слежки.

Мы не знаем наверняка планов Красина, как и того, был ли он в Каннах 11 мая — об этом известно тоже только со слов Зинаиды Григорьевны, а им (особенно в пересказе) верить можно далеко не всегда. В мемуарах он обеспечил себе алиби, но не полностью: съезд отправил его в Россию разворачивать революционную работу, однако он почему-то на целых две недели застрял в Европе — и уехал аккурат в тот день, когда узнал о смерти Морозова. Учитывая, что ни подозрительно относившийся к нему Ленин, ни другие лидеры партии ни словом не осудили его медлительность, можно не сомневаться: они знали про операцию «Савва» и санкционировали ее.

^{Максим Горький с Марией Андреевой}

Однако быстро получить вожделенные сто тысяч большевикам не удалось: семья покойного подала гражданский иск о признании страхового полиса недействительным. Помогавший его оформлять адвокат Павел Малянтович, сочувствующий партии, помог и на этот раз — его красноречие в конце концов позволило Андреевой выиграть процесс. После этого «нелепая бессребреница» распределила деньги удивительно быстро и ловко. В сентябре 1906 года она писала из США своей сестре Екатерине Крит: «Я считаю, что распорядиться деньгами следует так: 1) уплатить расходы Малянтовичу, полагаю, это будет не больше тысячи, 2) отдать Л. Б. 60 тысяч целиком, 3) отдать долг К. П. — полагаю, что это будет тысяч 15. 4) всё, что остается, — тебе на расходы!» В итоге около 10 тысяч ушло на судебные издержки и налоги, 15 тысяч получил Константин Пятницкий (их ему был должен Горький), а 13 тысяч — Екатерина Федоровна, которая воспитывала детей сестры и находилась в весьма теплых отношениях с Красиным. Сам Красин еще в июне, сразу после решения суда, получил от Малянтовича 60 тысяч рублей, которые пошли на нужды партии. Если для этого и пришлось пожертвовать жизнью Саввы Морозова, партийная мораль легко смирилась бы с этим. Но поскольку в СССР миллионер был причислен к положительным героям, в его самоубийстве (или убийстве — кому как нравится) обвиняли царскую охранку или семью, но никак не большевиков.

* * *

В следующем году верхушка партии, а с ней и Красин оказались вовлечены в еще одну операцию по добыванию средств для революции, которая принесла гораздо большую прибыль. Забегая вперед, расскажем об этом деле, также связанном с загадкой самоубийства или убийства, в причастности к которому снова обвиняли Красина — на сей раз уже совершенно беспочвенно. Как ни странно, дело было тоже связано с семьей Морозовых, но с другой ее ветвью, Викуловичами. Женившийся на Вере Викуловне Морозовой немец-мебельщик Павел Шмит построил на приданое жены крупнейшую в Москве мебельную фабрику на Пресне. В 1902 году он умер, а через два года его состояние досталось 21-летнему сыну Николаю (второй сын и две дочери еще не достигли совершеннолетия).

Николай Шмит, как и многие юноши тех лет, сочувствовал революционерам, с которыми его познакомил дядя Савва, и щедро жертвовал им деньги из отцовского наследства. В канун Декабрьского восстания в Москве он на свои средства закупил револьверы и бомбы для рабочих; «шмитовцы» держались, пока их фабрику не расстреляли из пушек, спалив при этом дотла. Сам Николай был арестован и больше года провел без суда в Бутырке; 13 февраля 1907 года его нашли в тюремном изоляторе с перерезанным горлом. Тюремный врач предположил, что он разбил оконное стекло и зарезался осколком в приступе помешательства; другой доктор считал, что речь идет об убийстве, но дело замяли.

^{Красин с дочерью Людмилой. [Семейный архив К. д’Астье]}

После гибели Шмита выяснилось, что он через сестру Екатерину, имевшую по доверенности право распоряжаться его средствами, завещал все свои капиталы большевистской партии. Семейный поверенный в делах Николай Андриканис, близкий к революционерам, немедленно сообщил об этом Красину, который, как партийный «кошелек», не мог остаться в стороне от дела. Непреклонный обличитель большевиков Ю. Фельштинский утверждает, что именно он подстроил убийство юноши в тюрьме. Ссылаясь на меньшевика Н. Валентинова, он пишет, что Шмит был опасен еще и тем, что следователь «расколол» его и заставил давать показания: «Он назвал фамилии рабочих, получивших через него оружие, назвал и других лиц, говорил о Савве Морозове и его субсидиях революции». Правда, материалы дела Шмита не сохранились, и Валентинов (а за ним и Фельштинский) только пересказывал слухи. Невозможно представить, чтобы агенты Красина пробрались в строго охраняемую Бутырку, так что юный миллионер, действительно страдавший наследственной психической болезнью, почти наверняка сам лишил себя жизни. Но для большевиков его смерть стала настоящим подарком: хотя пламя революции практически потухло, им требовались деньги, чтобы разжечь его снова, а до этого как-то выжить в эмиграции.

^{Красин (крайний справа) с членами Общества электрического освещения в Петербурге. 1905 г.}

Еще в мае 1906 года в Стокгольме завершился Четвертый съезд РСДРП, где большевики, умерившие свои амбиции после спада революционной волны, согласились вновь объединиться с меньшевиками и уступить им лидирующие позиции в новом ЦК. Однако Ленин не собирался сдаваться и тайно учредил собственный ЦК, получивший позже название Большевистского центра. Вначале он именовался «финансовой группой», что точно отражало его главную цель — добывание денег для партии. Причем только для ее большевистского крыла — делиться с меньшевиками не планировалось. В «группу», или «тройку», как ее еще называли, входили Ленин, Красин и Богданов, причем из них только Красин тогда находился в России. Вновь, как и весной 1905-го, на него легла вся тяжесть организации партийной работы — и при этом «товарищи» из-за границы постоянно требовали денег. Как мы увидим далее, в основном их добывали с помощью дерзких ограблений и терактов. Но раз уж представился случай добыть средства «без шума и пыли», получив наследство, грех был им не воспользоваться.

Вероятно, на капиталы Шмита большевики зарились уже после его ареста и даже раньше: юноша вел себя так неосторожно, что судьбу его было нетрудно предсказать. По завещанию его отца, фабрику на Пресне и мебельный магазин в Неглинном проезде следовало продать, а деньги разделить поровну между четырьмя детьми, как и прочее имущество, включая долю в Товариществе мануфактур Викулы Морозова. Хоть фабрика и сгорела, общая сумма наследства была немалой — по мнению британского исследователя Дж. Биггарта, оно достигало 258 тысяч рублей, причем большевики решили не ограничиваться долей Николая, а получить все целиком. Для этого требовалось, чтобы все оставшиеся наследники передали деньги партии, однако к тому времени в России приняли новый закон о наследстве. Согласно ему, в отсутствие письменного завещания законным наследником считался только младший брат Николая Алексей, которому еще не исполнилось 21 года, поэтому его вступление в права наследства было отложено.

^{Первый номер газеты «Новая жизнь»}

В недрах Большевистского центра была разработана новая операция. Брата Шмита предполагалось заставить отказаться от наследства, а сестер выдать замуж за членов партии, чтобы те могли законно распоряжаться деньгами. Для этого были выделены самые видные партийные женихи — в мужья 23-летней Екатерине наметили того же Николая Андриканиса, с которым она, вероятно, уже находилась в романтических отношениях. Елизавете, которой едва исполнилось 17, достался 25-летний большевик Виктор (Арон-Шмуль) Таратута, который во время Декабрьского восстания заведовал партийной кассой в Москве, а позже стал секретарем Московского комитета. Их роман тоже оказался отнюдь не фиктивным, и скоро Таратута с несовершеннолетней невестой стали жить вместе. Репутация у него при этом была довольно скверной: такие видные большевики, как Богданов, подозревали его в работе на охранку, а член МК Н. Рожков называл «прожженным негодяем». Однако Ленин взял Таратуту под свою опеку, а на Пятом съезде партии в Лондоне даже выдвинул его кандидатуру в ЦК, а заодно и в тайный Большевистский центр. Это делалось именно для того, чтобы получить с его помощью наследство Шмита, чего Ленин и не скрывал, говоря тому же Рожкову: «Вот, вы, скажите прямо, могли бы за деньги пойти на содержание к богатой купчихе? Нет? И я не пошел бы, не мог бы себя пересилить. А Виктор пошел… Это человек незаменимый!»

^{Члены Петербургского Совета рабочих депутатов А. Парвус, Л. Троцкий и А. Дейч в тюрьме. 1905 г.}

Лондонский съезд открылся 30 апреля (13 мая) 1907 года, и Красин планировал отправиться туда сразу после намеченного на 1 мая заседания финансовой комиссии Московского областного бюро партии: там должны были обсуждать и вопрос о шмитовском наследстве. Заседание состоялось на квартире Андриканиса, но в самом его начале явилась полиция, арестовавшая самого хозяина, его невесту Екатерину Шмит и всех остальных — Красина, Алексея Рыкова, Ивана Саммера и других большевиков. Красин, как обычно, вышел из воды сухим, убедив полицию, что зашел к Андриканису как обычный клиент. Тот едва не загремел в Сибирь, но адвокатские связи сыграли свою роль: в августе он вместе с освобожденной под залог Екатериной отбыл в Вену, а оттуда в Париж.

Вскоре после этого (вероятно, 12 августа) Ленин, Таратута и Постоловский встретились в Выборге с младшим братом Шмита Алексеем и его адвокатами. Есть версия, что на встрече присутствовал и Красин, но, по словам бывшего там в качестве посредника социал-демократа С. И. Шестернина, он остался в Петербурге. Тот же Шестернин пишет, что Таратута сразу же «резким металлическим голосом» заявил, что «устранит» любого, кто будет мешать получению денег. Ленин тут же дернул его за рукав, но дело было сделано: побледневшие адвокаты кольцом окружили Алексея и увели с собой. Через несколько дней они сообщили Таратуте, что младший Шмит отказывается от наследства в пользу сестер. Но радоваться было рано: Андриканис, женившийся за границей на Екатерине Шмит, деньги в партийную кассу отдавать не торопился. Взбешенный Таратута в ноябре навестил супругов в Ницце и пообещал убить обоих, после чего Андриканис пожаловался в ЦК. Огласка была особенно неприятной для большевиков — выяснялось, что они, несмотря на все декларации о единстве партии, тайно присваивают деньги, полагающиеся обеим фракциям.

В декабре 1907-го в Париже открылся третейский суд, заседавший до июня следующего года; Красин, уехавший к тому времени из России, участвовал в нем как представитель Большевистского центра. В итоге суд обязал Екатерину выплатить большевикам 65 тысяч рублей, уплатить долги брата, а также выдать 17 тысяч рублей брату Алексею. Первую часть транша, 35 тысяч рублей, Андриканис должен был передать Красину в Париже не позднее 6 августа, однако московский суд затягивал вступление Екатерины в права наследства. 26 июля 1908 года Красин раздраженно писал Горькому и Марии Андреевой из Женевы: «Этот прохвост Андриканис опять пустился на разные извороты, чтобы 6 авг. либо не заплатить 35 тыс., либо уплатить их путем перевода из Морозовской конторы на имя Елиз<аветы> Павл<овны>, что для нас вполне неприемлемо, так как компрометирует эту последнюю перед родственниками и может послужить поводом для установления над ней какой-либо опеки».

^{Горький и Андреева на пути в США}

Елизавета, ждавшая ребенка от Таратуты, не могла выйти за него замуж, поскольку он жил в подполье под чужим именем. Тогда Красин предложил выдать ее за одного из членов своей Боевой организации. Сначала это предложение поступило Николаю Буренину, но тот охотно уступил честь своему товарищу Александру Игнатьеву. Тот согласился, но, зная Таратуту, запросил у него бумагу о том, что «жена» не будет предъявлять ему никаких имущественных претензий. Венчание Игнатьева с Елизаветой состоялось в октябре 1908 года в русской церкви в Париже, после чего ее деньги и половина доли брата — в сумме 190 тысяч рублей золотом — были переданы большевикам. Это, как писала Н. К. Крупская, «обеспечило партии прочную материальную базу», позволив финансировать ее деятельность несколько лет. Уже через год супруги развелись, и Елизавета продолжала жить в гражданском браке с Таратутой, которому родила в общей сложности четырех детей. После революции оба служили в советских учреждениях и умерли довольно рано, не дожив до эпохи репрессий.

Что касается Андриканисов, то они в сентябре 1908-го выплатили Красину обещанные 35 тысяч, но с дальнейшим не спешили, пользуясь тем, что большевики были заняты получением Лизиной доли наследства. Лев Каменев в написанной тогда же под псевдонимом Ю. Каменев брошюре «Две партии» с негодованием отмечает: «Андриканис заявил, что большевикам принадлежит лишь часть этого имущества (очень ничтожная), что эту часть он не отказывается уплатить, но ни сроков, ни суммы указать не может». Вдобавок он вышел из партии и заявил, что готов подчиниться только решению внепартийного суда. Новый третейский суд с участием всеми уважаемых социалистов М. Натансона и

О. Минора начался в Париже в мае 1909-го и после долгих разбирательств все же потребовал от адвоката передать Большевистскому центру обещанные деньги. Это было сделано летом, когда бюджет БЦ увеличился со 125 до 200 тысяч рублей; вероятно, Андриканис передал тогда партии около 70 тысяч.

Однако осенью обиженный Таратута, отдавший партии все свои (точнее, Лизины) деньги, разразился новой порцией угроз в адрес Андриканиса, требуя от него сделать то же самое. Адвокат снова пожаловался в ЦК на эти «недопустимые действия», вызвав новую волну негодования со стороны меньшевиков: тогда и были напечатаны статья Ю. Мартова и отвечавшая ей брошюра Каменева. Чтобы предотвратить новый партийный раскол, большевики в 1910 году согласились передать нерастраченные ими к тому времени 178 тысяч рублей из наследства Шмита на хранение видным немецким социал-демократам Францу Мерингу, Карлу Каутскому и Кларе Цеткин. Что стало с деньгами потом, в точности неизвестно, но претензий к Андриканису у большевиков не осталось. После революции он вместе с семьей вернулся из Парижа, избежал репрессий и умер в 1947-м; его дети от Екатерины Шмит сделали благополучную советскую карьеру, а внучка Татьяна Лаврова стала знаменитой актрисой.

Конечно, таких успешных — и одновременно скандальных — дел в деятельности Красина как «кошелька» партии большевиков было немного. Основная часть его финансовой работы до сих пор остается малоизученной, а в советское время об этом и вовсе умалчивали. Только одна маленькая сноска в шеститомной «Истории КПСС» сообщает, что после V съезда партии (то есть летом 1907-го) большевикам при помощи Горького удалось сделать заем в 1700 фунтов стерлингов у английского фабриканта Джозефа Фелса — одного из первых производителей стирального порошка. По легенде, Фелс побывал на одном из заседаний съезда, послушал (конечно, в переводе) выступления делегатов и, растрогавшись, выписал им чек. Особо подчеркивается, что Красин, прибыв после революции в Лондон для переговоров, первым делом погасил эту задолженность, которая помогла в свое время разрешить «материальные затруднения» партии.

^{Феодосия Драбкина}

Молчание советских историков можно понять: немалая часть большевистских финансов добывалась криминальными с общепринятой точки зрения методами. По той же причине Большевистский центр после 1906 года тщательно скрывал сведения о своем бюджете: только однажды он был представлен на расширенном совещании БЦ в июне 1909-го, и то в очень общем виде. Это умолчание было необходимо, чтобы избежать критики со стороны меньшевистского руководства ЦК, а заодно и необходимости делиться с ним добытыми деньгами. Впрочем, товарищи по БЦ тоже не получали полных отчетов о приходе и расходе средств бюджета, которым единолично распоряжался Красин. С. Рыбас пишет о нем: «Он являлся стержнем финансовой, военной, конспиративной, полиграфической деятельности БЦ. <…> Он крепко держал в руках партийный бюджет, контролировал все расходы и решал, что надо оплачивать, а что — нет».

* * *

В постсоветское время большевиков, как и других революционеров, принято обвинять в том, что они брали деньги у зарубежных, враждебно настроенных к России держав. О «немецких деньгах» у нас еще будет случай поговорить, но для 1905 года был более актуален вопрос о деньгах «японских». После начала Русско-японской войны бывший военный атташе в Петербурге полковник Мотодзиро Акаси возглавил миссию, наладившую связи с русскими революционными и национальными партиями для их использования против царской власти. На эти цели Япония ассигновала немалую сумму — миллион иен, или почти столько же золотых рублей. Деньги от нее получали эсеры, финские, польские и кавказские сепаратисты, но только не социал-демократы. В июле 1904 года Акаси встретился в Женеве с Лениным и Плехановым, но последний в итоге отказался от сотрудничества с врагом России. Лидеры большевиков были настроены иначе, однако в сентябре 1905-го был заключен мир, и Акаси вернулся в Японию. Автор книги о «японском золоте» Д. Павлов пишет: «Настойчивое стремление лидеров большевистского крыла принять участие в дележе японского „пирога“ успехом не увенчалось, и благодаря позиции своего меньшевистского руководства партия лишь отчасти оказалась замешанной в эти неблаговидные махинации».

Тогда, как и прежде, партийный бюджет в немалой степени состоял из пожертвований состоятельных людей, которые помогали социал-демократам кто по идейным соображениям, как Шмит, кто — из-за родственных или дружеских отношений с партийцами, как Савва Морозов. Здесь незаменимыми помощниками Красина были Максим Горький и его невенчанная жена Мария Андреева. Об их совместных усилиях Н. Валентинов не без зависти писал: «Большевики оказались великими мастерами извлекать с помощью сочувствующих им литераторов, артистов, инженеров, адвокатов деньги из буржуазных карманов. Большим ходоком по этой части был член большевистского Центрального комитета инженер Л. Б. Красин, но еще более замечательным ловцом купеческих и банковских бабочек, летевших на большевистский огонь, был М. Горький».

Трио Горький — Андреева — Красин какое-то время было неразлучно — особенно после переезда последнего в Петербург осенью 1905 года. Даже когда Никитич стал одним из лидеров партии, никто в охранном отделении не додумался связать его с благонамеренным инженером Красиным, который, правда, имел приводы в полицию, но это по тем временам было для интеллигента вполне обычным делом. В мае, не вызвав никаких подозрений, он вернулся на фабрику покойного Морозова и приступил к своим обязанностям. Это само по себе ставит крест на обвинениях в его участии в убийстве Саввы Тимофеевича: если бы кто-то из семьи Морозовых увидел Красина хотя бы за версту от места преступления, в Орехово-Зуеве его бы ждал немедленный арест. Он же спокойно проработал там все лето, по-прежнему регулярно выезжая в Москву для координации большевистского подполья. Настроение там было весьма боевое, но Красин уже запланировал переезд в Петербург. Во-первых, там, рядом с морем и Финляндией, можно было контролировать оборот денег и оружия между Россией и заграницей. Во-вторых, там планировалось издание первой легальной социал-демократической газеты «Новая жизнь», возглавить которую должны были Горький и Андреева.

Сменить работу помог старый друг Роберт Классон: по его рекомендации Красина взяли на хорошую должность в «Общество электрического освещения 1886 года», которое занималось электрификацией столицы и ее окрестностей. Одним из учредителей общества был немецкий концерн «Сименс и Гальске» — так впервые завязались отношения Красина с этой знаменитой компанией. К тому времени она уже построила мощную электростанцию на Обводном канале, снабжавшую электричеством весь центр Петербурга, и собиралась пустить в городе трамвай (это случилось в 1907-м). Красин снял квартиру на набережной Мойки, а потом и дачу в Куоккале для семьи, где ожидалось прибавление — 19 сентября Люба родила дочку Людмилу, их первого общего ребенка. Он был рад, но вместе с орущим младенцем долго не оставался, ссылаясь на служебные дела, — жена понимала, что под этим подразумевается не только работа, но и революция.

То и другое требовало от Красина общения с множеством нужных людей. Бывал он и в гостеприимной квартире на Фонтанке, где жила Екатерина Крит, младшая сестра Марии Андреевой. Она была не так красива, как Мария Федоровна, — смуглая, длинноносая, похожая на гречанку, на что вроде бы намекала и фамилия, на самом деле немецкая. Муж Екатерины Федоровны, капитан саперных войск Владимир Крит, тоже сочувствовал революционерам и даже позволил им оборудовать у себя дома хранилище оружия и взрывчатки. Позже члены БТГ вспоминали, как однажды при обыске он спас группу от неминуемого провала: «Во время обыска Крит вышел к полицейским в военном сюртуке, со всеми орденами, и когда после ухода полиции домашние спросили его, зачем он это сделал, он с невозможным хладнокровием стал выгружать из всех карманов и даже голенищ сапог наши револьверы».

Под конспиративную квартиру Крит отдал боевикам и свою дачу в Мустамяки, где одно время жили Горький с Андреевой. Не исключено, что он в традициях русских радикалов был готов поделиться с товарищами даже женой: в письмах Андреевой содержатся намеки на роман ее сестры с Красиным, который буквально дневал и ночевал в доме Критов. Но если что-то подобное и было, то недолго: удачливым соперником Красина оказался издатель «Знания» и друг Горького Константин Пятницкий, что сделало их отношения весьма неприязненными. Напротив,

В. А. Крит дружил с Леонидом Борисовичем еще много лет: даже когда супруги после 1917 года оказались (вместе со своей дачей) в независимой Финляндии, советский нарком Красин продолжал переписку с ними.

Тем временем революция в России достигла пика: в конце сентября в Москве началась всеобщая стачка, распространившаяся по стране подобно пожару. Встали заводы, прекратилось движение поездов, не работали почта и телеграф. Во многих городах создавались Советы рабочих депутатов; против бастующих бросали войска, но и они были уже не так надежны, что показали восстания на Черноморском флоте и в других местах. Было ясно, что царизм вот-вот дрогнет и пойдет на уступки, которых требовали не только радикалы, но и многие представители торгово-промышленного сословия. В этой обстановке большевики спешили открыть свою газету — мощный инструмент воздействия на массы. После Третьего съезда в партии возобладало убеждение, что после революции к власти придет буржуазия, но если меньшевики собирались сотрудничать с ней в рамках демократических институтов, то Ленин планировал бороться за рабочую (то есть большевистскую) власть. А для этого требовалось привлечь на свою сторону как можно больше людей.

Печатать новую газету решили в самом центре, на Невском, — туда заранее перевезли из Москвы бакинскую печатную машину. Формальным редактором стал поэт-символист Николай Минский, в редакцию вошли Бальмонт и Бунин, в будущем ярые противники большевиков, но фактически газетой руководили Горький и Красин. 17 октября был подписан царский Манифест об усовершенствовании государственного порядка, за которым последовали массовые манифестации сторонников перемен и не менее массовые погромы, устроенные их противниками. В этой бурлящей обстановке 27 октября вышел первый номер газеты, для которой Горький придумал название «Новая жизнь». В приложении публиковалась программа РСДРП, и стало понятно, что именно большевики будут заправлять изданием, которое по своему тиражу (80 тысяч) занимало третье место в столице. В газете, выходившей ежедневно, регулярно появлялись сообщения о стачках и столкновениях с полицией, воззвания созданного 13 октября Петербургского совета рабочих депутатов, где верховодили недавние эмигранты Лев Троцкий и Александр Гельфанд (Парвус).

В целях конспирации Красин не заседал в Совете, да и в газете появлялся только в крайних случаях — легендарного Никитича по-прежнему знали в лицо только самые доверенные товарищи. Готовясь согласно партийным директивам к дальнейшему развитию революции, он удвоил усилия по добыванию денег и оружия. 26 октября в Кронштадте был подавлен матросский бунт, после чего распространились слухи о том, что полиция и черносотенцы собираются разогнать рабочие организации. По призыву Совета рабочие начали делать на заводах пики, ножи, кастеты, собирать средства на покупку огнестрельного оружия. На 2 ноября революционеры наметили в столице всеобщую забастовку, но, несмотря на пропагандистскую кампанию и запугивание несогласных, большинство предприятий продолжило работу. Ленин прибыл в город с фальшивым паспортом 29 ноября и уже на следующий день приступил к редактированию газеты, но было поздно — революция шла на спад, и власти быстро это почувствовали.

Второго декабря 1905 года в «Новой жизни» был напечатан написанный Парвусом «Финансовый манифест», призывавший читателей забирать деньги из банков и сберегательных касс, чтобы подорвать финансовую систему империи. Это вроде бы безобидное по тогдашним меркам воззвание привело на следующий день не только к закрытию газеты, но и к аресту большинства членов Совета на очередном заседании. Избежавший ареста Парвус попытался создать новый, подпольный Совет, но 2 января тоже был арестован. В типографии «Новой жизни» тут же стал печататься еженедельник «Молодая Россия», в первом номере которого была опубликована статья Ленина «Рабочая партия и ее задачи» — фактический призыв к вооруженному восстанию. Неудивительно, что первый номер газеты стал и последним, а весь ее тираж вместе с печатной машиной был конфискован полицией.

Ленин и Красин 3 декабря участвовали в заседании ЦК и Петербургского комитета партии на квартире друга Горького, писателя Скитальца (С. Петрова). На выходе они обнаружили, что за квартирой следят, но Красин, как обычно, виртуозно ушел от «хвоста». После этого Ленина плотно опекали члены Боевой группы: до 10 декабря он жил у одного из боевиков

И. Павлова, а в этот день отправился к Красину на Фонтанку, где состоялось совещание членов ЦК и Боевой группы для обсуждения поддержки начавшегося накануне восстания в Москве. Многие бывшие товарищи Красина вступили в рабочие дружины, завязавшие неравный бой с полицией и войсками. Надежды Ленина и Красина на всеобщую поддержку восставших не оправдались; очень скоро очаги их сопротивления были окружены силами правительства, а после ввода в город Семеновского полка 15 декабря из них осталась одна Пресня. Три дня спустя войска заняли последний оплот боевиков — пепелище, бывшее прежде фабрикой Шмита. Восстание, унесшее жизни почти тысячи человек и оставившее в руинах целые кварталы, закончилось поражением.

В те же дни в финском Таммерфорсе (ныне Тампере) состоялась первая конференция РСДРП, на которой Красин прочитал открывающий доклад — о деятельности ЦК. Ленин говорил о текущем моменте и аграрном вопросе, но главное внимание уделил будущим выборам в Государственную думу, убеждая делегатов одобрить их бойкот. Ему удалось навязать конференции это решение ценой отказа от членства в новом ЦК: после декларации об объединении обеих партийных фракций в него были избраны по пять большевиков и меньшевиков, включая Красина. Вернувшись в столицу, Ленин вместе с Крупской поселился в найденной для них Красиным квартире на Надеждинской улице; в конце декабря они приняли участие в совещании с Горьким, который предложил печатать партийную литературу в возглавляемом им издательстве «Знание».

^{Фотография Камо (С. Тер-Петросяна) в деле охранного отделения}

В январе Ленин тайно отправился в Москву, чтобы изучить обстановку в городе после разгрома восстания; был ли там и Красин, осталось неизвестным, но в январе они снова встретились на конспиративном совещании в Петербурге у супругов-большевиков Книповичей. Тогда же на вечере в финском театре в Гельсингфорсе Мария Андреева прочитала со сцены революционное воззвание, после чего (странно, что не раньше) оказалась под следствием. Ее обвинили и в руководстве газетой «Новая жизнь», «каковая служила… местом конспиративных свиданий активных работников С. — Петербургской социал-демократической организации». Спасаясь от ареста, Андреева, а с ней и Горький спешно уехали за границу. В феврале Ленин и Красин участвовали в Петербургской конференции РСДРП в Народном доме графини Паниной, где обсуждалось предложение меньшевиков об участии в думских выборах. Ильич метал громы и молнии в адрес соглашателей и только потом признал, что неучастие было ошибкой — в результате фракция социал-демократов в Думе оказалась самой малочисленной. Пока шли выборы, Ленин был вынужден уехать в Финляндию из-за усиливающейся полицейской слежки за всеми подозрительными.

Красина беспокоило не только явное отступление революции, но и то, что доходы партии существенно снизились: наследство Шмита еще не было получено, а большинство прежних дарителей прекратили выплаты, боясь как правительственных репрессий, так и революционного хаоса. Еще в 1905 году большевистское руководство, уповая на поддержку русской революции за границей, начало искать спонсоров там. Первые попытки успеха не принесли: благоразумные европейские социалисты на словах выражали всяческое сочувствие, но денег не давали. Тогда родилась идея отправить в Америку, «страну миллионеров», за деньгами М. Горького — он не только считался своим в большевистской среде, но и был известен на Западе.

Писателя и сопровождавшую его Андрееву снабдили письмами к руководству Американской социалистической партии от ЦК РСДРП и лично от Ленина, который и здесь отстаивал особую роль большевиков. Организаторами поездки были Красин и его ближайший помощник по Боевой группе Николай Буренин, причем последнему дали указание сопровождать Горького в качестве представителя БЦ. В апреле 1906 года Горький и Андреева отправились из Парижа, где жили в то время, в порт Шербур вместе с Бурениным. На вокзале их провожали Красин и другой член Боевой группы Максим Литвинов (Папаша); последний на другой день отбыл в Болгарию, откуда скоро должен был отправиться корабль с оружием для русских революционеров. На борту немецкого лайнера «Кайзер Вильгельм» Горький донимал Буренина вопросами о подпольной работе — это было нужно для начатого им тогда романа «Мать».

В Нью-Йорке Горького встретили с энтузиазмом, но вскоре все пошло наперекосяк. Газетам, сделавшим из визита русского писателя-диссидента очередную сенсацию, кто-то (возможно, агенты охранки) сообщил, что Андреева, которую Горький всем представлял как свою жену, на самом деле является его любовницей. После этого пуританская Америка в буквальном смысле закрыла перед гостем двери: его отказались принимать все гостиницы Манхэттена, его не захотели видеть официальные лица и даже обнимавший его накануне Марк Твен. Буренин возмушался: «Газеты были полны всякими нелепыми сообщениями, касавшимися личной жизни Горького, а на Марию Федоровну выливались ушаты грязи». Помочь писателю предложили проживавшие в Америке эсеры, но с условием поделиться с ними собранными деньгами, от чего он с негодованием отказался. Наконец трех россиян приютили супруги-социалисты Мартины — сперва на своей загородной вилле, потом в лесном поместье Саммербрук у канадской границы.

Пробыв за океаном почти полгода, Горький неустанно разъезжал по городам и весям, агитируя американцев помогать русской революции. Его поддерживали американские социалисты и члены местной группы содействия РСДРП, куда входили в основном меньшевики. Однако писатель даже не подумал разделить с ними собранные 50 тысяч долларов — вся сумма была выдана на руки Буренину, который тут же перевел ее доверенному лицу в Берлин. Это спровоцировало новый скандал, вопрос был поставлен перед Пятом съездом в Лондоне, но к тому времени позиции большевиков в партии укрепились, и они смогли «похоронить» конфликт, оставив деньги в недрах БЦ. Горький с Андреевой к тому времени уехали на Капри, где довольно скоро появился и Красин — к тому времени тоже эмигрант.

Для добывания денег большевики (как и другие революционные партии) активно использовали экспроприации, или, попросту говоря, грабежи государственных и частных средств. Важность этого промысла подчеркивалась тем, что главный финансист партии Красин являлся также руководителем Боевой технической группы, которая как раз и занималась обеспечением «эксов» оружием и людьми. Первоначально, правда, группа создавалась совсем для другого, о чем говорилось в решениях Третьего съезда: «Принять самые энергичные меры к вооружению пролетариата, а также к выработке плана вооруженного восстания и непосредственного руководства таковым, создавая для этого, по мере надобности, особые группы из партийных работников».

Как уже говорилось, первая такая группа была создана еще в конце января 1905-го при Петербургском комитете РСДРП — ей поручалось заниматься добыванием и изготовлением оружия и взрывчатки, их хранением и доставкой в условленные места для передачи тем лицам и организациям, которые укажет партия. В группу вошли несколько человек, имевших большой опыт конспиративной работы, а ее организатором стал Николай Буренин, который уже год курировал работу ПК по доставке через Финляндию нелегальной литературы. Однако он не был членом партии, поэтому возглавил группу более идейный товарищ — секретарь ПК Сергей Гусев (Яков Драбкин, 1874–1933), соратник Ленина со времен Второго съезда. В налаживании работы ему помогала красавица-жена Феодосия Драбкина (1883–1957), ставшая секретарем группы.

Это «секретарство» было весьма своеобразным, и Драбкина, имевшая конспиративную кличку Наташа, вспоминала: «Мне было поручено получение оружия, организация его хранения, проверка складов и пр. Часто приходилось ездить в Финляндию за револьверами и запалами для бомб. В таких случаях я брала с собой из конспиративных соображений свою маленькую дочку. Жандармам при виде молодой женщины, играющей с ребенком, и в голову не приходило, что тут пахнет порохом. Н. К. Крупская в шутку называла мою дочку „конспиративным аппаратом“». Можно только еще раз удивиться тому, как бестрепетно тогдашние революционеры готовы были пожертвовать не только собой, но и собственными детьми — ведь в сопровождении дочки Лизы (позже известной писательницы и узницы ГУЛАГа) Драбкина провозила не только револьверы, но и запалы для бомб, готовые взорваться от любого сотрясения. Наташа виртуозно перевоплощалась в знатную даму, что помогало ей водить за нос полицию. Однажды провожавшие ее в Гельсингфорсе с очередной партией запалов и бикфордова шнура товарищи всерьез обеспокоились — ее соседом по купе оказался жандармский полковник. Позже она рассказывала, что он усиленно ухаживал за ней, а на Финляндском вокзале даже помог вынести из вагона непривычно тяжелые для дамы сумки…

^{Большевики — участники Четвертого съезда РСДРП. Из альбома 1925 г.}

Помощницей Наташи в доставке оружия стала другая большевистская амазонка — Софья Марковна Познер (1873–1953). С Красиным она была знакома еще в Баку, куда ее выслали в 1902 году за участие в студенческом движении. Она была одной из «лошадей», перевозивших отпечатанную «Ниной» нелегальную литературу, а в 1904-м сама создала подпольную типографию в Петербурге, на квартире своего бывшего преподавателя П. Ф. Лесгафта. С началом революции она стала одной из первых участниц Боевой группы, помогая наладить несложную поначалу схему поставки оружия в столицу. Если Драбкина ездила за револьверами в Гельсингфорс, то Познер получала их прямо на товарной станции Финляндского вокзала от финских железнодорожников — конечно, не задаром, а на «взносы», собранные партией с сочувствующих вроде Морозова. Уже в феврале на питерских предприятиях появились рабочие группы, готовившие восстание, но им нужны были оружие и инструкторы; в роли последних выступали студенты-кавказцы, умевшие обращаться с револьверами.

Велся поиск и более мощного оружия, в роли которых должны были выступать метательные бомбы, популярные тогда у македонских террористов. К ним был направлен

М. Скосаревский, входивший в так называемую Химическую группу при ЦК РСДРП. Легендарный болгарский революционер Наум Тюфекчиев передал ему технологию изготовления бомб-«македонок», которые вскоре начали испытывать в районе станции Удельная. В таком состоянии Боевая группа встретила Третьего съезд партии, после которого она была передана в ведение ЦК и стала получать партийное финансирование. Вполне естественно, что ее куратором стал главный партийный финансист Красин, который в середине мая 1905-го вернулся в Петербург и взял на себя руководство группой. Гусев довольно скоро от этого руководства отошел: утверждая, что ему «на хвост» села охранка, он добился перевода в Одессу, хотя его жена осталась в Петербурге. Выбыла из строя и другая основательница БТГ, Софья Познер, временно отошедшая от дел по причине «нервного истощения».

На смену им приходили другие революционеры. Один из них, Юлий Грожан (1876–1928), сын учителя-швейцарца, получал из Москвы пикриновую кислоту и другие материалы для производства взрывчатки, а позже, возглавив Химическую группу, наладил производство этих веществ в Петербурге. Готовую взрывчатку и привезенное из Финляндии оружие складировали в Ахи-Ярви, приграничном имении еще одного члена Боевой группы — Александра Игнатьева (1879–1936). Сын крупного чиновника, он примкнул к революционерам еще в университете, работал в Химической группе, а после отъезда Буренина в Америку с Горьким фактически возглавил БТГ. Еще одним активистом группы стал студент-медик Николай Сагредо (1881–1923), осуществлявший связь с партийными организациями на местах, но уже в апреле 1906-го он был арестован. Всего в деятельности группы в разное время участвовало до полусотни человек, из которых следует упомянуть Максима Литвинова (Меира Валлаха) (1876–1951) — виртуоза логистики, сумевшего наладить поставки в Россию «Искры» и других нелегальных изданий. Теперь ему поручили организовать такую же доставку оружия, но это оказалось куда труднее.

Первоначально члены группы пытались покупать оружие в магазинах или у частных владельцев, но это было дорого и грозило разоблачением. Возглавив БТГ, Красин сразу же предложил оптимальный способ — закупать партии оружия за границей. К этому делу был привлечен большевик Борис Стомоняков, живший в Бельгии — эта страна славилась как высоким качеством производимого огнестрельного оружия, так и готовностью сбывать его кому угодно без особых вопросов. Всего за год с весны 1905-го Национальный оружейный завод в Герстале под Льежем вдвое увеличил производство браунингов — этот маленький «дамский» пистолет, который было легко прятать, был самым популярным у русских боевиков. Массово закупались также винтовки, патроны, бикфордов шнур и запалы для самодельных бомб. Посредниками в сделках выступали почтенные бельгийские социалисты Дебрукер и Гюйсманс, получавшие, как можно догадаться, свой процент.

Не меньше усилий уделялось и добыванию оружия в самой России, а именно — на военных заводах, где многие рабочие симпатизировали революции. Осенью 1905-го при БТГ была создана специальная группа под руководством Ивана Березина, которая занималась хищением с Сестрорецкого оружейного завода винтовок-трехлинеек: изготавливая в день 200 винтовок, рабочие делали «сверх плана» еще сотню, выносили их за территорию через подкоп и тайно отправляли в Петербург. Патроны к этим винтовкам производились на Охтинском заводе, откуда похищалось сырье, а кустарные патроны делались в мастерской, устроенной по соседству, на Малой Охте, под вывеской ремонта фотоаппаратов. Там же поначалу делались взрывчатка и оболочки для бомб, но потом эту работу перенесли в отдельную мастерскую в местечке Коломяги. В день там изготавливалось до 30 бомб, для которых талантливый конструктор Ю. Грожан разработал оригинальный ударный механизм, сводящий к минимуму риск случайного взрыва. Сыграла свою роль и позиция Красина, который жестко выговаривал членам Химической группы за любое нарушение техники безопасности — ведь взрыв мог привести не только к их гибели, но и к разоблачению всей организации.

Производством «македонок» руководил профессор-химик из Киевского университета Михаил Тихвинский (кличка Эллипс), который изобрел новую взрывчатку под названием «панкластит». «Начинку» для бомб делали в имении Игнатьева Ахи-Ярви сам хозяин и И. Березин; там же, в лесу, проводились испытания взрывчатки и стрелкового оружия, в которых иногда принимал участие и Красин. Оболочки сначала вытачивались на станке, но потом Красин предложил использовать для этого концевые муфты электрокабелей, которые он легко мог позаимствовать на складе своего «Общества электрического освещения». Он вникал во все сферы изготовления бомб и несколько раз посещал полигон, устроенный для их испытания в Финляндии. Член БТГ В. И. Богомолов вспоминал: «Несколько раз он лично во время испытаний „панкластита“ бросал бомбы и с секундомером в руках следил за временем взрыва и затем бегал измерять радиус поражения. Он был очень увлечен „панкластитными“ бомбами и считал, что они должны сыграть роль основного оружия в борьбе пролетариата с царизмом».

Бомбы, произведенные БТГ, выгодно отличались своим качеством от кустарных изделий других революционных партий, и те вскоре стали приобретать их в обмен на разные услуги. Так, финская Партия активного сопротивления, тоже намеренная приступить к террору, предложила большевикам в обмен на бомбы наладить поставки в Петербург качественной взрывчатки из Европы. Сторонам удалось договориться, и скоро большевики стали получать из Финляндии взрывчатку, после чего необходимость ее кустарного изготовления отпала. В новой мастерской на Разночинной улице, устроенной после провала прежней на Малой Охте, делались только сами бомбы. Осенью 1905-го Тихвинский разными способами переправлял их в Москву, где готовилось восстание, и лично ездил туда, в квартиру Горького и Андреевой на Воздвиженке — там в тайной комнате за кабинетом хозяина была оборудована настоящая бомбистская лаборатория. Мария Федоровна вспоминала: «Были такие усердные ученики в лаборатории Эллипса, что я категорически воспротивилась против начинки бомб в то время, когда Ал. Макс. был дома и работал у себя в кабинете… Далеко не все из них были внимательны и осторожны, и не только Ал. Макс., но и весь участок мог взлететь на воздух».

Изготовленное в тайных мастерских, купленное или украденное оружие складировалось в тайных «схронах», устроенных, как правило, в квартирах обычных жилых домов, жители которых ничего не знали о таком соседстве. Только в Петербурге таких складов было 15–20. Но аппетиты большевиков росли: для успешного восстания требовалось гораздо больше оружия. Летом 1905-го они согласились участвовать в известной операции по закупке и перевозке в Россию большого груза оружия и боеприпасов на пароходе «Джон Графтон». Финансировала это японская разведка, вдохновителем дела был священник Гапон, а посредниками — британские и финские социалисты. По пути на корабль, вышедший из Лондона пустым, погрузили 16 тысяч винтовок, три тысячи револьверов, три миллиона патронов и пять тонн взрывчатки, а команду заменили латышскими боевиками. По прибытии в условленное тайное место у берегов Эстонии груз предполагалось поделить между эсерами, большевиками и другими революционерами, чтобы осенью поднять восстание одновременно в Петербурге, Москве и на окраинах империи. Однако 26 августа «Джон Графтон» заблудился в финских шхерах и сел на мель. Команда целый день вытаскивала с него и прятала ящики с грузом, а оставшееся затопила вместе с кораблем. К месту крушения сразу же выехали большевики во главе с Бурениным и эсеры, которым удалось вывезти около трети оружия (правда, часть пришлось выкупить у нашедших его раньше финских рыбаков), остальное утонуло или досталось властям.

Несмотря на эту неудачу, на складах в Петербурге было накоплено немалое количество оружия и бомб. Остается загадкой, почему лишь малая часть этого была переправлена в Москву в начале Декабрьского восстания — возможно, руководство большевиков надеялось, что одновременно вспыхнет восстание в столице, но этого не случилось. Красин, как уже говорилось, находился тогда в Петербурге, откуда послал в Москву Драбкину партию зарядов для бомб, уложенных на дно огромной коробки шоколадных конфет. Этот «сладкий подарок» ничем не помог московским товарищам, да и имевшиеся у них «македонки», не говоря уже о браунингах, оказались бессильны против регулярной армии с ее пушками и пулеметами. Провалилась и попытка Боевой группы взорвать полотно Николаевской железной дороги, чтобы помешать переброске в Москву из столицы гвардейского Семеновского полка — именно это многие считали главной причиной подавления восстания.

Короче говоря, к концу 1905 года у руководства партии было немало причин для недовольства действиями Боевой технической группы и Красина как ее руководителя. Позже их высказал Емельян Ярославский, входивший тогда в состав «конкурирующей» структуры — Боевого центра при ЦК РСДРП. Он писал: «Техническая группа при Центральном комитете была слишком оторвана от практически действовавших, ведших непосредственную борьбу организаций… Нужно было принять чрезвычайные меры предосторожности, чтобы не провалить такое конспиративное предприятие, но вместе с тем получалось так, что как раз те, для кого изготовлялись снаряды, не смогли ими воспользоваться». В адрес Красина звучали те же обвинения в оторванности от жизни, что он еще недавно адресовал эмигрантскому ЦК. А заодно и упрек в излишней осторожности, увлечении конспирацией, чуть ли не в трусости. На этот вызов он мог ответить только делом — так наладить порученную ему работу, чтобы замолчали даже самые упрямые критики, избавившись для этого от всяких остатков «буржуазной» морали и щепетильности — за них его тоже критиковали. «Не мы такие — жизнь такая», как говорили герои уже другого времени.

* * *

К осени 1905-го боевые группы большевиков существовали не только в столице — их создали в Москве, Уфе, Нижнем Новгороде, Луганске, а на Кавказе такой группой могла стать любая шайка разбойников. По своим методам эти группы тоже больше напоминали разбойничьи шайки, да и сама БТГ уже не слишком отличалась от них. Большевики на местах первыми начали расправы с «провокаторами» — напомним, что этим словом тогда называли не тех, кто кого-то провоцировал, а тех, кто работал на полицию или был заподозрен в этом, пусть и без всяких доказательств. Именно с убийства провокатора началась революционная карьера Камо — человека, который сыграл важную роль в жизни Красина. Выйдя в начале 1906-го из Метехской тюрьмы, он тут же ограбил с товарищами банк и отправился с деньгами в Петербург — там и состоялось его знакомство с главным финансистом партии. Красин, научившийся в Баку ладить с кавказцами, быстро обаял Камо, который до конца жизни доверял ему безоговорочно. Выложив на стол деньги, он изложил свою просьбу — купить на них в Европе оружие для кавказских революционеров. В апреле Камо с Литвиновым отправились в Швецию, Германию и Австрию, закупив там несколько тысяч винтовок «маузер» и «манлихер», боеприпасы и даже пулеметы.

^{Такие 500-рублевые банкноты принесли множество затруднений Красину и всей партии большевиков}

Тем временем большевистская Боевая группа продолжала копировать методы грабителей. 27 января ее члены — вернее, бойцы находившейся под ее «крышей» местной боевой дружины — напали на трактир у Невской заставы, где собирались черносотенцы, и открыли стрельбу, убив двух человек. 12 февраля боевики во главе с Игнатьевым украли из казармы Гвардейского флотского экипажа пушку, увезя ее ночью на подводе, — ее предполагалось использовать для обстрела Зимнего дворца. Из затеи ничего не вышло, но шуму было много. Красин тут был ни при чем: он в это время разрабатывал куда более сложную и выгодную операцию. 13 февраля дюжина латышских боевиков с предоставленным БТГ оружием напала на филиал Госбанка в Гельсингфорсе и похитила 100 тысяч рублей. В ходе ограбления они убили сторожа, а после — троих полицейских, пытавшихся их задержать. Часть нападавших была в итоге арестована, но их главарь Янис Лютер (Бобис) сумел уйти с деньгами. Успех вдохновил большевиков и самого Красина, который, как обычно, не стал докладывать о случившемся в ЦК, а тем более делиться с ним деньгами.

Впрочем, меньшевики быстро нашли способ отомстить ему: с весны 1906-го ЦК перестал выделять деньги на финансирование БТГ. А потом всячески задерживал присылку привезенных из Грузии денег, которые Камо неосмотрительно передал на хранение «заграничным товарищам». Теперь ими надо было платить за оружие, время шло, а Камо с Литвиновым без толку ждали в болгарском порту Варна. Наконец под давлением кавказских меньшевиков деньги были отправлены, оружие доставлено, куплена яхта «Зара» для его переброски в Россию. Но уже наступил декабрь, на Черном море бушевали штормы, и на другой день после отплытия «Зара» села на мель. Две тысячи винтовок и 165 тысяч патронов были конфискованы румынскими властями, а тонна динамита утонула. Результаты оказались еще плачевнее, чем с «Джоном Графтоном»: после этого крупные партии оружия из-за границы больше привозить не пытались.

Тем временем мастерские БТГ продолжали исправно изготавливать оружие и взрывчатку, которые лежали без дела, поэтому Красин по-прежнему без особой огласки снабжал ими соратников-соперников из других революционных партий. Знаменитая Боевая организация эсеров имела свои мастерские, а вот мелкие группировки анархистов и максималистов нередко прибегали к помощи большевиков, расплачиваясь за нее разнообразными услугами. Так, в марте 1906-го эсеры-максималисты с оружием, полученным от БТГ, ограбили Московский банк взаимного кредита. Часть из захваченных 875 тысяч рублей была передана Красину, что было весьма кстати — денег на подпольную работу требовалось все больше. Профессор Тихвинский в Киеве и в Москве не только выдавал максималистам взрывчатку, но и обучал их боевиков. В уже упомянутой мастерской в квартире Горького были изготовлены и бомбы для покушения на председателя Совета министров П. А. Столыпина. Сделавший их боевик Владимир Лихтенштадт 12 августа привез взрывные устройства в столицу, и в тот же день два террориста-смертника взорвали их на даче Столыпина на Аптекарском острове. Погибли и были ранены десятки людей, но сам премьер уцелел.

При желании ответственность за эту кровавую акцию можно возложить на Красина, хотя он, в соответствии с линией партии, выступал против индивидуального террора и никогда не организовывал нападения на царских чиновников или генералов, иронически называя их «стрельбой по воробьям». Что касается «эксов», то в книге Т. О’Коннора утверждается, что Красин организовал их «не одну сотню», но это явное преувеличение. Социал-демократы, в отличие от тех же максималистов или анархистов, «эксами» не слишком увлекались и проводили их в основном на окраинах империи, особенно на Кавказе. Понятно, что Красин, сидевший в Петербурге, мог разве что выделять для них оружие и взрывчатку, да и времени для организации этих уголовных предприятий у него просто не было. Руководство БТГ, участие в работе центральных органов партии, организация транзита оружия и денег между Россией и Европой поглощали все его время, а ведь была еще и основная работа в «Обществе электрического освещения», где он проводил 3–4 дня в неделю.

Благодаря тем самым «чрезвычайным мерам предосторожности», за которые его журил Ярославский, за все эти бурные месяцы полиция так и не узнала, что почтенный инженер Красин и неуловимый главарь боевиков Никитич — одно и то же лицо. Об их тождестве знали самое большее два десятка человек — даже на съездах партии он выступал под именем Никитича. Использовал и другие клички: Винтер, Зимин, Юхансон, Николаев. Со своими подопечными предпочитал встречаться на конспиративных квартирах, домой приводил только самых доверенных — Буренина, Игнатьева, Камо, а некоторые оставались там надолго, «пересиживая» полицейскую слежку. Конечно, это было не в его петербургской квартире на Мойке, а на даче в Куоккале, где проживала его семья. Кроме Любови Васильевны с маленькой Людой там периодически жил ее старший сын Владимир, который вспоминал: «Большой летний дом был полон звуков. Три маленькие девочки с их нянями и гувернантками не умолкали почти никогда, из кухни весь день доносились звон посуды, пение или перебранка кухарки с мальчишками-доставщиками. Мать умудрялась обслуживать весь сложный механизм дома и еще принимать гостей, которые порой оставались на неделю или больше».

^{Выборгский тюремный замок в начале ХХ в.}

Любовь Васильевна добавляет: «Красин был любителем зимнего спорта и с удовольствием катался на лыжах по близлежащим холмам. Мой муж очень любил детей и быстро завоевал их привязанность (имеются в виду ее дети от предыдущих браков. — В. Э.). Я не могла не заметить, что самые счастливые моменты он переживал, когда забывал о всех бурях и тревогах политической жизни и снова становился ребенком вместе с ними». Стоит отметить, что Красин всегда старался устроить вокруг себя ту большую дружную семью, к какой привык в детстве. Это отличало его от многих большевиков и вообще революционеров, считавших, что семейные привязанности мешают борьбе. Со своей «старой» семьей он тоже активно общался: к нему приезжали Герман (почти отошедший к тому времени от революции), Александр, сестра Софья, а мать Антонину Григорьевну он поселил на соседней даче.

На правах родственника в Куоккале появлялся и бывший муж Любови Васильевны Виктор Окс, сдружившийся с Красиным. В его архиве сохранился рассказ о том, как в конце 1906 года на красинской даче ее хозяин наряжал елку вместе с Лениным и Богдановым. Ленин был соседом Красина с августа, когда он с Крупской поселился на арендованной большевиком Г. Лейтензоном вилле «Ваза», а скоро к нему присоединился (вместе с женой) нелегально вернувшийся из-за границы Богданов. Окс пишет, что они вспоминали о том, как праздновали Новый год в детстве: «В темноте присутствующие слышали всхлипы Ленина, а когда Красин вдруг зажег свет, все увидели слезы на спокойно улыбающемся лице Ильича».

В то время эти трое еще составляли руководство большевистской партии и сохраняли единство по крайней мере в тактических вопросах — в области теории Богданов уже начал расходиться с Лениным, который резко, по своему обычаю, его критиковал. Красин всегда подчеркивал, что он не теоретик, а практик, и в марксистскую теорию, основательно изученную в молодости, не углублялся — не было ни времени, ни желания. Что касается практики, то он в своем докладе на Четвертом съезде в Стокгольме целиком поддержал провозглашенный Лениным курс на вооруженное восстание. Обвинив меньшевиков в том, что они утратили веру в победу революции, он предложил заменить их лозунг «оружия критики» (то есть пропаганды и агитации) на «критику оружием», понимая под этим вооруженную борьбу. Он не отрицал пользы агитации, но считал, что партии гораздо важнее позаботиться об организации боевых отрядов, их вооружении и подготовке.

Порицая подобные выводы, меньшевики указывали Красину на неудачу Московского восстания и попыток Боевой группы помочь ему. Осудили они и участие БТГ в экспроприациях: на съезде была принята резолюция, запрещавшая членам партии грабить частные банки и компании, а «реквизиции» государственных банков разрешалось проводить только по решению революционных органов власти, которых в реальности еще не было. Вынужденно поддержав это решение, Красин с санкции Ленина фактически саботировал его, позволяя членам БТГ участвовать в «эксах» и снабжая их оружием. Поддержал он и ленинскую тактику бойкота Государственной думы, принятую на конференции в Таммерфорсе. Выступая на Четвертом съезде (выборы в Думу к тому времени уже почти завершились), он высказался против создания социал-демократической фракции и наделения все же попавших в Думу членов партии полномочиями говорить от ее имени.

^{Фото Красина из архива охранного отделения. 1907 г.}

Меньшевики снова выступили против и провели резолюцию о создании социал-демократической фракции, призванной, по их мнению, «революционизировать» Думу. Ленин легко отказался от своей прежней позиции и поддержал резолюцию: в условиях отступления революции он считал необходимым иметь легальную трибуну для критики режима. Красин был взбешен: как и многие революционеры на местах, он счел такой поворот отказом от курса на вооруженное восстание, которому было отдано столько усилий и жертв. Вместе с еще 10 большевиками он проголосовал против, притом что большинство поддержало ленинскую позицию. В итоге меньшевикам удалось взять верх: в избранном на съезде ЦК их было семь, а большевиков («заложников», как шутили тогда) всего трое — Ленин, Красин и Рыков, заменивший арестованного Богданова.

Очень скоро Ленин и его соратники создали независимый от ЦК Большевистский центр, который, вопреки решениям съезда, продолжал подготовку к революции. Об этом Красин рассказал в письме, посланном в мае 1906-го в США Горькому и Андреевой. Осудив меньшевиков за увлечение «парламентскими иллюзиями», он противопоставил им «реальную силу маузеров, пулеметов и бомб». Он оповестил друзей о создании БЦ и откровенно предложил передать собранные в Америке деньги именно ему, а не меньшевистскому ЦК, что они потом и сделали. В сентябре Красин передал в кассу БЦ еще 60 тысяч из страховки Саввы Морозова, отсуженной у его наследников. Бюджет продолжали пополнять и «эксами», совершаемыми в основном на Кавказе неугомонным Камо и его людьми. Сохранялась и практика передачи оружия максималистам и другим революционерам в обмен на часть добычи. 14 октября максималисты во главе с «товарищем Сергеем» (С. Рабинович), пользуясь бомбами БТГ, ограбили в самом центре столицы экипаж, в котором везли деньги с Санкт-Петербургской таможни в Государственный банк. Восемь участников нападения были схвачены и повешены, но остальным удалось увезти два мешка с деньгами, часть которых досталась большевикам.

В июле правительство распустило Первую Думу, о чем Красин с удовлетворением писал Горькому: «Сегодня хлопнули Гос. Думу, что и требовалось доказать». Это усилило позиции большевиков, которые требовали не принимать участия в выборах новой Думы и активизировать подготовку к вооруженному восстанию. За это выступал и Красин, в то время как Ленин по-прежнему считал Думу важной трибуной для пропаганды революционных идей. Но он отвергал и меньшевистское предложение превратить Думу в «бастион революции» и объединиться в ней с либеральными партиями, чтобы «дать бой» правительству. В итоге ЦК решил участвовать в выборах и одновременно продолжить подготовку к восстанию, хотя меньшевики отказались от участия в Первой Всероссийской конференции военных и боевых организаций, созванной в ноябре в Таммерфорсе. Красин на конференцию тоже не поехал, чтобы не «светиться» у неизвестных ему представителей с мест (действительно, среди них оказались один или два агента полиции), но послал представителем БТГ А. Игнатьева.

Задававшие тон на конференции представители БЦ Исаак Лалаянц и Иван Саммер призвали участников (их было 19 человек) готовиться к восстанию, которое может начаться в любой момент. Подчеркивалась важность агитации среди солдат, но не менее важным было названо вооружение и обучение боевых дружин революционеров. Обсуждался и вопрос об экспроприациях: был подтвержден запрет Четвертого съезда нападать на частные банки, но, поскольку он то и дело нарушался, решение отложили до следующего съезда партии, намеченного на весну 1907 года. Для Красина было особенно важным решение конференции о восстановлении школы обучения подрывному делу. Уже в декабре при БЦ была создана «центральная школа инструкторов взрывного дела», но ее занятия из соображений конспирации проводились в квартирах или аудиториях вузов и поэтому носили исключительно теоретический характер. Недовольный этим Красин предложил организовать практические занятия недалеко от своей дачи в Куоккале — во многом потому, что она находилась на территории Финляндии, где полиция гораздо терпимее относилась к русским социал-демократам. В марте 1907-го там начались занятия, но из-за их «громкости» школу уже через месяц пришлось перенести в более отдаленную финскую деревню Хаапала.

В условиях подготовки к выборам перед Красиным была поставлена еще одна задача — наладить печатание агитационных материалов партии и, возможно, даже газеты. В сентябре большевикам удалось добиться возвращения своей печатной машины, привезенной из Баку и опечатанной полицией после закрытия «Новой жизни». В дополнение к ней в Германии была закуплена новая ротационная машина, что сделало типографию самой производительной в столице: помимо социал-демократических брошюр и листовок она печатала множество других изданий, принося прибыль в партийную кассу. Однако возобновление газеты требовало гораздо больших денег, и Красин в письме Горькому 22 ноября излагал мысль «наложить контрибуцию» на писателя Н. Гарина-Михайловского, отсудившего у правительства 900 тысяч рублей за поставки сена. Михайловский, сочувствовавший революционерам, вроде бы и сам соглашался отдать часть денег, но 27 ноября внезапно скончался от «растяжения сердечной мышцы» — еще одна внезапная смерть, в которой почему-то никто до сих пор не обвинил Красина.

^{Газета «Пролетарий»}

Эта неудача, помешавшая большевикам запустить издание газеты, серьезно испортила настроение Красина и подорвала его долго продержавшуюся веру в успех революции. Поступления в партийный бюджет, несмотря на все его усилия, продолжали падать, и позже он вспоминал: «Держать десятки подпольщиков, оплачивать квартиры, занимавшие иногда несколько смежных владений с тайниками и прочими техническими фокусами, а главное и самое ужасное, оплачивать бумагу и ежедневные расходы по транспорту печатных изданий во все уголки тогдашней России, — все это требовало весьма и весьма значительных сумм, а между тем через мои руки как главного финансиста партии проходили в то время буквально гроши». В отчаянных поисках денег он нашел новое нестандартное решение — печатать фальшивые ассигнации.

По информации охранки, в марте Никитич, которого она все еще не могла связать с Красиным, встретился в Берлине с немецким бизнесменом, через которого БТГ закупала оружие (его фамилия осталась неизвестной), чтобы приобрести у него оборудование для печатания поддельных трехрублевых купюр. Для этого требовалась специальная бумага, и Никитич сумел приобрести ее в объеме нескольких тонн в той же Германии, предъявив документы сотрудника крупной компании АЕГ, с которой он имел связи в России. С помощью немецких социал-демократов, думавших, что перевозят нелегальную литературу, он сумел переправить часть бумаги в Швецию, а оттуда — в Финляндию, где она была спрятана в игнатьевском имении Ахти-Ярви. Однако печатный станок в Россию так и не прибыл, и раздобыть денег таким способом Красину не удалось.

^{Александр Богданов}

По итогам выборов, прошедших в январе 1907 года, социал-демократы серьезно увеличили свое представительство в Думе (с 10 до 65 мест), но по-прежнему уступали и кадетам, и невнятным трудовикам. Из-за постоянных раздоров между фракциями Пятый съезд открылся только в мае, причем из Копенгагена его в последний момент перенесли в Лондон. Самый многолюдный на тот момент — почти 350 делегатов — партийный форум тоже сопровождался постоянной пикировкой фракций. Хотя большевикам удалось провести часть своих предложений, в других вопросах они потерпели поражение — например, съезд безоговорочно запретил экспроприации, бывшие главным средством пополнения бюджета БЦ. В новом Центральном комитете, избранном 18 мая, большевики получили только 5 мест из 12. Красин (как, впрочем, и Ленин с Богдановым) в этот раз стал только кандидатом в члены ЦК — правда, он на съезде и не присутствовал, оказавшись по глупой случайности в тюрьме.

Как уже говорилось, 1 мая его задержали на заседании финансовой комиссии Московского окружного комитета партии, от которой он пытался получить средства, в том числе и на финансирование съезда. Уже 23 мая он был освобожден «за недостатком улик», как и большинство из 11 арестованных. Главный следователь, жандармский ротмистр Петров, даже распорядился вернуть задержанным изъятые у них деньги. Это вызвало недовольство охранки, обвинившей московскую жандармерию не просто в халатности, но в пособничестве Красину и другим арестованным. Разбирательство по этому поводу длилось долго, но в итоге сошло на нет, хотя Красин к тому времени был снова арестован, теперь уже в Финляндии. Кстати, арест в Москве уберег его от другой опасности: 16 мая финская полиция задержала в Хаапала 11 слушателей школы бомбистов и конфисковала у них несколько взрывных устройств. Учитывая, что Красин не раз посещал школу, среди арестованных в тот день мог оказаться и он, но этого не случилось.

В условиях нарастания репрессий кольцо вокруг него продолжало сжиматься. В мемуарах он пишет, что летом и осенью 1907 года у него дома и на службе было несколько обысков, но он, как опытный конспиратор, не держал там ничего опасного. Пасынок Красина Владимир добавляет, что на даче, куда тоже явилась полиция, все же хранились некие компрометирующие бумаги, но Любовь Васильевна сумела на глазах у жандармов передать пакет с ними кормилице-эстонке Ляле, которая тут же сожгла его в печке. Он чудом избежал ареста и 11 ноября, когда полиция «накрыла» на Лодейнопольской улице заседание Петроградского комитета; он должен был участвовать в нем, но, повинуясь привычному тайному голосу, опоздал. К тому времени революция уже окончательно потерпела поражение: 3 июня власть распустила Вторую Думу, после чего были арестованы многие оппозиционные депутаты, запрещены все пока еще легальные социал-демократические газеты и закрыты типографии, включая и петербургское детище Красина.

^{Анатолий Луначарский}

* * *

В эти нелегкие для революционеров дни случилось событие, ободрившее их и одновременно вызвавшее в их рядах небывалый еще «разброд и шатание». В Тифлисе, на площади Эриванского (ныне Свободы), боевики под руководством Камо 13 июня напали со стрельбой и взрывами на дилижанс, перевозивший деньги в отделение Госбанка, и похитили более 240 тысяч рублей. История этого самого громкого во всех смыслах «экса» до сих пор неясна до конца. Некоторые авторы утверждают, что ему предшествовала состоявшаяся в Берлине в апреле 1907-го встреча Ленина, Сталина, Красина, Богданова и Литвинова, на которой Сталину (Кобе) и Камо было поручено ограбить банк в Тифлисе. Но легко убедиться, что в то время все «участники» встречи находились в других местах и их свидание было более вероятно в Куоккале, где жили тогда трое лидеров партии и не раз появлялся Камо (Сталин побывал там всего однажды). Вряд ли Ленин и Богданов вникали в детали операции, которую, скорее всего, разработали Красин и Сталин. Первый предоставил бомбы, которые, по одной из версий, привезли в Тифлис, спрятав внутри дивана. Второй спланировал ограбление на месте, выйдя на своего школьного товарища Вознесенского, работавшего в банковской почтовой службе: тот сообщил ему время и маршрут доставки денег.

Учитывая местный менталитет, операция была проведена живописно и кроваво — взорвано не меньше десятка бомб, убито и ранено полсотни людей. Под грохот взрывов Камо, переодетый кавалерийским офицером, забросил мешки с деньгами в фаэтон и благополучно покинул площадь. В июле он привез деньги в Петербург, а потом в Куоккалу к Красину. Но трудности только начинались: две трети похищенного составляли крупные 500-рублевые купюры, номера которых были известны властям. Пока большевики думали, как их обменять, Камо жил на даче Красина, а в сентябре уехал с частью денег в Европу для покупки оружия. Добравшись до Берлина, он пришел там к большевистскому связному Якову Житомирскому — то ли передать информацию в центр, то ли подлечиться (Житомирский был врачом, а Камо, по некоторым данным, был еще до ограбления контужен случайным взрывом одной из красинских бомб). На беду, связной оказался агентом охранки и тут же сдал гостя немецкой полиции. При обыске на квартире Камо нашли динамит и другое оружие, но похищенные в Тифлисе купюры отсутствовали. Чтобы не быть выданным русским властям, арестованный симулировал сумасшествие, и любознательные немецкие врачи долго пытали его огнем и железом, но так и не узнали правды.

Тем временем Ленин и Красин решили переправить 500-рублевые купюры в Европу и обменять там. На беду, одним из организаторов этой операции оказался тот же Житомирский, который раскрыл весь план охранке. После ареста Камо Большевистский центр принял решение об отъезде Ленина и Красина за границу — формально для издания там газеты «Пролетарий», а на деле, чтобы не быть обвиненными в соучастии в ограблении банка. Восьмого декабря Ильич попытался уплыть из финского Або на пароходе в Швецию, но сошел с поезда, заподозрив слежку, и с помощью проводников-шведов с трудом добрался по льду до корабля, едва не утонув по пути. Дождавшись в Стокгольме жену, Ленин отправился с ней в Швейцарию, где в основном и жил до 1917 года.

Тогда же — вероятно, тоже благодаря Житомирскому — охранка узнала наконец о тождестве Никитича и Красина. В тот же день, 8 декабря, директор Департамента полиции М. Трусевич написал начальникам Петербургского и Московского охранных отделений следующее письмо: «В Департаменте Полиции получены указания, что часть денег, похищенных в г. Тифлисе 13 июня с.г. при нападении на транспорт казначейства, находится в распоряжении фракции большевиков Рос[сийской] с.-д. рабочей партии и сохраняется у члена центрального комитета Бориса Леонидова Красина („Никитича“), который состоит в постоянных сношениях с Меером Валлахом по приобретению за границей и водворению в Россию оружия для революционных целей. Сообщая об изложенном, Департамент Полиции предлагает вашему превосходительству во что бы то ни стало без ссылки на Департамент арестовать Красина, который, по донесению начальника СПб о.о., выехал ныне по партийным делам в гг. Москву и Иваново-Вознесенск, и о последующем уведомить».

Остается непонятным, почему Красина тогда не арестовали — не потому же, что в письме его имя и отчество были перепутаны местами? Возможно, снова сыграло роль его чутье — в Москву он не поехал, а остался в Финляндии, законы которой требовали для ареста санкции местного начальства. Эта санкция — и не только в случае с Красиным — давалась только при наличии веских улик, к которым трудно было причислить сообщение анонимного провокатора. В архивах нет никаких свидетельств того, что Департамент полиции пытался получить тогда санкцию финских властей на арест Красина, как и его соседа по даче Ленина: сбежав в Швецию, тот просто перестраховался, после чего некоторые однопартийцы обвиняли его в трусости.

Тем временем все агенты БЦ, пытавшиеся разменять за рубежом похищенные купюры, были разоблачены и арестованы. 4 января 1908 года в Париже полиция задержала Литвинова и его любовницу Фриду Ямпольскую, хотя их, вопреки требованиям русских властей, не отправили в Россию, а лишь выдворили из Франции. В Мюнхене арестовали жену Зиновьева Сарру Равич, в Стокгольме — латышского социалиста Яна Мастерса, в Женеве — будущего наркома здравоохранения Николая Семашко. В США такая же неудача постигла Богданова, а его неизвестная соучастница, по сообщению «Нью-Йорк таймс», даже пыталась при аресте проглотить злополучные купюры, но подавилась.

Красин, не зная о предательстве Житомирского, обвинил в этих неудачах организатора обмена Литвинова, что надолго испортило их прежде дружеские отношения. Вдобавок поднявшийся вокруг денег шум дошел до ЦК, который был возмущен тем, что большевики нарушили запрет V съезда на экспроприации, а еще больше — тем, что они снова решили утаить награбленное от товарищей по партии. Будущий нарком иностранных дел СССР, а тогда меньшевик Георгий Чичерин возглавил комиссию, убедительно доказавшую, что «экс» в Тифлисе санкционировал и организовал Большевистский центр. Свою комиссию во главе с Н. Жорданией создал и Закавказский комитет РСДРП, принявший в итоге решение исключить из партии всех лиц, связанных с «эксами» (на деле исключение так и не состоялось). Уже в январе 1910-го пленум ЦК обязал Ленина уничтожить все не конфискованные еще полицией 500-рублевые купюры — около 100 тысяч рублей.

Лидер большевиков то ли не знал, то ли скрывал от товарищей, что к тому времени этих купюр уже не существовало в природе. Еще в начале 1908 года Игнатьев по заданию Красина передал их участнице БТГ, художнице ветеринарного музея Афанасии Шмидт по кличке Фаня Беленькая (Фаней Черненькой звали ее коллегу Феодосию Кассесинову). На одной из конспиративных дач она при помощи тончайших кисточек и закупленного Красиным микроскопа переправила номера банкнот, и теперь их без проблем принимали в любом банке. Деньги были переправлены в разные города империи и там разменяны; сам Игнатьев менял их в Петербурге щегольски одетым, «с пробором и в перчатках», чтобы не вызвать подозрений. Остались только две купюры с неправильными номерами, которые Красин предложил передать в будущий Музей революции.

Видимо, информация об этом каким-то образом дошла до Ленина, который потребовал немедленно передать награбленное Большевистскому центру, но Красин не торопился, резонно предполагая, что отправленные в Европу деньги оттуда уже не вернутся и Боевая группа останется без финансирования. По сведениям охранки, Ленин даже посылал Я. Житомирского (разоблаченного только после Февральской революции) к Красину, но тот снова отказался отдать деньги, ссылаясь на то, что они разосланы для обмена по разным городам. Зато согласился выполнить другой приказ — свернуть деятельность БТГ в целях экономии сил для будущей революции. Весной 1908 года со всех складов и явок в Петербурге вывезли оружие и перевезли большую его часть в игнатьевское имение Ахти-Ярви, где зарыли в тщательно подготовленных тайниках. Другая часть была спрятана в подвале частного дома на Лесном проспекте, а пушку, украденную Игнатьевым для обстрела Зимнего дворца, закопали на окраине города.

* * *

Работа еще не была закончена, когда случилось то, чего можно было ждать уже давно, — Красина арестовали. В начале марта финские жандармы задержали в Териоках технического секретаря ЦК А. Вайнштейна с документами, разоблачающими неуловимого Никитича, но боевики БТГ напали на полицейский участок и похитили документы. Несмотря на это, Красин, предвидя скорый арест, решил временно отойти от дел, передав их Игнатьеву и Грожану, которых пригласил к себе на дачу. Рано утром 9 марта туда явились финские жандармы, арестовали самого хозяина, Грожана и гостившего там же Виктора Окса и увезли их в полицейский участок в Териоках. Событие не осталось незамеченным — три дня спустя о нем сообщила кадетская газета «Речь»: «В Куоккале (по Фин.ж.д.) в квартире инженера Л. Б. Красина чинами местной полиции сделан обыск, длившийся с 7 до 11 утра. Одновременно обыск произведен и в петербургской квартире Красина. Ничего компрометирующего ни в Куоккале, ни в Петербурге обнаружено не было. Красин арестован и препровожден в Выборгскую тюрьму».

Опоздавший на встречу Игнатьев, увидев возле дачи людей в форме, повернул назад и сразу же начал организовывать освобождение своего шефа. Териокская полиция, где у него были хорошие связи, согласилась отпустить задержанного, если боевики инсценируют нападение, взорвав возле участка бомбу. Для этого были оперативно мобилизованы лучшие боевики во главе с отчаянно смелым Сашей Охтенским, но бомбы под рукой не оказалось. Пока шли ее поиски, Красина переправили в Выборг, но Игнатьев не терял надежды: вице-губернатором Выборгской губернии был его родственник Ольгрен, при помощи которого он хотел устроить заключенному побег.

По воспоминаниям Игнатьева, всё было устроено по рецептам авантюрных романов. Через мать Красину передали пилку и записку, где говорилось, что в назначенную ночь он должен перепилить решетку и трижды притушить керосиновую лампу, освещавшую камеру. После этого боевики, переодетые жандармами, собирались приставить к окну камеры лестницы и вытащить его. Из этой затеи ничего не вышло: Красин, вроде бы опытный конспиратор, попался охране с пилкой в руках да еще и не успел уничтожить записку, из которой стал ясен весь план. У стен тюрьмы нашли затаившихся революционеров, завязалась перестрелка, и они едва смогли уйти. После этого Красина на время лишили свиданий и передач, а латыши, участвовавшие в попытке освобождения, сочли Игнатьева предателем и чуть не убили.

Сохранились сведения о еще нескольких довольно странных планах освобождения Красина. Сперва его младший брат Александр, очень похожий на него, предложил на свидании поменяться с ним местами, но Леонид Борисович, не желая брату неприятностей, отказался. Потом появилась идея напасть на поезд, который будет перевозить Красина в Петербург: одна группа боевиков должна была отвлечь охрану стрельбой, а другая, опять-таки под видом жандармов, вывести его наружу. Между тем его здоровье, подорванное месяцами постоянной опасности и напряжения, начало сдавать: он жаловался на боли в желудке и много времени проводил в тюремном лазарете, мучаясь неизвестностью. Ни он, ни его товарищи на воле не знали, удалось ли полиции связать наконец Красина с Никитичем — в этом случае ему неминуемо грозила бы виселица.

По финским законам для того, чтобы добиться передачи арестованного в Петербург, столичная жандармерия должна была сначала предъявить столичной же прокуратуре доказательства его вины, а последняя — проверить их обоснованность и уже потом отправить запрос о его экстрадиции прокурору Выборгской губернии, который мог приказать финским жандармам передать Красина посланцам из столицы. Всю эту процедуру требовалось уложить в 30 дней: если задержанному в этот срок не предъявляли обвинения, его обязаны были отпустить. С обвинением Красина сразу же возникли затруднения: помощник прокурора Петербурга В. Е. Корсак отклонил его за недостаточностью улик. При обыске дачи финские жандармы, как уже говорилось, не нашли ничего подозрительного, как, впрочем, и раньше, и даже, что удивительно, ни разу не допросили арестованного даже после попытки побега. Из-за этого столичные коллеги даже подозревали их в саботаже, что вряд ли имело основания — все время заключения Красина финское жандармское руководство давило на выборгского губернатора и прокурора, настаивая на выдаче арестованного в обход существующих процедур. Но руководство губернии не уступало — то ли из скрытой неприязни к российской власти, то ли из симпатии к Игнатьеву, который, хорошо зная всю местную элиту, не прекращал хлопотать за своего начальника.

В конце концов утром 31-го дня заключения (это было 10 апреля) Красин был освобожден — запрос о его выдаче из Петербурга пришел только на следующий день. Сам губернатор Биргер фон Троиль принял его у себя, вручил заграничный паспорт и посоветовал поскорее покинуть страну, поскольку запрос действовал на всей территории Финляндии. На выходе из тюрьмы его ждали мать и брат Герман, а боевики Саши Охтенского дежурили в соседнем сквере — на всякий случай. Ночевать устроили у редактора социал-демократической газеты «Тюе» Нестора Валениуса, где он первым делом сходил в баню и как следует наелся после тюремной «диеты». Утром он окольными дорогами, чтобы не попасть в руки жандармов, то пешком, то на велосипеде, добрался до Гельсингфорса, где встретился с большевистским связным Владимиром Смирновым (кличка Паульсон). Квартира Смирнова, где он неоднократно останавливался, была под полицейским наблюдением, и Красина устроили жить к молодому социал-демократу Эдварду Гюллингу, будущему предсовнаркома советской Карелии. Там он провел почти неделю в ожидании подходящего парохода до Стокгольма. На всякий случай Смирнов предложил с помощью финских «активистов» изготовить ему поддельный паспорт, но это заняло бы лишнее время. Красин решил рискнуть и по своим документам 18 апреля благополучно отбыл в Швецию.

До Берлина он добрался 21-го и, подобно другим беглецам из России, направился было к Якову Житомирскому. Однако на этот раз доктора-провокатора на месте не было — он выполнял очередное ленинское поручение, — и Красин, получив от кого-то из товарищей адреса и явки, вскоре выехал в Париж, где ему предстояло участвовать в третейском суде по наследству Шмита. Настроение у него было подавленным: до этого он не раз критиковал эмигрантов, не знающих положения дел в России, иронизировал на их счет, а теперь сам оказался в их числе. Как и большинство социал-демократов после поражения революции, он с пессимизмом смотрел на возможность скорого повторения событий 1905 года и готовился к долгим годам жизни на чужбине, вдали от близких, от родных мест, а главное — от живого, настоящего дела. Впрочем, последнее Красину не грозило: он, в отличие от многих революционеров, имел профессию, любил ее и был готов заниматься ею не только дома, но и за границей.

Ступая на борт парохода, он еще не знал, что его многолетняя двойная жизнь подходит к концу. Многие в партии еще долго знали его как Никитича, но для него самого этот псевдоним-маска невозвратимо ушел в прошлое. Остался только инженер Красин, впереди у которого были новые испытания и новые успехи — как в своей работе, так и далеко за ее пределами.

^{Младший брат Красина Александр. [Семейный архив К. д’Астье]}

Трудности русских эмигрантов на Западе усугублялись тем, что они, и прежде не слишком дружные, ожидаемо переругались из-за того, кто виноват в поражении революции и что делать дальше. В этих препирательствах вынужденно принял участие и Красин, придя в итоге к нелегкому решению отойти от революционного движения, которому он отдал много лет жизни. Это решение не родилось одномоментно, а стало следствием целой череды событий.

Очутившись за границей, он сразу же окунулся в почти незнакомую ему атмосферу эмигрантских интриг, конфликтов по мелочам, столкновения амбиций. Он не стал общаться с меньшевиками, давно уже поливавшими его грязью из-за «эксов» (слышалось даже слово «уголовник»). Его путь лежал в Женеву, где Ленин и Богданов издавали газету «Пролетарий». Лидеры большевиков, с которыми он не так давно наряжал елку в Куоккале, встретили его приветливо, но в воздухе чувствовалось напряжение. Ленин продолжал отчаянную борьбу за контроль над партией, и если прежде Красин был его союзником против меньшевиков, то теперь он виделся возможным противником, грозившим расколоть саму большевистскую фракцию. Роспуск Второй Думы и выборы третьей оживили спор об участии социал-демократов в парламентской жизни. Богданов не скрывал своей точки зрения: отозвать депутатов из Думы, объявить ее послушным орудием царизма и все силы направить на разжигание новой революции. Вдобавок он давно уже расходился с Лениным в теории, развивая свой собственный «эмпириомонизм» или «эмпириокритицизм», который Ильич сперва приватно, а после и в печати называл «искажением марксизма».

Красин в теоретические вопросы по-прежнему не вмешивался, но в отношении к Думе однозначно встал на сторону Богданова. Их сторонники-«отзовисты» составляли в эмиграции меньшинство, но было известно, что большая часть революционного подполья поддерживает именно эту точку зрения. Это рождало у Красина соблазн тоже побороться за власть в партии; хотя он и тогда, и позже всячески открещивался от подобных обвинений, но по инерции привык считать себя главным финансистом и организатором большевиков, держащим в руках все нити подпольной работы. Виктор Окс в воспоминаниях называет его «человеком, укушенным мухой власти». Мы не знаем, предпринимал ли он какие-либо практические шаги к сохранению этой власти в эмиграции — достаточно того, что Ленин его в этом подозревал.

Свою версию их разногласий изложил меньшевик Борис Николаевский; по его версии, перебравшись за границу, Ленин увидел, что скандал с тифлисским «эксом» настроил против него большую часть партии, и решил свалить ответственность за него на Красина и Богданова. Именно для этого он, по версии Николаевского, затеял философскую дискуссию с Богдановым (которая вполне могла бы подождать) и спровоцировал того на резкие высказывания, позволявшие обвинить его в расколе партии. «Деятельность Ленина того времени, — писал Николаевский, — объективно была не чем иным, как попыткой выбраться из тупика, в который большевистская фракция была заведена деятельностью „коллегии трех“, свалив на других политическую ответственность за те деяния, в проведении которых решающее участие принимал и сам Ленин. Именно под этим углом зрения надлежит рассматривать и тот раскол внутри БЦ, который был проведен Лениным в 1908–1909 годах… На авансцене велись споры о „махах и авенариусах“, печатались статьи с опровержением аргументации „бойкотистов“ и „отзовистов“ и т. д., а за кулисами шла ожесточенная борьба за влияние в БЦ, которая в переводе на язык реального соотношения сил была борьбой за право распоряжаться секретными капиталами большевистской фракции».

При этом Ильич, практичный, как всегда, не терял надежды использовать способности Красина «в мирных целях», а именно в критике меньшевиков на страницах «Пролетария». Позже Леонид Борисович вспоминал: «Товарищи, и в особенности Владимир Ильич, уговаривали меня… переехать в Париж и принять участие в газетной работе» (это было уже в 1909-м, когда редакция газеты перебралась в Париж). Он отказался, объяснив это так: «Не то чтобы я недооценивал значение этого рода работы или был совершенно беззаботен по части теории, а просто и по темпераменту и по всей предыдущей деятельности меня не влекла такая несколько кабинетная и больше теоретическая работа, и во мне всегда было живо предчувствие, что практическая работа… понадобится еще и для революции».

Скоро ему пришлось пожалеть о своей непривычке к газетной полемике: под градом обвинений товарищей по партии, вдруг ставших противниками, он был лишен возможности оправдаться — и делом, как привык до этого, и словом, на страницах газет. Первой ласточкой стало предложение Ленина переизбрать финансовую комиссию Большевистского центра, куда входили он, Красин и Богданов. Леонид Борисович сразу распознал в этом желание отодвинуть его от распоряжения финансами партии. По мнению Т. О’Коннора, поводом стало его предложение потратить часть денег на организацию побега Камо из берлинской тюрьмы. Целью было не только помочь верному соратнику, но и помешать ему раскрыть полиции подробности подготовки большевистских «эксов». Камо, как мы знаем, так ничего и не рассказал, но Ленин, еще не зная этого, категорически отказался оплачивать его освобождение. Деньги, большую часть которых добыл именно Красин, он предпочитал тратить на свои цели — например, на поездку к Горькому на Капри, где он побывал в апреле 1908-го.

Пребывание на острове оказалось нерадостным: Ильич бурно дискутировал с Богдановым и поддержавшим того Луначарским, который тогда формулировал свою доктрину «богостроительства». Горький пытался выступать в роли примирителя, но тщетно: вернувшись из Италии, Ленин засел за большой теоретический труд «Материализм и эмпириокритицизм», призванный отстоять его понимание марксизма от «ереси» Богданова и Луначарского. Тогда же, в мае, в Париже состоялось заседание Московского комитета РСДРП, который формально считался издателем «Пролетария». На нем снова обсуждался вопрос об отношении к социал-демократическим депутатам Думы (в основном это были меньшевики), которые в ноябре 1907-го приняли решение «прислушиваться к голосу партии», но действовать самостоятельно. На заседании Богданов заклеймил такую позицию как раскольническую и снова предложил отозвать депутатов, но поддержки не получил. Тогда он выдвинул другое предложение — предъявить депутатам ультиматум с требованием полностью подчинить свою деятельность руководству ЦК.

Свою позицию Богданов разъяснил в июне на страницах «Пролетария». Он признал, что отзыв социал-демократов из Думы не принесет в настоящее время пользы делу революции и будет возможен только в условиях народного восстания. Пока же он объявил себя «ультиматистом», требуя от депутатов беспрекословно поддерживать партийные лозунги и, в частности, не голосовать за предложения «буржуазных» партий, хотя это привело бы только к изоляции немногочисленной социал-демократической фракции. Ленин, который на заседании не присутствовал, осудил такой подход, а вскоре редакция «Пролетария» по его настоянию объявила богдановские теории вредными для партии. После этого Богданов покинул редакцию, перешедшую под полный контроль Ленина и его соратника Иосифа Дубровинского. После этого «Пролетарий» в каждом номере обрушивался на «отзовистов» и «ультиматистов», не забывая критиковать и «ликвидаторов» — так прозвали тех меньшевистских деятелей, которые выступали за ликвидацию подпольных структур партии и переход ее к исключительно легальной деятельности. В своей борьбе за лидерство Ленин пытался приписать эту точку зрения всем меньшевикам, хотя такие их лидеры, как П. Аксельрод и Ю. Мартов, ликвидаторство решительно отвергли.

Красин не присутствовал на заседании МК, и его позиция не менялась — он по-прежнему выступал за бойкот Думы и направление всех усилий партии не на легальную работу, а на подготовку новой революции. В июне он в свою очередь поехал на Капри, где провел блаженные две недели, купаясь в море, ловя с Горьким рыбу и путешествуя. В письме тому же Горькому после отъезда он сообщал: «Об Италии вообще сохраню самое светлое воспоминание. Я все-таки успел посмотреть Неаполь, раза 3 был в музее, слазил на Везувий <…> вообще, если и не все видел, то достаточно много, чтобы прийти в восторг». В начале июля он вернулся в Швейцарию, где прошел врачебное обследование — после напряжения последних лет его мучили нервное расстройство и боли в сердце, а врачи в Берне обнаружили у него еще и болезнь желудка, о чем он тоже писал Горькому: «Лечение может состоять только в диете… а главное — в правильном образе жизни: есть в строго определенное время и т. п. Удивительно удобно исполнять все это при моем-то образе жизни и постоянных передвижениях!»

^{Берлинский пригород Целендорф в начале ХХ в. Открытка}

Ему и правда пришлось постоянно перемещаться между Женевой, Лондоном и Парижем из-за споров, связанных с наследством Николая Шмита. Как уже говорилось, в мае 1908-го московский суд разделил это наследство (257 тысяч рублей) поровну между сестрами, но Екатерина и ее муж Андриканис отказались, как было условлено, передать свою долю партии. Созванный 7 июня Красиным в Париже третейский суд революционеров присудил большевикам все наследство Елизаветы (123 983 рубля) и часть доли Екатерины (43 983 рубля). Теперь Красин срочно подыскивал для младшей сестры Шмита жениха — не затем, чтобы, как считает Т. О’Коннор, сохранить контроль над ее деньгами, а чтобы передать их партии, поскольку находившийся в розыске Виктор Таратута по российским законам не имел на них прав. Он писал Горькому 26 июля: «Было бы прямым преступлением потерять для партии такое исключительное по своим размерам состояние, как это только из-за того, что мы не сумели найти жениха». Как мы знаем, жених А. Игнатьев — в итоге был найден и наследство получено, что дало большевистским лидерам возможность еще год издавать «Пролетарий» и вообще наладить свои финансовые дела. Но благодарить за это Красина они не спешили.

В том же письме Горькому он сообщал, что в Женеве открыли «целых 2 семьи провокаторов»: одним был хозяин конспиративной квартиры Берко Батушанский, а другим — Яков Житомирский, который, однако, смог оправдаться, поскольку пользовался большим доверием Ленина (как впоследствии и другой провокатор, Роман Малиновский). Перебравшись в Париж, он даже был избран членом Заграничного бюро партии, имея доступ ко всем ее делам и регулярно сообщая о них охранке. По всей видимости, сообщил и о том, что неуловимый Никитич — это Красин, хотя за границей Леонид Борисович, верный конспирации, и лично, и в переписке по-прежнему представлялся разными псевдонимами, а его настоящую фамилию знали лишь несколько человек.

* * *

В начале августа Красин писал Горькому из Лондона, оживленно обсуждая перипетии дела Шмита и возможность поставить заведующим русским отделом Британского музея своего друга Вацлава Воровского (Орловского). Хлопотал он и об устройстве в Англии не слишком любимого им Папаши (Литвинова), поскольку был уверен в его «самоотверженной преданности партийному делу». Сетовал на ссору Ленина с Богдановым: «Накал между обеими сторонами по-прежнему весьма значительный… Самое лучшее будет их развести без скандала». Вполне дружески писал о Ленине, беспокоясь, что тот за время пребывания в Лондоне испортил себе желудок. Вскользь упомянул, что едет в Женеву, где намечался пленум ЦК.

Там-то и грянул гром: 9 августа на совещании Большевистского центра от управления финансами большевиков отстранили, согласно ленинскому предложению, не только Богданова, но и Красина. Вместо них эти обязанности должна была исполнять финансовая комиссия, куда вошли верные сторонники Ленина — Крупская, Зиновьев, Таратута и, по иронии судьбы, провокатор Житомирский. На открывшемся 11 августа пленуме выступил

Г. Чичерин, доложивший по итогам работы своей комиссии об участии большевистского руководства в экспроприациях вопреки решениям Пятого съезда. Персонально ответственными за это объявлялись Красин и Богданов, но тень была брошена и на Ленина. Это заставило его на время забыть о разногласиях и заявить, что нападки на его товарищей подрывают репутацию всей партии. Обвинив Чичерина в пристрастности, большевики добились создания новой комиссии во главе с Зиновьевым, которая, естественно, сделала все, чтобы замять этот неудобный вопрос.

^{Красин (в центре) со служащими компании «Сименс-Шуккерт»}

Пленум упразднил меньшевистское Заграничное центральное бюро РСДРП, заменив его новым, где большевики и меньшевики были представлены поровну. Ни Красин, ни Богданов в него не вошли, хотя у них оставалось немало сторонников в партии. Бороться за сохранение своих позиций они не стали, но решили сохранить «рычаг влияния» в виде партийной школы, которую планировалось создать на Капри под эгидой Горького. Предполагалось, что слушателями школы станут молодые революционеры из России, а лекторами — их опытные товарищи, которые будут обучать новичков не только подпольной работе, но и теории марксизма, истории, философии.

^{Завод компании «Сименс» в Санкт-Петербурге}

Красин согласился участвовать в работе школы, но без особого энтузиазма. В августе он писал Горькому: «Надеюсь скоро переехать в Германию и осесть уж где-нибудь надолго. Надоела эта вечная кочевка». К осени у него уже созрела идея вернуться к инженерной работе, и он вступил в переговоры с руководством крупной немецкой электротехнической компании АЕГ, с которой ранее поддерживал связи как сотрудник «Общества электрического освещения». Порой утверждают, что он устроился туда сразу после приезда в Европу и был уволен, когда в компании узнали о его причастности к «эксам», но до осени он в Германии не появлялся, а узнать о его бурном прошлом в АЕГ никак не могли, поскольку, как уже говорилось, тождество Красина и Никитича оставалось тайной для всех, кроме узкого круга лиц. А если бы и узнали, то сильно не расстроились — компания тесно сотрудничала с немецкой армией, которая уже готовилась к войне с Россией и не отказалась бы от сотрудничества с отъявленным врагом царской власти.

^{Вацлав Воровский}

В АЕГ Красин не прижился по совсем другой причине: как бесправному эмигранту, ему платили сущие гроши, приходилось подрабатывать переводами научных и технических текстов, о чем он вскользь упоминает в мемуарах. Возможно, речь шла о рекламных материалах или инструкциях для контрагентов компании в России. Как бы то ни было, в конце 1908 года он расстался с АЕГ и нашел работу в другой крупной компании — «Сименс-Шуккерт». Тогда же он начал готовить переезд к нему из Петербурга семьи, который задерживался очередной беременностью жены — 5 декабря она родила дочь Любу. Ее старшая сестра Людмила вспоминала: «Как только это случилось, она взяла нас троих, и мы поехали в Берлин. Моим первым впечатлением в Берлине был отец, шагающий по станции; в одной руке он держал мою руку, а в другой — шляпную коробку квадратной формы. В этой коробке была моя младшая сестра Люба, которую мы потом всегда дразнили, говоря, что она приехала в Германию в коробке от шляпы».

С их приездом на Красина сразу легла обязанность содержать вместо себя одного семью из семи человек; седьмой была не бросившая хозяев эстонка Ляля, ставшая теперь не только нянькой, но и уборщицей, кухаркой и прачкой. При жалованье 250 марок, что равнялось 120 рублям, это было непросто, а он умудрялся помогать и товарищам, которым приходилось еще хуже. При первой возможности он навестил в берлинской тюремной больнице Камо, который по-прежнему притворялся сумасшедшим: хотя за ними бдительно следили, Красин постарался ободрить узника и дать ему понять, что партия обязательно освободит его. Не оставил он и старого бакинского товарища Николая Козеренко, который после ссылки оказался в Берлине как корреспондент газеты «Киевская мысль» и попал в больницу, что съело все его небольшие средства. Узнав об этом, Красин сумел бесплатно устроить его в частную клинику и всячески помогал «дружеским, деликатным, местами трогательным участием».

Козеренко пишет, что в Берлине его друга тоже мучили боли в желудке, от которых он лечился строгой диетой. Прочитав книгу И. Мечникова «О человеческой природе», он вдохновился советами автора, каждый день ел гречневую кашу и пил «мечниковскую» простоквашу, что позволило ему поправить здоровье. На питании приходилось экономить, как и на всем остальном, что он, привыкший к более состоятельной жизни, переносил плохо, а его жена, как писал Козеренко, «меньше всего подходила к роли экономной хозяйки». Гость из России упоминает и о расхождении Красина с Лениным, как и о том, что он тогда теснее всех общался с Горьким и часто навещал его на Капри. Он также участвовал в работе берлинского издательства Горького, которым руководили Иван Ладыжников и болгарин Аврамов. По словам Козеренко, «по его внешности трудно было догадаться, что живется ему очень и очень нелегко. Он, как и в дни юности… был бодр и жизнерадостен, со всеми приветлив и радушен».

Красина по-настоящему увлекала его новая работа, тем более что Германия тогда была самой передовой страной в области науки и техники. Он вспоминал: «Учиться действительно было чему, ведь это был как раз предвоенный подъем германской технической и коммерческой инициативы и предприимчивости, обещавший Германии мировую гегемонию». Его все меньше занимали события в Большевистском центре, где Ленин стремился закрепить свою победу над соперниками. Пятая Всероссийская конференция РСДРП, прошедшая 21–27 декабря в Париже, вопреки предложениям «отзовистов», поддержала работу думской фракции партии, хотя мягко покритиковала ее за «некоторые отступления» от линии партии и невыполнение директив ЦК. Богданов, обиженный тем, что конференция проигнорировала его позицию, в феврале 1909-го публично раскритиковал позицию Ленина и всей редакции «Пролетария», ведущую, по его мнению, к расколу большевиков.

В ответ на это 12 февраля Каменев, Зиновьев и Таратута обвинили Богданова и заодно и Красина, который никакого участия в конфликте не принимал, в клевете на редакцию и присвоении партийных денег. Последнее было отголоском невыполнения Красиным решения об уничтожении 500-рублевок, захваченных Камо в Тифлисе. Обвиняемым предлагалось в недельный срок отчитаться партии во всех расходах финансового бюро, которое они возглавляли, сдать Большевистскому центру все оставшиеся у них деньги и извиниться перед редакцией «Пролетария», в противном случае им грозило исключение из БЦ. Это заявление было напечатано в «Пролетарии» для сведения — и устрашения — всех ленинских оппонентов. Отчет Красина и Богданова, если он и был, до нас не дошел, но они, как уже говорилось, сообщили об уничтожении злополучных купюр, что было неправдой — и ленинские соратники скоро об этом узнали.

* * *

Итог противостоянию Ленина и «отзовистов» подвело совещание расширенной редакции «Пролетария», состоявшееся 29 июня в Париже. Оно решило исключить Богданова из БЦ по обвинениям в «ультиматизме», «ревизионизме», попытке раскола партии и создании раскольнической школы на Капри, которая еще даже не начала работать. На том же заседании было решено уничтожить всю переписку Ленина и Красина, раскрывающую роль вождя в организации «эксов», которые теперь при общем согласии «повесили» на Красина и Богданова (хотя денег с них больше никто не требовал). Другое решение предусматривало обращение к ЦК с просьбой исключить Богданова не только из БЦ, но и из партии.

Красин, которого пока решили не трогать, 30 июня отозвался на решение редакции возмущенным письмом: «Я прибыл в Париж с целью принять участие в заседании расширенной редакции „Пролетария“, но по ознакомлении с принятыми уже резолюциями вынужден отказаться от этого намерения. Резолюцией 10-ти уже удален из коллегии тов. Максимов (Богданов. — В. Э.), удален без сколько-нибудь доказательной мотивировки, ибо голословная ссылка на отсутствие „принципиального и тактического единства“ по отношению к старому товарищу <…> свидетельствует, конечно, лишь о пламенном желании вашем „извергнуть его из своей среды“ и ни о чем больше». Он потребовал отмены исключения Богданова и других решений заседания, угрожая в случае отказа выйти из БЦ. Завершалось письмо так: «Впредь до отмены этих беззаконных, нарушающих все партийно-организационные нормы и бьющих в лицо постановлениям и избраниям большевистской части съезда, актов и восстановления нормального состава коллегии БЦ я не могу рассматривать ваших собраний иначе, как собрания частной группы, хотя и хорошо спевшихся друг с другом товарищей».

Остается загадкой, почему Ленин и его сторонники так ополчились на Красина, хотя он, в отличие от Богданова, не оспаривал ни их теории, ни их власть. Возможный ответ дает переписка председателя Московского охранного отделения полковника М. Ф. фон Котена, которому 24 июня 1909 года было доложено: «Члены Большевистского центра Богданов, Марат и Никитич перешли к критике Большевистского центра, склонились к отзовизму и ультиматизму и, захватив крупную часть похищенных в Тифлисе денег, начали заниматься тайной агитацией против Большевистского центра вообще и отдельных его членов в частности. Так, они открыли школу на острове Капри, у Горького». 7 июля фон Котен, подкорректировав эту информацию на основе других данных, сообщил начальству: «Никакой агитации против Большевистского центра указанные три лица не ведут; школа открывается не на похищенные в Тифлисе деньги, а на деньги, пожертвованные Горьким и другими лицами… У Богданова, Марата и Никитича идут, отчасти на почве философского и тактического разногласия, а главным образом на личной почве, трения с Лениным».

Информатор (вероятно, Житомирский) явно передал охранке распространяемые в партии слухи о том, что раскольники открывают свою школу на присвоенные ими партийные деньги — и не просто деньги, а награбленные в банке вопреки партийному запрету. О роли в этом Ленина никто не знал (документы-то уничтожены), зато о причастности Никитича как финансиста партии знали многие, поэтому его и надо было втянуть в это дело, убрав заодно фигуру, раздражающую меньшевиков — с ними Ильич опять пытался договориться на почве одобрения — вопреки «отзовистам» — думской работы социал-демократов. В закрепление успеха в «Пролетарии» 11 сентября вышла ленинская статья «О фракции сторонников отзовизма и богостроительства», где было объявлено, что газета (читайте «партия») признала Богданова фракционером и сняла с себя «всякую ответственность за его политические шаги».

^{Дом Красиных в Царском Селе. [Семейный архив К. д’Астье]}

О Красине в статье ничего не говорилось — то ли он был тоже исключен из Большевистского центра, то ли сам, как и обещал, отказался участвовать в его работе. Вероятнее второе, поскольку вслед за Богдановым из БЦ исключили только Григория Алексинского и ветерана революции Виргилия Шанцера — того самого «Марата» из документов охранки. Правда, в ноябре в газете «Утро России» появилось сообщение, что из РСДРП изгнаны также Луначарский, Горький и другие большевики, и теоретику богостроительства пришлось публиковать опровержение. Известно, что еще в июле он вместе с Красиным, Богдановым и историком

М. Покровским работал на Капри над документом, критикующим ленинское руководство. В августе на острове открылась задуманная ими социал-демократическая школа для просвещения пролетариата. Еще зимой на Капри прибыл молодой рабочий Никифор Вилонов, горячо поддержавший дело организации школы; следующей весной он вернулся, привезя из России первых слушателей — 15 рабочих, к которым присоединился десяток эмигрантов. Им читали лекции Богданов, Луначарский, Горький и даже старейший революционер Герман Лопатин, который рассказывал о своих встречах с Марксом.

^{Красин с дочками в Царском Селе. 1913 г. [Семейный архив К. д’Астье]}

^{Приемные дети Красина — Владимир, Нина и Андрей. [Семейный архив К. д’Астье]}

Красин тоже несколько раз выступал на Капри, излагая основы конспирации и организации подпольных типографий. До практических занятий по изготовлению и метанию бомб на сей раз дело не дошло — итальянская полиция этого бы не оценила. Попутно он по старой памяти исполнял функцию администратора и казначея школы, проведя там почти все лето. Морской воздух, купания и рыбалка укрепили его здоровье и отвлекли от партийных склок, но довольно скоро ему стало скучно. Его не интересовали ни философия Богданова, ни богостроительство Луначарского, ни марксистская история Покровского; хотелось вернуться в Берлин, к генераторам и электросетям. Каприйская идиллия закончилась трагично: 10 сентября в Москве покончил с собой его младший брат Александр, которому было 33 года. Причины назывались разные: затяжная болезнь (туберкулез), депрессия, несчастная любовь. Герман после вспоминал о «романтической неудаче, которая в значительной мере самим же им была создана».

Смерть брата так потрясла Красина, что в его письме матери прорезались совершенно необычные для него поэтические нотки: «Бедный мой, милый мой брат! Бедная, многострадательная моя мама! Что же это такое. Какой ужас. Сон, кошмар. Кровью обливается сердце, что случилось, как, почему все окружающее сразу стало иным. Родные вы мои, мама, братья, сестры. Все легче было бы быть сейчас вместе, вместе выплакать слезы над могилой милого нашего незабвенного Санушки. Бедный мой мамик, как мне хотелось бы плакать у тебя на коленях, как когда-то в детстве. Опять на твою родную, святую голову свалилась тяжелая беда, и опять мне, твоему первому, твоему больше всех других обязанному тебе сыну не дано поддержать тебя в первые минуты и дни горя!» Полиция, знавшая о горячей любви Красина к близким, надеялась арестовать его, когда он приедет на похороны, но он там не появился. В доме его сестры Софьи был задержан похожий на него человек, но это оказался его знакомый, адвокат Д. Постоловский.

Тем временем в Париже разыгрался последний раунд борьбы «левых большевиков» с руководством партии. Богданов 28 декабря направил в ЦК письмо, где сообщалось о создании «литературной группы» под названием «Вперед» — так называлась первая социал-демократическая газета, выходившая в Киеве, что намекало на возвращение к «истокам» партийной теории. Тогда же был опубликован манифест группы, где ленинцы обвинялись в диктаторских замашках и отходе от истинного марксизма. В составе группы вместе с Богдановым, Горьким, Луначарским, Покровским, Лядовым был указан и Красин, но нет никаких данных, что он участвовал в каких-либо собраниях группы или в издании выпускаемого ею журнала. В то время как он сохранял приверженность тактике «отзовизма», «впередовцы» отошли от нее, заявляя, что легальные методы борьбы тоже имеют право на существование и все зависит от конкретной ситуации.

^{Алексей Путилов}

Богданов пытался сплотить разнородных участников группы вокруг своего лозунга «пролетарской культуры», но это не удалось — единственным сплачивающим фактором стало их недовольство Лениным и его «диктатом». В итоге некоторые слушатели школы на Капри, включая ее главного энтузиаста Вилонова, отреклись от Богданова и уехали к Ленину в Париж (сам Вилонов вскоре умер от туберкулеза). Осенью школа фактически прекратила существование, и «впередовцы» организовали новую, в Болонье, но и она проработала недолго. Тем временем Ленин сумел примириться с патриархом социал-демократии Плехановым, поскольку оба отвергали как правых меньшевиков-«ликвидаторов», так и левых «отзовистов». На пике их дружбы, в январе 1910 года, в Париже состоялся пленум ЦК, где ленинцы согласились покончить с фракционностью, закрыли Большевистский центр и газету «Пролетарий», согласившись заменить ее общепартийным изданием «Социал-демократ». Тогда же, как уже говорилось, была поставлена точка в деле с наследством Шмита: меньшую часть денег передали ЦК, а большую отдали на хранение немецким товарищам Францу Мерингу, Кларе Цеткин и Карлу Каутскому.

За это Ленин потребовал от пленума «маленького одолжения» — исключения из партии «ликвидаторов» и «отзовистов», но делегаты отказались, резонно считая, что лучше сохранить хотя бы хлипкое единство рядов. В итоговой резолюции всех членов партии призывали соблюдать решения Пятой конференции и вести легальную политическую борьбу под руководством нелегального аппарата. Многие члены партии приветствовали объединение фракций, однако другие критиковали эмигрантов за непонимание ситуации в России, где социал-демократы и их сторонники за пределами Думы подвергались жестоким репрессиям. Со временем между большевиками и меньшевиками назрел новый разрыв, и Ленин, разбивший противников внутри фракции, поспешил его углубить. В январе 1912 года он созвал в Праге конференцию, названную Шестой Всероссийской, но представлявшую одних большевиков. Это покончило с попытками объединения фракций, превратившихся отныне в отдельные партии. Что касается «впередовцев» и других отколовшихся групп, то они вернулись в партию только после революции.

^{Любовь Красина и Александра Коллонтай. [Семейный архив К. д’Астье]}

В мемуарах Красин сообщает, что именно в 1912 году «некоторые особенные обстоятельства» вызвали его отход от партийной работы. «Когда-нибудь, — продолжает он, — я передам Истпарту записку, касающуюся этих обстоятельств, но по многим причинам я сейчас не хочу на этом подробнее останавливаться». Быть может, речь идет о расколе партии, против которого он всегда выступал? Вряд ли, он давно понимал, что меньшевикам с их ориентацией на легальную деятельность не по пути с большевиками, сохранявшими, при всех тактических зигзагах, курс на революцию. Более вероятно, что он сам отошел от этого курса и вообще от политики. Насмотревшись на марксистских болтунов и догматиков, он особенно четко осознал свою непохожесть на них. «Меня, — пишет он в тех же мемуарах, — больше интересовала проблема сшить сапоги… хотя объяснять, как шьются сапоги, всегда найдется относительно больше охотников».

Красин с его упорным нежеланием беспрекословно подчиняться чужой воле мог эффективно работать только в условиях нелегальной деятельности, где он был сам себе хозяин. В эмиграции необходимость подчиняться политической линии Ленина, которая то и дело менялась, вызывала у него протест, а потом и вовсе привела к его отходу от большевиков. И дело было не только в Ленине: «отзовисты» во главе с Богдановым тоже требовали беспрекословной верности своим идеям и своему знамени, поэтому в конце концов он разошелся и с ними. Можно было упрекнуть Красина в том, что он оставил революцию, но он с не меньшим основанием мог парировать это тем, что и революция оставила его.

Период 1910–1916 годов — самый спокойный и упорядоченный в бурной жизни Красина. В это время он успешно продвигался по служебной лестнице сначала в Германии, потом в России, наслаждался семейным счастьем и вновь обретенным статусом успешного, хорошо обеспеченного специалиста. В нем трудно было узнать человека, который еще недавно учил соратников бросать бомбы и хладнокровно планировал кровавые ограбления. Теперь он так же увлеченно занимался внедрением в жизнь новейших технических достижений — тем, от чего его так недавно и так давно оторвала революция. Ему было сорок с небольшим: по мнению древних, возраст расцвета, когда человек создает то, с чем останется в памяти потомков. Красин запомнился другим, совершенным раньше и позже, но как знать — может быть, именно эти годы он считал для себя самыми важными?

Приехав в Берлин в сентябре 1908-го, он в преддверии приезда семьи снял трехкомнатную квартиру на третьем этаже дома в буржуазном районе Целендорф. Навестивший его через два года пасынок Владимир Кудрей так описал это место: «Это был маленький пригород с дюжиной многоквартирных домов, выстроенных в ряд вдоль станции… На станции остановился аккуратный маленький поезд. На платформу вышли несколько аккуратных людей, аккуратный начальник станции поднял вверх палку с красным кольцом наверху, и станция снова опустела». По его словам, семья жила трудно, в постоянных хлопотах: «Дни были полны забот: стирка, уборка, приготовление еды, детские пеленки. Потом Леонид приходил домой, мы обедали, детей укладывали спать, а Леонид садился за свой перевод».

Любовь Красина описывает то время похоже, но более идиллически: «Три года в Берлине мы провели в стесненных обстоятельствах, поскольку Л. Б. было нелегко удовлетворять все потребности выросшей семьи из тех скромных средств, что были у него на новом месте… Я же была рада оказаться там, поскольку мы были бедны, но свободны от постоянной тревоги и напряжения политической деятельности Красина и полицейской слежки, которая преследовала его повсюду. Я втайне радовалась тому, что мой муж не пытается сойтись с теми немногими немцами, что разделяли его политические симпатии, хоть и не говорила ему об этом. Хотя он помнил про социальную несправедливость и ненавидел ее, он как-то признался, что больше не думает о политике. Быть может, он начал иначе смотреть и на свои юношеские идеалы. Он был профессиональным инженером, созидание было его сутью, и теперь его профессия предлагала ему куда лучшие перспективы, чем политика. Вся его энергия сосредоточилась на приобретении тех технических познаний, которым он надеялся позже найти широчайшее применение в своей стране. Он напряженно работал в конторе, а по вечерам переводил с немецкого технический словарь, чтобы пополнить наш скромный доход. Наш скромный образ жизни нисколько не затруднял его. Он ненавидел роскошь и показуху любого сорта, и одной из вещей, которой он восхищался в немцах, была их способность находить счастье в обычной повседневной жизни — он считал это источником силы германской нации».

По ее словам, Красин начал работу у «Сименса» простым чертежником, но его способности и знание языка скоро были оценены по достоинству: к началу 1911 года он стал первым заместителем главы берлинского отделения компании. Это вызывало недовольство немцев, сидевших на одной должности по многу лет, но руководство компании считало бизнес в России одним из самых выгодных направлений. Так было издавна: компания «Сименс-Шуккерт» работала в России с первых лет своего существования. Ее основали в 1847 году инженеры-изобретатели Вернер Сименс (автор самого термина «электротехника») и Иоганн Гальске, которые уже в следующем году провели первую телеграфную линию в Германии, а потом стали делать это по всему миру. Когда молодая фирма поссорилась с властями Пруссии, ее спас заказ от русского правительства на прокладку телеграфа от Петербурга до Крыма. В последующие годы специалисты компании запустили первый трамвай, первый троллейбус, первую за пределами Англии линию метро. В 1881 году компания «Сименс и Гальске», воплощая на практике открытие Майкла Фарадея, начала массовый выпуск электроламп и проведение линий электропередачи. Россия снова была в первых рядах: электрификация Зимнего дворца стала самым сложным и дорогостоящим на тот момент заказом «Сименса».

Компания активно расширялась, осваивая все новые отрасли. В 1905 году вместе с той же АЕГ она создала компанию по производству телефонов, известную сегодня как «Телефункен». В том же году она приобрела фирму покойного инженера Иоганна Шуккерта, основав компанию «Сименс-Шуккерт» (Siemens- Schuckertwerke) по сооружению электростанций и производству электротехнического оборудования. Та же компания занималась изготовлением аэропланов, дирижаблей, автомобилей, бытовой техники. В 1914 году в 35 подразделениях «Сименса» по всему миру работали 82 тысячи человек — компания входила в первую десятку германского бизнеса, а в области электротехники была второй в мире после американской «Дженерал электрик». Русское отделение, открытое в 1853 году, было одним из крупнейших; его важность подчеркивалась тем, что его возглавлял брат самого Вернера Сименса Вальтер.

В том же году в Петербурге была построена электротехническая фабрика, наследником которой стал большой завод электротехнического оборудования на южной окраине города — ныне «Электросила». В 1886 году компания «Сименс и Гальске» получила право строить электростанции по всей России, а в 1898-м создала «Акционерное общество русских электротехнических заводов», построившее более 30 заводов и электростанций в разных концах империи. Работавшее какое-то время отдельно от «Сименса» акционерное общество «Шуккерт и К» в 1910 году приобрело завод братьев Пульман на Васильевском острове, выпускавший динамо-машины и другое электрооборудование, — сейчас это завод «Электроаппарат».

^{Солдатский митинг в Царском Селе. Март 1917 г.}

В 1913-м, перед самой войной, русские филиалы двух компаний объединились и появилось АО «Сименс-Шуккерт». В это время на электротехническом заводе «Сименс и Гальске» работало почти 1500 человек, а в компании «Сименс-Шуккерт» — более 2700. В большинстве это были русские, но высшие и средние должности в компании занимали почти исключительно выходцы из Германии или в крайнем случае российские немцы. Красин стал одним из первых исключений, причем сразу на самых высоких постах. Свою роль здесь сыграли не только его способности, но и прежний опыт строительства электростанции в Баку — о нем немцам мог рассказать давно сотрудничавший с ними друг Красина Роберт Классон. Сам он в то время был директором построенной «Сименсом» электростанции на Раушской набережной в Москве, а вскоре начал строить — опять-таки при участии «Сименса» — уникальную торфяную электростанцию в подмосковном Богородске (ныне Ногинск). Там ему помогал еще один выдающийся электротехник, Александр Винтер, который совсем молодым работал под началом Классона и Красина в Баку (вероятно, именно в его честь Красин взял один из своих псевдонимов). Мир российских энтузиастов электричества был довольно узок, и Красин в него входил, что сильно помогло его карьере. Не менее полезными оказались личные качества — общительность, чувство юмора, умение убеждать.

Смущало ли руководство «Сименса» его прошлое революционера и политэмигранта? Директор петербургского филиала компании Герман Гёрц уверял, что, принимая Красина на работу, взял с него обещание «воздерживаться от любой политической деятельности» и тот выполнил обещанное. Есть, однако, версия, что революционеров брали на работу специально — вскоре сотрудником «Сименса» стал и близкий знакомый Красина Вацлав Воровский. Как в Германии, так и в России компания активно работала в военной области, обучая офицеров применению радио и других технических новшеств. Сотрудничала она и с немецкой разведкой, которая якобы уже тогда делала ставку на большевиков как своих возможных агентов в будущей войне. Сторонников этой версии не смущают ни полное отсутствие данных о контактах Красина (как и Воровского) с представителями разведки, ни то, что он давно разошелся с товарищами по партии и никак не мог быть полезен немцам как организатор шпионской сети.

В Москве, где электрификация развивалась особенно быстро, местные коммерсанты, в отличие от европеизированного Петербурга, предпочитали вести дела с соотечественниками. Возможно, это стало решающим фактором, когда руководство компании «Сименс-Шуккерт» решило назначить Красина коммерческим директором своего московского отделения. На его кандидатуре настоял сам председатель правления, сын основателя компании Вильгельм фон Сименс. Ему же Красин изложил свои опасения: когда-то он имел в России неприятности с полицией и теперь боится, что его арестуют, как только он пересечет границу… 17 января 1911 года руководство компании уведомило Департамент полиции, что хочет назначить инженера Красина представителем в Москве, дало ему самые положительные характеристики и заверило, что во время жизни в Германии он не совершал никаких правонарушений и не был замешан в контактах с подозрительными лицами. Письмо заканчивалось словами: «Вопрос о переводе г. Красина в Москву желательно было бы решить возможно скорее, так как выбор соответствующего лица на вышеуказанный пост правлению необходимо произвести теперь же».

Уже 25 января Департамент полиции отправил ответ, где сухо сообщалось, что ведомство не рассматривает подобные просьбы, исходящие от частных лиц. Красин, твердо настроенный вернуться на родину, 20 февраля сам отправил в Министерство внутренних дел (которому подчинялся Департамент полиции) прошение о разрешении вернуться в Россию. Он указал, что компания уже посылала аналогичные просьбы в Министерство торговли и промышленности (от него ответа вовсе не поступило) и в полицию, от которой пришла ничего не значащая отписка. Далее он перешел к щекотливой теме своего ареста в марте 1908 года, отметив, что в Выборгской тюрьме его даже не допросили и против него так и не было выдвинуто обвинение (это была неправда — обвинение опоздало всего на день и при желании его можно было отыскать в судебных архивах). Солгал он и о том, что уехал в Европу не из боязни нового ареста, а из-за ухудшения здоровья и проблем с работой.

^{Красин в 1917 г. [ГАРФ]}

Письмо завершалось еще одним крайне сомнительным заявлением: «Я никогда не вел противогосударственной деятельности, вся моя жизнь была посвящена инженерной работе и заботам о благополучии моей семьи». Возможно, Красин надеялся, что власти поймут это правильно — как обещание не заниматься больше революционной борьбой. В истории России хватало людей, которые в молодости имели неприятности с полицией, а после становились верными слугами режима или, во всяком случае, профессионалами, занятыми исключительно своей работой. В прошении Красин намекал также на большое значение компании «Сименс-Шуккерт» для российской экономики и на нежелательность международного скандала, который возникнет, если его вдруг начнут преследовать полиция или охранка (необходимо было застраховаться от действий обоих этих ведомств, которые, как он знал, вполне могли быть не согласованы).

По своему опыту он знал, что давить на власти нужно со всех сторон, и подключил к хлопотам семью. Мать как вдова почтенного чиновника (о его судимости опять-таки умалчивалось) и жена как многодетная мать тоже писали прошения в правительство и лично являлись в высокие кабинеты. Но всего этого оказалось недостаточно, чтобы сдвинуть бюрократическую машину. Второго марта МВД переправило прошение Красина обратно в Департамент полиции, а 23-го особый отдел Департамента попросил другое подразделение того же ведомства — Четвертое бюро, ведающее паспортными вопросами, — найти формальный повод, чтобы помешать «нежелательному» возвращению эмигранта на родину. Причины этого ясны: к тому времени охранка уже знала о тождестве Красина с неуловимым Никитичем. Труднее понять, почему его в итоге впустили в страну; возможно, жандармские чины надеялись выявить его связи с еще оставшимися в России большевиками и накрыть разом всю организацию. Но есть и другая вероятность: зная от своих заграничных агентов вроде того же Житомирского об отходе Красина от революции, Департамент полиции просто не стал противиться желанию столь уважаемой компании, как «Сименс-Шуккерт», у которой было влиятельное лобби в столичных кругах.

Прождав немало времени, Четвертое бюро 18 июня 1911 года ответило коллегам, что законных оснований препятствовать возвращению Красина нет. Министр внутренних дел, он же премьер, Петр Столыпин 20 сентября разрешил Красину вернуться, но приказал сразу после пересечения границы взять его под наблюдение. 21 июня то же Четвертое бюро сообщило матери Красина, что не может дать официальное разрешение на въезд ее сына в Россию, поскольку этот въезд никто не запрещал. 30 июня Департамент полиции приказал московской жандармерии и охранному отделению взять Красина под тщательный надзор, а сотрудникам таможни — тщательно проверить по прибытии его багаж и в случае обнаружения хоть чего-то подозрительного немедленно арестовать.

* * *

Шестнадцатого ноября глава Департамента полиции получил от столичного охранного отделения сообщение о прибытии Красина в Петербург, но в Москве он появился только в апреле. Маловероятно, что он целых четыре месяца провел в столице, не оставив никаких следов и ничем не занимаясь, тем более что жена в мемуарах пишет, что они вернулись в Россию весной 1912 года и к лету обосновались в московской квартире. Вероятно, Красин по своей привычке перед переездом сперва совершил «прикидочный» визит — возможно, он сам съездил в Москву, чтобы подыскать жилье для себя и своей семьи, или сделал это через друзей вроде того же Классона. Уже после этого, в феврале или марте, он с женой, детьми и верной Лялей совершил окончательный переезд. Во всяком случае, первые донесения московской охранки о его контактах помечены апрелем. Сообщалось, что он сперва посетил, что вполне естественно, отделение компании «Сименс-Шуккерт», а после — дом Классона. Потом он также встречался исключительно с инженерами, причем никто из них, как подчеркивала охранка, не был занесен в списки подозрительных лиц.

Было, пожалуй, только одно исключение: агент охранки сообщал, что 19 декабря Красин и его жена виделись в конторе компании с Авелем Енукидзе — в то время он после ссылки жил в Петербурге и участвовал в подпольной работе. В частности, в начатом в апреле 1912-го издании новой большевистской газеты — знаменитой впоследствии «Правды». Красин и его старый друг наверняка имели долгий и интересный разговор, и Енукидзе не мог не рассказать последние партийные новости — например, о Пражской конференции и окончательном «разводе» ленинцев с меньшевиками. Впрочем, Красин, скорее всего, воспринял эту информацию как далекую и не относящуюся к нему: об этом говорит то, что больше он (во всяком случае, по данным полиции) не общался ни с кем из «действующих» революционеров. Правда, некоторые авторы в попытках оправдать (или, напротив, обвинить) Красина утверждают, что он до самого 1917 года исполнял тайные поручения Ленина и большевиков. Например, М. Лядов пишет, что в 1912 году, когда Красин снова жил в России, он опять вместе с Камо организовывал «эксы» в Закавказье.

^{Любовь Красина с дочками в Норвегии. 1917 г. [Семейный архив К. д’Астье]}

Неукротимый Камо в 1909 году перебрался из берлинской психиатрической больницы в тифлисскую, откуда через два года бежал. В Париже побывал у Ленина, потом через Турцию вернулся на Кавказ. В его биографиях, например в книге И. Дубинского-Мухадзе в серии «ЖЗЛ», говорится, что после этого он посетил Москву и встретился там с Красиным. В письме Камо, написанном уже позже, в Метехской тюрьме, приводятся слова Никитича: «Ты действительно сумасшедший, если берешься сейчас за экспроприацию!» Далее Камо признается: «Я не послушался и приступил к делу». В сентябре он с товарищами попытался ограбить карету с деньгами на Коджорском шоссе, но неудачно. Сумел уйти, скрывался в Тифлисе, а между делом ездил в Москву и Петербург, но с Красиным больше не встречался — должно быть, обиделся из-за неласкового приема. В январе 1913 года был там же, в Тифлисе, арестован и просидел в тюрьме до самой Февральской революции.

Красин же, забыв и думать про «эксы», занимался своими служебными делами — организацией поставок немецких электротоваров в Москву и Центральную Россию. Всего за год его деятельности эти поставки увеличились на 30 %, и довольное начальство переместило его на еще более высокую должность — генерального управляющего российским филиалом компании. Это случилось осенью 1913 года, вскоре после слияния дочерних компаний «Сименс» и «Шуккерт», когда всю работу филиала требовалось реорганизовать. Для этого Красину предстояло переехать в Петербург, но он смог сделать это только весной, завершив дела в Москве. И он, и Любовь Васильевна были рады переезду: столица всегда нравилась им больше, к тому же работа там открывала новые перспективы, как карьерные, так и финансовые. Сначала Красин по старой привычке снял дачу в Куоккале, недалеко от прежней, но после первой проведенной там зимы решил переехать поближе к городу. В 1915 году семья перебралась в Царское Село, резиденцию двора и аристократии, откуда ее глава ежедневно ездил на работу поездом или на служебном автомобиле — еще одно приятное следствие прогресса. Его зарплата доходила до 150 тысяч рублей в год, и столько же он получал «в безотчетное распоряжение», то есть мог тратить по своему усмотрению. В его подчинении находилось почти четыре тысячи сотрудников компании, а его главными задачами были производство продукции компании и ее реализация на быстро растущем российском рынке.

Людмила Матиас вспоминает: «Я видела дом в Царском Селе, где мы жили, — теперь там находятся офисы местного муниципалитета. Там есть чудесный парк, где мы каждый день гуляли с нашей любимой французской гувернанткой. Летом мы уезжали в окрестности Петербурга, на дачу с большим садом. Это были счастливые времена, и на даче всегда было полно народу. Моя мать была очень гостеприимной, поэтому там жили друзья, родные, а еще гувернантки и учитель. У нас была большая семья, и я помню, как однажды в Финляндии (в Куоккале. — В. Э.), где мы проводили лето, нам пришлось снять целых две дачи, потому что на одной не хватало места». Вероятно, Красин тоже был счастлив — он жил той жизнью, к которой всегда тяготел, и вряд ли мог подумать, что очень скоро она закончится.

* * *

Положение Красина, как и всей компании «Сименс-Шуккерт», драматически изменилось 19 июля (1 августа) 1914 года, когда Россия вступила в войну с Германией и ее союзниками. Русское акционерное общество фирмы «Сименс-Шуккерт» не было ликвидировано, но все работавшие там немецкие специалисты отбыли на родину, что фактически обезглавило компанию. Вдобавок прекратились поставки материалов и комплектующих не только из Германии, но и из других стран Европы, отрезанных линией фронта. В этих условиях Красин оказался, по сути, единственным, от кого зависела работоспособность чрезвычайно важного для страны предприятия — завода динамо-машин на Васильевском острове, который был основным поставщиком электродвигателей, трансформаторов и высоковольтных аппаратов для армии, флота и промышленности.

Ничто не говорит о том, что Красин поддерживал пораженческую политику Ленина с его лозунгом: «Превратим войну империалистическую в войну гражданскую!» Скорее он был близок к Плеханову, который, как и европейские социалисты, ставил интересы национальной обороны выше солидарности трудящихся. По-прежнему критически относясь к царской власти, он оставался патриотом России — можно согласиться с Т. О’Коннором, что он и социализмом заинтересовался потому, что «рассматривал его как средство быстрой индустриализации России». Теперь он тесно сотрудничал с правительством с целью перестройки деятельности предприятий «Сименс-Шуккерта» на военные рельсы. Когда в мае 1915 года русские общественные деятели и промышленники создали Центральный военно-промышленный комитет под руководством А. И. Гучкова, Красин вошел туда одним из первых и взял на себя руководство электротехнической секцией.

Тогда же он начал сотрудничать с Алексеем Ивановичем Путиловым (1866–1940) — одним из самых влиятельных русских промышленников и финансистов. Внучатый племянник легендарного основателя Путиловского завода, создатель и директор крупнейшего в стране Русско-Азиатского банка, он перед войной создал военно-промышленный синдикат, производивший большую часть российских артиллерийских орудий, снарядов, военных кораблей. Оценив деловые способности Красина, Путилов летом 1915 года предложил ему место управляющего пороховым заводом Барановского в Петрограде. Он также включил его в совет директоров своего банка, за что Красин в свою очередь ввел его в правление «Сименс-Шуккерта». В следующем году он стал управляющим еще одного порохового завода — Владимирского, открытого, вопреки названию, не во Владимире, а в Подмосковье, в нынешнем городке Рошаль. В воспоминаниях его жены говорится, что Красин организовал на деньги предприятий, с которыми сотрудничал, несколько военных госпиталей и она с подругами посещала эти госпитали, помогая раненым. Про мужа она пишет: «Каждый день он вставал с рассветом и редко заканчивал работу до полуночи».

Тем не менее разоблачители Красина уверяют, что в эти годы он активно выполнял тайные задания не только партии большевиков, но и германского правительства. Шведский ученый Ханс Бьёркегрен в своей переведенной на русский книге «Скандинавский транзит» (в оригинале «Русская почта») утверждает, что в годы мировой войны Красин создал в Стокгольме контору по закупке у Сименса в Берлине и отправке в Россию машин и оборудования для петроградского завода «Сименс-Шуккерт». Тогда же контрабандой в Россию товаров из Германии и других стран Европы занималась находившаяся в Копенгагене Торгово-экспортная компания, главой которой был известный авантюрист Израиль Гельфанд (Парвус), а исполнительным директором — большевик Яков Ганецкий (Фюрстенберг). В дополнение к этому в Скандинавии была создана подпольная сеть связи между Россий и большевистской эмиграцией, в которой работали такие известные деятели, как А. Коллонтай, А. Шляпников, Н. Бухарин и другие.

В книге, строго документальной, Х. Бьёркегрен не обвиняет Красина в причастности к этой сети, однако не удерживается от странной инвективы в его адрес: якобы кличку Лошадь ему дали из-за пристрастия к тотализатору. Как мы помним, «лошадями» называли нелегальных курьеров «Искры» на Кавказе, отсюда и псевдоним Красина. А в интервью радио «Свобода» автор и вовсе меняет точку зрения: «В Дании, Швеции, Норвегии стали организовывать достаточно сложную сеть контрабанды и подпольной почты между континентом и Россией… В Стокгольме в это время жили такие люди, как Парвус, Ганецкий, Воровский, Красин — просто преступники, контрабандисты».

На таких утверждениях основываются и создатели совсем уж залихватских публикаций и телепередач, например документального фильма «Кто заплатил Ленину? Скрытая история» (2021), якобы снятого на основе архивных документов. Там ничтоже сумняшеся утверждается: «Среди постоянных агентов Парвуса были известные большевики Леонид Красин и Вацлав Воровский, которые одновременно входили в ближний круг Ленина. Красина Парвус устроил в немецкую фирму „Сименс-Шуккерт“ управляющим петроградского филиала… Главной задачей этих фирм явилась прокрутка денег, которые Парвус получал из Германии для партийной кассы большевиков».

Такие заявления, количество которых растет с каждым годом, не учитывают того простого факта, что ни один документ не доказывает участия Красина во всей этой контрабандно-политической активности. Даже дотошный Х. Бьёркегрен не раскопал никаких данных о связях того с Парвусом или Ганецким. Красин действительно организовывал в годы войны поставки товаров из Германии через стокгольмское отделение «Сименс-Шуккерта», но делал это для обеспечения российских предприятий компании, а не в интересах партии. Редкие упоминания Красина (точнее, Никитича) в тогдашней переписке активистов партии говорят о том, что его считали кем угодно, только не надежным товарищем из «ближнего круга» Ленина.

Некоторые разоблачители идут еще дальше: например, немецкий историк Ева Фляйшхауэр в своей объемистой книге «Русская революция: Ленин и Людендорф» вписывает Красина, как и всю большевистскую партию, в громоздкую конструкцию германского шпионажа в России. Без тени сомнения она пишет, что он через шведского банкира Улофа Ашберга «прикрывал денежные потоки из Германии», а также участвовал в «затягивании выполнения государственных заказов и саботаже производства и поставок для фронта». О его тогдашней деятельности сохранилось не так много документов, но все они говорят об обратном — напряженной работе для выполнения оборонного заказа.

^{Прибытие советской делегации в Брест}

Далее Е. Фляйшхауэр сообщает, что Красин «в 1916 г. не побоялся тайно съездить через Швецию в Германию, чтобы лично переговорить с Людендорфом». Генерал Эрих фон Людендорф (1865–1937) был тогда начальником германского Генерального штаба, и, конечно, его тайная встреча с представителем российского ВПК — настоящая сенсация. Корни ее восходят к мемуарам

Г. Соломона, которому сам Красин якобы подробно рассказал о своей поездке в Берлин. По его словам, «крупные промышленники Германии, с тревогой наблюдавшие за тем, как их страна, вылезая из последних сил и возможностей, ведет эту злосчастную войну, пришли к заключению, что надо повлиять на глупого Вильгельма и заставить его <…> предложить противникам почетный для Германии и не позорный для союзников мир».

Далее Красин (или Соломон) в духе авантюрного романа рассказывал, как его с завязанными глазами отвезли в какой-то замок, где произошла его встреча с Людендорфом. Там гость из России будто бы произнес полуторачасовую речь, которую генерал внимательно выслушал и сказал, что, если сочтет нужным, сообщит о ней императору. В своей речи Красин «с цифрами в руках доказывал Людендорфу, что военная мощь Германии неукоснительно тает, тогда как враги ее постепенно, несмотря на потери, все укрепляют свои силы». Касательно организации поездки Соломон пишет, что ее затеяли германские промышленники, которые были «очень высокого мнения о Красине, его эрудиции, его трезвом взгляде на вещи»; связавшись с ним через отделение «Сименс-Шуккерта» в нейтральной Швеции, они предложили ему поехать в Германию. «Эта авантюра, — пишет Соломон, — увлекла Красина. Его самолюбие и дьявольское честолюбие были до крайности возбуждены. Да и приз, в случае удачи авантюры, прекращение человеческой бойни, воистину стоил того, чтобы из-за него рискнуть даже своей головой!» Мемуариста особенно поразило то, что Красин рассказал ему об этой сверхсекретной поездке, хоть и взял с него обещание не разглашать это при его жизни. «А после смерти, — добавил он, — мне все равно».

Перед нами, без сомнения, одна из самых интригующих загадок биографии Красина. Могла ли эта фантастическая поездка состояться на самом деле? Против этого говорит то, что за все прошедшие с тех пор годы о ней не стало известно историкам, как и то, что об этом не узнали агенты русской разведки, обязанные следить за перемещениями столь важной персоны, как член ВПК и директор целого ряда оборонных заводов. Обращает на себя внимание также то, что, когда Красин в самом деле встретился с Людендорфом в 1918 году, оба вели себя так, будто никогда прежде не общались. Более того, некоторые детали той встречи дословно повторяют рассказ Соломона — например, то, что речь Красина продолжалась полтора часа, что Людендорф отказался пожимать руку собеседнику и не предложил ему сесть. Возникает впечатление, что Георгий Александрович, сочиняя свои мемуары много лет спустя, просто перепутал дату и Красин рассказывал ему о своей встрече с генералом двумя годами позже. Но даже если допустить, что он и в самом деле встречался в разгар войны с главой армии противника, то он делал это не как немецкий агент (как почему-то считает Е. Фляйшхауэр), а как русский патриот — тем более из благородных побуждений, желая добиться прекращения войны.

В остальном 1916 год прошел для Красина и его семьи без значительных событий. Самым, пожалуй, заметным стала покупка им большого участка земли недалеко от Луги, где находились залежи сланцев. По воспоминаниям Соломона, «он лелеял мечту о разработке этих залежей, изучал вопрос, производил пробные исследования (бурение и снимание пластов), посвящая и меня во все свои расчеты. В этот период его увлечения сланцами с ним нельзя было говорить ни о чем другом». Он уже спланировал в будущем имении дома для себя, Германа и других близких, включая Соломона, мечтая, «что мы образуем свой поселок, где будем коротать нашу старость», — это было за несколько дней до Февральской революции… В «обуржуивании» своего друга Георгий Александрович обвинял его жену, с которой Красин в 1915 году официально оформил отношения: «Женщина безусловно ничтожная, но хитрая, она по-женски правильно нашла слабые места в его характере и умела на них играть, заставляя Леонида, в сущности, плясать под свою дудку».

^{Лев Троцкий в 1918 г.}

Положение на фронте между тем продолжало ухудшаться, производство, несмотря на усилия ВПК, все больше буксовало, в народе росло недовольство. Как и многие, Красин одобрял убийство Распутина, избавившее страну от «зловещего влияния» сибирского «старца», но в целом его отношение к происходящему становилось все более пессимистическим. Не веря в способность власти удержать ситуацию под контролем, он в то же время отрицательно относился к революции и революционным партиям, включая большевиков. Тот же Соломон вспоминает, как кто-то из знакомых привлек его к сбору помощи бедствующему в эмиграции Ленину и он пришел с этой просьбой к Красину. Тот отнесся к просьбе «грубо-отрицательно, вспомнив при этом все свои личные счеты с Лениным». Но потом все-таки «вынул из своего „жирного“ бумажника десять рублей и протянул их мне. Это было так неприлично! Я отклонил эту лепту, причем Красин с нескрываемым удовольствием положил ассигнации обратно в свой бумажник».

Эта сцена плохо вяжется с образом человека, щедро жертвующего деньги на госпитали, но следует помнить, что Красин был довольно злопамятен — это показывают его отношения с Литвиновым, Чичериным и другими деятелями. Он был готов забыть обиды ради дела, но, похоже, в самом конце существования старой России общих дел с Лениным иметь не собирался.

При всей своей информированности Красин, как и большинство жителей империи, был застигнут Февральской революцией врасплох. О начавшихся 21 февраля беспорядках в Петрограде он узнал на следующий день: толпа громила хлебные лавки, взбудораженная слухами о введении карточек. К лозунгу «Хлеба!» очень скоро присоединились другие — «Долой войну!» и «Долой царя!». 25 февраля Николай II, находившийся на фронте, приказал командующему столичным гарнизоном генералу Хабалову решительно подавить беспорядки. На другой день войска начали расстреливать демонстрантов, однако многие солдаты отказывались выполнять приказ, а некоторые переходили на сторону народа. 27 февраля большая часть гарнизона восстала, и наскоро созданный Временный комитет Государственной думы объявил себя новым правительством страны. Тогда же думскими социалистами был создан Петроградский совет рабочих и солдатских депутатов, также претендовавший на власть.

^{Гостиница «Метрополь», где жил Красин в 1918–1923 гг.}

Утром предыдущего дня Красин, собираясь на работу, обнаружил, что поезда из Царского Села в столицу не ходят. Любовь Красина вспоминает: «Несколько дней мы были совершенно отрезаны от происходящего. Мой муж все это время сохранял спокойствие и серьезность. Что бы он ни думал, он говорил очень мало и оставался спокойным, чтобы не увеличивать царящую вокруг него тревогу». Где-то вдалеке слышалась стрельба, а через пару дней в центре города толпа солдат разгромила винные склады. «Вино и спирт, — пишет Любовь Васильевна, — текли разноцветными струйками по улице, и некоторые вставали на четвереньки, чтобы утолить жажду алкоголем из грязной канавы. Это было отталкивающее зрелище, много говорящее тем из нас, кто помнил историю Французской революции».

Второго марта было создано Временное правительство, и положение в столице постепенно нормализовалось. Вскоре жена Красина с дочками отправилась в город на балет. Людмила Матиас рассказывала: «Помню, что улицы были почти пусты, а на одной из них лежали две мертвые лошади, что показалось нам очень странным. Вывески на лавках были сбиты, потому что там было написано: „С разрешения Его императорского величества“, а наверху нарисованы двуглавые имперские орлы. „Это революция“, — сказали нам. Моя сестра Катя, которой было тогда восемь, была очень недовольна: „Я хотела, когда вырасту, блистать в высшем обществе, а теперь никакого общества не будет“». Маленькая Катя понимала ситуацию гораздо лучше, чем многие взрослые, которые бурно радовались наступившей свободе.

Красин не радовался — приехавший к нему Соломон застал его в унынии: «Он с каким-то озлоблением и нехорошей иронией говорил о революции, издевался над всем и вся, брюзжал… — Нет, Жоржик, ты подумай только, — жаловался он, — ведь у меня, у старого революционера с громадным активом, мои рабочие реквизировали автомобиль! И как подло они это сделали! Я выхожу из правления… мой автомобиль стоит у подъезда… иду к нему и вдруг вижу около него кучку рабочих с нашего завода, которые горячо препираются о чем-то с моим шофером… Спрашиваю, в чем дело? Рабочие сперва заминаются, а потом, вдруг набравшись смелости, говорят: „Мы постановили реквизировать вашу машину для надобностей революции!“ Я замкнулся в себя и молчал, но мой шофер продолжал препираться, доказывая рабочим, что я-де известный старый революционер, что мне автомобиль тоже нужен для революционной работы… Тут рабочие начали издеваться, свистать, улюлюкать… Словом, я велел шоферу сойти с машины и передать ее „товарищам“ (это слово он произнес с презрением), а сам должен был пешком тащиться на Царскосельский вокзал, ибо извозчиков не было… Вот тебе справедливость!»

И все же он не утратил прежней энергии — предвидя дальнейший развал, стремился спасти то, что еще можно. После революции он возобновил сотрудничество с Горьким, с которым снова встретился в Куоккале летом 1915-го (они жили на соседних дачах). Теперь писатель убедил его возглавить экспертную комиссию при Петроградском Совете, которая должна была взять на учет и охранять объекты, имеющие художественную и историческую ценность. Фактически эта комиссия так и не заработала, да у нее и не было возможностей спасти памятники старины от вандализма «революционных масс». Не слишком успешным было и другое начинание — Ассоциация содействия развитию и распространению прикладных наук, которая должна была направлять часть доходов промышленных предприятий (прежде всего подведомственных ВПК) на финансирование научно-технических исследований. Однако этих доходов становилось все меньше: рабочие постоянно бастовали, из-за коллапса транспорта почти прекратились поставки сырья на предприятия, которые чаще простаивали, чем работали. Типичной была судьба завода компании «Сименс-Шуккерт» на Московской заставе: число рабочих там в течение 1917 года сократилось втрое, а производство продукции в 25 раз. В итоге по распоряжению Красина завод законсервировали, а его оборудование передали заводу динамо-машин на Васильевском острове.

Красин и Горький все же смогли осуществить одно совместное предприятие — возобновили газету «Новая жизнь». Пользуясь своими связями, Леонид Борисович добыл для нее печатную машину из одной закрытой типографии, а Алексей Максимович собрал по подписке крупную сумму (ему помогала Мария Андреева, с которой он дружил, но уже не жил — последние годы бывшая революционерка числилась любовницей шефа жандармов генерала Джунковского). Первый номер газеты, в которой Красин стал управляющим делами, вышел 18 апреля, и вскоре она стала одной из самых популярных в столице. В те же дни Красин довольно неожиданно получил приглашение встретиться с Лениным — вождь большевиков вернулся в Россию 3 апреля и был триумфально встречен сторонниками на Финляндском вокзале. Вскоре после этого он попросил Авеля Енукидзе, оставшегося его преданным сторонником, устроить его встречу с Красиным, которая состоялась в конце апреля, а за ней последовала и вторая.

^{Генерал Людендорф, с которым Красин встретился в 1918 г.}

Авель Енукидзе вспоминает: «Два раза Владимир Ильич в моем сопровождении имел свидания с Леонидом Борисовичем, которые несколько часов длились, и оба этих свидания не привели тогда ни к каким тесным связям между ними, но чрезвычайно много устранили того, что накопилось за 3–4 года разрыва. <…> Оба раза свидания происходили в канцелярии завода Барановского около Большого проспекта. Мы сидели, Ленин обыкновенно лежал на кушетке». О содержании бесед Енукидзе ничего не сообщает, но можно предположить, что Ленин уговаривал Красина присоединиться к большевикам, а тот отказывался, поскольку понимал, что это требует от него полного подчинения ленинскому авторитету. Он все еще не забыл свою обиду и, по словам Соломона, называл Ильича маньяком и жалким демагогом, которого следовало «пристрелить, как бешеную собаку». Ленин был куда прагматичнее; для него отношение к человеку всецело определялось полезностью последнего для дела революции.

^{Советский дипломат Адольф Иоффе}

Несмотря ни на что, их встречи не прошли даром — в полном соответствии со словами Енукидзе, они помогли снять недосказанность в отношениях двух старых товарищей по партии. Не вполне понятно, почему он говорит о четырех годах разрыва между ними, когда, по всем данным, прошло около восьми лет, — возможно, отсчет ведется с 1912 года, которым сам Красин датировал свой отход от партийных дел.

* * *

Агрессивная политика большевиков, которые изначально были настроены на захват власти и избегали сотрудничества с другими партиями, включая даже меньшевиков, вызвала отторжение Красина. Он продолжал сотрудничать с Временным правительством, став членом Особого совещания по топливу (Осотоп), призванного наладить снабжение топливом столицы и других крупных городов. Попутно он поддерживал работоспособность управляемых им заводов, а заодно решал свои коммерческие дела. Об одном из них напоминает в мемуарах уже известный нам красинский недоброжелатель П. Козьмин: «В 17 г. известный земец, инж. Пальчинский, обвинял Красина в том, что он, зная об открытых горючих сланцах в Сев. области (это было секретом „Осотопа“), сообщил об этом своему брату Герману, который якобы заарендовал за гроши всю сланцевую площадь у крестьян и помещиков для эксплуатации недр». Вероятно, эта земля находилась недалеко от красинского имения под Лугой, которое таким образом значительно увеличивалось в размерах. Герман в те годы и позже был (как и Классон) энтузиастом использования сланцев и торфа для отопления и консультировал брата по этому поводу.

Тогда же Леонид Борисович принял другую меру предосторожности — вывез из страны свою семью. Его жена пишет: «Муж пытался убедить меня покинуть Россию и пожить какое-то время за границей вместе с детьми. Он обещал, что осенью, если сможет, приедет в Норвегию повидать нас. Конечно, мне пришлось согласиться, хоть и с тяжелым сердцем». В начале июня Любовь Васильевна с тремя дочками, неизменной Лялей и гувернанткой мадам Лочмо отправилась на поезде в Осло — столицу недавно созданного Норвежского королевства. Красин проводил их на вокзале, всячески успокаивая и повторяя, что они уезжают ненадолго, что жизнь в России наверняка скоро наладится. Они обосновались в маленьком городке Ваксенкаллен недалеко от столицы, куда каждые несколько дней приходили письма от главы семьи. Эта переписка, длившаяся до конца жизни Красина, дает лучшее представление о его истинных мыслях и чувствах, о том, что его по-настоящему волновало. Первая жена, хотя любовь к ней со временем прошла, осталась для него близким человеком, которому можно сказать то, что он избегал — а в советское время и опасался — говорить другим.

Первое письмо было отправлено 13 июня, когда поезд с его близкими еще ехал по Швеции: «Милый мой Любан и родные детки! Как скучно и пусто стало у нас с вашим отъездом. Весь дом и Царское стали иными. Иногда по инерции торопишься окончить какое-либо дело, чтобы поскорее попасть на вокзал, но потом вспомнишь — торопиться некуда, и защемит на сердце». Постепенно в письмах все больше говорилось о политике — то, что раньше обсуждалось по вечерам на кухне. 29 июня он пишет: «Целый ряд предприятий на краю финансового краха, а расчеты на государственную поддержку при современном состоянии финансов более чем проблематичны… Пока эта проклятая война не окончится, все наши внутренние дела остаются под знаком вопроса».

В письме от 11 июля описываются обстоятельства мятежа, устроенного большевиками 3–4 июля. Красин не жалеет критики в адрес бывших товарищей: «Большей организационной беспомощности и убожества, отсутствия намека на какую-либо осознанную и поставленную себе цель трудно себе представить. <…> Несчастные „массы“, в лице главным образом солдат и некоторого процента хулиганья, совершенно бессмысленно толкались два дня по улицам, стреляя с перепуга друг в друга». По иронии судьбы человек, которого сегодня подозревают в шпионаже на немцев, тогда обвинял в этом сторонников Ленина: «Совпадение всей этой истории с наступлением немцев на фронте слишком явное, чтобы могло оставаться сомнение, кто настоящий виновник и организатор мятежа». Но главную опасность он видел не в большевиках и не в немцах, а в развале экономики, идущем, по его мнению, от «неорганизованности, неумения приспособиться к новым обстоятельствам, из-за этой атмосферы неуверенности, испуга, возбуждения, всеобщей сумятицы».

Нового премьера Временного правительства Керенского называли «главноуговаривающим», и ту же роль играл Красин на предприятиях, которыми он управлял. Цены постоянно росли, деньги обесценивались, рабочие требовали повышения зарплаты, управляющий приезжал к ним и уговаривал потерпеть еще немного. У него оставалась еще надежда на военную победу, и жена писала, явно с его слов: «Вместе с многими социалистами из разных партий, как и многими большевиками, он хотел, чтобы Россия победила в войне — во-первых, по причине патриотизма, присущего каждому человеку, во-вторых, оттого, что победа германского империализма отбросила бы мир назад, к долгому периоду реакции».

Отправляя семью за границу, он рассчитывал, что осенью дочки смогут вернуться в Петроград и пойти в школу, но эта надежда становилась все более иллюзорной. Появилась мысль перевезти их в более близкую и густонаселенную (в том числе и русскими) Швецию, где у них появился бы хоть какой-то круг общения. Это случилось в начале августа, когда он смог ненадолго выехать в Норвегию и помочь семье с переездом в арендованный им домик на окраине Стокгольма. Вскоре после его возвращения начался так называемый «корниловский мятеж»: несколько генералов, включая главнокомандующего Корнилова, подняли свои части против правительства, требуя наведения порядка и восстановления дисциплины на фронте и в тылу. Устрашенное правительство Керенского обратилась за поддержкой к еще недавно преследуемым большевикам и вместе с ними сумело уговорить мятежников сдаться.

После этого влияние ленинцев резко выросло, и их решительность на фоне импотенции «временной» власти убедила многих в том, что переход власти к большевикам будет меньшим злом. Входил ли Красин в число этих многих? Его письма того периода не сохранились (или их просто не было), но в мемуарах Любови Красиной остался пересказ его выступления перед бастующими рабочими одного из заводов. Он говорил: «Первым делом мы должны ради нас самих и ради нашей страны подготовить и организовать рост производства. Если нам не удастся это сделать… то страна столкнется с ситуацией, куда худшей, чем обычный экономический кризис — это будет кризис власти с приходом Бог знает какого правительства». Под последним Красин явно имел в виду большевиков: насмотревшись в эмиграции на их фанатизм, узость мышления и нежелание слушать оппонентов, он не ждал от их прихода к власти ничего хорошего.

При всей любви к России он начал подумывать об отъезде вслед за семьей в какую-нибудь европейскую страну, а может, даже в Америку — уж там бы его инженерные способности наверняка пригодились. Пока же в начале октября он снова едет в Швецию, но уже через несколько дней его телеграммой вызывают обратно — на Владимирском заводе забастовали рабочие, и без «главноуговаривающего» оборонный заказ окажется под угрозой. Приехав в столицу, он пишет родным: «Питер поражает прежде всего, конечно, грязью и затем какой-то отрешенностью, запустением, жалкой выморочностью… Улицы заметно опустели: не то убыло жителя (статистика будто бы говорит противное), не то он сидит дома из-за бесцельности покидать жилье (веселого все равно ничего не увидит) или из-за отсутствия средств передвижения и даже калош. Меньше стало даже солдат, хотя все еще предостаточно, и идиотские физиономии плюющих семечками „революционеров“ по-прежнему украшают пейзаж».

Этот безрадостный пейзаж как бы предваряет картину большевистского переворота, о котором Красин сообщает в следующем письме от 1 ноября. Пересказав события в столице, он пишет, что большевики, захватив власть, оказались в полном вакууме и вся надежда — на создание правительства из всех социалистических партий. Тут же — первые нотки одобрения в адрес ленинцев: «О красногвардейцах (рабочих) вообще хорошо отзываются. Они основательно дерутся и соблюдают полный революционный порядок». Впервые упоминается и про возможность возвращения к государственным делам: «Если состоится всеобщий левый блок и последует такое приглашение, отказаться будет совершенным дезертирством». Далее следует пророческое: «Ты, маманя, не унывай, если даже узнаешь, что меня в министры пригласят». Но уверенности ни в чем нет, и тут же снова говорится о возможности эмиграции: «Я, пожалуй, пойду спасать отечество, с тем чтобы, когда дадут по шее (а это сейчас делается очень быстро), уже не возвращаться к делам, а махнуть прямо к вам совсем».

Почта тогда не работала, письма Красин отправлял с оказией и 7 ноября успел дописать продолжение: «Б[ольшеви]ки, разбив Керенского и завладев Москвой, не идут ни на какие соглашения, жарят себе ежедневно декреты, работа же всякая останавливается, транспорт, продовольствие гибнут, армии на фронтах начинают умирать с голода. <…> Соглашение теперь — это уже последняя надежда на спасение революции». И тут же, верный себе, обсуждает план поставки в Швецию 60 тысяч литров вина с петроградских складов (в России сухой закон, продавать спиртное нельзя). Успев при этом лягнуть «красу и гордость революции», которая по пути «может, пожалуй, перелить вино прежде времени в другие желудки». Следует сказать, что экспорт российских винных запасов не был инициативой Красина — его продвигали находившиеся тогда в Стокгольме Соломон и Воровский, а согласие на это дал сам Ленин, отчаянно искавший хоть какой-то источник для пополнения пустой казны. Этот план так и не был осуществлен, но стал одним из первых опытов сотрудничества Красина с большевистской властью.

В те же дни имел место примечательный эпизод, о котором пишет упоминавшийся уже большевик Петр Козьмин: «Между 5 и 10 нояб. ст. стиля 1917 г. я по поручению Ленина и Троцкого пошел (якобы по своей инициативе) звать Красина работать в Смольный. В кабинете Красина я застал рабочих заводов Сименс-Шуккерта. Рабочие требовали повышения зарплаты и оплаты забастовочного времени. Красин убеждал, что он не может, что это будет крах заводов и что, наконец, он не хозяин, а надо снестись с Берлином, что невозможно и т. д. Когда рабочие ушли, раздраженные и недовольные, Красин обратился ко мне со словами:

— Видели вы таких идиотов? Что я им — должен читать лекции по социализму?

— Бросьте вы эту канитель, — сказал я, — идемте работать в Смольный!

— Да вы с ума сошли?! Неужели вы там? Разве ж это социализм? Это же хулиганство! Грабеж теплых вещей — гнусная вещь! Серьезно вам советую бросать эту игру, уходите из Смольного. Через 1,5–2 недели будет кровавый крах…

Я передал об этом буквально Владимиру Ильичу, который с раздражением и разочарованием сказал:

— Ах, он… (какое-то культурное ругательство). Скажите же ему, что заберем у него все теплые вещи!»

По примечанию Козьмина, Красину хотели предложить еще не созданный Наркомат промышленности. При всем своем недовольстве его поведением Ленин понимал, что Красин как опытный организатор промышленности и одновременно старый революционер просто необходим большевикам, для которых кадровый голод был одной из главных проблем. Поэтому очень скоро он снова предложил Красину встретиться — об этом пишет

Т. О’Коннор, взявший информацию из давней диссертации некоего У. П. Морзе; другие источники об этой встрече ничего не сообщают. А вот Морзе даже знает, о чем говорили собеседники: Ленин соблазнял Красина возможностью войти в правительство и сыграть решающую роль в экономической реконструкции страны, а тот отказался, хоть и испытывал соблазн «получить широкие полномочия в деле строительства нового экономического и социального порядка».

Скорее всего, встреча с Лениным (или, может быть, Троцким) в самом деле состоялась, поскольку Красин изложил ее содержание в письме жене от 8 декабря: «Я с самого начала заявил им, что во многом не разделяю их принципиальной точки зрения, тактику считаю самоубийственной, и даже за чисто организационную работу, напр[имер], по м[инистерст] ву промышл[енности] и торг[овли] или по демобилизации не могу взяться, пока изменение внутреннеполитической обстановки не создаст базы для более или менее дружной работы всех демократических элементов». Несмотря на отказ, он все настойчивее размышляет о возможности занять пост в правительстве: «Если Учредительное собрание образует общесоциалистический кабинет и мне будет предложено войти туда в качестве м[инист] ра торг[овли] и промышл[енности], отказ будет почти невозможен прежде всего потому, что я сам чувствовал бы себя в положении дезертира». Перспектива власти манит, и неприятие большевиков незаметно переходит в осуждение их противников, которые занимаются саботажем и толкают страну «в пропасть голода, обнищания и анархии». Понемногу уговоры и обещания делали свое дело — прав был Ленин, когда говорил товарищам: «Красина надо уламывать, как красную девицу».

Пессимизм вновь сменяется надеждой: еще недавно он буквально выталкивал жену с дочками из России, а теперь не хотел, чтобы ее старшие дети (Владимир, Нина и Андрей) следовали тем же путем: «Как бы ни была трудна жизнь здесь, вряд ли им стоит бросать Россию в годы, когда складываются и миросозерцание, и личные связи, и отношения. <…> Я считаю, что до более или менее сносных спокойных времен остается никак не менее 3, а м[ожет] [быть], и 5 лет (предсказано совершенно точно. — В. Э.). Такого периода из жизни больших детей нельзя взять без риска порвать связи с Россией». Правда, в итоге все трое все же уехали за рубеж, причем с его помощью. Он так и не научился навязывать другим свою волю и представления, поэтому, хоть и был «укушен властью», никогда не смог бы стать вождем. «Главноуговаривающий» из него получился, «главнозаставляющий» — нет, для этого у большевиков были другие люди.

* * *

Водоразделом в отношениях Красина с новой властью стали переговоры о мире с Германией. На следующий день после переворота 25 октября был принят Декрет о мире, предложивший всем воюющим странам завершить войну немедленно, «без аннексий и контрибуций». Восьмого ноября наркоминдел Лев Троцкий сообщил союзным державам, что Россия намеревается заключить сепаратный мир (что вызвало их решительный протест), а 19 ноября советская делегация во главе с замом Троцкого Адольфом Иоффе прибыла на переговоры в Брест-Литовск, к тому времени захваченный немцами. Второго декабря стороны подписали перемирие на 28 дней, а 22-го в том же Бресте начались переговоры о постоянном мире. Немецкие генералы с подачи Людендорфа настаивали на громадных территориальных уступках — Польша, Прибалтика, часть Белоруссии, — после чего Иоффе уехал за инструкциями в Петроград и его в качестве главы делегации сменил сам Троцкий.

Он давно знал Красина и недолюбливал за «идейную нестойкость», но, как и Ленин, высоко ценил его деловые качества, поэтому перед отъездом в Брест попросил его принять участие в переговорах в качестве советника. Красин принял предложение, впервые согласившись сотрудничать с Советской властью. О причинах этого он 28 декабря написал жене: «У народных комиссаров, разумеется, нет людей, понимающих что-либо в этой области, и вот они обратились ко мне, прося помочь им при этой части переговоров в качестве эксперта-консультанта. Мне, уже отклонявшему многократно предложения войти к ним в работу, трудно было отклонить в данном случае, когда требовались лишь мои специальные знания и когда оставлять этих политиков и литературоведов одних значило бы, может быть, допустить ошибки и промахи, могущие больно отразиться и на русской промышленности, и на русских рабочих и крестьянах».

По некоторым данным, он еще 1 декабря стал консультантом электротехнического отдела ВСНХ, но это была малозначащая должность «на общественных началах». На брестских переговорах он тоже был консультантом, однако надеялся сыграть достаточно важную роль в отстаивании интересов своей страны. Надежды не оправдались, поскольку в условиях распада русской армии Ленин возложил на Троцкого одну задачу — максимально затянуть переговоры, пока в Германии не начнется революция (что было не так уж невероятно, учитывая громадную усталость от войны и приближение голода). Осознав это, немецкие представители потребовали немедленного заключения мира на их условиях, и Троцкий 6 января увез эти предложения в Петроград. За день до этого там было разогнано проработавшее всего день Учредительное собрание, на которое Красин, как и многие противники большевистской диктатуры, возлагал немало надежд. Однако он не отказался участвовать в переговорах и не порвал с большевиками. В конце концов, Брест стал для него полезной школой, заложившей основы той дипломатической работы, которой он занимался до конца жизни.

По-прежнему отделяя себя от большевиков, он не проявил особого интереса к острой борьбе, развернувшейся в партии вокруг условий мира. Против них выступили «левые коммунисты», предлагавшие немедленно объявить «революционную войну» буржуазии всех стран. Ленин, выступая 8 января на заседании ЦК, назвал будущий мир «похабным», но предупредил, что отказ от него равносилен гибели революции. Участники совещания его не поддержали и на новом заседании 11 января проголосовали за компромиссную формулу Троцкого: «Войну прекратить, но мир не заключать». Это предложение, одобренное Чрезвычайным съездом Советов, Троцкий 28 января передал немецкой делегации. Вскоре в Советской России был принят новый календарь, 1 февраля превратилось в 14-е, а 18 февраля германская армия, обвинив Троцкого в отказе от подписания мира, перешла в наступление. Вопреки советской мифологии, красные отряды не смогли оказать эффективного сопротивления интервентам, которые быстро продвинулись на 200–300 километров и угрожали Петрограду. 22 февраля Троцкий ушел с поста наркома, а на следующий день Ленин на очередном заседании ЦК смог, угрожая отставкой, продавить немедленное заключение мира на любых условиях.

Советская делегация, покинувшая Брест в конце января, вернулась туда 1 марта и согласовала условия мира — еще более «похабного», чем первоначальный. Он был одобрен VII чрезвычайным съездом РСДРП(б) и подписан 16 марта. Красин при этом не присутствовал — еще в середине февраля он уехал в Швецию к семье, что, вероятно, было обещано ему за участие в переговорах. Там он, по словам жены, сделал примечательное заявление: «Я еще молод, активен и нахожусь в добром здравии… и обязан помогать моей стране всем, чем только могу. Я просто не могу стоять, опустив руки, когда Россия погибает от холода и голода. Все транспортные средства находятся в разрухе, все фабрики простаивают. Все это уничтожено в революцию. Теперь приходит время восстановления; если мы промедлим еще немного, будет поздно. Старая Россия больше не существует, но мы должны построить новую. И ты, маманя, должна смириться; я не могу взять тебя с собой, поскольку не в состоянии обеспечить тебя едой и топливом».

В переводе на английский и обратно смысл сказанного наверняка пострадал, но красинские интонации узнаются. Раньше многих (хотя далеко не сразу) он осознал, что власть большевиков пришла надолго, и воспринял ее не как катастрофу, а как возможность. В полном соответствии с теорией Э. Кюблер-Росс, за отрицанием и гневом пришла стадия торга — услуги власти в обмен на благодеяния с ее стороны. По словам Соломона, накануне брестских переговоров Красин просил его похлопотать о своем назначении послом в Берлин: «Право, более подходящего посла им не найти… в Германии меня все знают и ценят… Словом, ты можешь смело выставить мою кандидатуру». Возможно, назначение Красина действительно обсуждалось, но большевики еще не были уверены в его надежности, и послом в марте 1918-го был назначен Иоффе.

Пребывание Красина в Швеции предваряло визит туда советской делегации во главе с членом ЦК Львом Каменевым. Принято считать, что эти события как-то связаны, что он как-то готовил этот визит или даже тайно прощупывал настроения шведской элиты в отношении Советов. Такое могло быть: по сведениям жены, он был знаком с влиятельными шведскими социал-демократами и за две недели в Стокгольме вполне мог встретиться с ними и объяснить, что происходит в России (хотя его слова могли оказаться не слишком лестными в отношении большевиков). При этом он не принимал участия в самих переговорах, которые свелись к ознакомлению шведов (и дипломатов других стран) с утопическими «мирными предложениями» большевиков. Членам делегации все же удалось встретиться (не благодаря ли Красину?) с представителями шведского бизнеса, что имело положительный эффект. Когда другие западные страны подвергли большевистский режим блокаде, шведы приехали в Москву и 2 мая подписали договор о поставке в Россию сельскохозяйственного оборудования на 2250 тысяч крон.

Независимо от того, помогал ли Красин неопытным советским дипломатам, проверку он прошел и был принят в круг советской элиты. В доказательство этого ему выдали партийный билет, причем с уникально долгим стажем, начинавшимся с 1893 года.

А в первых числах марта ему предложили вместе с Советским правительством перебраться в Москву, объявленную новой столицей. Хотя немецкое наступление остановилось, Петроград, ставший вдруг приграничным городом, постоянно находился под угрозой извне, да и его имперский облик не соответствовал представлениям о советской столице. Вероятно, Красин был среди пассажиров литерного поезда, который в ночь с 10 на 11 марта в глубокой тайне перевез в Москву все большевистское руководство. В Петрограде ему было нечего больше делать — заводы «Сименс-Шуккерта» и Барановского, которыми он управлял, были национализированы, к тому же производство на них фактически остановилось. Семья была за границей, братья Герман и Борис, как и сестра Софья, жили в той же Москве.

На новом месте проявилось зарождающееся расслоение советской «номенклатуры» (тогда это слово еще не употреблялось). Члены Совнаркома и ЦК партии во главе с Лениным получили квартиры в Кремле, а приезжие рангом поменьше поселились в гостинице «Метрополь». Номер там на правах консультанта ВСНХ получил и Красин — сначала однокомнатный, на пятом этаже, потом двухкомнатный, на седьмом. Навестивший его годом позже пасынок Владимир вспоминает, что он должен был подниматься и спускаться пешком, поскольку лифты не работали. Правда, в гостинице, в отличие от большинства московских домов, были телефон и водопровод. На работу и в другие места Красина возил служебный автомобиль: передвигаться по московским улицам тогда было не только некомфортно, но и небезопасно. Во всяком случае, в «буржуйской» одежде: Кудрей пишет, что его отчим по привычке носил зимой пальто с меховым воротником и перчатки, а летом — сшитый на заказ костюм.

С чужих слов о его московской жизни писала Любовь Красина: «Рано утром он спешил на работу из бывшего отеля „Метрополь“, легко узнаваемый издалека по высокой, прямой фигуре и целеустремленной походке; он всегда носил с собой толстый портфель, набитый бумагами, и на работе, в неуютном, бедно обставленном кабинете, перекусывал черным хлебом и икрой плюс непременный самовар с чаем. Мне говорили, что он погрузился в дела и спит всего по пять-шесть часов. Временами он проводил за работой по нескольку дней, не выходя из здания. В начале 1919 года Красина навестила приемная дочь (Нина Окс. — В. Э.). Она увидела его сидящим в кабинете в меховой шубе и шапке, поскольку стояли сильные морозы и не было топлива, чтобы затопить печь».

Не успев еще обжиться в Москве, Красин получил от Ленина новое задание. После подписания Брестского мира между сторонами остались неурегулированные вопросы; кроме того, они периодически обвиняли друг друга в нарушении демаркационной линии. Главным предметом спора, как водится, была Украина, формально независимая, но оккупированная немецкими войсками. Немцы с радостью бросились вывозить оттуда хлеб и другие продукты, а когда украинская Центральная рада стала противиться этому, свергли ее и посадили в Киеве своего ставленника — гетмана Скоропадского. Против украинских и немецких частей сражались повстанцы, среди которых было немало большевиков; обвиняя Москву в их поддержке, кайзеровское правительство постоянно угрожало возобновить наступление. Одновременно оно пыталось наладить отношения с большевиками, все еще считая их власть наилучшим для себя вариантом. 23 апреля в Берлин выехал Иоффе, а в Москву — немецкий посол граф Мирбах. На 15 мая были намечены переговоры об экономическом и финансовом сотрудничестве двух стран в Берлине. Красину предложили в них участвовать, но сначала он попросил, как и в прошлый раз, отпустить его к семье в Швецию.

Двадцать первого мая он впервые с начала войны посетил немецкую столицу и был шокирован: «Берлин на меня произвел ошеломляющее впечатление в смысле упадка, мерзости и запустения! Невероятно, чтобы такой блестевший чистотой, светом, порядком город мог до такой степени упасть. <…> Все люди выглядят какими-то нищими, сброшенными (так в тексте. — В. Э.), с унылыми лицами, много в трауре. Улицы опустели на две трети против довоенного времени. Вообще, мое впечатление такое, что Берлин больше пал и опустился, чем Петербург и Москва». Переговоры начались в тревожной обстановке: фактически нарушив условия мира, немецкие войска захватили Крым, взяли Ростов и угрожали Баку, где были сосредоточены запасы нефти. В письме жене Красин сообщал: «Когда меня Гёрц повел по разным знатным немцам, я открыл словесную с ними драку и в очень определенной форме доказывал им всю глупость политики их военщины». Со своими бывшими начальниками Г. Гёрцем и В. фон Сименсом он нашел взаимопонимание довольно быстро — они согласились получить за свои российские предприятия компенсацию вместо того, чтобы «брать дело при таком развале».

Довольно быстро Красин выдвинулся в переговорах на первый план: он встречался с чиновниками и депутатами рейхстага, доказывая им, что военное давление на Россию бесполезно и торговля принесет немцам куда больше выгоды. В том же письме 25 мая он сообщил жене по секрету, что встретится с «самим Лудендорфом», «у которого видимо все нити в руках». Эта встреча состоялась 8 июня в штаб-квартире генерала в бельгийском городе Спа, и тем же вечером Красин отправил отчет о ней Ленину через дипкурьера. Начал он с главного: «Самое значительное, быть может, не содержание разговора, а самый факт свидания: в самый разгар боев на Западе <…> генерал тратит 3 часа времени на разговор с неофициальным представителем полупризнаваемого правительства. Это, пожалуй, наиболее убедительное доказательство, что известный компромисс, — какой и надолго ли, другой вопрос, — является сейчас с Россией желательным». Подробно пересказав свой разговор с Людендорфом, он делает вывод: «Немцы хотят попробовать завязать с нами деловые отношения и в меру успешности этой политики оставят нас более или менее в покое».

О том же он пишет 10 июня жене, сообщая, что Людендорф «мало похож на портретах», что он не подал ему руки и говорил любезно, «как щедринский волк»: «Вкратце резюмируя речь его, надо ожидать, что если в России наладится кое-какой порядок и Германия сможет получать оттуда нужное ей сырье, то, вероятно, дальнейшего наступления не последует». Всё говорит о том, что до этого он с генералом не встречался и сообщение Соломона об их беседе в 1916 году, вокруг которого накручено немало конспирологических версий, не внушает никакого доверия. Конечно, важнее не это, а то, что разговор с представителем большевистской власти убедил Людендорфа в том, что война с Советской Россией будет ошибкой. В том же его убеждали немецкие промышленники и дипломаты, говорившие, что с русскими лучше торговать, чем воевать. В этот раз Красину действительно удалось прекратить «человеческую бойню» — 17 июня немецкое наступление было остановлено и стороны договорились о прекращении огня.

Сразу после этого Красин начал переговоры с компанией крупнейшего немецкого промышленника, «хозяина Рура» Гуго Стиннеса о поставке в Россию угля в обмен на металлолом, лен, пеньку и другое сырье. Переговоры шли долго и трудно, но первые результаты подоспели еще до их окончания. Увидев, что Стиннес собирается договориться с русскими, его конкуренты начали предпринимать усилия в том же направлении: эту тактику Красин с успехом применял и позже. Тем временем экономическая комиссия на переговорах завершила работу, и Иоффе перевел своего главного помощника в политическую, которая занималась урегулированием противоречий в отношениях двух стран. Суть ее работы Красин 26 июня пытался разъяснить в письме дочкам: «Немецкое правительство, ограбив целый ряд русских городов и деревень, хочет теперь еще заставить Россию платить по всяким старым и новым долгам, хочет дешево купить разные товары у нас, русских. И вот против всего этого нам надо бороться и по возможности выговорить лучшие условия».

В работе комиссии его по-прежнему интересовали главным образом экономические вопросы. Седьмого июля Красин и Иоффе имели встречу с Густавом Штреземаном, лидером национал-либеральной партии, занимавшей видное место в веймарской Германии. В беседе, длившейся пять с половиной часов, были затронуты различные стороны советско-германских отношений. Во время встречи Красин выразил сожаление по поводу отсутствия нормальных экономических связей между Германией и Советской Россией и в качестве первого шага к налаживанию торговых отношений предложил конкретную торговую операцию: немецкая сторона поставляет в Петроград пароход угля и получает взамен медь, марганец, лен и вывозит их тем же пароходом.

Штреземан выразил заинтересованность, но в тот же день из Москвы пришли тревожные новости, помешавшие сторонам договориться. Шестого июля явившиеся в немецкое посольство левые эсеры, чекисты Яков Блюмкин и Николай Андреев, застрелили посла Мирбаха, после чего в столице начался левоэсеровский мятеж. Историки до сих пор спорят, было ли это попыткой руководства ПЛСР захватить власть или провокацией большевиков, чей агент Блюмкин не понес практически никакого наказания и позже занимал важные посты в ВЧК. Если и так, то Ленин, вероятно, ничего об этом не знал: в день убийства Мирбаха он поспешил в посольство и принес извинения, хотя они, по выражению немцев, были «холодны, как собачий нос». Войны, которой боялись большевики (и ждали левые эсеры), так и не случилось; в Германии многие требовали разрыва отношений, но и на этот шаг власти не пошли, и помощник Мирбаха Курт Рицлер занял его место.

^{Григорий Зиновьев}

В Берлине возобновились переговоры, в которых Красин фактически играл главную роль. Соломон в своих мемуарах комментирует: «Он со своими блестящими способностями, со своим деловым опытом и знаниями и с открывшимся в нем незаурядным талантом дипломата, а также со своими связями и влиянием в деловых немецких кругах, в которых он хорошо был известен по своей службе у „Сименс и Шуккерт“, быстро приобрел громадное влияние <…> хотя не имел никакого официального амплуа и, по существу, был как бы чиновником особых поручений». Вскоре, 27 августа, были подписаны три добавочных соглашения к Брест-Литовскому мирному договору, по которым германские войска выводились из Белоруссии и Крыма, но сохраняли за собой остальные оккупированные территории. Вдобавок Россия обязалась уплатить Германии в качестве «компенсации ущерба» 6 млрд. марок, из них 1,5 млрд. золотом (более 245 тонн), а остальную сумму товарами и сырьем.

Эти условия были очень тяжелыми для Советской России, но обеспечивали ей мирную передышку в условиях разрастания Гражданской войны и интервенции уже не только Германии, но и стран Антанты. Вдобавок некоторые их пункты — например, вывод немецких войск с ряда территорий — были явно выгодными для Москвы. Подписание соглашений было использовано советскими дипломатами для возобновления торговых сношений с Германией. В июле Красин, развивая договоренности со Штреземаном, подписал соглашение с фирмой «Гуго Стиннес» о поставке угля Советской России в обмен на железный лом, медную стружку, лен и другие товары.

Во исполнение этого соглашения в первых числах августа из Германии в Петроград вышел пароход «Анни Гуго Стиннес», груженный углем. Это был первый немецкий пароход, отправлявшийся в русский порт после четырехлетнего перерыва в торговле. В сентябре в Петроград прибыл второй немецкий пароход «Эдмунд Гуго Стиннес»; на обоих пароходах в Советскую Россию было доставлено 5750 тонн угля.

Почти одновременно начались переговоры с германским министерством торговли и промышленности, закончившиеся подписанием 7 октября договора о поставке в Россию 100 тысяч тонн угля и кокса в обмен на лен, пеньку и другие товары. Решением Совета народных комиссаров реализация этого соглашения была возложена на Красина с предоставлением ему чрезвычайных полномочий. Заняться этим делом вплотную он не смог, но достигнутые им торговые договоренности с Германией продолжали успешно выполняться. В отличие от политических условий Брестского договора — Ленин оказался прав, уговаривая большевиков поддержать их в надежде на скорую революцию в Германии. Немцы успели получить по добавочным соглашениям 93,5 тонны золота, после чего положение их армии стало быстро ухудшаться. Девятого ноября на волне общего кризиса император был свергнут, а 11-го новое правительство подписало капитуляцию перед странами Антанты. Уже на следующий день Советское правительство расторгло Брестский мир и дополнительные соглашения к нему и отказалось от всех обязательств, данных Германии «под давлением военной силы».

^{Красин в Наркомате внешней торговли. 1920 г.}

Красин не присутствовал на подписании соглашений 27 августа, поскольку 17 августа его отозвали в Москву. К тому времени он уже согласился принять участие в работе возглавляемого Рыковым Высшего совета народного хозяйства (ВСНХ) и взять на себя восстановление почти уничтоженной внешней и внутренней торговли. Надо сказать, что он рассчитывал на большее и 16 июня писал жене: «Предложат мне, вероятнее всего, председательство в Высшем сов[ете] народного хозяйства, что сведется к своего рода диктатуре в экономической, промышленной и торговой области, в том числе и заграничные все сношения будут в моем ведении». В итоге пост председателя ВСНХ остался за Рыковым (Красин презрительно называл его «Алексей-заика»), но немалая часть его полномочий перешла к Красину. Высокий пост, возможность бывать за границей, шанс реализовать самые смелые преобразования — ему пообещали все, чего он мог пожелать, и он не устоял. С этих пор он хоть и поругивал по привычке большевиков, но уже отождествлял себя с ними, а местоимение «они» в их адрес бесповоротно сменилось на «мы».

Не следует думать, что окончательный переход Красина на сторону Советской власти объяснялся только его честолюбием и стремлением к личной выгоде. Пока он был в Германии, у него на родине началась Гражданская война. В середине мая 1918 года на огромном пространстве от Волги до Владивостока восстали части 40-тысячного Чехословацкого корпуса, поддержанные силами Антанты. В июле — августе британские войска заняли Мурманск и Архангельск. В ноябре после ухода немцев в черноморских портах высадились французы и англичане. На Дальнем Востоке хозяйничали японцы и американцы, в Закавказье англичане боролись с турками за контроль над бакинской нефтью. Повсюду интервенты свергали большевиков и приводили к власти их противников, диапазон которых был весьма широким — белогвардейцы, социалисты, националисты и откровенные бандиты. Всего за пару месяцев под властью Советов остались только губернии Центральной России.

^{Красин (слева) и Литвинов с первым выпуском отделения внешних сношений МГУ. 1924 г.}

Красин в переписке не комментирует эти события, но можно не сомневаться, что они стали для него шоком. Немцы, по крайней мере, были противниками в войне, и их нападению на Россию нельзя было удивляться. Но и союзники, для помощи которым его страна не жалела сил, теперь вторглись на ее территорию, отрывая от нее куски и выкачивая ресурсы. А социалистические партии, на приход которых к власти он еще недавно надеялся, пошли на сотрудничество с интервентами, как и золотопогонные сторонники «единой и неделимой» — «хоть с чертом, но против большевиков», как заявил казачий генерал Шкуро. Кажется странным, что Красин встал на сторону ленинцев как раз в тот момент, когда поражение Советской власти казалось неминуемым. Но это можно объяснить тем, что именно тогда он впервые отождествил интересы этой власти с интересами России, которым всегда старался служить.

^{Здание НКВТ на Ильинке}

О его настроениях в то время дает представление письмо жене, написанное в Петрограде 25 августа 1918 года. Там говорится: «Путь наиболее здорового и безболезненного развития лежит сейчас для России только через большевизм, точнее, через советскую власть, и победа чехословаков или Антанты будет означать как новую гражданскую войну, так и образование нового германо-антантского фронта на живом теле России». Красин по-прежнему обвиняет Ленина и Троцкого в «глупости», но оговаривается: «Я немало виню и себя, так как определенно вижу — войди я раньше в работу, много ошибок можно было бы предупредить». Теперь он изменил свое мнение, хотя все еще колебался: «Я пока что не беру никаких громких официальных мест и должностей, а вхожу лишь в Президиум Высшего совета народного хозяйства и беру на себя фактическое руководство заграничной торговлей, не делаясь, однако, еще комиссаром промышленности и торговли».

Вскоре после приезда Красина в Москву с ним познакомился Семен Исаевич Либерман — председатель Главлескома, в будущем невозвращенец и отец знаменитого редактора журнала

«Вог» Алекса Либермана. По его воспоминаниям, Красин говорил ему: «Страна нуждается в сильной власти. Необходимо очистить русского мужика от наросшей на нем коросты. Этого в перчатках сделать нельзя. Приходится ломать и уламывать. Все спецы должны нам в этом помогать. Всякий бойкот только на пользу реакции». Он заявил, что его задача — «привлечь к работе всех лояльных спецов-некоммунистов» — и активно взялся за ее решение.

В письмах того периода он с гордостью сообщал, что многие знакомые, прежде настроенные антибольшевистски, «идут в работу» благодаря его уговорам. Среди них были не только всегда подражавший ему брат Герман, но и довоенный знакомый, инженер Михаил Названов, и профессор Тихвинский, когда-то делавший для него бомбы, и многие другие. Либерман пишет: «Многочисленные связи Красина с самыми различными общественными слоями, его близость к Ленину, его знакомство с бывшими капиталистическими тузами, его свобода в обращении и критические замечания о власть имущих и, наконец, его необыкновенное умение обращаться с людьми — создали ему очень скоро особое положение в Москве. Он сделался притягательным центром для групп и отдельных людей самых противоположных настроений и направлений».

Конечно, условия для созидательной работы, которой хотел заниматься Красин, были далеко не лучшими. Война шла не только на фронтах, но и в тылу, где то и дело вспыхивали восстания, совершались покушения на большевистских лидеров. Тридцатого августа на московском заводе Михельсона был тяжело ранен Ленин; после этого временно сменивший его на посту председателя Совнаркома Яков Свердлов подписал постановление о красном терроре. После этого председатель ВЧК Дзержинский удовлетворенно заявил: «Законы 3 и 5 сентября наконец-то наделили нас законными правами на то, против чего возражали до сих пор некоторые товарищи по партии, на то, чтобы кончать немедленно, не испрашивая ничьего разрешения, с контрреволюционной сволочью». Бессудные казни, пытки и аресты, начавшиеся задолго до официального санкционирования, только ожесточали противников большевизма, заставляя их прибегать к подобным же мерам.

В письме от 23 сентября Красин называл террор «одним из бессмысленнейших противоречий необольшевизма» и писал: «Расстреляно в Москве и Питере, вероятно, около 600–700 человек, на /10 случайно агрессивных или заподозренных в принадлежности к правому [э]с[е]рству или контрреволюции. В среде рабочих и в провинциальных совдепиях эта волна прокатилась целым рядом безобразных явлений, как выселение буржуазных или просто интеллигентских элементов из квартир, вселением чужих, „уплотнением“, беспричинными арестами и пр. и пр. Мне лично пришлось за это время не менее 30 разных инженеров вызволять из кутузки и полностью посейчас еще не всех выпустили. Работе это конечно страшно мешает». В архивах сохранилась его записка Ленину от 9 октября 1918 года с просьбой освободить из узилища полезного сотрудника Главконефти Мухина, вся вина коего состоит в том, что он по распоряжению своего начальства скрывал казенные деньги от Сталина, который хотел их реквизировать для «своего ведомства» — и это лишь один из многих подобных документов.

Чрезвычайщина процветала не только в борьбе с политическими противниками, но и в экономике. Созданный для управления ею ВСНХ откровенно не справлялся со своими задачами — как из-за всеобщего развала, так и по причине некомпетентности большинства сотрудников, набранных по принципу «революционной сознательности» или просто по знакомству. Пытаясь реанимировать экономику и поставить ее на военные рельсы, большевики 2 сентября 1918 года создали Реввоенсовет (РВС) во главе с Троцким. Эта структура руководила не только военными действиями (достаточно эффективно), но и промышленностью и транспортом (крайне плохо). Настоящей бедой стало двойное подчинение, когда работники разных отраслей не знали, чьи приказы им выполнять — РВС, ВСНХ с его многочисленными комитетами или местных органов власти.

^{Красин со своим шофером Иваном Маринушкиным. [Семейный архив К. Тарасова]}

Пытаясь наладить главную в условиях войны отрасль промышленности — производство оружия, боеприпасов и продовольствия и поставку их на фронт, — Совнарком 17 августа создал Чрезвычайную комиссию по производству военного снаряжения, подчинявшуюся ВСНХ. Во главе ее был поставлен Красин, только что вернувшийся из Германии, — Ленин, предложивший это назначение, знал, как успешно он руководил военным производством в предреволюционные годы. Но у новой организации не хватало полномочий, чтобы эффективно наладить работу, и 2 ноября она была преобразована в Чрезвычайную комиссию по снабжению Красной армии (Чрезкомснаб), которую также возглавил Красин. Это ведомство подчинялось напрямую Совнаркому и контролировало все предприятия, производившие военную продукцию.

Титанические усилия Леонида Борисовича привели к тому, что во второй половине 1918 года Красная армия получила от органов снабжения за счет запасов старой армии и нового производства свыше 2 тысяч орудий, около 4,5 млн. снарядов, 8 тысяч пулемётов, свыше 900 тысяч винтовок, более 500 млн. патронов, 75,5 тысячи револьверов, свыше 1,5 млн. револьверных патронов, около 1 млн. ручных гранат. При этом производством продукции ведали структуры ВСНХ, а снабжением — военные комиссариаты; за Чрезкомснабом оставались функции общего руководства, но они-то и были самыми трудными. Он вступал в действие, когда наступление на фронте срывалось из-за недопоставки боеприпасов или когда два ведомства не могли решить, какое из них отвечает за поставки той или иной продукции. Иногда приходилось применять решительные меры вплоть до подключения ВЧК — подписывая документы на этот счет, Красин считал, что такие меры вполне оправданы чрезвычайными обстоятельствами.

К работе комиссии он всячески старался привлекать техническую интеллигенцию, задействуя ее в разных, порой довольно далеких от осуществления проектах. В декабре 1918-го по его инициативе Совнарком принял декрет о мобилизации технической интеллигенции, который предусматривал создание для нее благоприятных условий работы. Вскоре он провел через тот же Совнарком решение об исследовании Курской магнитной аномалии — правда, добывать и переплавлять железо в условиях остановки промышленности было невозможно, но Ленин согласился с доводом о громадном значении курских месторождений для будущего. Аномалию исследовал до войны немецкий профессор Э. Лейст, но после революции он уехал на родину и вскоре умер, передав все карты и записи германскому правительству. Теперь Красин поручил академику П. П. Лазареву заново произвести исследования месторождений, и летом 1919 года экспедиция под руководством Лазарева и с участием академика А. Н. Крылова и профессора А. Д. Архангельского приступила к работе. Заботами Красина для нее был выделен вагон-теплушка, где ученые жили и проводили исследования добытых образцов. Осенью работу свернули из-за наступления белых, но ее материалы получили высокую оценку на совещании научно-технического отдела ВСНХ, работой которого руководил тот же Красин, все больше напоминавший многорукого бога Шиву.

* * *

В выступлениях и письмах того периода Красин постоянно жаловался на волокиту, бюрократизм и неэффективность управления, мешающие работе его комиссии. Красная армия быстро росла (к концу года она составляла 1,7 млн. человек), и ей постоянно не хватало как оружия, так и продовольствия и особенно снаряжения — бойцы воевали в лаптях и обмотках. Впрочем, их противники снабжались ненамного лучше, к тому же были разобщены организационно и идейно. Благодаря этому в сентябре 1918-го красным удалось отбить у чехословаков и белогвардейцев города Поволжья и начать наступление на Урал. На западе после вывода немецких войск они быстро заняли Белоруссию и Восточную Украину, однако Северный Кавказ был захвачен казаками и белой Добровольческой армией, которые пытались взять Царицын и перерезать волжский путь снабжения. 18 ноября в Омске адмирал Колчак сверг эсеровское правительство, объявил себя Верховным правителем России и при поддержке интервентов начал наступление на Советскую республику.

В этих условиях большевистская власть снова отчаянно пыталась собрать в кулак все имеющиеся силы. Созданный 30 ноября Совет рабочей и крестьянской обороны был наделен широчайшими полномочиями по мобилизации всех человеческих и экономических ресурсов для отпора врагу. Ему подчинялись все существующие координирующие органы и наркоматы, и фактически он имел не меньшую власть, чем Совнарком, в который, впрочем, входили те же люди. Его постановления получали силу закона без утверждения их ВЦИК или СНК. Председателем Совета был Ленин, кроме него туда вошли пять человек — председатель РВС Троцкий, представитель ВЦИК Сталин, нарком путей сообщения В. Невский, замнаркома продовольствия Н. Брюханов и глава Чрезкомснаба Красин. В то время как Реввоенсовет по-прежнему руководил военными операциями, все вопросы управления были переданы в ведение Совета обороны, кроме политических, которыми ведал ЦК ВКП(б). Фактически Совет был высшим органом управления до 1921 года, когда XI съезд партии несколько урезал его функции, переименовав в Совет труда и обороны (СТО). Под этим названием он существовал еще долго, координируя восстановление экономики в 20-х годах.

В интервью журналу «Экономическая жизнь» Красин говорил, что возглавляемый им Чрезкомснаб стал главным исполнителем решений Совета обороны. Ему пришлось руководить военными поставками на самом тяжелом для красных этапе Гражданской войны, когда им пришлось бороться с хорошо организованными силами белых на двух, а иногда и на трех фронтах одновременно. В марте 1919-го армия Колчака, захватив всю Сибирь и Урал, взяла Уфу и рвалась к Волге, но была остановлена и к июню оттеснена за Урал. Одновременно положение Красной армии ухудшилось на юге, где Добровольческая армия генерала Деникина к концу июня овладела-таки Царицыном, заняла большую часть Украины и объявила о наступлении на Москву. К октябрю белые захватили Курск и Орел, и только чудом красным удалось отбить наступление и к концу года оттеснить противника на Дон. На севере армия генерала Юденича дважды — в мае и октябре 1919-го — едва не завладела Петроградом, а области к северу от него по-прежнему оставались в руках англичан и Северной армии генерала Миллера.

Причиной поражений Красной армии были не только неорганизованность ее полупартизанских частей и нехватка вооружения, но и паралич путей сообщения, мешавший вовремя подвозить на фронт необходимые припасы (даже если последние имелись в наличии). Та же причина не позволяла снабжать продовольствием и топливом крупные города, которые зимой 1918 года буквально вымирали от холода и голода. Нехватка паровозов и вагонов, повреждение путей, но прежде всего плохая организация работы Наркомата путей сообщения вели к тому, что зерно и мясо из Сибири, соль с Урала, уголь из Донбасса не могли попасть в центральные районы страны. Возглавлявший наркомат ветеран революции Владимир Невский (Кривобоков) не имел никакого опыта руководства промышленностью. Семнадцатого марта 1919 года на его место был назначен Красин, на которого возлагалась почти невыполнимая задача — навести порядок на железных дорогах. При этом он по-прежнему возглавлял Чрезкомснаб, несмотря на жалобы Ленину, что такое совмещение обязанностей непосильно для любого человека. Девятого июля Совет обороны учредил должность Чрезвычайного уполномоченного Совета обороны по снабжению Красной Армии и Флота (Чусоснабарм), которым был назначен А. И. Рыков. Чрезкомснаб фактически вошел в состав нового ведомства, а официально был упразднен 4 октября — только тогда Красин смог вздохнуть спокойнее. А ведь он был членом еще десятка всевозможных комитетов и комиссий, включая созданный по его инициативе Центральный электротехнический совет.

С давних пор он, как и Ленин, был убежденным сторонником электрификации, которую считал основой промышленного развития страны. Возглавив ЦЭС 17 октября 1918 года, он уже 19-го провел первое заседание совета, куда включил около 30 инженеров и ученых. Именно под его руководством были составлены первые планы электрификации, из которых позже вырос знаменитый ГОЭЛРО, — именно Красин убедил его главного разработчика Г. Кржижановского, старого революционера, отошедшего на время от политики, снова включиться в работу. Но главным стало другое назначение: 13 ноября Леонид Борисович стал народным комиссаром торговли и промышленности, сменив на этом посту польского коммуниста Мечислава Бронского, плохо знавшего не только экономику, но и русский язык. Уступив промышленность ведению ВСНХ, Красин попытался заняться реанимацией торговли, прежде всего внешней, о чем речь впереди.

На посту наркома путей сообщения, как и на всех других, он попытался заложить под свою работу научную базу. Первого сентября 1919 года он учредил совет экспертов при научно-техническом комитете НКПС, от которого ежемесячно получал рекомендации по улучшению функционирования транспорта. Однако результата это не дало, как и вся его деятельность на этом посту — обеспечением работы железных дорог часто приходилось заниматься Троцкому как главе Реввоенсовета. В конце Гражданской войны, когда Красину пришлось все больше внимания уделять оживающей понемногу торговле, Троцкий сменил его в должности наркома путей сообщения — это случилось 23 марта 1920 года. Применяя в управлении железными дорогами такие же жесткие меры, как на фронте, он сумел в короткий срок добиться значительно лучших результатов, чем Красин. Но в целом роль последнего в победе Красной армии была чрезвычайно велика, хотя о ней редко вспоминают — благодаря его усилиям как главного снабженца эту армию удалось одеть, обуть и вооружить.

Ленин, давно знавший о способностях Красина, забыл про былые разногласия с ним и привлекал его к решению самых сложных задач. Г. Соломон привычно пишет об этом в негативных тонах: «Ленин, занятый „высшими вопросами“, был в восторге от работы Красина в сферах, ему лично недоступных по незнанию, и таким образом, он в лице Красина имел практика-спеца по всем хозяйственным, административным и политическим вопросам. Но в то же время Ленин и опасался Красина, считая его оппортунистом и „липовым“ коммунистом… И действительно, первое время Красин и не старался скрывать, что был таковым, борясь за умерение стопроцентного коммунизма, к которому он продолжал относиться в высокой степени отрицательно. На этой почве у него с Лениным было много трений. Нагромождая на него одну за другой всевозможные высшие функции, Ленин осторожно запутывал Красина в сети коммунистической, не за страх, а за совесть, политики и, если можно так выразиться, сделал его соучастником всех преступлений советского режима» (о своем участии в этих «преступлениях» мемуарист скромно умолчал).

В более доброжелательном ключе выдержаны воспоминания Семена Либермана: «Ленин ценил в нем, прежде всего, синтез настоящего большевика с хозяйственным специалистом: это было то, чего он напряженно искал и долго не мог найти. <…> Ленин стал постепенно направлять к Красину на разрешение все вопросы внешней и внутренней экономики, а затем начал привлекать его и к обсуждению общеполитических проблем. Высокая оценка Красина Лениным была очень скоро принята всей коммунистической верхушкой.

— Наш Леонид Борисович, — говорили ответственные коммунисты, — тоже спец; но спец не чужой, не буржуазный, а твердокаменный большевик».

Конечно, «твердокаменным» он не был, о чем свидетельствуют письма жене. Там по-прежнему встречаются критика в адрес партийных лидеров и неуверенность в их победе. Когда Добровольческая армия начала наступление на юге, он 18 мая 1919 года написал жене: «Можно было ждать прекращения войны ранней весной <…> но Антанта решила попробовать задушить нас во что бы то ни стало, и на скорое окончание этой борьбы рассчитывать еще нельзя». Он предвидел возможность сдачи Москвы, переезда в другой город и даже эмиграции, хотя и оговаривался: «Лично моя деятельность такова, что я даже от людей иного политического лагеря постоянно получаю всякие заверения, но возможно ли все их считать за чистую монету?» Он писал, что, пока продолжается «взаимное истребление», возвращение его семьи в Россию невозможно точно так же, как доставка в центр нефти из Баку и реконструкция шахт в Донбассе. В том же письме он отмечает, что вполне допускает захват Петрограда белыми, но не слишком переживает по этому поводу: «Уже много месяцев Петроград ничего не дает стране, а кормить там надо свыше миллиона душ. Политически потеря, конечно, очень тяжела, но военного значения она иметь не может». Здесь Красин рассуждает как государственный деятель, полностью отождествляя себя с Советской властью, хоть и открещиваясь порой от «идиотизма» ее руководителей.

^{Красин в детской книжке Н. Агнивцева «Твои наркомы у тебя дома». 1926 г.}

Гораздо больше военных поражений его волнует нехватка продуктов и топлива, обещавшая доставить много проблем следующей зимой: «В прошлом году мы еще дожигали остатки минерального топлива, а потому дров и отопления было относительно много, теперь же минерального топлива не осталось абсолютно, заготовка дров из-за продовольственных и транспортных затруднений ничтожна, и города роковым образом осуждены на замерзание в самом ужасном и непереносном смысле слова». Ко всем этим проблемам добавлялось быстрое обесценивание советских денег — «совзнаков», из-за которого Красин потерял возможность помогать семье и волновался о ее материальном положении. При этом он, как обычно, успокаивал родных насчет собственного положения, уверяя, что благодаря своему статусу живет гораздо лучше большинства москвичей: «Питаюсь я хорошо, благодаря, конечно, возможности пищу получать в казенной столовой, хотя и далеко не шикарной в кулинарном отношении, но всегда с хлебом и свежей провизией. <…> По части сахара и чая я лично еще не садился на мель, но большинство москвичей чаю уже не имеют и пьют вместо него под тем же названием поджаренную рожь, морковь, липовый цвет и даже брусничный лист. Чай стоит сейчас 800 руб., сахар 200 руб. за фунт, но и за эту цену не всегда можно их иметь»

В результате инфляции прожиточный уровень в Москве составлял 30 тысяч рублей в месяц, но и эта сумма обеспечивала только полуголодное существование. При этом купить на эти деньги что-то было очень трудно: магазины не работали, и снабжение осуществлялось по карточкам в зависимости от социального статуса — «буржуи», к которым причислялись и научно-технические специалисты, отоваривались по самой низшей норме. Достать продукты можно было только на черном рынке или в сельской местности, причем там и там их не покупали за обесцененные «совзнаки», а выменивали на вещи или ценности. Объясняя жене причины всеобъемлющего кризиса, Красин уже не говорил об «идиотизме» большевиков, возлагая главную вину на две войны и две революции. Миллионы молодых мужчин погибли, а немалая часть оставшихся была занята взаимным истреблением и оторвана от созидательного труда.

Позже, в 1925 году, он подсчитал, что в 1913 году национальный доход России составлял 15 млрд. золотых рублей в год (90 рублей на душу населения), а в 1919 году он упал до 4 млрд. (24 рубля на душу). Хотя после войны экономика стала быстро восстанавливаться, в 1923 году национальный доход все еще не превышал 5,5 млрд. золотых рублей. При этом главной причиной такого падения Красин считал не революцию и вызванную ей Гражданскую войну, а иностранную интервенцию. На брестских переговорах он сам был свидетелем стремления немцев максимально ограбить и ослабить Россию, вывезя из нее все хоть сколько-то ценное, и так же вели себя в оккупированных районах армии Антанты. В конце 1920 года Советское правительство, отвечая на требования бывших союзников выплатить им примерно 14 млрд. золотых рублей довоенных долгов и военных кредитов, а также стоимость национализированной после революции собственности, предъявило встречные претензии почти на 50 млрд. золотых рублей — эту цифру никто не мог ни подтвердить, ни опровергнуть. Возмещения не получили и владельцы «Сименс-Шуккерта», о чем Красин мог сожалеть, как бывший топ-менеджер компании, но безусловно приветствовал как советский нарком.

В письме от 17 августа 1919 года он был уже более оптимистичен, чем в мае, считая, что у большевиков есть все шансы на победу, несмотря на сохраняющиеся трудности. Он писал: «Страна… истощена и измучена, война же пожирает все: продовольствие, топливо, ткани, металл, наконец, рабочую силу. Надо еще удивляться, как при таких условиях мы держимся, и совсем неудивительно, что жизнь наша во многом напоминает осажденную крепость, ибо так оно и есть на самом деле, ибо мы осаждены и окружены со всех сторон. Тем не менее войну мы ведем, и есть все основания надеяться, что мы ее выиграем, как ни велико неравенство сил». Свой осторожный прогноз на этот счет он связывал с огромной территорией страны, ее материальными и людскими ресурсами, а также тем, что в ее экономике преобладало сельскохозяйственное производство, что делало коллапс промышленности не столько болезненным для нее.

В период, когда войска Колчака и Деникина с двух сторон наступали на Советскую республику, такой вывод мог показаться чересчур оптимистичным, но через 15 месяцев он блестяще подтвердился. В конце 1919 года армия Колчака под ударами красных оставила Омск и отступила к Иркутску, где преданный союзниками Верховный правитель был схвачен и казнен. В марте 1920-го разбитая Добровольческая армия откатилась на Северный Кавказ, а оттуда морем эвакуировалась в Крым, ставший последним оплотом белых. После его захвата красными в ноябре Гражданская война фактически завершилась, хотя еще предстояло очистить от интервентов окраины страны; неудача в войне с Польшей помешала полностью выполнить эту задачу, и обширные области бывшей России остались вне ее границ.

И все же главная задача была решена: большевистская партия, получившая в 1918 году новое название — РКП(б), вопреки всему смогла удержать власть. В этом немалую роль сыграл Красин, который в годы войны занимался, по сути, тем же, чем в революционном подполье, — находясь в тени, вел сложную, выматывающую, но совершенно необходимую организационную работу. Партии снова пригодились его качества — громадная работоспособность, точность, организованность, отсутствие догматизма. При этом он не мог и не стремился стать одним из «вождей», политических лидеров страны — этому мешали как его нелюбовь к публичным выступлениям и спорам, так и демонстративное пренебрежение к коммунистической риторике и идеологии как таковой.

В отличие от Ленина, Троцкого и даже Сталина, тоже не любившего публичность, он был известен массам гораздо меньше и пользовался авторитетом только в среде старых большевиков и технических специалистов. Зато там его влияние было весьма велико: американская журналистка Луиза Брайант в 1920 году отмечала, что многие считают Красина лучшим из возможных преемников Ленина. Позже о том же писали многие зарубежные газеты в статьях, посвященных его памяти. Например, «Таймс» характеризовала положение Красина в большевистской иерархии следующим образом: «В Москве думали, что Ленин заговорил о новой экономической политике в 1921 году под влиянием Красина и в некоторых кругах Красина считали преемником Ленина. Затем позиция лидеров партии по отношению к нему начала меняться, он был отстранен от работы в центре и его деятельность была ограничена дипломатической работой. Красин вообще держался в стороне от внутренних партийных дел, но, как признанный лидер экономической группы, он еще считался возможным преемником Рыкова в качестве главы правительства или Чичерина — в качестве комиссара иностранных дел».

* * *

Популярность Красина среди интеллигенции была связана с тем, что он был одним из главных ее покровителей на фоне враждебности, проявляемой к ней другими большевистскими лидерами. Принадлежа к кругу технических специалистов, он с дореволюционных времен сохранял связи со многими видными инженерами, учеными, экономистами, директорами и управляющими заводов, статистиками, агрономами. После 1918 года он неустанно убеждал их принять Советскую власть и сотрудничать с ней, требуя в то же время от ее функционеров бережного и уважительного отношения к «спецам». При этом он руководствовался не столько любовью к социально близкой ему прослойке, сколько практическими соображениями. Власть отчаянно нуждалась в технических специалистах, без которых было невозможно не только развитие страны, но и ее возвращение к довоенному состоянию.

В 1917 году три четверти населения России было неграмотно, а после революции школьное и вузовское обучение развалилось, как и все остальное. Сотни тысяч образованных людей погибли или бежали за границу, а среди оставшихся большинство не желало сотрудничать с новой властью. Пытаясь переломить ситуацию, Красин вернулся к хорошо ему знакомой роли «главноуговаривающего», только теперь ему пришлось убеждать не рабочих, а технических специалистов. В их среде он играл ту же функцию, что и Горький и Луначарский в культурно-творческой, — с полного одобрения Ленина, который хоть и недолюбливал интеллигенцию, но хорошо понимал ее необходимость для развития страны. Он считал необходимым завоевывать интеллигенцию не только уговорами, но и материальными благами, с чем Красин был совершенно согласен: на всех занимаемых им постах он старался обеспечить привлеченным к сотрудничеству специалистам хороший паек, а потом и достойную зарплату.

У других большевистских руководителей взгляды Красина вызывали плохо скрываемое раздражение: Сталин, Каменев, Зиновьев, Дзержинский подозревали его в попытках оспорить руководящую роль партии и даже реставрировать капитализм, в отрицательном отношении к теории мировой революции и «соглашательстве» с российской и западной буржуазией. Хотя сам Ленин направил его сначала на руководство торговлей, а затем на дипломатическую работу, партийные ортодоксы создавали представление, что это отвечает его сути, поэтому прозвища «красный купец» и «коммерсант революции», данные ему в советской прессе, носили не слишком положительный оттенок. Товарищам по партии казалось подозрительным и то, что Красин часто бывает за границей, и то, что там живет его семья, и то, что он позволяет себе прилюдно критиковать официальную политику.

Сотрудник Внешторга Моисей Лазерсон (Ларсонс), тоже невозвращенец (вокруг Красина их было на удивление много), вспоминал: «Красин произвел… самое лучшее впечатление. В особенности потому, что он выделялся на тогдашнем московском фоне своей краткою и ясною деловитостью. В то время было известно, что если вы являетесь к какому-нибудь видному советскому сановнику, то вас непременно встретит целый поток фраз и соображений общеполитического характера, которые с непосредственной темой, с деловой целью вашего посещения ничего не имеют общего. Поэтому-то так приятно поражала краткая и ясная деловитость Красина…

Красин был способный организатор и превосходный работник… человек, который хотел быть окруженным только способными, умными, работящими и ясно мыслящими людьми; политические же мечтатели ему были органически противны. В разговоре со мной он совершенно откровенно и весьма отрицательно отзывался о том человеческом материале, с которым ему приходится работать. Это был человек с большим темпераментом, своевольный, властный, который не любил долго разъяснять даваемых им предписаний и лишь с трудом выносил мнения, противоположные его собственному».

Даже его внешний вид в тогдашней Москве выглядел вызывающе. Еще один невозвращенец, Александр Нагловский, вспоминает: «Этот невысокий, красивый, всегда прекрасно одетый барин чрезвычайно разнился от грязноватых ленинцев. Разница была не только внешняя, но и внутренняя… Вообще это был европеец. В обращении он всегда был очень демократичен и приятен, но это опять-таки была лишь европейская форма. По сути своей Красин был человеком очень сухим, холодным, к людям симпатии не имевшим и людьми не интересовавшийся. Его мог волновать только лишь „бизнес“» (последнее утверждение остается на совести мемуариста, относящегося к Красину с явной неприязнью). Ленину, в отличие от его злобствующих коллег, эти качества нравились: «Ленин считался и с тем, что капиталисты платили Красину большие деньги и что с Красиным „не стыдно“ было появиться в буржуазном обществе.

— Вот видите, — говорил Ленин в интимном кругу, — Красин будет за границей лишним доказательством того, что мы не просто фантазеры, книжники и голоштанники».

Красин, как и Ленин, играл на патриотических чувствах интеллигенции, которая решилась поддержать власть, чтобы не допустить окончательного упадка и развала страны. Они видели свой долг в том, чтобы способствовать восстановлению экономики и росту благополучия населения, сохранять культурное наследие и готовить себе на смену грамотные кадры. В то же время многие в условиях голода и разрухи пошли на службу большевикам ради выживания — и Красин старался предоставить им как можно лучшие условия, особенно после окончания войны, когда для этого появилось больше возможностей. По его настоянию специалистов перестали относить к «буржуазным элементам» и обеспечили им высокие оклады. Что касается тех из них, кто уехал за границу, то Красин во время своего пребывания за рубежом уговаривал многих из них вернуться в Россию, соблазняя всевозможными выгодами.

Привлекая интеллигентов на службу, власть в то же время крайне нетерпимо относилась к тем из них, кто высказывал несогласие с ее курсом. Она распустила организации технических специалистов, покончила с автономией университетов и Академии наук, поскольку не допускала ни для кого независимости от партийного контроля. С подозрением относились и к тем специалистам, что работали под руководством Красина в ВСНХ и других ведомствах. В дни красного террора он, как уже говорилось, пытался спасать «спецов» от преследований чекистов, сотрудничая для этого с Всероссийским союзом инженеров (ВСИ) и секретарем Ленина Н. Горбуновым. Часто Красин и Горбунов подписывали выдаваемые представителям интеллигенции охранные удостоверения, хотя они могли спасти только от случайного ареста, а не от обвинений в «контрреволюционной деятельности».

Особенно часто Красин заступался за своих подчиненных и знакомых — частота, с которой это происходило, породила в правящих кругах представление о его излишней доверчивости, о которой писали многие из тех, кто был с ним знаком. Например, А. Нагловский вспоминал: «У Красина была ахиллесова пята: он был чрезвычайно неразборчив в людях и в НКПС и в Внешторге был всегда окружен спекулянтами разных мастей и темными дельцами». Старый друг Авель Енукидзе говорил о том же: «У него… было какое-то рыцарское отношение к людям, в которых он верил, и незачем тут скрывать, часто говорили, что Леонида Борисовича окружают нечестные, недостойные люди, а он их отстаивает».

Вероятно, в этом была доля истины: оценивая деловые качества человека, он часто оставлял без внимания его моральные качества и тем более верность режиму. Были, вероятно, и случаи, когда его просто провоцировали: однажды, к примеру, его попросили «сверху» взять на работу инженера, хорошо одетого человека с прекрасными манерами. Вскоре чекисты арестовали его и расстреляли, предъявив доказательства, что он работает на иностранную разведку. Подобные случаи использовались ВЧК, чтобы испортить репутацию Красина и внушить Ленину недоверие к нему.

В другой раз чекисты арестовали сразу несколько сотен сотрудников Внешторга, и Красин бросился к Ленину, чтобы добиться их освобождения. Рассказывая об этом Нагловскому, он говорил, что, пока они с Ильичом обсуждали судьбу арестованных, в кабинет постоянно звонил Дзержинский, требуя скорейшего утверждения приговора — половину арестованных предполагалось расстрелять. За два часа Красину удалось отстоять лишь 11 человек из 250, после чего он в крайнем волнении расхаживал по кабинету, бормоча: «Ведь это ж черт знает что такое! Ведь это же преступление! Расстреливают людей ни за что ни про что!»

В июне 1921 года были арестованы многие представители петроградской интеллигенции, включая давнего красинского знакомого Михаила Тихвинского, — их обвинили в участии в заговоре, возглавляемом другим химиком, Владимиром Таганцевым. Хотя за арестованных пытались заступиться видные ученые и деятели культуры, включая М. Горького, это не имело никакого результата; на обращение Физико-химического общества Ленин ответил: «Тихвинский не „случайно“ арестован: химия и контрреволюция не исключают друг друга». Характерно, что этот ответ был написан, когда профессора уже расстреляли вместе с Таганцевым и еще сотней арестованных, включая поэта Николая Гумилева.

Среди тех, кого удалось спасти, был другой знакомый Красина, инженер Михаил Названов; Леонид Борисович убедил председателя ВСНХ Петра Богданова и Кржижановского, ставшего к тому времени главой Госплана, написать ходатайство к Дзержинскому, в котором говорилось: «Будучи абсолютно уверены в полной непричастности Названова к каким-либо вредным Советской власти предприятиям и замыслам, мы просим об освобождении Названова под наше формальное поручительство». Дело дошло до Ленина, который пошел навстречу товарищам и распорядился пересмотреть дело Названова: вместо расстрела его приговорили к двум годам условно. По свидетельству В. Окса, Красин не верил в виновность не только своего знакомого, но и других «заговорщиков», обвиняя в их казни диктатора Петрограда Зиновьева: «Как все трусы, он после драки кулаками машет». Под «дракой» имелось в виду Кронштадтское восстание, после которого в Петрограде развернулись особенно жестокие репрессии против подлинных и мнимых врагов режима.

* * *

Тем не менее возмущение из-за расстрелов его друзей и подчиненных не привело Красина к разрыву с властью — с большевиками он оставался до конца жизни, все больше отождествляя себя с ними. Он старательно убеждал себя в том, что с врагами церемониться нельзя, что светлое будущее требует жертв, а если кто-то пострадал случайно, то лес рубят — щепки летят. О целях своей работы на большевиков он писал жене 24 октября 1918 года: «Ты вот, Любан, в претензии на меня, что я сюда поехал, а мне думается, я поступил правильно, и помимо субъективного сознания обязательности принять участие в этой работе, это надо сделать уже хотя бы потому, что в этом слагающемся новом надо завоевать себе определенное место, и не только себе, но и вам всем, а для этого приходится работать». Можно понять это как признание, что он работал не только ради России, но и ради своей семьи, в чем нет ничего зазорного. Будучи прагматиком, он понимал, что большевики пришли надолго и не только ему, но и его близким нужно научиться жить с ними и соблюдать установившиеся правила игры.

Тоскуя из-за долгой разлуки с семьей, он не жил монахом, позволяя себе мимолетные романы. А. Нагловский рассказывает, как в октябре 1919-го, на пике наступления Юденича, Ленин и Троцкий поручили ему как специалисту по промышленности поехать в Петрограл и вывести из строя все основные заводы и фабрики. Красин все подготовил, но в решающий момент 22–23 октября, когда план надо было приводить в действие, его никто не мог найти: «Наконец Зиновьеву пришла в голову мысль, что Красин, наверное, на Петербургской стороне у женщины, с которой был в связи. Узнали адрес, и я поехал туда на автомобиле. Действительно, на фоне голодного Петербурга этот директор „уничтожения петербургской промышленности“, Красин, проводил вечер за шампанским и прекрасным ужином». Конечно, этим его деятельность в Петрограде не ограничилась: по воспоминаниям Г. Соломона, он «с экстренным поездом на ура поехал и благополучно приехал в Петербург. Там он, как техник, не теряя головы, занялся техническим оборудованием, как мне говорили потом, очень остроумно приспособляя, путем соединения вместе обыкновенных грузовиков, к роли танков».

^{Письмо Красина Ленину о продаже за границей конфискованных церковных ценностей. [РГАСПИ]}

На рубеже 1918 и 1919 годов Красин завел длительный роман с проживавшей в Москве польской авантюристкой Марией Чункевич (в документах Цюнкевич). Она родилась в бедной чиновничьей семье, в юности работала в магазине, сменила нескольких мужей, последнего из которых, помещика Чункевича, она бросила и сошлась с известным московским фабрикантом. Перед революцией она уже «владела несколькими домами, собственным особняком и драгоценностями». Познакомившись с Красиным, она быстро перешла в отношениях с ним к «большой интимности». По ее утверждению, «близость между ними была не только физическая, но и духовная», и они общались «с полной откровенностью». До такой степени, что позже, в 1920 году, она пыталась с его помощью выехать за границу под предлогом реализации там конфискованных большевиками драгоценных камней. Когда эта затея не увенчалась успехом, он по ее просьбе вывез за рубеж принадлежавшие ей деньги и драгоценности (об этом будет рассказано далее). Их роман — опять-таки по ее утверждению — продолжался до последних лет жизни Красина, когда Чункевич уже перебралась за границу и жила во Франции.

^{Доклад комиссии Красина о постройке мавзолея Ленина. 21 октября 1924 г. [РГАСПИ]}

^{Александр Цюрупа — преемник Красина на посту наркома}

Нарком не отказывал себе и в других житейских радостях. Первое время он жил в «Метрополе» довольно стесненно, и навестивший его Моисей Лазерсон живописал: «Обе комнаты, которые он занимал, были не убраны и неуютны. На столах лежали в беспорядке книги, чертежи, папки. На подоконниках стояли стаканы с холодным чаем и тарелки с остатками еды». Но уже в сентябре 1918-го он переехал в более просторный номер и писал жене: «На днях переезжаю в целые апартаменты: 3 комнаты, ванная и передняя, тут же в „Метрополе“, совершенно министерское помещение. Обедаю 2 раза в день, около половины первого и в 5–6 часов, утром в ВСНХ и потом в Кремле, куда попадаю к 5 часам. Обеды приготовлены просто, но из совершенно свежей провизии и достаточно вкусно. Жалко лишь, что дают сравнительно мало мяса, но этого здесь избежать сейчас вообще невозможно. Имею автомобиль, очень хороший, жалко лишь, что с бензином день ото дня становится труднее и скоро мы, вероятно, встанем, как шведы в Стокгольме. Впрочем, моя вся ходьба из „Метрополя“ до Больш[ого] Златоустинского пер[еулка] (близ Лубянки) и затем обратно и до Кремля. Выезжать в другие места приходится редко, ибо тут все сконцентрировано».

Первый служебный автомобиль Красина быстро сломался, и ему выдали новый, конфискованный у какого-то «буржуя» — это была дорогая и престижная «испано-сюиза». Вместе с ней наркому достался личный шофер Иван Маринушкин, ставший с годами почти что членом семьи: иногда он даже ночевал у Красина, чтобы с утра пораньше подать машину к подъезду. Жалованье Леонида Борисовича в тот период составляло ежемесячно 4000 рублей, из которых 3000 он высылал жене в Швецию, причем обменивая их по фантастическому «казенному» курсу на 15 тысяч шведских крон, что было достаточно для безбедной жизни. О своих расходах он писал: «Я здесь оставляю себе по 1000 р[ублей] в месяц, этого мне хватит вполне, принимая во внимание сравнительно льготные цены на квартиры и в наших столовых. Четыре тысячи в месяц — это в советской республике почти что невиданная сумма».

Его материальное положение оставалось сносным даже осенью — зимой 1919 года, когда население Москвы и других крупных городов почти поголовно страдало от голода и холода. Навестивший его пасынок Владимир вспоминал, что Красин попросил купить ему в магазине пару галош и сильно удивился, когда узнал, что магазины давно закрыты и галоши — как, впрочем, и все остальное — продается только на черном рынке. Но тут же нашел решение, сказав, что попросит секретаря достать ему галоши. Кое-что о страданиях народа он все же знал, поскольку 25 октября писал жене и дочкам: «Зима наступила этот год гораздо раньше прежнего, и в /10 московских домов температура уже сейчас 3–4 градуса. Что будет с наступлением настоящих морозов, угадать нетрудно. Дров нет, и нет уверенности даже, хватит ли их на приготовление пищи. Ежедневно я благословляю судьбу, что вам не приходится переносить или хотя бы видеть только все эти бедствия, которым несчастные обитатели городов подвергаются из-за отсутствия дров, одежды, обуви и плохого питания. Собственная сытость и тепло наполовину устраивают, когда тут рядом на каждом шагу видишь такие лишения и нужду».

^{Заместитель Красина в НКВТ А. М. Лежава}

В «Метрополе» тоже перестали топить, и Красин на время переехал к знакомым своего коллеги по Совнаркому Исидора Гуковского — у них, как он писал, дров хватало до января. «Если же и здесь будет холодно, — писал он, — то я переселюсь на станцию к Классону, где тепло во всяком случае обеспечено. По части еды я устроен очень хорошо, и если не так вкусно ем, как вы, то наверно хлеба и масла имею больше, чем вы в Швеции. Ем 3 раза: завтрак, обед и ужин и раза 2, а то и 3 пью чай». Г. Соломон вспоминал, что позже, уезжая в Лондон, Красин поселил его в своем гостиничном номере, где обнаружились большие запасы еды, часть которой уже испортилась. Формально он продолжал жить в «Метрополе», но большую часть времени проводил в квартире уже упомянутой Марии Чункевич на Ильинском проезде, о чем упоминал тот же всезнающий Соломон: «Хотя он имеет прекрасный апартамент в „Метрополе“, он на самом деле живет и довольствуется в одном семейном, очень дружеском ему доме, хозяева (главным образом хозяйка, его бывшая любовница) которого, благодаря его влиянию, находятся в исключительно благоприятных жизненных условиях, не нуждаясь ни в чем и живя настоящей буржуазной жизнью, что называется „полной чашей“».

* * *

Хотя ведомство, которое Красин возглавил 13 ноября 1918 года, официально называлось Народным комиссариатом внешней и внутренней торговли, фактически оно ведало только внешней торговлей. Внутренняя находилась в ведении ВСНХ и к тому же пребывала тогда в полулегальном состоянии. Это несовпадение названия и функций наркомата в конце концов дошло до власти, и 11 июня 1920 года он был переименован в Наркомат внешней торговли (НКВТ) с оставлением Красина его главой. До этого времени внешняя торговля тоже почти отсутствовала, но после введения нэпа в следующем году ее объем начал быстро возрастать. 8 апреля 1922 года СТО поставил наркомату цель — добиться в следующем году положительного торгового баланса

(в том году он был отрицательным, составляя 11,5 млн. рублей). Выполнив распоряжение, за 1923/24 год НКВТ отчитался о превышении экспорта над импортом на 109,5 млн. Однако в следующем году импорт промышленной продукции в СССР сильно вырос, и баланс опять стал отрицательным — 114,3 млн. После этого результат колебался из года в год и к 1927/28 году экспорт составлял 620,7 млн. руб., а импорт — 741,7 млн., увеличившись с 1922/23 года почти в пять раз.

Однако этот рост значительно отставал от роста промышленности и сельского хозяйства. В 1926 году промышленное производство достигло предвоенного уровня, а сельское хозяйство приблизилось к нему. В то же время советская внешняя торговля составляла лишь 32 % от объема внешней торговли царской России в 1913 году, хотя Красин приводит более высокие показатели —

44 %. Если доля царской России в мировой торговле накануне войны была 3,7 %, то для Советского Союза в середине 1920-х годов этот показатель составлял 1,2 %. Это положение не слишком изменилось и в годы первых пятилеток — несмотря на существенный рост экспорта, импорт вырос гораздо больше. Важно и то, что в 1913 году внешняя торговля обеспечивала 13,2 % российского ВНП (по терминологии того времени — «национального дохода»), то в 1925/26 году — всего 4,7 %.

Недостаточные темпы роста внешней торговли Советская власть объясняла враждебной политикой капиталистического Запада. Отчасти это было правдой: многие западные страны долго не признавали СССР, блокируя не только политические, но и экономические отношения с ним. Но не меньшую роль играла экономическая конъюнктура: и до революции, и после из России вывозилось главным образом сырье, цена на которое в 20-х годах была достаточно низкой. Это касалось традиционных продуктов российского экспорта — леса, льна, пеньки и т. д. В свою очередь, нефть, потребность в которой в мире постоянно росла, из-за разрушений периода Гражданской войны добывалась в России в гораздо меньших количествах, чем раньше.

То же касалось продуктов животноводства — масла, мяса и особенно зерна, экспорт которого Красин считал главным «локомотивом» подъема советской экономики. В 1921–1922 годах Россия пережила страшный голод и зависела от благотворительных поставок продовольствия из других стран, но уже в 1923 году экспорт зерна возобновился. В том году Красин не раз публично выражал удовлетворение по этому поводу и писал, что «западноевропейцы не имеют ничего, кроме высочайших похвал, для качества советского зерна». В следующем году он отмечал, что экспорт хлеба уже достиг трети довоенного уровня и что последние торговые соглашения с другими странами объясняются прежде всего их заинтересованностью в советском зерновом экспорте. По его заявлениям, советское зерно уже доминировало на рынке Скандинавских стран, Германии и Нидерландов, начало вытеснять американскую пшеницу в Италии и Турции и даже Франция начала его закупки.

Однако советская привычка жонглировать громкими словами и цифрами, которой Леонид Борисович виртуозно овладел, затемняла истинную картину: в 1926/27 году советский сельскохозяйственный экспорт достиг лишь четверти (а не трети, как он утверждал) довоенного уровня. Вдобавок государство вывозило за границу менее 4 % произведенной пшеницы и 16,7 % ржи, в то время как предвоенные показатели составляли 25 и 33 %. Оживление экспорта было следствием того, что принятые в 1920 году законы позволили кооперативам, предприятиям и даже частным лицам напрямую торговать с иностранными компаниями и гражданами. Вначале этим занимались Центросоюз и другие кооперативные организации, а с 1921-го такое право получили компании со смешанным — советским и иностранным — капиталом. Отсутствие монополии на внешнюю торговлю тревожило Красина, который указывал, что из-за этого государство теряет большие средства, которые могли бы быть использованы для развития экономики. Именно поэтому он так бескомпромиссно боролся на установление внешнеторговой монополии, о чем будет рассказано далее.

Если во внутренней торговле деятельность НКВТ пересекалась с ВСНХ, то во внешней — с Наркоматом иностранных дел. В соответствии с постановлением ВЦИК «О внешней торговле», принятым 16 октября 1922 года, для руководства внешнеторговой деятельностью в зарубежных странах учреждались торговые представительства или торгпредства РСФСР, ставшие вскоре представительствами СССР. В странах, признавших Советскую Россию, торгпредства работали при посольствах и обладали всеми дипломатическими привилегиями. Там, где официального признания еще не было, их функцию выполняли государственные торговые агентства, которые действовали в соответствии с местными законами. Типичным примером был «Аркос» (Всероссийское кооперативное акционерное общество), учрежденный по инициативе Красина во время визита в Лондон в 1920 году. Постепенно эти торговые агентства при активном участии того же Красина почти полностью вытеснили из зарубежной торговли госторги и компании со смешанным капиталом.

Для экспорта и импорта товаров эти компании должны были отныне получать лицензии от НКВТ, которые выдавались на основе ежегодного государственного плана, где фиксировались квоты на торговлю тем или иным видом товаров. 6 января 1924 года Красин сообщил в интервью, что благодаря отлаженной работе НКВТ государственные учреждения, имеющие право торговать с заграницей напрямую, и даже смешанные компании предпочитают производить свои экспортно-импортные операции через торговые агентства. И тогда, и позже он не раз высказывал мысль, что все сделки по экспорту и импорту товаров в СССР должны осуществляться через официальные торговые представительства.

^{Заседание СНК 3 октября 1922 г. [РГАСПИ]}

По мере того как внешняя торговля становилась все более эффективной и доходной, росло стремление других государственных ведомств получить от нее свою выгоду. В 1922 году при СТО была создана Комиссия по внутренней торговле, контролировавшая госторги; она не раз вступала в конфликты с НКВТ по вопросу организации экспорта отдельных товаров и цен на них. ВСНХ, под контролем которого находились промышленные предприятия, также стремился контролировать экспорт. Сотрудники ВСНХ, входившие в штат советских торгпредств за границей, нередко пытались самостоятельно вести переговоры с иностранными фирмами. Возглавлявшие это ведомство П. Богданов и (с 1925 года) давний недоброжелатель Красина Ф. Дзержинский давали директивы импортировать как можно больше промышленной продукции — в первую очередь машин и механизмов — для ускоренного развития советской промышленности. Признавая важность такого импорта, Красин в то же время настаивал на том, что он не должен сильно превышать экспорт в целях достижения положительного торгового баланса. Дело доходило до бурных дискуссий, в которых его обвиняли в «самоизоляции» НКВТ и даже в игнорировании им задач экономического развития СССР.

Признавая, что его наркомат работает недостаточно эффективно и заражен бюрократизмом в той же мере, что и все остальные, Красин доказывал, что он постоянно улучшает свою работу. Он отвергал нападки тех, кто огульно критиковал работу советских торгпредств и торговых компаний за рубежом, говоря, что в них хорошо налажено взаимодействие между сотрудниками разных ведомств, включая ВСНХ. Он также заявлял, что госторги и компании со смешанным капиталом получают от торговли через НКВТ не только экономические, но и политические выгоды — например, экспортируемая ими продукция оказывалась под защитой государства и не могла быть конфискована иностранными властями (это было одним из условий англо-советского торгового договора 1921 года).

Красин постоянно стремился расширить список экспортируемых за границу товаров и не раз отмечал, что важно переходить «от экстенсивного к интенсивному» экспортированию, то есть вывозить за рубеж как можно меньше сырья и как можно больше готовой продукции. Уделяя главное внимание экспорту в западном направлении, он понимал, что значительная часть советских товаров (цемент, текстиль, посуда и т. д.) может экспортироваться главным образом на Восток — на необъятные рынки Персии, Китая, Японии и других стран. Чтобы «застолбить» там позиции советской промышленности, он готов был смириться с нарушением торговой монополии, предоставляя коммерсантам из восточных стран право доступа на советский рынок. Например, 17 апреля 1925 года коллегия НКВТ приняла резолюцию о торговле с Персией, по которой в приграничных районах создавалась зона свободной торговли, где можно было свободно продавать и покупать определенные категории товаров. В то же время в октябре 1922 года Красин высказался против предложенного Бухариным и Зиновьевым в СТО проекта о создании такой же зоны на западной границе России, считая нарушение монополии в торговле с Западом недопустимым.

Ему не раз приходилось сталкиваться и с руководством Наркомата иностранных дел, чему способствовали его не слишком теплые отношения с Г. Чичериным и его заместителем М. Литвиновым (которые при этом неприязненно относились и друг к другу). Один из его конфликтов с ними в должности главы НКВТ произошел в 1921 году, когда он пытался наладить экономическое сотрудничество с Западом, используя Лигу Наций. Эта международная организация, созданная после Первой мировой войны, объявляла одной из своих целей развитие равноправных отношений между всеми странами. Исходя из этого, Красин предложил создать в рамках Лиги международный консорциум, который предоставил бы России «мощный заем в виде товаров и оборудования». По его мнению, это было выгодно для обеих сторон: Россия получила бы необходимые товары и оборудование, а западные партнеры — обширный рынок сбыта товаров. Через 7–10 лет Россия смогла бы рассчитаться с европейцами по займам готовой продукцией. Против этого плана резко выступили руководители НКИД и лидеры партии, воспринявшие его как сдачу позиций иностранному капиталу. Впрочем, у него и так не было перспектив, поскольку западные страны вовсе не горели желанием выдавать займы большевикам — Красин сам убедился в этом в ходе непростых переговоров за границей.

Не менее враждебно партийные ортодоксы встречали его предложения о выплате странам Запада российских долгов. С началом восстановления России встал вопрос о его обеспечении при помощи иностранных займов; в апреле 1921 года Ленин писал Красину, что Советская власть остро нуждается в займах, чтобы получить товары и обменять их у крестьян на зерно. Однако получению этих займов мешал отказ правительства выплатить долги западным странам, достигавшие приблизительно 14 млрд. золотых рублей. В эту сумму входили кредиты, взятые в основном в годы Первой мировой войны, невыплаченная стоимость полученных тогда же оружия и снаряжения, а также стоимость национализированного большевиками имущества западных компаний и граждан. Главными кредиторами были Франция, скупившая большую часть ценных бумаг царского правительства, а также Англия и США. В ходе переговоров советские дипломаты требовали снижения суммы долга, а также выдвигали встречные условия — выплатить компенсацию за ущерб, причиненный стране иностранной интервенцией. В этих условиях выдача Советской России новых кредитов — как государственных, так и частных — была маловероятна.

Проблема долгов затрудняла также признание России западными странами и установление с ней дипломатических отношений. Этот процесс шел медленно и трудно, затрудняясь постоянно возникающими конфликтными ситуациями. Наркоминдел постоянно отказывался выдавать визы зарубежным политикам и бизнесменам; во время голода 1921 года Красин в письме своему заместителю А. М. Лежаве от 15 июля выражал недовольство тем, что НКИД оказался выдать визу американскому сенатору-республиканцу Дж. Франсу, намеренному лично ознакомиться с положением голодающих. Наркоминдел, по словам Красина, пытается «закрыть двери на замок», а в таких условиях невозможны ни торговля, ни получение кредитов. Вскоре последовал еще более громкий скандал, когда советские власти выслали из страны распределявших западную помощь сотрудников благотворительных организаций, а их российских коллег, объединенных в «Помгол» (Комитет помощи голодающим), едва не расстреляли, что также не улучшило отношения России и Запада.

Красин, находившийся тогда за границей, никак это не комментировал, но не менял своего убеждения: восстановление российской экономики и успешное ее развитие невозможно без сотрудничества с Западом. То же утверждали видные ученые старой школы, основавшие в 1922 году журнал «Экономист». Красина не раз упрекали в советской печати в том, что он думает так же, однако редакция журнала исподволь проводила и другой тезис — восстановление связей с Западом должно в итоге привести и к возрождению «нормальных», то есть капиталистических принципов экономики. Так же считали представители модного «сменовеховского» течения, распространявшие тогда свои взгляды не только в эмиграции, но и в СССР (конечно, под строгим контролем). Однако Красин во всех статьях и выступлениях отвергал подобную перспективу, отстаивая нерушимость социализма. На XII съезде партии, выступая за изменение внешнеполитического курса, он в то же время подчеркивал: «Недопустимы никакие уступки в вопросах идеологии, суверенитета, территориальных претензий, в соблюдении советского законодательства». Т. О’Коннор справедливо утверждает: «Он призывал к сотрудничеству с Западом не потому, что стремился реставрировать капитализм, как утверждали некоторые его оппоненты, а потому, что хотел обратить это сотрудничество на пользу социалистическому строительству».

Важнейшим условием укрепления советской экономики Красин считал оздоровление финансовой системы, которая и после введения нэпа не преодолела последствия гиперинфляции и обесценивания денег. Он всячески поддерживал наркома финансов Григория Сокольникова в его попытках остановить печатание ничем не обеспеченных «совзнаков» (к 1923 году в обороте находилось более 176 квадриллионов рублей). Сокольников говорил: «Если у нас возле Иверской часовни на стене написано: „Религия — опиум народа“, то я бы предложил возле ВСНХ повесить вывеску: „Эмиссия — опиум народного хозяйства“». В октябре 1921 года в Москве благодаря его усилиям был открыт Государственный банк РСФСР, призванный в числе прочего финансировать деятельность государственных ведомств. Однако Красину не удалось наладить эффективное сотрудничество НКВТ с этим учреждением. 25 февраля 1923 года он жаловался в статье, что Госбанк либо отказывает наркомату в кредитах, либо ставит ему такие же условия, как и производителям, что совершенно неприемлемо для экспортной торговли. Далее он пояснял, что наркомат получал торговые кредиты или предоплату от иностранных компаний за товары, уже вывезенные и складированные за границей, либо погруженные на иностранные суда для вывоза из России. Красину не нравилась такая система расчетов, поскольку при ней наркомату приходилось оплачивать хранение товаров на зарубежных складах. Он хотел получать кредиты на ранней стадии подготовки товара к экспорту, чтобы обеспечить переработку сырья и вывоз полуфабрикатов или готовой продукции, но позиция Госбанка на этот счет оставалась неизменной.

Поэтому Красин предлагал создать специальный банк или несколько банков, занимающихся исключительно финансированием внешней торговли. В 1924 году Совнарком учредил Внешторгбанк, предназначенный для финансирования внешней торговли. НКВТ и его подразделения обладали контрольным пакетом акций этого банка, через который Красин надеялся привлечь в российскую внешнюю торговлю иностранные инвестиции. Однако этого не случилось: Внешторгбанк не имел средств для осуществления крупномасштабных внешнеторговых операций, поскольку большая часть доходов от внешней торговли проходила мимо него, да и крупные кредиты из-за границы, на которые надеялся нарком, по-прежнему не поступали.

Сокольников не поддерживал Красина и в вопросе монополии внешней торговли, выступая против нее, однако они были согласны в вопросе важности иностранных кредитов. Нарком финансов заявлял: «Экономический и финансовый подъем Советской России возможен в короткий срок, только если она сумеет хозяйственно примкнуть к мировому рынку и опереться на широкую базу сравнительно примитивного товарного хозяйства в России». Соглашались они и с необходимостью скорейшего осуществления денежной реформы, которую Сокольников провел в 1922–1924 годах. Сначала была выпущена промежуточная валюта — червонец, обеспеченная, в отличие от прежней, золотом по меньшей мере на 25 %. Стабилизировав тем самым финансы, правительство получило возможность выпустить новую валюту: золотой рубль был введен декретом от 5 февраля 1924 года, а к июню он окончательно заменил червонец.

Формально не участвуя в проведении реформы, Красин внес большой вклад в ее успех. Руководимый им НКВТ в 1923/24 финансовом году значительно сократил импорт и увеличил экспорт, чтобы накопить тем самым запасы золота и твердой валюты для поддержания стабильности нового рубля. С 1 января 1923 года по 1 января 1924-го запасы золота и твердой валюты в Госбанке увеличились с 15 млн. до 150 млн. рублей, и большая часть этих поступлений была обеспечена внешней торговлей. При этом Красин считал, что реформа не будет завершена, пока золотой рубль не станет конвертируемым на мировом рынке. В 1922 году правительство разрешило проводить операции с золотом, другими драгоценными металлами и валютой, которые до того были запрещены законом. Но уже в следующем году, чтобы обеспечить монополию червонца в качестве единственного средства обращения, было ограничено использование иностранной валюты во внешнеторговых сделках и запрещено ее хождение на внутреннем рынке. Красин выразил недовольство подобными ограничениями, заявив 15 мая 1924 года, что невозможность конвертировать иностранную валюту в советскую в неограниченном количестве создает серьезные трудности для внешней торговли.

Он считал, что изоляция советской экономики от мирового рынка, закрепляемая подобными решениями, пагубно сказывается на развитии промышленности. Понимая, что новорожденный советский рубль может не выдержать конкуренции с западными валютами, он все же надеялся, что государственная монополия внешней торговли может сыграть роль регулятора, защищающего финансовую систему и экономику в целом. Он предложил сохранить возможность обмена валюты, установив при этом постоянный обменный курс рубля: если рубль станет обесцениваться вследствие чрезмерной эмиссии, правительство в любой момент сможет пресечь подобный процесс и сохранить паритет, продавая иностранную валюту и скупая рубли. Он признавал, что в данный момент в стране нет для этого достаточного количества валютных ресурсов, но считал, что монополия на внешнюю торговлю позволит Госбанку в короткие сроки создать необходимый резерв валюты для подобных операций. Он считал важным и то, что введение свободно конвертируемого рубля станет для всего мира доказательством стабильности советской экономики и убедит западные страны в возможности сотрудничать с СССР и давать ему кредиты.

* * *

Свои экономические взгляды Красин наиболее четко высказал на XII съезде партии, проходившем в Москве 17–25 апреля 1923 года. Ленин уже был тяжело болен, и отчетный доклад ЦК ВКП(б) читал один из членов партийного руководства — Григорий Зиновьев. Говоря о достигнутых страной результатах и задачах на будущее, он неожиданно обрушился на своего товарища по партии, наркома внешней торговли Красина. Поводом стала опубликованная незадолго до съезда в «Правде» красинская статья «Ответ товарищу Мартынову». Зиновьев опроверг утверждения «некоторых товарищей» о том, что коммунисты недостаточно компетентны для решения проблем, и демагогически заявил, что почти половину партии составляют рабочие со «значительным экономическим опытом», поэтому именно она должна руководить экономикой. Он признавал, что в этой работе случаются ошибки, но считал, что это не дает оснований выступать за отмену или ограничение партийной диктатуры, как это делает Красин. Зиновьев обвинил его в «очень крупной ошибке» — отрицании руководящей роли ВКП(б) во всех сферах советского общества, включая экономику.

Далее Зиновьев перешел к разбору статьи Красина, где говорилось: «Глядишь: не зависящая от тебя сила уже перебросила нужного работника в другое учреждение, иногда совсем в другую область, а тебе, даже не спрашивая, нужно или нет, подсыпают дюжину-другую партийного человеческого материала, иногда абсолютно не пригодного ни для работы, ни для контроля в данной области». По мнению члена Политбюро, претендующего на роль главного идеолога партии, Красин недооценивал коммунистов и не понимал, что революционный опыт и «пролетарская сознательность» позволяют им успешно работать на любой должности. Заявляя это, Зиновьев подвел итог: «Вышло так, что бывший старый меньшевик совершенно прав, а старый большевик т. Красин совершенно неправ и находится на грани того, чтобы сделать очень и очень большую ошибку».

Упомянул он и про то, что нарком критиковал персональный состав ЦК, который почти не изменился с тех пор, когда партия находилась в подполье. Он считал, что, раз уж партия взялась за управление страной, она должна привлечь к руководству не «газетчиков, литераторов и пр.», а администраторов и инженеров. По сути, о том же он говорил еще в 1919 году, когда просил прислать ему для работы в наркомате членов партии, «умеющих управлять заводами, а не выступать с речами». Зиновьев признал, что во главе партии стоят те же люди, что и два десятилетия назад, но счел это положительным фактом, поскольку они накопили большой политический опыт и, в отличие от Красина, «ни на миг не уклонялись от генеральной линии партии». По его словам, партии требовалась помощь специалистов, но это не означало, что их следует допустить к управлению страной: «Вполне прав т. Мартынов, когда говорит, что политика имеет первенствующее значение. Ведь Ллойд Джордж тоже не агроном, Пуанкаре тоже не инженер путей сообщения, и если буржуазия имеет своих политиков, то, право, не грех и рабочему классу, который был угнетаем десятками лет и в конце концов завоевал власть, тоже иметь своих политических вождей».

В то время на съездах партии еще были возможны реальные дискуссии, а не ритуальные покаяния, поэтому Красин на следующий день (18 апреля) попросил слова и ответил на критику Зиновьева, разбив его буквально по всем пунктам. Свою речь он начал с заявления о том, что партийный идеолог не только вырвал из контекста отдельные положения его статьи, но и неверно их истолковал. Далее он еще раз повторил, что партия не сможет достичь успеха в политике, если будет тормозить экономические преобразования или того хуже — препятствовать им: «Что же, вы думаете вести успешно политику, мешая восстановлению производства? <…> Избежать этого можно тогда, когда в руководящих аппаратах партии будут не только политики, но и организаторы, администраторы, хозяйственники. Несколько резко, может быть, сказано о литераторах и политиках. Может быть, это выражение коробит некоторых товарищей, приобретших на высоких постах излишнюю сановитость. Но мне, как старому большевику, некоторая резкость извинительна».

Далее Красин поделился своим опытом организации производства за десять лет — отсчитывая их, что знаменательно, с момента, когда занял руководящую должность на заводах «Сименс-Шуккерта». Он полагал, что развитие промышленности, техники, технологии, укрепление финансов должно быть объектом пристального внимания со стороны руководящих партийных органов. По его оценкам, ВКП(б) вряд ли сумеет удержаться у власти, если не поймет, что ситуация изменилась, что теперь ей, как правящей партии, предстоит решать главным образом экономические, а не революционные задачи. Красин призывал партию ввести в руководящий аппарат техническую интеллигенцию, тем самым обеспечив условия для модернизации промышленности и создав предпосылки для того, чтобы идти в ногу с научными и техническими достижениями Запада. Он считал такой подход единственно верным и предлагал Зиновьеву: «Давайте устроим диспут перед рабочими любой фабрики Петрограда и Москвы. И я уверен, что рабочие присоединятся к этому моему положению».

По второму пункту критики Зиновьева Красин, обращаясь к съезду, заявил, что он не против того, чтобы коммунисты работали в экономических комиссариатах и руководили фабриками и заводами, но, по его мнению, одного членства в партии маловато, чтобы гарантировать компетентность и успех в коммерческой и производственной сфере, чего никак не хотели понимать многие партийные лидеры. Он предложил принять долгосрочную программу обучения коммунистов, не имеющих опыта управления производством, и настоятельно просил ВКП(б) прекратить то, что он считал очень вредной практикой — перевод специалистов с одного предприятия на другое (и даже в другую отрасль) прежде, чем они выполнят свои задачи. Он обращал внимание на то, что члены Центральной контрольной комиссии (ЦКК), образованной IX съездом партии в сентябре 1920 года, пришли к таким же выводам.

Особенно резко Красин возражал против выдвинутого Зиновьевым обвинения его в «меньшевистском уклоне» и отрицании необходимости диктатуры партии. Оценив этот выпад как демагогию, Красин привел точную цитату из своей статьи: «Не за ослабление или уничтожение политического руководства мы боремся, а за возведение этого руководства на высшую ступень, за пополнение приобретенного в политической борьбе опыта опытом, заимствованным из непосредственного процесса труда, борьбы со стихией вещества и силы, опытом не спецов, а наших же партийных товарищей». Он заявил съезду, что «вплоть до победы мировой революции вся государственная работа должна стоять под строжайшим контролем партии, что только партия, только Центральный комитет партии может быть тем последним решающим органом, который всякий вопрос, имеющий жизненное значение для нашего государства, должен решать». «При наличности всего сказанного, — закончил он, — я, оставаясь в пределах парламентарных выражений, не могу обозначить обвинение в уклоне к меньшевизму, брошенное мне т. Зиновьевым, иначе, как панической демагогией».

Завершая свое выступление, Красин раскритиковал главный, по его мнению, тезис доклада Зиновьева — «всё обстоит более-менее благополучно». По его мнению, «главная опасность заключается в области производства… в том, что мы тратим, расходуем, проедаем больше, чем мы производим». В этом он видел основную проблему не только внутренней, но и внешней политики, открыто заявив о том, что уже поняли многие: мировая революция отодвинулась в неопределенное будущее, и надеяться на нее Советская Россия больше не могла. Поэтому он говорил: «Если мы наладим минимальное производство, обеспечим возможность содержания хоть небольшой, но хорошей Красной армии <…> то это будет лучшим содействием развитию мировой революции, чем сотни великолепных резолюций» Он обвинил ЦК в отсутствии продуманной внешней политики, нацеленной на «заботливое, пристальное изучение тех возможностей, которые нам предоставляются в настоящее время за границей без, — повторяю, — какой бы то ни было капитуляции, без намека на какую бы то ни было капитуляцию, без намека на какую бы то ни было сдачу».

^{Борис Стомоняков}

Хотя Красину на съезде аплодировали, поддержки других выступающих он не получил. Не избрали его и членом ЦК — в партии его уже привыкли считать человеком полезным и заслуженным, но все же не совсем «своим». А. Нагловский писал: «Ленинцы Красина чрезвычайно не любили… Красин держался исключительно и только дружбой с Лениным и верой Ленина не только в „блеферские“, но и в серьезные хозяйственные таланты старого соратника „Никитича“». Впрочем, Ленин тоже относился к нему с изрядной долей недоверия. Можно привести цитату из статьи Л. Троцкого: «Ленин очень ценил Красина, но исключительно как делового человека, как техника, администратора, знатока капиталистического мира… Включение Красина, как и Кржижановского, несмотря на их „старый большевизм“, в ЦК партии было бы при Ленине совершенно немыслимым».

Можно добавить, что иногда Ленин поступал по отношению к Красину даже жестче, чем другие партийные лидеры. Например, во время голода 1921 года Нарковнешторгу поручили срочно организовать закупки зерна за рубежом, продав для этого запасы золота и музейные ценности. На декабрь было закуплено 8 млн. пудов хлеба, но Ленин не был удовлетворен этим и предложил Сталину «дать Красину архиэнергичную телеграмму: если не купите в январе и феврале 15 миллионов пудов хлеба, уволим с должности и исключим из партии». Характерно, что при утверждении текста телеграммы в ЦК товарищи Ленина настояли на смягчении последней фразы — вместо нее в окончательном тексте стояло: «Партия вынуждена будет принять самые решительные меры взыскания».

Тем не менее Красин ценил (можно даже сказать, «любил») Ленина больше всех прочих руководителей партии. Он глубоко переживал сначала его болезнь, а потом и смерть. Двадцать третьего января 1924 года он вместе с другими соратниками нес гроб с телом покойного вождя с дачи в Горках на станцию, а позже принял деятельное участие в комиссии по организации его похорон. После них он вечером 27 января писал своей возлюбленной Тамаре Миклашевской: «Только что похоронили Ленина. Вся эта неделя как какой-то сон. И горе и скорбь невыразимая, но и сознание чего-то неизъяснимо великого, точно крыло Истории коснулось нас в эти жуткие и великие дни…»

Есть версия, что именно Красину принадлежит идея мумифицирования тела Ленина и что он допускал в будущем возможность его воскрешения. Он якобы был поклонником теории Николая Федорова о всеобщем воскрешении мертвых как результате технического прогресса человечества, с которой его познакомил А. Богданов. Единственным подтверждением этого является свидетельство старого большевика Михаила Ольминского о том, что в 1921 году на похоронах другого старого большевика, Л. Я. Карпова, Красин публично заявил, что верит в воскрешение мертвых, но не всех, а только «великих исторических личностей». Это, однако, никак не доказывает, что Красин был поклонником теории Федорова или вообще знал о ней; скорее, он, как и другие видные большевики, хотел использовать культ Ленина для сплочения масс вокруг партии.

Красин действительно стал инициатором создания мавзолея, конкурс на лучший проект которого был объявлен 3 февраля. Именно он 7 февраля предложил в газете «Известия» провести широкую дискуссию на эту тему, подчеркнув всемирное значение покойного и важность прославления его памяти: «Память Ленина должна быть и будет увековечена в целом ряде архитекурных памятников на всем пространстве нашего Союза. Это будет работа для нескольких поколений, но начать ее надо немедленно». В той же статье говорилось о выборе материалов для гробницы — красный или серый гранит, нефрит, лабрадор — и о контроле за качеством памятников Ленину; те из них, что уже появились, были, по Красину, «не только неудачны, но попросту отвратительны, и некоторые из них за их безобразное, я бы сказал, святотатственное несходство с Владимиром Ильичом следовало бы подвергнуть обязательному и навсегда уничтожению».

Чуть позже Красин возглавил комиссию по проведению конкурса, победителем которого стал выдающийся архитектор Константин Мельников. Однако 21 февраля нарком от лица комиссии отменил прежнее решение и объявил, что мавзолей будут строить по проекту другого архитектора — Алексея Щусева. 26 марта группа ученых под наблюдением Красина начала бальзамировать тело Ленина, а через два дня он вошел в состав новой комиссии по увековечению памяти покойного (но вечно живого) вождя, которую возглавил В. М. Молотов. В мае был построен деревянный мавзолей, где поместили саркофаг с телом Ленина, а в ноябре Красин вместе с Луначарским предложил возвести более прочный каменный мавзолей. Его начали строить только в 1929 году, уже после смерти наркома.

В мае 1924 года состоялся XIII съезд партии, на котором Сталин, Каменев и Зиновьев «съели» Троцкого, образовав новую правящую тройку. Красин по итогам съезда был избран — впервые с 1906 года — в состав ЦК. Избрание повторилось и на следующем съезде, последнем при его жизни, — он состоялся в декабре 1925 года. Между этими двумя событиями случилось давно ожидаемое: 18 ноября 1925 года Красин оставил должность наркома внешней торговли СССР в связи с объединением наркоматов внешней и внутренней торговли. Новый наркомат возглавил бывший председатель Госплана А. Д. Цюрупа, а Красин получил должность его заместителя — чисто номинальную, поскольку он давно уже находился на дипломатической работе, да и состояние здоровья не позволяло ему заниматься этой непростой деятельностью. За семь лет на посту наркома он проделал громадную работу в интересах укрепления советской экономики, хотя позже об этом предпочитали не упоминать — слишком уж неортодоксальными для тех лет были подходы Красина к решению многих проблем, слишком негативное отношение они встречали со стороны партийного руководства, которое использовало таланты «красного купца», но вовсе не собиралось учитывать его мнение по вопросам развития страны.

На посту наркома Красин принял участие в двух острых и долговременных дискуссиях, отнявших у него немало сил и времени. Они касались внешнеторговой монополии государства и вопроса о концессиях, причем по первому вопросу он одержал победу, а по второму — потерпел поражение. Идея монополии возникла еще в первые дни Советской власти, когда большевистские лидеры боялись, что иностранный капитал, проникая в Россию, поставит ее под свой контроль и приведет к реставрации капитализма. Двадцать второго апреля 1918 года был принят декрет «О национализации внешней торговли», в соответствии с которым при Наркомате торговли и промышленности (его тогда еще возглавлял не Красин, а Бронский) был создан Совет внешней торговли, который должен был осуществлять все импортно-экспортные операции. Побудительным мотивом этого стал Брестский мир, разрешивший торговлю между Германией и Россией. До войны германские компании активно действовали в России (Красин хорошо знал это, как сотрудник некоторых из них), и теперь существовали опасения, что они захватят российский рынок.

Однако масштабная торговля с Германией и другими странами так и не началась из-за Гражданской войны и бойкота экономических отношений с Россией, объявленного союзниками в октябре того же года. Стране остро требовались многие не производившиеся в ней товары (например, лекарства, механизмы, промышленное оборудование), а у государства не было ни опытных кадров, ни денег для их закупки за рубежом. В результате ставший наркомом торговли Красин столкнулся с всеобщим нарушением декрета о монополии: предприятия и наркоматы осуществляли импортно-экспортные операции самостоятельно, не спрашивая разрешения наркомата. Да и сам Красин как глава Наркомвнешторга вскоре включился в эти операции, поскольку они были единственным способом обеспечения Советской республики жизненно важными товарами.

Его заместитель Андрей Лежава описывал эти операции так: «Отдельные ведомства и учреждения привлекали на свой риск и страх различных спекулянтов, давали им деньги, отправляли их свободно: пойди добудь мне такое-то количество йода, такое-то количество хинина привези. Если привезешь, хорошо, а не привезешь — это будет не наш риск, стало быть, пропало». Позже многие из этих «спекулянтов» стали сотрудниками советских торгпредств — именно поэтому там постоянно возникали скандалы, связанные с хищениями и бегством за рубеж, которые не раз ставили в вину Красину как руководителю Наркомвнешторга.

О том же способе торговли писал Семен Либерман: «Предприимчивые молодые люди отправлялись в пограничные районы, снабженные бумажными деньгами (более надежные коммунисты получали для этих операций драгоценности), и, пользуясь услугами профессиональных контрабандистов, приобретали кое-какие заграничные товары, например краски и т. п. Конечно, все это носило очень случайный характер, вся работа была вне контроля, да и размеры всей этой государственной „внешней торговли“ были весьма мизерны. Красину пришлось начать с централизации разнообразных отделов всевозможных советских учреждений, занимавшихся этим делом: он сделался, так сказать, шефом государственной контрабанды. К группам молодых людей он приставил кой-кого из старых коммерческих дельцов, которых он знал по прежним временам, ибо ни опыта, ни знания товаров у работников „внешней торговли“ не было. Эти дельцы оказались весьма полезными и проявили немалые способности на первых порах государственно организованной борьбы с блокадой».

Драгоценности «молодые люди» получали по мандатам Наркомторга в ЧК, где хранился конфискат, а с 1920 года в Гохране; при этом не раз случались криминальные истории наподобие описанной в романе Ю. Семенова «Бриллианты для диктатуры пролетариата». Реализовывали их обычно через советские торговые представительства в европейских столицах. Георгий Соломон утверждал, например, что осенью 1920 года торгпредство в Лондоне занималось негласной продажей бриллиантов на Запад. «Ко мне из Англии с письмом от Красина приезжал один субъект по фамилии, кажется, „капитан“ Кон, — утверждал Соломон. — По-видимому, это был русский еврей, натурализовавшийся в Англии. Он приезжал со специальной целью сговориться со мной о порядке продажи бриллиантов. В то время мне прислали из Москвы небольшой пакетик маленьких бриллиантов, от половины до пяти карат. Я показал Кону эти камни. Но его интересовали большие количества. Мы условились с ним, что я затребую из Москвы более солидную партию и к назначенному времени вызову его. Держался он очень важно. Много говорил о своей дружбе с Ллойд Джорджем… Списавшись с Москвой, я уведомил Кона о дне прибытия камней».

Через некоторое время из Москвы прибыли бриллианты, их разложили по коробкам и опечатали. «Всего таких коробок было (не помню точно) не то девять, не то одиннадцать, — писал Соломон. — Среди товара было много камней (были присланы не только бриллианты, но и разные другие камни, как бирюза, изумруд, рубины и пр.) очень испорченных, а потому и обесцененных при извлечении их (для обезличения) из оправы неумелыми людьми». Соломон выяснил, что по оценкам советских специалистов камни стоили миллион фунтов стерлингов, но впоследствии он узнал, что представители лондонской фабрики «Поликов» купили «шесть коробок лучших, отборных бриллиантов» за 365 тысяч фунтов стерлингов, сговорившись о цене с М. Литвиновым, тогда полпредом РСФСР в Эстонии. Соломон писал, что он даже подпрыгнул в кресле: «Как?! За 365 000 фунтов! Не может быть!» Но это оказалось правдой. Соломон считал, что якобы оставшиеся «испорченные камни», «бриллиантовый лом», позже переправили в Париж и там продали по значительно более высокой цене втайне от Москвы.

Красин действовал не самовольно: каждая отправка ценностей за рубеж утверждалась им в Совнаркоме. Когда он, как уже говорилось, пытался использовать для их реализации свою московскую любовницу Марию Чункевич, ее кандидатуру не утвердили «сверху», решив, что она не сможет адекватно оценить стоимость камней, хотя «эксперты» наркомата, судя по результатам их работы, действовали ничуть не более эффективно. Особенно большой ущерб нанес Советскому государству инженер Юрий Ломоносов, знакомый Красину с довоенных времен. Когда Леонид Борисович был наркомом путей сообщения, он сделал Ломоносова председателем Главного технического комитета при наркомате, а в 1920 году убедил Ленина поручить ему закупку в Швеции и Германии 1200 паровозов для российских железных дорог. На это было выделено большое количество золота примерной стоимостью 200 млн. царских рублей.

Ломоносов провел в Швеции три года, после чего уехал в Германию и на родину уже не вернулся. Число реально полученных им паровозов не превышало нескольких десятков, а деньги таинственным образом исчезли. Некоторые историки считают, что «паровозная афера» была лишь прикрытием для вывоза российского золотого запаса за границу, который осуществляли тогда лидеры большевиков из-за угрозы падения их режима. Такие планы действительно существовали, но раньше, а в 1920 году Советская власть существенно укрепилась и вовсе не собиралась в эмиграцию. На самом деле заказ паровозов сорвался по чисто техническим причинам, а значительную часть отправленного в Швецию золота позже удалось вернуть в РСФСР. Так или иначе, Красин не получил никакого взыскания за деятельность формально подчиненного ему Ломоносова, поскольку ее санкционировал сам Ленин.

В том же 1920 году фактически началась практическая реализация государственной монополии. Красин не раз писал, что хотя введение монополии совпало с началом военного коммунизма, эти вещи не связаны между собой. Военный коммунизм он не одобрял, а монополию поддерживал и считал необходимой. Хотя в марте 1921-го на Х съезде партии был введен нэп, внешняя торговля стала активно развиваться только к концу года, особенно после заключения усилиями Красина англо-советского торгового соглашения. Когда это случилось, многие наркоматы и отдельные предприятия стали требовать отмены монополии, поскольку хотели торговать с заграницей без санкции и контроля со стороны НКВТ.

^{Красин с В. Молотовым и А. Енукидзе. 1925 г.}

* * *

На XI конференции РКП(б) 19–22 декабря, на которой Ленин по болезни не присутствовал, вокруг монополии развернулись острые споры. С политическим отчетом от имени ЦК выступил Лев Каменев, чьи взгляды, совпадавшие с официальным курсом партии, нашли отражение и в резолюции «О текущих задачах партии в связи с восстановлением экономики». В ней подтверждался принцип государственной монополии и предлагалось, чтобы кооперативы, предприятия и государственные тресты допускались к ведению импортно-экспортных операций только с согласия НКВТ. Резолюция рекомендовала также создавать «смешанные импортно-экспортные компании» для ведения внешней торговли наряду с уже существующими торговыми организациями. Вскоре IX съезд Советов принял соответствующий декрет, придав резолюции силу закона.

Тогда же заместитель наркома внешней торговли Лежава подготовил по заданию Красина доклад, озаглавленный «Тезисы о внешней торговле». В нем подчеркивалась необходимость ужесточения государственной монополии и определялись условия экспортно-импортных операций в условиях нэпа. Ленин одобрил данный документ и передал его в Высшую экономическую комиссию Совнаркома. Четвертого января 1922 года Н. Бухарин,

Г. Сокольников и Г. Пятаков, обсудив тезисы, предложили заменить принцип «абсолютной монополии внешней торговли» принципом «торговых концессий». С некоторыми оговорками их поддержали Сталин, Зиновьев и Каменев, то есть большинство лидеров партии.

Сам Ленин был сторонником сохранения монополии, хоть и возмущался чрезмерной самостоятельностью Красина и тем, что во время голода ему не удалось закупить за границей достаточное количество зерна. Он писал, что «самоуверенность Красина временами граничит с авантюризмом; что его везение, ловкость, способность и умение не гарантируют, что в какой-то момент он не попадет в грандиозный скандал и не провалится». Ленин по-прежнему был убежден, что монополия — это надежная защита от экономического порабощения России западными державами.

Однако усиление атак партийного руководства на монополию в 1922 году заставило Ленина изменить отношение к ней, к тому же ухудшение здоровья мешало ему внимательно изучать аргументы сторон и полноценно участвовать в дискуссиях. СТО создал 15 февраля Комиссию по акционерным компаниям, совладельцами которых должны были стать Советское государство и зарубежные предприятия; ее председателем назначили Сокольникова. В письме Красину и Лежаве от 3 марта Ленин просил их объяснить ему «конкретно и популярно» разницу между абсолютной монополией и торговыми концессиями, учитывая, что он «болен и туп». В тот же день Ленин послал письмо Каменеву, в котором отразил свои мысли по поводу разговора о монополии с Каменевым, Зиновьевым и Сталиным. Выслушав их, он пришел к выводу, что Красин и Лежава правы: монополию надо сохранить, иначе иностранцы скупят по дешевке и вывезут за границу все ценное. В заключение он потребовал от ЦК немедленно одобрить тезисы Лежавы.

10 марта Политбюро одобрило слегка измененный вариант тезисов, легший в основу декрета ВЦИК «О внешней торговле», принятого 13 марта. Он подтвердил, что «внешняя торговля в РСФСР является государственной монополией», но внес в политику монополии два важных изменения: 1) разрешил государственным предприятиям, кооперативам и исполнительным комитетам местных советов непосредственно заниматься импортом и экспортом, представляя каждую сделку на одобрение НКВТ;

2) узаконил образование акционерных импортно-экспортных компаний со смешанным капиталом, принадлежащим наркомату или частным владельцам, советским и зарубежным. Однако этот декрет не устроил критиков государственной монополии. Сокольников по-прежнему считал, что государственным трестам, кооперативам и другим учреждениям надо позволить приобретать товары непосредственно за рубежом. Ленин ответил 15 мая проектом директивы, принятой Политбюро 22 мая: «Центральный комитет подтверждает монополию внешней торговли и приказывает повсюду отменить планы и приготовления к слиянию НКВТ и ВСНХ». Несмотря на это, критика монополии не прекращалась все лето, отчасти потому, что Ленин, перенеся в мае удар, перестал играть активную роль в правительстве.

Пока Красин возглавлял НКВТ, ему приходилось постоянно вести кампанию в пользу монополии, терпеливо разъясняя населению ее преимущества. В то же время противники монополии в условиях относительной свободы мнений также активно высказывали свою точку зрения в печати. По их мнению, в условиях нэпа монополия, введенная во времена военного коммунизма, больше не имела идеологического обоснования. Что касается ее экономической пользы, то ее отвергали, считая красинский наркомат неспособным эффективно руководить экспортно-импортными операциями. Работа НКВТ в самом деле имела множествонедостатков (что признавал и сам нарком), но те же недостатки были присущи всем советским ведомствам. Главным противником монополии Красин считал ВСНХ, который хотел оттеснить НКВТ от руководства внешней торговлей и возглавлял «армию» руководителей заводов и организаций, желавших самостоятельно торговать своей продукцией за границей.

Красин пытался объяснить своим оппонентам, что советские предприятия пока не способны конкурировать с западными на мировом рынке и только монополия может защитить их от порабощения капиталистами. В письме от 10 марта 1922 года он заметил: «Никто не должен вести дел с иностранцами без согласия НКВТ — это надо внедрять в сознание людей особенно настойчиво и неуклонно осуществлять на практике». В одном из обращений к представителям наркомата за рубежом он писал, что «суть монополии состоит в том, чтобы ни одна коммерческая сделка не выпадала из-под контроля НКВТ».

Признавая пользу нэпа, он в то же время считал, что нужно разграничивать понятия «нэп» и «новая экономическая политика». Первое в его понимании было связано с деятельностью спекулянтов и жуликов, в то время как второе — с разумной государственной политикой, «небольшой паузой», замедлением движения к социализму в интересах массы населения, в первую очередь крестьянства. Он не верил, что нэп приведет к реставрации капитализма, как доказывали его противники, поскольку в его основе лежит плановая экономика, неизбежно ведущая к социализму. В его глазах основой нэпа была именно государственная монополия на внешнюю торговлю, поскольку она способствовала «социалистическому накоплению» — росту национального дохода, идущего на развитие экономики. По его словам, монополия мешала дельцам и спекулянтам «обдирать и надувать» советский народ, поэтому они так стремились «сломать» ее.

^{Тамара Миклашевская. [Семейный архив К. Тарасова]}

В своих статьях и выступлениях Красин отвергал идею о том, что отмена монополии позволит насытить советский рынок товарами. Для этой цели он предлагал первым делом изменить сельскохозяйственную политику, постепенно повышая закупочные цены на продукцию, производимую крестьянами. В письме А. Лежаве от 5 сентября 1923 года он писал, что «экспорт за границу излишков зерна — это единственный способ борьбы с низкими ценами на зерно», особенно если правительство заменит продовольственный налог денежным. Он считал недопустимой массовую закупку дешевой потребительской продукции, которую предлагали Бухарин и Сокольников, но выступал за импорт сельскохозяйственных орудий и техники, что могло поднять производство зерна. В свою очередь, рост производства повышал зерновой экспорт — главное в то время средство увеличения инвестиций в промышленность.

* * *

Летом 1922 года Красин защищал монополию практически в одиночку: Ленин с трудом восстанавливался после майского приступа болезни, а другие лидеры партии по-прежнему выступали против нее. На заседании Политбюро 27 июня Зиновьев предложил передать торговые функции НКВТ другим организациям — прежде всего имелся в виду ВСНХ. Политбюро одобрило это предложение, но Красин оспорил это решение и потребовал обсуждения документа всем ЦК. Восьмого августа ЦК также одобрил его, но, учитывая важность проблемы, ее решили вынести на рассмотрение пленума, который открылся 6 октября. Там Зиновьев предложил резолюцию, предлагавшую свободный экспорт и импорт ряда категорий товаров на определенных, прежде всего приграничных, территориях. В тот же день пленум принял проект соответствующего декрета и направил его на утверждение ВЦИК.

Одиннадцатого октября Красин выступил на заседании ЦК, призывая отозвать декрет, иначе он разрушит внешнюю торговлю страны. Он предложил контрпроект под названием «Тезисы Комиссариата внешней торговли о внешнеторговой политике», а также пообещал уйти в отставку вместе со всей коллегией наркомата, если ЦК не отменит своего решения. По мнению Красина, даже самые высокие пошлины на импорт, которые предлагали ввести Бухарин и Сокольников, будут неэффективны, ибо западные партнеры найдут способы их обойти. Позволив частным торговцам, советским или иностранным, свободно вывозить на экспорт зерно и другие товары, мы, говорил Красин, дадим волю «эксплуататорам, спекулянтам, агентам иностранного капитала, вооруженным долларами, фунтами и шведскими кронами», которые пойдут на деревню, и в результате произойдет «продажа России, всех наших товарных запасов по самым низким ценам».

Он указал, что 27 декабря 1922 года правительство объявило своей целью достижение положительного торгового баланса, но без внешнеторговой монополии об этом придется забыть — экономическое планирование станет невозможным, и импорт будет расти гораздо быстрее экспорта. По его утверждению, в 1923/24 году отечественная экономика очень нуждалась в сокращении импорта и увеличении экспорта, особенно зернового, чтобы ликвидировать огромный внешнеторговый дефицит и затормозить утечку из страны золота. Только в случае положительного торгового баланса можно заработать валюту, а значит, укрепить курс рубля и провести денежную реформу — об этом Красин персонально напомнил Сокольникову, намекнув, что он, выступая против монополии, мешает выполнению собственной цели.

Не найдя поддержки в ЦК, Красин обратился к единственному человеку, способному ему помочь, — конечно, это был Ленин. Его письмо не сохранилось, но известен текст ленинского письма к Сталину, а фактически ко всему ЦК, в котором вождь утверждал (словами Красина), что декрет 6 октября «разрушит внешнеторговую монополию». Он настоятельно рекомендовал рассмотреть документ еще раз на следующем пленуме 18 декабря. Тем не менее Бухарин, Каменев и Зиновьев продолжали выступать против монополии, но Троцкий, которого не было на пленуме 6 октября, в частной беседе с Красиным сообщил, что не согласен с декретом, о чем было тут же доложено Ленину. Тот 13 декабря направил членам ЦК свое заявление «О монополии внешней торговли», где поддержал позицию Красина. Позже тот вспоминал: «С этого момента я понял, что монополия внешней торговли спасена». Правда, в тот же день здоровье Ленина ухудшилось, и врачи запретили ему присутствовать на пленуме, но он направил Троцкому просьбу выступить в защиту монополии. Узнав об этом, предусмотрительный Сталин 15 декабря направил в ЦК записку, сообщив об изменении своей позиции; вскоре то же сделали Каменев и Зиновьев. Предвидя будущую борьбу за власть, каждый из них хотел выглядеть самым верным учеником и наследником Ленина, что и обеспечило в итоге сохранение монополии.

Пленум 18 декабря отменил резолюцию, принятую предыдущим пленумом, и подтвердил необходимость сохранения монополии. Желая закрепить победу, Красин и Ленин хотели, чтобы будущий XII съезд партии окончательно одобрил монополию; Ленин направил съезду свое заявление на этот счет. В итоге съезд принял резолюцию, поддержавшую политику ЦК по внешней торговле и поручившую ему систематически работать над укреплением монополии. Никто из прежних критиков Красина не проголосовал против, но Бухарин и Сокольников и после съезда продолжали ставить целесообразность монополии под сомнение, утверждая, что она не позволяет насытить советский рынок дешевыми импортными товарами, что не дает крестьянам стимула увеличивать поставки зерна на рынок. Их линия была раскритикована в конце 20-х как «правый уклон» — ни о ней, ни о них самих долгое время никто не вспоминал.

Красин в свою очередь остался твердым сторонником монополии, считая, что именно она позволила в период нэпа добиться экономического возрождения и политической стабилизации. Для него монополия стала связующим звеном между социалистической экономикой России и капиталистическим Западом, воплощением мечты о том, что Россия может быть социалистической и цивилизованной одновременно. После его смерти монополия сохранялась до конца советской эпохи, став самым долговечным детищем красинской политики. Однако ни о какой «конвергенции» с Западом речь больше не шла, да и сам Красин не раз говорил, что поступаться завоеваниями социализма, идти на односторонние уступки ни в коем случае нельзя — это грозит крахом экономики в той же мере, что и ее бездумная изоляция от мирового рынка.

* * *

Возлагая надежды на монополию внешней торговли, Красин не мог не заботиться о том, чтобы стране было чем торговать, то есть на возрождение и развитие российской экономики. Если восстановить сельское хозяйство оказалось сравнительно легко, то с промышленностью дело обстояло куда хуже — в 1921 году ее продукция составляла лишь 25 % от довоенного уровня. Руководя крупными заводами, он лично наблюдал процесс постепенного упадка и развала производства, который еще больше ускорили Гражданская война и интервенция. Но дело было не только в разрушениях, но и в уходе из России иностранного капитала, который до этого приводил в страну деньги, опытные кадры и передовые технологии. Хорошо зная это, Красин делал все возможное, чтобы вернуть этот капитал, но на этом пути ему снова пришлось столкнуться с ортодоксами из партийного руководства, не намеренными допускать в страну западных «империалистов» даже на взаимовыгодных условиях.

^{Дэвид Ллойд Джордж}

В 1921 году Красин писал, что Советской власти настоятельно необходим западный капитал, чтобы освоить с его помощью те ресурсы страны, которые она пока не может охватить своими силами, а потому привлечение иностранного капитала представляется крайне необходимым. Конечно, в каждом конкретном случае, считал он, надо прежде всего требовать повышения производительности труда, развития производительных сил, увеличения добычи полезных ископаемых. Таким образом, он делал акцент на промышленном производстве, а торговля — казалось бы, его главное дело как наркома НКВТ — играла для него второстепенную роль. Как доходы от торговли, так и иностранные займы и концессии он предлагал направлять в первую очередь на развитие экономики.

Считая главным для страны подъем промышленности, он вполне реалистично предлагал сначала восстановить сельское хозяйство, продукцию которого легче было направить на экспорт. Иностранную помощь он планировал направить на усовершенствование способов хранения и транспортировки зерна и других продуктов, на возрождение виноделия в Закавказье и Крыму, хлопководства в Средней Азии. Он не раз подчеркивал, что России необходимы новые локомотивы и железнодорожные составы, складские помещения в портах для хранения зерна, которых или вовсе не было, или они нуждались в капитальном ремонте. Все это, включая строительство нового торгового флота, требовало огромных капиталовложений и поставок оборудования, которые можно было получить только с Запада.

Не меньшее значение иностранные деньги должны были сыграть в восстановлении таких отраслей, как угольная, железорудная и особенно нефтяная промышленность. Поработав в свое время в Баку, Красин пророчески проявлял наибольший интерес к нефтедобыче, тем более что потребность мировой экономики в нефти и нефтепродуктах в 20-х годах бурно росла. Добыча нефти в России (в основном в том же Баку) за годы войн и революций сократилась в 10 раз, на ее возрождение и техническую модернизацию тоже требовались громадные деньги. Страна остро нуждалась в буровых установках, трубах, нефтеналивных судах — все это тоже требовалось покупать на Западе. В сентябре 1920-го по поручению Красина сотрудник ВСНХ М. Багдатьян составил для Политбюро отчет о состоянии нефтяной промышленности, где делался вывод, что быстро восстановить ее без иностранного участия не удастся. На основании этого Красин уже в следующем году пытался добиться выделения в концессию иностранцам ряда нефтеносных районов.

Видел он и перспективы развития отдаленных окраин, в том числе его родной Сибири, о богатствах которой он знал не понаслышке. Потерпев неудачу в привлечении к их освоению западных предпринимателей (об этом чуть ниже), он решил обратиться к японцам, хотя отношение к ним в Советской России было весьма подозрительным. В 1925 году в интервью корреспонденту одной из японских газет он сказал, что, на его взгляд, создание советско-японских совместных предприятий несравненно важнее, чем развитие одних только торговых отношений. Отвечая на критику представителей японских деловых кругов, считавших, что советская монополия на внешнюю торговлю препятствует развитию торговли между двумя странами, он твердо ответил, что Советское правительство не отменит монополию даже ради очень крупных инвестиций, поскольку она является непременным условием государственного планирования — основы советской экономики.

В том же 1925 году он писал, что Советский Союз, конечно, может «подняться на ноги» без заграничной помощи — в то время это было уже очевидно. Но для этого, по его подсчетам, требовалось 20–25 лет, а привлечение западных средств, технологии, опыта управления позволит сделать это гораздо быстрее — за пять — семь лет. По его мнению, добыть огромные средства на модернизацию экономики без внешних заимствований можно только с помощью увеличения налогов и внутренних займов, что неизбежно ударит по благосостоянию народа и вызовет серьезные внутренние проблемы. Так и случилось, когда сталинское руководство в конце 20-х начало без масштабного использования иностранных средств свою ускоренную модернизацию — ее ценой стали громадные жертвы, массовый голод и падение уровня жизни.

Финансово-кредитному делу, как и многому другому, Красину пришлось учиться на ходу, но в итоге он овладел им вполне профессионально. Он видел два главных источника привлечения иностранного капитала в советскую экономику — кредиты и концессии. Первые советское руководство всегда охотно брало (вплоть до конца существования СССР), но западные страны и компании, как уже было сказано, куда менее охотно стремились их давать. Концессии, напротив, всегда были желанными для западных предпринимателей, но тут ставили препоны уже советские лидеры, опасавшиеся проникновения в страну «империалистов». Что касается кредитов, то Красин делил их на несколько категорий, предлагая гибко использовать по разным направлениям. Он считал возможным получение краткосрочных займов (которые, как он считал, помогают развитию внешней торговли) с низким процентом годовых, чтобы дать советским агентствам возможность или продать товары, или обменять их на урожай или сырье у непосредственных производителей. Однако прежде всего он хотел добиться долгосрочных кредитов (на 10–20 лет) в виде займов или оборудования для развития производства.

Убеждая руководителей страны в необходимости иностранных кредитов, Красин говорил и писал в статьях о том, что кредиты (как и внешняя торговля) помогут укрепить доверие западных стран к СССР. Он считал, что эти страны не смогут долго игнорировать огромный российский рынок, что жадность заставит их помогать Советской России, несмотря на классовую враждебность к ней. По его подсчетам, государству для успешного развития требовался заем в 2 млрд. золотых рублей, что казалось чрезмерным как любой западной стране, так и советскому руководству — валовой национальный продукт в 1925 году был существенно ниже. Понимая, что шансы получить такую сумму невелики, Красин носился с идеей создания для ее реализации консорциума западных стран под эгидой Лиги Наций, которому можно было предложить самые выгодные условия. По его мнению, при ставке 7–8 % Россия вполне смогла бы выплачивать ежегодно по 160 млн. рублей в год, зато в итоге ей удалось бы модернизировать промышленность и конкурировать с Западом уже на равных.

Другим источником привлечения иностранного капитала и технологий были концессии, широко применявшиеся в царской России. Красин с самого начала был их сторонником, еще в 1918 году предлагая с их помощью расколоть единый антисоветский фронт капиталистов, заставив их соперничать в освоении российских ресурсов. Тогда это было утопией, но с началом нэпа, когда в стране был вновь допущен частный капитал, создание иностранных концессий снова стало возможным, что зафиксировал декрет Совнаркома от 23 ноября 1920 года. Это сразу же вдохновило западных бизнесменов, прежде всего тех, кто владел концессиями в России еще до революции. В первых их рядах был шотландский миллионер Лесли Уркварт (Уркарт, 1874–1933), проработавший в России почти 25 лет и прекрасно говоривший по-русски. С Красиным он познакомился еще в Баку, а позже стал директором Русско-азиатского объединенного общества, владевшего крупными горнодобывающими предприятиями в Кыштыме, Таналыке, Экибастузе и др. В 1918 году, потеряв все свои владения, он предъявил Советскому правительству иск на 56 млн. фунтов стерлингов — это составляло треть всех исков о возмещении ущерба, поданных против России британскими компаниями.

В июне 1921 года, когда Красин находился в Лондоне, Уркварт встретился с ним и всячески обхаживал, добиваясь возобновления своей концессии. Красин предложил передать компании Уркварта в аренду на 30 лет четыре прежде ей принадлежавших предприятия в азиатской части России, но Уркварта устраивал более долгий срок аренды — не менее 99 лет. Удалось договориться, чтобы компания не платила налоги, а отправляла в советскую казну определенный процент от прибыли. Красин предложил 33 %, Уркварт — 25 %, столько же, сколько компания отчисляла до революции. Просьбу Уркварта предоставить ему аванс в 500 тысяч фунтов Красин отверг из-за недостатка в России иностранной валюты.

Двадцатого июня Красин сообщил эти условия Ленину, который 2 июля с одобрения Политбюро передал через Чичерина свой ответ: «1) Согласны дать в концессию все четыре предприятия (Кыштым, Экибастуз, Риддер, Таналык), 2) Желдороги подъездные в концессию допускаем; на магистрали известную форму обеспечения интересов концессионера примем; 3) О сроке торгуйтесь, 4) Советских денег известную сумму дадим, торгуйтесь». В середине августа Уркварт прибыл в Москву и переговоры продолжились. Сначала все шло гладко, но затем Ленин потребовал, чтобы корпорация предоставила Советскому правительству крупный заем. Кроме того, он отказался подписать договор до завершения работы специальной экспертной комиссии, оценивавшей состояние рудников. Она работала целых шесть месяцев и в марте 1921 года сделала заключение, что восстановить работу рудников можно без всяких концессий.

^{Красин с женой и членами советской делегации на вокзале Кингс-Кросс в Лондоне. 1920 г. [Семейный архив К. д’Астье]}

Однако Уркварт оказался упорным: летом он продолжил переговоры в Лондоне, но советская сторона продолжала выдвигать невыполнимые условия, и в октябре шотландец прекратил свои усилия. Однако острая нехватка средств во время голода в Поволжье изменила позицию власти, убедив ее в необходимости — пусть и временной — привлечения в страну западного капитала. На Генуэзской конференции весной 1922 года Уркварт вновь напомнил о себе, хлопоча о концессии через английских официальных лиц. Сообщив об этом в Москву, Красин настаивал на заключении соглашения с Урквартом, предлагая «купить этого головного барана во что бы то ни стало». Животноводческая метафора имела в виду то, что за Урквартом в Россию потянутся и другие западные капиталисты. 24 августа он присутствовал на заседании Политбюро, единогласно решившем пойти на заключение концессии, пусть даже ценой уступок. Участников заседания смущал только слишком долгий срок концессии — 99 лет, но Красин успокоил их: «За 99 лет не только от концессии, но и от самого капитализма останется, вероятно, одно воспоминание».

Политбюро решило переговоры продолжить, доверив их Красину. Когда он, уже уставший от Уркварта, предложил передать это дело торгпреду в Берлине Б. Стомонякову, Сталин заметил: «Стомоняков, говорят, слишком неуступчив в ведении переговоров, пожалуй у него ничего не выйдет, поезжайте лучше вы» В тот же день, 24 августа, комиссия во главе с Красиным утвердила в общих чертах договор о концессии, с которым он через несколько дней уехал в Берлин. В его отсутствие договор опять поставили под сомнение: посетивший Ленина в Горках Дзержинский вытребовал у вождя записку, где говорилось: «Дать концессию Уркарту только при условии предоставления нам большого займа». Красину об этом новом условии ничего не сообщили, и он 9 сентября подписал с Урквартом договор на прежних условиях. Он считал это безусловной победой, поскольку в лице миллионера западный капитал признал национализацию промышленности в России и изъявил готовность договариваться с ней на новых условиях — так сказать, с чистого листа.

За рубежом делали акцент на том, что подписание договора стало прорывом в налаживании сотрудничества Советов с внешним миром. Британская «Ивнинг ньюс» сообщала: «Россия сделала важный шаг на пути возобновления торговых сношений с внешним миром. Заключенный с английской компанией договор приведет к устранению барьеров, отделявших Россию от остального мира». Немецкая «Франкфуртер цайтунг» в тот же день отметила: «Уркварт после десятидневных переговоров с Красиным убедился, что признание старых долгов и частной собственности не может стать темой международных договоров. Красину удалось превратить его из непримиримого врага Советов в их помощника».

Среди общей радости холодным душем стало заявление Ленина, который 12 сентября направил членам Политбюро новую записку: «Предлагаю отвергнуть эту концессию. Это кабала и грабеж». Видимо, кто-то из соратников — скорее всего, Дзержинский или Сталин — сумел убедить в этом вождя, но что было делать с уже подписанным договором? Собравшись 14 сентября, Политбюро выработало новый документ, где предлагалось внимательно изучить текст договора и послать его Ленину. Тот, однако, продолжал настаивать на отмене соглашения, и 21 сентября созданная Политбюро комиссия начала составлять проект заявления «на случай отклонения предварительно утвержденного концессионного договора с Уркартом». Красин, узнав об этом, раздраженно написал в Политбюро: «Если высшее учреждение Советской республики в таком кардинальной важности вопросе на протяжении нескольких дней на 180 градусов изменяет свои директивы, то действительно приходится сознавать, что никакая правильная государственная деятельность и менее всего прочное улучшение нашего международного положения не является возможным».

26 сентября он написал еще более раздраженное письмо Ленину, в котором говорилось: «Дезавуирование меня правительством сделает невозможным пребывание мое на каких-либо правительственных должностях и будет иметь по всей вероятности и некоторые неблагоприятные политические результаты. Мой долг Вас, как главу правительства, об этом предупредить». Таким образом, он снова, как и в вопросе о монополии, угрожал уйти в отставку, если его требования не будут выполнены. В ближайшие дни за утверждение договора в письмах Политбюро высказались руководители ряда наркоматов и советских миссий за рубежом. Записку на имя Сталина направил и нарком по иностранным делам Чичерин, писавший: «С большим волнением я узнал о том, что возможно отклонение договора с Уркартом. Это было бы для Советской России катастрофой».

Между тем комиссия, созданная Политбюро для рассмотрения договора, не пришла к единому мнению: Каменев и Андреев высказались против договора, а председатель ВСНХ Петр Богданов — в его поддержку. Вопрос было решено вынести на пленум ЦК, где Красину, Богданову и заместителю Чичерина Льву Карахану предстояло выступить с докладами. Леониду Борисовичу пришлось отложить давно намеченный отпуск и поездку к семье, чтобы подготовиться к выступлению. Накануне пленума, 4 октября, Ленин снова написал Каменеву: «Я против концессии Уркарта». Вслед за этим изобретательный Троцкий выдвинул новое условие: концессию Уркварту можно предоставить только в том случае, если он добьется признания Англией Советской России. На пленуме 5 октября против концессии высказались Ленин и Пятаков, которых поддержало большинство. Была принята резолюция, где говорилось о невозможности «подписать исключительную по объему и значению концессию ввиду враждебной политики Англии в данный момент».

После этого Красин 8 октября 1922 года с негодованием писал жене: «Все труды, работа, энергия, талант пропали даром, и небольшое количество ослов и болванов разрушило всю мою работу…» Он считал, что Ленин, прежде защищавший соглашение, выступил против него под влиянием болезни. Весной 1923 года он еще не терял надежд, что ситуация изменится в лучшую сторону. «Очевидно, — писал он жене 4 марта, — у большинства внутреннее сознание, что их октябрьская позиция была ошибкой, даже просто глупостью, это сказывается во множестве мелких фактов… Надо завтра же готовиться к новому напору и новой борьбе». Однако Ленин по-прежнему выступал против концессии и 24 октября 1922 года писал Чичерину: «Дадим ли концессию Уркарту — вопрос: ни одной регалии не дадим… Общая мысль у меня: они разваливаются, мы крепнем. Если удастся, надо постараться дать шиш. Рук себе не связывать».

На XII съезде партии в апреле 1923 года противники Красина использовали концессию Уркварта как лишний повод для нападок на него. Зиновьев в своем выступлении заявил, что Политбюро единогласно отказалось одобрить договор с Урквартом, подписанный Красиным, «забыв» сказать, что тот подписал договор с санкции того же Политбюро. Еще дальше от истины отошел Каменев, демагогически восклицавший с трибуны: «Когда

т. Красин, исходя из панических настроений, говорит „давайте подпишем соглашение с Уркартом, иначе мы погибнем“, мы говорим: нет, т. Красин, не впадайте в панику». Сам Леонид Борисович, выступая на съезде, также затронул этот вопрос, напомнив, что Уркварт обещал в течение 2–3 лет восстановить на бывших своих заводах довоенный уровень производства. Это позволило бы дать 40 тысячам человек работу, а стране — большое количество остро необходимых ей цветных металлов. От критики решений Политбюро Красин воздержался, учитывая, что против него были практически все, и лишь пообещал, что когда-нибудь представит «исчерпывающий доклад» по этому вопросу.

^{Красин в Лондоне. 1921 г. [Семейный архив К. д’Астье]}

Но вопрос с концессией Уркварта не был окончательно решен: в мае 1924 года Главконцесском представил новый проект договора и поручил делегации СССР во главе с Х. Раковским обсудить его с миллионером. Красин отозвался на это так: «Переработка концессионного договора Уркарта не оставила камня на камне <…> и в настоящем своем виде концессионный договор, разумеется, неприемлем ни для Уркарта и ни для какого иного предпринимателя». В то время в Лондоне шли переговоры с лейбористским правительством Макдональда о полномасштабном восстановлении отношений Англии и СССР, и Красин считал ключевым для них вопрос о «2–3 крупных концессиях бывших собственников, в первую очередь Уркарта». Это он доказывал в своей записке в Политбюро, которое создало очередную комиссию по этому вопросу.

Тем временем член советской делегации в Лондоне М. П. Томский провел по поручению Сталина переговоры с Урквартом и сообщил в Москву, что у того, оказывается, нет денег, на его капиталы наложен арест и договор с СССР нужен ему именно для реанимации своей коммерческой деятельности. Несмотря на это, он высказался за подписание концессии, считая, что она позволит улучшить англо-советские отношения. Политбюро на своем пленуме 11 июля 1924 года создало еще одну комиссию для рассмотрения вопроса, включив в нее Красина, Томского, Сокольникова и Пятакова. Поскольку последние двое были давними красинскими оппонентами, они высказались против подписания, и Политбюро решило условия Уркварта отвергнуть, но переговоры продолжать. Они шли до 1929 года, когда потерявший терпение миллионер выступил с заявлением: «До тех пор, пока Совпра (Советское правительство. — В. Э.) не превратится из бесчестного банкрота в честного должника, ни один грош из денег британского налогоплательщика не пойдет на такой безумный риск, каким являлось бы предоставление СССР новых кредитов». Надо сказать, что к самому Красину Уркварт сохранил дружеские чувства и после смерти советского дипломата среди множества венков на его гробе был венок и от него.

* * *

Другой концессией, по поводу которой Красину пришлось сломать немало копий, была договоренность с британской золотодобывающей компанией «Лена-Голдфилдс», созданной в 1908 году специально для эксплуатации Ленских золотых приисков. Именно на ее предприятии произошел в 1912 году печально знаменитый Ленский расстрел, поэтому неудивительно, что после революции ее национализировали одной из первых. Первого февраля 1923 года председатель правления компании Герберт Гедалла направил Красину, тогда полпреду в Великобритании, письмо с просьбой организовать поездку сотрудников компании в СССР для изучения возможности возобновления концессии. К тому времени на бывших предприятиях «Лена-Голдфилдс» вместо тысячи довоенных тонн золота ежегодно добывалось менее трехсот. Указав на это в письме в Главконцесском, Красин высказался за то, чтобы отдать англичанам в концессию три их бывших предприятия.

Рассмотрев предложения «Лена-Голдфилдс», Главконцесском 13 сентября 1923 года признал договор с компанией «крайне желательным». Однако генеральный секретарь ЦК ВКП(б) Сталин долго тянул время, а 11 февраля 1924 года направил в Политбюро записку, где высказал отрицательное отношение к проекту договора. Это заставило вынести вопрос на рассмотрение пленума ЦК, в ожидании которого председатель ЦКК В. В. Куйбышев обратился к Красину, чтобы узнать его мнение по данному вопросу. Ответ был однозначным: «Считаю эту концессию в общем и целом вполне приемлемой и выгодной для нашего государства». В своей развернутой записке Красин полемизировал со Сталиным, который писал, что предоставление концессии означает передачу иностранцам не только ленских приисков, но «необъятных территорий Восточной и Западной Сибири», которые в результате превратятся в «государство в государство». Красин отвечал: «Не следует преувеличивать опасности. Ведь вся государственная власть остается в наших руках, мы не даем концессионеру и тени политических прав, ни тени влияния на политику центральной власти».

Возможно, красинская позиция сыграла свою роль в решении пленума ЦК 2 апреля 1924 года, который, вопреки мнению Сталина, согласился на предоставление концессии. В ноябре 1925-го концессионный договор с «Лена-Голдфилдс» был подписан. За три года компания обеспечила 30 % добытого в СССР золота (25 тонн), 80 % серебра и 50 % меди, свинца и цинка. Однако на концессионеров стали поступать жалобы на нарушение ими трудового законодательства (на предприятиях не раз происходили забастовки рабочих), уход от налогов и даже шпионаж. В 1930 году несколько сотрудников компании были арестованы и осуждены как английские шпионы, но еще до этого все иностранцы покинули предприятия концессии, которую в итоге решено было расторгнуть. В целом иностранные концессии не внесли большого вклада в экономическое развитие СССР. Семен Либерман писал: «Если сравнить всю эту шумиху [вокруг концессий] с практическими результатами — картина получается странная. Вот уж подлинно: гора родила мышь. За период с 1921 по 1928 год советская власть получила 2400 концессионных предложений, заключено же было всего 178 договоров, считая в том числе 3 договора о технической помощи. На 1 октября 1928 года в России сохранилось лишь 68 концессионных предприятий»

На пленуме 2 апреля, где позиция Красина одержала верх, его упрямый недоброжелатель Зиновьев не преминул обвинить его в «огульной защите всех концессий вообще». Но это было не так: в случае невыгодности концессионных соглашений для государства Красин решительно выступал за их отмену. Так случилось в 1924 году с Чиатурскими марганцевыми рудниками в Грузии, которые собрался взять в концессию известный американский бизнесмен и политик Аверелл Гарриман. Осенью того же года в Наркомвнешторг обратился директор «Дойче-банка», выразивший желание взять эти рудники в аренду на более выгодных условиях. Красин обратился с предложением на этот счет в Главконцесском, но глава этого ведомства Пятаков вместо ответа пожаловался в ЦК на «вмешательство» НКВТ в концессионные дела. Красин ответил на это письмом в Политбюро, где говорилось: «Когда речь идет о сдаче на 20 лет в концессию мировой монополии, то всякое конкурентное предложение, идущее из серьезного источника, надо приветствовать». Говоря о том, что в Чиатуре сосредоточена почти треть мировой добычи марганца, Красин пишет: «Уступка такой монополии, причем наиболее враждебному по отношению к Советскому Союзу американскому капиталу, может оказаться величайшей политической ошибкой».

Завершая свою записку, Красин призывал отменить концессию Гарримана и «привлечь все достаточно солидные фирмы к новой конкуренции». Тридцатого октября 1924 года пленум ЦК с его участием поручил Главконцесскому рассмотреть, помимо американских, другие предложения по концессии в Чиатуре. Обсуждение продлилось до следующего пленума в январе 1925-го, где Пятаков раскритиковал предложение Красина, намекнув даже на его личную заинтересованность в данном вопросе: «Будучи специально заинтересован (не Красин, конечно, а его организация „Аркос“) в продаже марганца за границу, он не хочет, чтобы эта продажа перешла из рук Аркоса в руки концессионеров». Большинство выступающих поддержали Пятакова, в итоге 9 июня концессия была предоставлена фирме «У. А. Гарриман и К». Однако соглашение о концессии вызвало протесты грузинского руководства, из-за которых его реализация затянулась, а в итоге и вовсе сорвалась.

Эта история лишний раз доказывает, что после смерти Ленина позиции Красина в советском руководстве неуклонно ослабевали. «В советских кругах, — вспоминал Семен Либерман, — все чаще говорили, что Наркомвнешторг — „лавочка Красина“, которая при национализации промышленности и в условиях НЭП’а вообще не нужна… Потом стали открыто заявлять, что Внешторг — паразитическое учреждение, живущее за счет других хозяйственных организаций страны, и что его поэтому следует упразднить. Кампания была направлена также лично против Красина. Ему не только ставилось в вину многое в его политической и хозяйственной деятельности, но подвергалась критике и его частная жизнь за границей. Его дети подрастали, получая европейское образование „буржуазного характера“, жили в состоятельной английской среде; его дочери мечтали о „хороших партиях“. Кругом сплетничали о личной жизни Красина, о его слабости к прекрасному полу. Через этих близких к нему лиц в его среду подчас проникали не совсем чистоплотные, рваческие элементы, с откровенной надеждой нажиться на связях с советским послом (находясь в Москве, Красин сохранял статус торгпреда в Лондоне. — В. Э.). Красин все это отлично понимал, но объяснял свое поведение следующим образом.

— Из-за того, что какой-либо спекулянт наживется на том или ином деле, — говорил он, — Советская Россия не погибнет; наоборот, она будет иметь к своим услугам тех специалистов, которых этим путем удастся купить».

Одним из немногих защитников Красина остался секретарь ЦИК Авель Енукидзе, близкий в то время к Сталину. По словам Либермана, он в 1924 году советовал старому другу не поддерживать дружбы с Троцким, «с которым Красин несколько сошелся в этот свой приезд, в частности ввиду общности их взглядов на внешнюю торговлю». Впрочем, их отношения с Троцким оставались сложными. В письме жене 6 октября 1925 года Красин возмущался: «Даже Троцкий, бывший резким сторонником мон[ополии] вн[ешней] торг[овли], получивший на ее защиту мандат от Ленина, путается сейчас самым невозможным и позорным образом и лишний раз подтверждает для меня лично давно очевидную неспособность свою разбираться как следует в хозяйственных вопросах, не говорю уже о всякой публике помельче». Сам Троцкий отзывался о нем куда более лестно: «Красин на всех заседаниях и по всякому поводу умел сказать свое особое, красинское слово… Как человек, Красин был обаятелен. Он до конца жизни сохранил юношескую гибкость и стройность фигуры. Лицо, красивое настоящей красотой, светилось умом и энергией… Вообще, все, что он делал, он делал хорошо».

После смерти Ленина Красин, сознавая шаткость своих позиций, предпочитал не ссориться с новым руководством партии и сильно смягчил резкость своих высказываний — как публичных, так и частных. И все же противоречия иногда прорывались на поверхность. Например, в ноябре 1924-го он не одобрил «чистку» партийной организации в его наркомате — тогда из партии исключили 62 человека. Он направил в Политбюро записку, в которой отмечал ее «крайнюю торопливость, схематичность и огульность». В результате такой «проверки» «поднимают голову элементы шкурничества, наушники, лентяи и неудачники… получившие теперь надежду выдвинуться вперед за счет доносов, сведения счетов с другими». Политбюро, однако, признало его письмо «ошибочным», а «чистку» — правильной.

Сталин, по общему мнению, относился к Красину негативно, и дочь последнего, приехав в Москву, говорила Либерману: «Коба органически не выносит отца, а фактически Коба сейчас хозяин положения». В 1925 году Сталин выразил свое отношение в Красину в письме немецкому коммунисту «тов. Мерту». «У нас в России, — писал он, — процесс отмирания целого ряда старых руководителей из литераторов и старых „вождей“ тоже имел место. Он обострялся в периоды революционных кризисов, он замедлялся в периоды накопления сил, но он имел место всегда. Луначарские, Покровские, Рожковы, Гольденберги, Богдановы, Красины и т. д. — таковы первые пришедшие мне на память образчики бывших вождей-большевиков, отошедших потом на второстепенные роли».

Благодаря Сталину этот «процесс отмирания» старых вождей революции впоследствии сильно ускорился. И пожалуй, можно считать, что Красину (как и его другу Богданову) повезло до этого не дожить.

* * *

В 1923 году в жизни Красина произошло не слишком заметное, но все-таки важное событие: он переехал из «Метрополя», который понемногу расселяли, в первую в жизни собственную квартиру. Точнее, в часть большой квартиры в «уплотненном» в годы революции доме в Малом Знаменском переулке. В декабре того же года случилось еще одно событие — к нему впервые приехали жена и старшая дочь Людмила, еще не посещавшие Россию после 1917-го. Многое для них было удивительным, и Людмила много лет спустя вспоминала: «Я увидела всю эту пропаганду, везде портреты Ленина, плакаты с коммунистическими лозунгами, изречения советских лидеров — все это казалось мне уродливым, угнетающим. Было ужасно видеть, как тяжело живут люди, испытывающие недостаток буквально всего. Бедная Москва выглядела такой облезлой, словно побитой молью, общественный транспорт был набит битком. Бедная, бедная страна!»

Любовь Васильевна воспринимала все более спокойно, но тоже удивлялась: «Мы пришли в квартиру Л. Б. недалеко от храма Христа Спасителя, и я была очень удивлена тем, в каких бедных условиях он жил. Во-первых, он был не один в квартире, но занимал лишь три комнаты, а в других жили посторонние люди, в одной даже целая семья. Его три комнаты были забиты какой-то ненужной и бесполезной мебелью. В середине комнаты, которую он использовал как столовую и кабинет, стояли печка, к которой была приделана уходящая куда-то железная труба, и жестяной таз, где собиралась вода, капающая с потолка. Вплотную к печке стояли обеденный стол и письменный стол Л. Б. Я спросила мужа, как он может жить столь первобытным образом, но он ответил кратко и, как мне показалось, сердито: „Других квартир сейчас нет“».

Энергичная супруга, по ее утверждению, подняла какие-то связи и «выбила» (она только что узнала это слово) для Красина отдельную квартиру в так называемом 6-м Доме Советов на углу Ленивки и Пречистенской набережной. Однако по сведениям самого Красина, он сам «вошел в компанию» со старым товарищем Юлием Грожаном, которого пристроил в «Аркос». Теперь Грожан с коллегами получил под жилье бывший особняк князя Куракина и предложил Красину там квартиру. Еще летом 1923-го он восхищался в письме ее достоинствами: «В гигиеническом и в эстетическом отношении очень хорошо, и я с большим удовольствием жил бы в этом месте. Зимой прямо из дому можно встать на лыжи и по Москве-реке прямо на Воробьевы горы. А летом еще лучше, на лодке или на моторной по Москве-реке вверх хоть до Нового Иерусалима… Квартира будет хорошая, комнат 5, и дом, судя по осмотру, очень прилично заложен. Сейчас там идут работы, стелят полы, заканчивают крышу, обещают к концу сезона окончить постройку, и при нормальных условиях это было бы вполне возможно, не знаю, как это выйдет при наших советских распорядках». Опасения были вполне оправданы — в новый дом он въехал только в следующем году, притом до конца его жизни там исправляли многочисленные недоделки.

Людмила довольно скоро вернулась в Лондон, который нравился ей гораздо больше Москвы, а Любовь Васильевна осталась до лета, сопровождая мужа на всевозможных светских (точнее, советских) мероприятиях. Они исправно изображали счастливую семью, и только близкие знакомые знали, что в жизни Леонида Борисовича давно уже появилась другая женщина.

В 20-х годах столичные сплетники неизменно включали его в круг тех советских лидеров, которые, шагнув из подполья во власть, вдруг испытали вкус к красивой жизни — занимали роскошные квартиры, скупали антиквариат и непременно заводили романы с дамами «из бывших», актрисами и балеринами. Назывались имена Калинина, Енукидзе, Буденного, в том же ряду стоял и Красин.

Г. Соломон, обидевшись на бывшего друга, ядовито расписывал его похождения: «Об этой его слабости говорили всюду — и в Москве, и по всем заграницам… Говорили, что Красин, увлекаясь той или иной особой, которые, разумеется, всегда старались использовать его в материальном отношении, обязательно устраивал на теплые места мужей, родственников, любовников своих пассий».

Далее Соломон со слов Любови Васильевны поведал, как она, приехав осенью 1921 года в Берлин, узнала об увлечении Красина женой его подчиненного Моисея Фрумкина. Они познакомились на ужине, который устроили Фрумкин с братом — по утверждению Соломона, специально чтобы свести красавицу Тамару с Красиным и добиться от последнего неких благ: «Когда Леониду представили эту самую Тамару, он сразу же, как старый боевой конь, воспрял и стал мелким бесом рассыпаться перед ней… Боже, я хорошо знаю Хрома и все его повадки. Я взглянула на него: весь в морщинах, с выцветшими глазами и обрюзгшим лицом, он показался мне таким жалким…» Не давая оценку словам обманутой жены и бывшего друга, скажем лишь, что это оказалось не мимолетное увлечение, а настоящая любовь — с Тамарой Леонид Борисович не расставался до конца жизни, хотя официально отношения с ней так и не оформил.

Тамара Владимировна Миклашевская, в девичестве Жуковская, родилась в Санкт-Петербурге в 1894 году и в юности входила в круг художественно-артистической богемы. Незадолго до начала мировой войны она вышла замуж за известного актера и историка театра Константина Миклашевского, который был намного ее старше: после революции он уехал в Одессу, а она стала гражданской женой Фрумкина, занимавшего тогда высокий пост заместителя наркома продовольствия, что давало ему в голодающей столице неограниченный доступ к продуктам. В начале 20-х тот же Фрумкин устроил Тамару в советское торгпредство в Берлине, где она работала в момент знакомства с Красиным. После этого он навещал ее во время каждого посещения Германии, а в конце 1922 года взял в большую поездку по Италии, куда отправился на встречу с Муссолини.

В промежутках он слал возлюбленной нежные письма, как когда-то Любови Васильевне — последней он писал не менее часто, но с годами их переписка сбилась на приятельски-деловой тон. Тамару он называл «красавушкой» и «русской белой лебедушкой», писал ей: «Миленький ты мой, дорогой и золотой! Целую тебя горячо и ласково и обнимаю и благодарю за то, что ты есть». О политических событиях ей (в отличие от первой жены) почти не писал — не только потому, что она ими не интересовалась, но и из-за того, что письма могли быть перехвачены цензурой. Она была как раз такой женщиной, какие ему нравились, — красивой, деятельной, практичной, хорошо знающей, что ей нужно. Семнадцатого сентября 1923 года она родила ему дочку Тамару, а вскоре вместе с ней вернулась в родной Ленинград. После этого нежность Красина в отношении «любимых моих девочек» стала зашкаливающей — конечно, он любил и старших дочерей, но во время их рождения был слишком занят революцией. Теперь, на закате жизни, его неожиданно расцветшей любви ничего не мешало — конечно, кроме работы, которая по-прежнему отнимала у него почти все время.

Летом следующего года Красин помог двум Тамарам переехать в Москву, но вместе они фактически не жили — скоро он уехал в Италию отдыхать с законной семьей, а осенью получил назначение полпредом во Францию. Конечно, Любовь Васильевна тяжело переживала его роман, особенно после рождения ребенка. Спустя неделю с небольшим после этого события, 26 сентября, Красин писал ей: «Получил твои письма. На многие темы не хочу отвечать, чтобы не вступать в полемику. Но это мне не мешает очень тебя любить, я тебя никогда не разлюблю и всегда буду с тобой жить». «Пожалуйста, миланчик, не сердись на меня и не думай ничего плохого, — уговаривал он ее 14 ноября, — не поддавайся разным наветам и сплетням, и самое лучшее, если бы ты вообще поставил себя так в отношении осведомителей, чтобы они попросту не смели заговаривать с тобою на определенные темы».

Постепенно их отношения наладились — слишком прочные нити связывали Любовь Васильевну с ее Хромом, слишком важную роль он играл в ее жизни. Да и она была для него тем человеком, которому он много лет доверял больше, чем кому-либо другому. Шестого сентября 1924 года он писал ей: «Милая моя, дорогая Любаша! Я всю дорогу думаю о тебе, мое родное солнышко, и очень нежно тебя люблю. Не придавай значения тому, что случилось, это мне не мешает тебя любить, и мы будем всегда вместе с тобой жить, и все будет хорошо. Прости меня, пожалуйста, что я тебе причинил столько горя, мне очень тебя жаль, только не требуй от меня плохого отношения к людям, к которым мне не за что плохо относиться. Не слушай наветов со стороны и не старайся находить всему самое худшее объяснение и низкие мотивы, это не так, могу тебя уверить. Я же буду тебя всегда крепко-крепко любить, и мне просто хочется с тобой быть. Если бы это было иначе, я просто бы от тебя ушел, но этого вовсе нет».

Последние годы жизни Красин не разрывался между двумя любимыми женщинами — он жил с ними в полной гармонии, сохраняя прекрасные отношения с обеими и нежно любя всех своих детей. Конечно, можно осуждать его моральный облик, как это делали Соломон и другие современники, но при этом не мешает помнить, что многим выдающимся людям бывает непросто разобраться в своей личной жизни.

Несмотря на подпольное прошлое Красина и его высокие советские посты, в послереволюционной России он был известен в первую очередь как дипломат. Ему самому эта профессия нравилась больше других: он мог жить в любимой им Европе, наслаждаясь комфортом, и при этом работать на благо страны, налаживая ее отношения с недружелюбным «капиталистическим окружением». К тому же на дипломатической службе отлично пригодились его качества: отменные манеры, остроумие, чувство юмора, умение нравиться людям. Недаром западные политики и журналисты вспоминали его даже много лет спустя, отличая от всех других «советских», с кем имели дело.

На переговорах в Бресте он ничем себя не проявил (да и не пытался этого сделать), но в том же году впечатлил участников переговоров с Германией своим знанием страны и тем, что с ним охотно общались известные деятели — даже сам генерал Людендорф. После завершения переговоров он занимался государственной работой, но порой возвращался к дипломатии — например, в сентябре 1919 года возглавил советскую делегацию на переговорах о мире с Эстонией в Пскове. После изгнания из страны частей Красной армии эстонцы на правах победителей потребовали передать им в возмещение ущерба часть золотого запаса Российской империи. Красин быстро остудил их пыл, но вскоре отбыл в Петроград, которому угрожало наступление Юденича. Не исключено, что именно уверенная позиция советской делегации убедила эстонцев прекратить поддержку белого генерала, которому в итоге пришлось отступить. В декабре Красин прибыл в Тарту (Юрьев) и подготовил основные положения мирного договора с Эстонией, но в январе его отозвали в Москву ввиду тяжелого положения на железных дорогах (напомним, что он был тогда наркомом путей сообщения). Договор 2 февраля подписал заместитель наркома иностранных дел А. Иоффе — по нему обе стороны отказались от взаимных претензий и предоставили друг другу торговые привилегии; Эстония получила признание своей независимости, а в ответ стала первой европейской страной, признавшей Советскую Россию.

После возвращения Красина в Москву Ленин решил возложить на него куда более сложную дипломатическую задачу — добиться признания со стороны стран Антанты, которые с лета 1918 года осуществляли интервенцию на территории России. Хотя 14 января 1920 года они сняли морскую блокаду страны, торговать с ней никто на Западе не желал — в 1920 году объем российского экспорта составлял менее 1 % от уровня 1913 года. Позже Красин вспоминал, что 20-е годы прошли под флагом борьбы «за самые элементарные торговые права, за саму возможность продавать за рубежом советские товары в условиях полного отсутствия какого-либо их сбыта». Даже после отмены блокады страны Антанты отказывались торговать с Советским государством или зависимыми от него структурами — единственное исключение составлял негосударственный Всероссийский союз потребительских и кооперативных обществ (Центросоюз).

Либеральный британский премьер Дэвид Ллойд Джордж был настроен на налаживание связей с Россией, но на него давили союзники по коалиции — министр иностранных дел Дж. Керзон и военный министр У. Черчилль, настроенные резко антисоветски. Приходилось ему считаться и с союзной Францией, которая требовала «изоляции» России и активно поддерживала белую эмиграцию. Тем не менее в конце 1919 года Ллойд Джордж начал через своего представителя Джеймса О’Грейди переговоры с полпредом РСФСР в Эстонии М. Литвиновым под предлогом репатриации военнопленных. Об этом удалось договориться сравнительно быстро, после чего на повестку дня встал вопрос о возобновлении торговых отношений. Когда Лондон выразил готовность общаться только с Центросоюзом, в Москве срочно сменили некоммунистическое руководство этой организации и объявили о посылке на переговоры в Финляндию делегации «кооператоров» во главе с Красиным и Литвиновым.

^{Георгий Чичерин и Максим Литвинов}

«Папаше» Литвинову не дали британскую визу, поскольку в 1918 году он был выслан из страны за революционную пропаганду. Тогда 25 марта 1920 года в Хельсинки направили делегацию из 29 человек во главе с Красиным: они должны были заключить торговые соглашения со Скандинавскими странами, чтобы показать Англии тщетность попыток изоляции России. Поездка началась с приключений: финские власти, лишь недавно подавившие коммунистическое восстание, запретили участникам делегации выходить из поезда, приставив к ним вооруженную охрану. Однако это не помешало им провести в Выборге переговоры о восстановлении торговых отношений между двумя странами. Севшие в поезд представитель правительства Энкель и председатель экономической комиссии Игнациус попросили разрешения прислать в Петроград трех делегатов для выяснения на месте реальных возможностей налаживания товарообмена. Но предложение не было принято из-за того, что финны наотрез отказались принять у себя такое же количество российских делегатов.

^{Советская делегация на Генуэзской конференции. [Bibliothèque nationale de France]}

Тридцать первого марта делегация прибыла в Стокгольм, оттуда большая ее часть сразу же отправилась в Копенгаген. Красин на несколько дней остался в Швеции для переговоров с местными бизнесменами, 7 апреля последовал за коллегами в Данию, а потом полтора месяца курсировал между двумя странами. Прежде всего он был заинтересован в переговорах с посланцем Ллойд Джорджа Э. Ф. Уайсом, формально представлявшим Верховный экономический совет Антанты. Переговоры начались в тот же день в Копенгагене, куда уже прибыл Литвинов, пытавшийся взять на себя главную роль. В его телеграмме Наркоминделу 9 апреля сообщалось: «Вообще можно заметить у них стремление не заключать мира и продолжать нынешнее неопределенное положение». Такая позиция диктовалась отсутствием единства в лагере союзников: Франция выступала против восстановления отношений с Россией, Италия и Скандинавские страны были скорее за, Англия колебалась.

С. Либерман, входивший в состав советской делегации, вспоминал: «В Копенгагене между Литвиновым и Красиным обнаружились разногласия, которые соответствовали отмеченным выше различиям в „политической“ и „экономической“ ориентации. Красин был настроен более оппортунистически, согласен был на разного рода компромиссы, лишь бы получить право на въезд в Англию, Литвинов же хотел добиться от Англии принципиальных уступок в деле о визах для представителей Советского правительства. Уступчивость Красина была Литвинову не по душе; она, по его мнению, шла вразрез с основной политикой партии». Далее говорится, что Литвинов «в качестве стопроцентного большевика был приставлен своей партией к наркому Чичерину, которому коммунисты не могли простить ни его былого меньшевизма, ни его аристократического происхождения». Понятно, что буржуазные «спецы», составлявшие большинство делегации, предпочитали Красина Литвинову. Либерман описывает, как последний надел на один прием фрак с белым галстуком, не зная, что это униформа метрдотелей: «Красин подошел к нему и, не говоря ни слова, потянул его за злополучный белый галстук. Литвинов, смущенный, поднялся опять к себе. А наши спецы были горды, что их начальник Красин так хорошо знает этикет!»

Двадцать первого апреля Красин направил в Сан-Ремо, где заседал Верховный экономический совет Антанты, длинную телеграмму, попытавшись выяснить отношение союзников к возобновлению торговли с Россией. Он напомнил, что в январе совет предложил восстановить коммерческие связи с российскими кооперативами, и хотя, по мнению Красина, кооперативы не смогли бы справиться со всей государственной торговлей, Советское правительство согласилось временно предоставить Центросоюзу такое право «до окончательного решения вопроса». Далее Красин отмечал, что интервенция союзников и экономическая блокада Советской республики вызывают необходимость провести переговоры о заключении «формального соглашения», восстанавливающего торговые отношения между Антантой и Россией. В заключение он написал, что если решение об отмене блокады, принятое советом в январе, остается в силе, то советская делегация готова встретиться с представителями союзников.

В ожидании ответа, который пришел только через месяц, Красин подписал 23 апреля протокол о намерениях с датской фирмой, якобы представлявшей консорциум предприятий, о будущем открытии в Копенгагене клиринговой палаты для осуществления торговых операций с СССР. Если бы этот план осуществился, Дания могла бы стать перевалочным пунктом в торговле между Россией и Западом, однако, как вскоре выяснилось, фирма не представляла никого, кроме себя. Это было обычным явлением в те годы: на непаханой ниве торговли с Советами пытались нажиться прожектеры и откровенные жулики — как местные, так и эмигранты из России. Красина это не особенно расстроило: иллюзорную «клиринговую палату», как и соглашение со шведами, он пытался использовать для давления на союзников.

Время работало на него: в Копенгаген уже потянулись коммерсанты из разных стран Европы, в первую очередь из Англии, с заманчивыми предложениями. В мае к Красину явился представитель американской нефтяной компании «Стандард ойл» Дж. Томус, которого интересовала возможность получения из Баку нефти и нефтепродуктов. Красин считал целесообразным использовать заинтересованность американской компании в советской нефти не только потому, что можно было продать ее на хороших условиях, но и потому, что это открывало перспективу воздействия на американское правительство в целях признания РСФСР. В телеграмме Чичерину он назвал эти переговоры «имеющими серьезное значение ввиду явного желания „Стандард ойл“ подложить свинью Англии в этом деле».

Красину почти ежедневно приходилось вести переговоры, отличая при этом серьезных предпринимателей от аферистов, желавших поживиться на бедственном положении Советской России. Для этой цели он был бесспорно самым подготовленным среди членов делегации, о чем писала Р. Карпова: «Аппарат делегации был очень мал. Лишь немногие имели какой-то опыт в международной торговле. Не все достаточно хорошо знали иностранные языки. Все это непомерно затрудняло работу делегации. Несомненно, что в этот период работы делегации огромную роль сыграли личный опыт Л. Б. Красина, его широкая образованность, знание европейской экономической жизни, наконец, его широко известная репутация крупного инженера-специалиста, организатора, „делового человека“».

* * *

Выступая перед Верховным советом в Сан-Ремо 26 апреля, Ллойд Джордж подчеркнул, что не собирается признавать Советскую Россию или давать визу «красному агитатору» Литвинову, на чем настаивала советская делегация. Успокоив таким образом союзников, он продолжил свой курс на переговоры с Москвой и убедил французов согласиться участвовать во встрече с делегацией Центросоюза. С Литвиновым он действительно не собирался общаться, поскольку предпочитал вести дела с Красиным, которого считал реалистичным политиком и даже «небольшевиком». Тем временем Красин, учитывая, что «паровозная афера» Ю. Ломоносова закончилась провалом, заключил от имени Центросоюза контракт с эстонской компанией «Ревалис» на поставки в Россию 113 локомотивов производства США. Но для начала поставок фирма требовала предоплаты в размере 235 тысяч долларов, а таких денег, как сообщил Красин в письме в НКВТ 3 мая, у правительства не было: «золотая блокада» союзников лишала его возможности продать золото за границей. Он считал, что причиной этого является то, что Москва упрямо требовала от англичан дать визу Литвинову. «Дипломатия пожирает политику», — констатировал Леонид Борисович, который вряд ли расстроился бы, если бы не любимого им Папашу не пустили на переговоры.

Четырнадцатого мая он убедил шведов заключить торговое соглашение с Россией — второе после подписанного недавно с Эстонией и предполагающее открытие в обеих странах торговых представительств. В тот же день было подписано соглашение с шведской паровозостроительной компанией «Нюквист и Хольм» о поставке в Россию в течение шести лет тысячи локомотивов, причем, в отличие от договора с эстонцами, оплату за первую партию можно было внести не валютой, а сырьем. Восемнадцатого мая союзники ответили наконец на его телеграмму от 21 апреля, известив его, что представители стран Антанты готовы встретиться с советской делегацией, но только если в ней не будет Литвинова.

В ответной ноте Красин писал, что не понимает, почему союзники так ополчились на человека, который не был ни обвинен в чем-то, ни осужден, а лишь подозревался в политической пропаганде. Он предложил провести переговоры не в Великобритании, а в любой другой стране и согласился на неучастие в них Литвинова, обещая, что он останется в Скандинавии и будет связываться с коллегами по телеграфу. Это дало повод Ллойд Джорджу заявить, что советские представители пошли на уступки, и согласиться наконец на переговоры. Уже 19 мая британский посол в Копенгагене сообщил Красину, что премьер готов обсуждать с ним восстановление торговых отношений с Советской Россией. Красин прибыл в Лондон из Стокгольма 27 мая, привезя с собой семью, которая решила перебраться в Англию. В последний майский день он впервые встретился с Ллойд Джорджем, с которым после виделся еще трижды. На каждой встрече его сопровождал полпред в Эстонии Николай Клышко, игравший роль переводчика, поскольку Красин тогда еще не владел английским (по мнению ряда коллег, включая Соломона, Клышко был еще и соглядатаем, приставленным к Красину чекистами, и играл в его жизни роль «злого гения»).

На первой встрече премьер представил Красина хранителю печати Эндрю Бонар-Лоу и лорду Керзону, который приветствовал советских гостей, отвернувшись и заложив руки за спину. Только когда Ллойд Джордж слегка подтолкнул его со словами: «Будьте же джентльменом!» — Керзон нехотя протянул гостю руку. Накануне он потребовал, чтобы до подписания торгового соглашения были проведены переговоры о политическом урегулировании, на которых советские представители должны были согласиться прекратить коммунистическую пропаганду не только в самой Великобритании, но и на Востоке, а также гарантировать невмешательство РСФСР в дела Грузии, Армении и Бухары (все они, как известно, были вскоре заняты Красной армией). Лорда, полного сознания имперского величия Британии, не волновало, что Красин как глава экономического наркомата просто не имел полномочий заключать никакие политические соглашения.

Иной позиции придерживался председатель Торговой палаты Роберт Горн, который 26 мая представил кабинету меморандум, предлагающий возобновить торговлю с Россией, если она проявит себя как надежный партнер — и в первую очередь согласится выплатить дореволюционные долги и возместить конфискованную собственность британских граждан. Предвидя, что добиться согласия Москвы будет трудно, уступчивый лорд предложил начать торговлю сразу же, не дожидаясь заключения политических соглашений, а также разрешить торговать с Россией всем британским подданным. Но в итоге правительство предпочло точку зрения Керзона и решило сперва заключить политическое соглашение, а уже потом обсуждать вопросы торговли.

Красина это не огорчало — он видел, что Ллойд Джордж настроен договариваться, и надеялся, что этот хитрый политик сумеет переиграть консерваторов. Но международное положение не способствовало переговорам; премьер не мог отказаться от требований прекратить революционную пропаганду и признать дореволюционные долги, что, в свою очередь, было неприемлемо для Советского правительства. В апреле 1920 года Польша, вооруженная Францией и Англией, вторглась в советскую Украину, что британская пропаганда весьма искусно представила как нападение «кровожадных коммунистов» на молодое Польское государство. К тому же после первых успехов поляки были отброшены, и Красная армия действительно вторглась в пределы Польши. На встрече 31 мая Ллойд Джордж и Красин обсудили войну, и премьер заявил, что его правительство не поддерживает Польшу и не поставляет ей оружия, что было откровенной ложью.

Несмотря на то что переговоры откровенно буксовали, Красин понравился Ллойд Джорджу, назвавшему его «первым советским, с которым можно договариваться». Он быстро покорил и других англичан, включая журналистов, которые с тех пор повсюду преследовали его. Ему на руку играло то, что британцы всегда уважали деловитость, чувство юмора и безупречный вкус в одежде. Семен Либерман описывал его так: «Высокий, смуглый, с живыми и широкими жестами, он повсюду обращал на себя внимание. Аккуратно подстриженная бородка клином удлиняла его продолговатое лицо с высоким лбом и черными с проседью волосами, гладко причесанными на пробор. Когда он улыбался, обнажались прекрасные белые зубы, а ямочка на щеках углублялась, делая его лицо еще более привлекательным. В его умных, хитровато сверкавших глазах серьезность чередовалась с задорным весельем: посмотрев на Красина, можно было представить себе, что он, наверное, в детстве был шалуном и проказником. Он всегда был отлично одет, его галстук соответствовал цвету костюма и рубашки, и даже булавка в галстуке была воткнута как-то особенно ловко и щегольски». Лепившая его бюст скульптор Клэр Шеридан (позже она стала подругой жены и дочерей Красина) в августе 1920 года записала в дневник: «Он спокоен, искренен, горд, держит себя с достоинством, лишен тщеславия и самомнения, его анализ людей и вещей научен. У него прямой, немигающий взгляд, чувствительно вздрагивающие ноздри, пока не улыбнется, твердо сжатые губы, волевой подбородок».

Обаяние Красина испытали на себе не только Ллойд Джордж, но даже неуступчивый лорд Керзон, оценивший его ум и способности. Сотрудник британского МИД Д. Грегори писал, что «их тянуло друг к другу, между ними не было личной неприязни и ожесточения». Как ни странно, в Лондоне к Красину относились лучше, чем в Москве, где его откровенно недолюбливали не только Литвинов, но и сам нарком Чичерин. Об их отношениях

Т. О’Коннор пишет: «Значительные расхождения во взглядах и различия характеров должны были обусловить разногласия между ними… И все-таки, несмотря на разногласия, касающиеся, в частности, англо-советских торговых переговоров, Красин и Чичерин уважали друг друга за опыт, знания, самоотверженность и ответственность в работе. Чичерин признавал, что Красин имел больше авторитета, чем он, в британских политических кругах и лучше кого бы то ни было подходил для нормализации отношений с Англией».

Если бывший меньшевик Чичерин при всей официальной правоверности оставался далек от коммунистического фанатизма, то Литвинов не прекращал обличать Красина за «беспринципность» и «соглашательство». Он и некоторые другие члены делегации считали переговоры только ширмой для контрабанды в Англию революционных идей, Красин же не соглашался с этим и всерьез предлагал наладить взаимовыгодное сотрудничество двух стран. Как ни странно, его позицию поддержал Ленин; в 1920 году он уже осознал, что мировая революция, на которую еще надеялись многие, не состоится и Советской России, чтобы выжить, нужно наладить хоть какие-то отношения с капиталистическим миром. А заодно попытаться расколоть единый антисоветский фронт западных держав, ссоря их между собой. Эту позицию в конце концов поддержал и Чичерин, хотя в первое время он тоже требовал от Красина максимальной жесткости на переговорах. В депеше советскому представителю от 6 июня он предупреждал, что Ллойд Джордж попытается «загипнотизировать» его, чтобы добиться своих целей без какой-то компенсации, «что есть чистое мошенничество».

На английских участников переговоров давили не меньше, чем на советских, — в основном этим занималась консервативная пресса, уверявшая, что советские делегаты приехали в Англию разжигать беспорядки и расшатывать Британскую империю. Консерваторы устно и письменно заявляли, что экономика России разрушена, торговать ей нечем и всякое налаживание экономических отношений будет поддержкой «кровавого» большевистского режима и изменой союзническому долгу. Лейбористские газеты и профсоюзы, напротив, всячески приветствовали контакты с Советской Россией. Лейборист О’Грейди, выступая в парламенте 7 июля, заявил, что торговые палаты Лондона и других крупных городов, если бы власти интересовались их мнением, большинством голосов одобрили бы возобновление торговли с Россией.

* * *

Второй раз Красин встретился с британским премьером 7 июня. На встрече он пообещал — правда, в самых расплывчатых выражениях — прекратить пропаганду революционных идей на Востоке, если Британия откажется от недружественных действий в отношении России. А 9 июня советская торговая делегация учредила акционерную торговую компанию «Аркос», единственным держателем акций которой стал НКВТ. Ее создали не для самих торговых операций, а для контроля за ними и регулирования коммерческой деятельности. В последующие несколько лет через «Аркос» оформлялись все англо-российские торговые сделки.

Инициатива учреждения «Аркоса» целиком принадлежала Красину, который 19 мая в письме в Наркомвнешторг, копии которого были посланы Ленину и Чичерину, изложил свое мнение по данному вопросу: «Единственно надежным способом в настоящее время надо признать учреждение в каждой стране одного, а еще лучше нескольких акционерных обществ с обеспечением за нами абсолютного большинства акций и с назначением в управление этими предприятиями наших доверенных людей, коим должно принадлежать ведение всего дела». Через такие акционерные общества Красин считал возможным не только организовать экспорт в Англию советских товаров и импорт британских, но и привлечь к этому торговый флот РСФСР, что стало бы стимулом к его восстановлению и развитию.

^{Красин с младшей дочкой Тамарой. [Семейный архив К. Тарасова]}

«Аркос» начал работать после юридического оформления летом 1921 года. Компания имела свой офис в самом центре лондонского Сити и собственный банк — «Arcos Banking Corporation Ltd» с уставным капиталом 700 тысяч фунтов стерлингов. Во главе ее Красин постарался поставить близких к нему людей; председателем правления был назначен его земляк из Сибири Александр Квятковский, знакомый ему еще по студенческому движению 1890-х годов. Одним из директоров компании стал Георгий Соломон, которому Красин протежировал с тех самых пор, как они оба пошли на службу к большевикам. В 1918 году по его протекции Соломон получил должность советского консула в Гамбурге, где вскоре начались беспорядки. Красин писал жене: «А Жоржик-то наш остался в революционном Гамбурге, и немецкое правительство не могло его выставить. Еще, чего доброго, окажется там губернатором или президентом». В итоге его все-таки выслали в Россию, где вскоре он стал замом Красина в Наркомторгпроме, хотя многие возражали против этого назначения. Не любивший Соломона В. Воровский писал Ленину: «Фактически Комиссариатом руководит Г. А. Соломон (увы, не мудрый!), человек, во-1-х, не наш, во-2-х, очень мало смыслящий в деле, в 3-х, болтун и обезьяна… К сожалению, Леонид Борисович питает слабость к Соломону и защищает его от нападок. Но это патологическое явление психики Леонида». В марте 1920 года Красин был вынужден отправить своего друга в торгпредство в Эстонию, где тот тоже не прижился, а в следующем году перевел его в «Аркос».

Следующая встреча Красина с Ллойд Джорджем состоялась 16 июня 1920 года, после того как Красная армия перешла в наступление на польском фронте. Некоторые горячие головы в руководстве партии уже мечтали о захвате Польши и дальнейшем продвижении в Европу («Даешь Варшаву — дай Берлин», — пелось в популярной тогда песне). В этих условиях желание договориться с большевиками усилилось, и накануне встречи Красина известили, что Англия прекращает всякую поддержку Русской армии Врангеля в Крыму. Красин на переговорах отметил, что французы, союзники англичан, все равно помогают как Врангелю, так и Польше, и предложил английскому правительству оказать на них давление. В целом, как и раньше, его тон был примирительно-деловым. Он даже намекнул на возможность того, что Россия признает дореволюционные долги, но только британским частным лицам, а не правительству, а в Англии (в отличие от Франции) доля таких долгов была весьма невелика.

Несмотря на успокаивающие речи Красина, Ллойд Джордж читал перехваченные британской разведкой инструкции Чичерина и знал, что Москва не отказалась от жесткой линии. На последней встрече с премьером 29 июня советский представитель зачитал ему продиктованный из центра меморандум, в котором содержались те же политические обвинения, с которых начинались переговоры. В ответ Ллойд Джордж выдвинул ультиматум: в недельный срок ответить, готова ли Советская Россия выполнить английские условия, чтобы добиться торгового соглашения. Тридцатого июня Красин на британском эсминце отбыл в Таллин, откуда направился в Москву. Получив «добро» от Ленина и его соратников, он 7 июля уведомил правительство Великобритании, что его условия приняты.

^{Встреча Красина в Париже 4 декабря 1924 г. [Bibliothèque nationale de France]}

Однако сторонники жесткой линии были сильны не только в Москве. Уже 11 июля британский кабинет потребовал от советских властей немедленно прекратить огонь и прислать представителей на мирную конференцию, которая должна состояться в Лондоне. «На публику» Кремль ответил, что готов вести с поляками только прямые переговоры, но 23 июля Чичерин телеграммой известил Керзона о согласии РСФСР участвовать в конференции. Гнев союзников вызвала новость о том, что еще в начале 1920 года Россия и веймарская Германия негласно обменялись дипломатическими представителями, а 7 июля официально восстановили отношения. Возникли подозрения, что две страны, бывшие тогда «изгоями» на международной арене, собираются вступить в союз против Антанты и даже вместе напасть на Польшу и поделить ее, как это уже было в XVIII веке.

Пока война продолжалась, в Москве готовили делегацию для продолжения торговых переговоров. Возглавить ее вызвался член Политбюро Лев Каменев, желавший придать переговорам «агитационный характер». В записке, направленной 22 июля в НКВТ, Красин выразил несогласие с назначением Каменева, поскольку англичане, без сомнения, сочтут это отходом от конструктивного диалога и продолжением линии Кремля на разжигание революции на Западе. Тогда же он сказал своему пасынку Владимиру, что «без торговых соглашений с Европой Россия будет голодать, что бы там ни говорили некоторые наши полоумные товарищи». По воспоминаниям Г. Соломона, Красин при нем звонил Ленину, убеждая не назначать Каменева главой делегации, но тот, «виляя лисьим хвостом», убеждал его не злить партийных ортодоксов. Когда же Красин пригрозил своим неучастием в переговорах, вождь «холодно и официально» от лица Политбюро приказал ему отправиться в Англию. Закончив разговор, Красин, по словам Соломона, дал волю гневу: «Черт с ними, с этими мерзавцами! Никуда я не поеду… перевалю за границу… слава Богу, в Европе меня знают… двери у „Сименс и Шуккерт“ всегда для меня открыты… я им покажу!.. Ленин увидит, что со мной шутки плохи!»

Однако 26 июля он, успокоившись, все-таки выехал в Англию — Соломон оправдывал это тем, что «все его близкие, которых он очень любил, были (за исключением жены и детей) в советской России, и он, как сам мне потом говорил, не сомневался, что, если бы он отошел от советской власти, Ленин выместил бы зло на них». Советская делегация прибыла в Лондон 1 августа, а 4-го Каменев и Красин встретились с Ллойд Джорджем. Англичанам сразу бросились в глаза их взаимная неприязнь и недоверие; историк Беатрис Уэбб писала: «По тому, как они переглядывались, или даже по тому, как Каменев смотрел на Красина, я поняла, что симпатии друг к другу они не испытывают, хотя подыгрывают один другому мастерски. Каменев явно выступал в роли хозяина, политического босса; Красин — ученого и специалиста, который, по крайней мере внешне, должен подчиняться боссу».

Советских представителей, считавших, что дело идет к заключению торгового соглашения, ждал неприятный сюрприз. Подчиняясь давлению консервативных кругов, Ллойд Джордж заявил им, что переговоры о соглашении прекращаются из-за наступления Красной армии в Польше. Он оповестил, что Англия, выполняя свои союзнические обязательства, возобновляет морскую блокаду РСФСР и начинает поставки оружия и снаряжения польской армии. Всем банкам и частным фирмам была дана строжайшая инструкция воздерживаться от каких бы то ни было дел с советской торговой делегацией. Ходили упорные слухи о готовящейся интервенции союзных держав против России. Советские историки утверждали, что ее сорвали антивоенные выступления британских рабочих (кстати, именно в те дни была создана Коммунистическая партия Великобритании). Но более действенным оказалось решение открывшейся 13 августа общенациональной конференции лейбористской партии и тред-юнионов. Конференция потребовала от правительства обеспечить мир с Советской Россией, признать ее правительство и установить с ней взаимовыгодные торговые отношения. Указывая на это консерваторам, Ллойд Джордж с облегчением сбавил накал воинственной риторики и 16 августа заявил, что его правительство не допустит войны с Россией.

^{Красин в Париже. 1924 г. [Bibliothèque nationale de France]}

Пока остальные участники переговоров нервничали в ожидании войны, Красин как ни в чем не бывало вел переговоры о торговле. Седьмого августа он встретился с французским экономическим представителем и сообщил, что Советская Россия готова выплатить (в будущем) часть довоенных долгов в обмен на выдачу (сейчас) кредита в 1 млн. фунтов стерлингов; ничтожность этой суммы говорит о том, в каком отчаянном положении находилась тогда экономика страны. Французы отказались, не желая завязывать никаких отношений с большевиками. Англичане оказались более сговорчивыми — 14 августа Красин подписал с компанией «Джеймс Сегор» контракт на вывоз из России фанеры и других пиломатериалов.

^{Красин открывает павильон СССР на выставке в Париже. [Bibliothèque nationale de France]}

Тем временем польские войска нанесли Красной армии поражение на подступах к Варшаве и погнали ее назад к границе. Это «чудо на Висле» ослабило советские позиции на переговорах, как и скандал, разыгравшийся по вине Каменева. Он привез в дипломатическом багаже бриллианты и другие драгоценности стоимостью 40 тысяч фунтов, которые были проданы по уже описанной схеме, а деньги переданы лейбористской газете «Геральд трибюн» и левому «Союзу действия», выступавшему за примирение с Советской Россией. Британское МВД открыло через своих агентов факт передачи денег и 19 августа сообщило о нем в газеты. Красин боялся, что делегацию вышлют из Лондона, но Ллойд Джордж не хотел отказываться от выгодного торгового соглашения. К счастью, Каменев, уставший от оскорблений в британской прессе, 11 сентября вернулся домой, и ЦК РКП(б) уполномочил Красина вести переговоры дальше.

^{Встреча Красина с персидским послом Самад-ханом в Париже в 1925 г. [Bibliothèque nationale de France]}

Высылки не случилось, но про советских представителей будто забыли. Красин 16 сентября запросил Москву, имеет ли смысл вести переговоры дальше. «Снова мы стоим перед вопросом, как реагировать на затягивание соглашения, — сообщал он Чичерину. — Возможно либо поставить ультиматум и уехать из Англии в случае отклонения, либо ждать неопределенно долго, стараясь возбуждать путем отдельных сделок жадность Сити к нашему золоту и косвенным давлением Сити влиять на правительство». Этот вопрос обсуждался 20 сентября 1920 года на заседании пленума ЦК РКП(б), который решил оставить делегацию в Лондоне. Однако поведение англичан становилось все более недружелюбным: 5 октября Красин писал Чичерину: «Форин офисом производится на нас сильнейшее давление в смысле признания долгов прежнего правительства, также возвращения английским подданным убытков вследствие национализации промышленности… Черчилль, Керзон противодействуют всякому соглашению. Ллойд Джордж не заинтересован в немедленном его заключении и предпочитает выжидать развязки на фронтах». Вдобавок первая же партия фанеры, вывезенная из России фирмой «Джеймс Сегор», была 30 октября арестована по запросу бывших владельцев Старо-Русского фанерного завода — на ней были найдены клейма этого предприятия.

В письмах в Москву Красин советовал не реагировать на провокации и ждать. Такая тактика принесла свои плоды: 12 октября советские власти заключили перемирие с Польшей, а в ноябре разбили армию Врангеля и взяли под контроль всю европейскую часть страны. Поверив в стабильность правительства большевиков, европейские страны, в первую очередь Германия, наращивали сотрудничество с ним, давая пример Англии. Красин 17 ноября телеграфировал в Наркоминдел: «Ллойд Джордж дает нам неофициально знать, что торговый договор будет подписан на следующей неделе». Тогда же он сообщал: «В отношении торговли общее положение с каждым днем становится все более благоприятным, число фирм, соглашающихся принять золото, увеличивается… Золотая блокада близка к окончательному прорыву».

Предварительный вариант торгового соглашения Красин получил 29 ноября, но его не устроили несколько пунктов — например, необходимость продавать советское золото исключительно Банку Англии, который давал меньшую цену, чем частные торговцы. Вдобавок англичане снова добавили в текст обязательства Москвы уплатить британским подданным компенсацию за потерянное имущество и прекратить революционную пропаганду на Востоке. Тем не менее он счел договор в целом приемлемым и готовым для подписания при условии некоторых доработок. Чичерина такой вывод решительно не устроил: он требовал полной переделки документа и даже советовал Красину покинуть Лондон, чтобы сделать англичан сговорчивее.

Политбюро обсудило проект договора 4 декабря и также потребовало доработать его, но согласилось с Красиным в том, что настаивать на выполнении всех советских условий и со скандалом покидать переговоры по меньшей мере неконструктивно. Снова начались долгие и нудные обсуждения пунктов договора, но 21 декабря Ллойд Джордж пригласил Красина к себе и объявил о смягчении британских позиций: он уже не требовал немедленной выплаты компенсации, а в ответ на прекращение советской пропаганды обещал прекратить вмешательство Англии в советские дела. На переговорах с Горном Красин добился гарантий безопасного хранения и свободной продажи российского золота в Англии и 11 января 1921 года с доработанным проектом соглашения отбыл в Москву. Посетив по пути Берлин, Стокгольм и Таллин, он везде убеждал власти этих стран, что РСФСР вот-вот подпишет торговое соглашение с Англией и они должны наращивать двустороннюю торговлю, чтобы не отстать.

Прибыв в Москву 26 января, он сразу же попал на пленум ЦК, посвященный в том числе и заключению торгового соглашения. При поддержке Ленина Красин добился согласия на подписание договора при внесении некоторых несущественных поправок, и даже Чичерин был вынужден послать Керзону телеграмму с поддержкой этого решения. Красин вернулся в Лондон с советскими поправками 4 марта, но тут противники договора решили пойти ва-банк. Узнав о начавшемся в Кронштадте восстании моряков, они через газеты распустили слухи о том, что Петроград и Москва охвачены беспорядками и большевистская власть вот-вот падет. 8 марта эту информацию официально подтвердил Форин офис.

Красину пришлось срочно выступить с опровержением; он заявил окружившим его в фойе журналистам: «В Петрограде и Москве все спокойно. Ленин работает в Кремле, над которым по-прежнему развевается красный флаг. Мятеж, поднятый белогвардейскими офицерами в Кронштадте, будет ликвидирован в ближайшие дни, если не в ближайшие часы». Ему матросское восстание скорее помогло: решив, что кремлевским руководителям сейчас не до этого, дипломат самовольно убрал из текста не устраивающие англичан поправки, оставив только одну — что Лондон обязуется прекратить антисоветскую деятельность в граничащих с Россией государствах, входивших прежде в ее состав. Имелась в виду прежде всего Польша, где британская разведка поддерживала антисоветские формирования того же Савинкова и других.

Четырнадцатого марта Ллойд Джордж собрал правительство для обсуждения договора, сообщив им о поправках Красина, и они согласились на подписание — все, кроме Керзона, вместо которого документ 16 марта подписал лорд Горн. Об изменениях, внесенных в текст договора, Красин сообщил только после подписания, когда действовал принцип «победителей не судят». А он был именно победителем — заключение договора с ведущей державой Запада означало, что Советская Россия вернулась в мировую политику и с ней отныне придется считаться всем. Он увидел это воочию по пути домой, когда представители германского правительства торопили его с заключением торгового соглашения: его готовый проект принесли буквально к поезду, и Красин в апреле отвез его в Москву. Уже потом он узнал, что тогда же сотрудник советского НКИД Виктор Копп вел тайные переговоры о военном сотрудничестве России и Германии, которой Версальский мир запретил иметь армию.

После подписания англо-советского соглашения Красин получил статус торгпреда в Англии, хотя бывал там редко, продолжая выполнять обязанности наркома внешней торговли. Фактически он был послом, хоть и не имевшим дипломатического статуса, поскольку отношения между двумя странами еще не были восстановлены. Осень 1921 года он провел в Берлине, где лечился и отдыхал от напряженных переговоров

(а заодно познакомился с Тамарой Миклашевской). За это время он не раз обращался к английскому правительству с призывом признать Советскую Россию де-юре и созвать международную конференцию для урегулирования ее отношений с другими странами.

Заключение торгового соглашения с Англией, как и рассчитывал Красин, подало пример многим другим странам. Когда по пути из Москвы в Лондон в конце февраля 1921 года он остановился в Берлине и имел там ряд деловых встреч, у него сложилось впечатление, что «до завершения лондонских переговоров немцы, пожалуй, не пойдут ни на что определенное». Так оно и случилось: 6 мая между Советской Россией и Германией было подписано временное торговое соглашение. Оно во многом повторяло условия англо-советского соглашения, но имело одно важное преимущество: в отличие от Англии и других стран, где еще работали дипмиссии старой России, Германия признала полпредство РСФСР в Берлине единственным законным российским представительством. Это тоже было прецедентом, позволившим требовать от европейских стран того же, а заодно и передачи советским дипломатам посольских зданий и другой российской собственности за рубежом.

Год англо-советского соглашения оказался прорывным — к концу его Советская Россия уже имела торговые соглашения со Швецией, Англией, Норвегией, Германией, Австрией и Италией и торговые представительства в Турции, Персии и Китае. Это привело к значительному росту торговли: если в 1920 году советский импорт составлял 5223 тысячи пудов товаров (0,5 % от уровня 1913 года), а экспорт — 655 тысяч пудов, то в 1921-м эти цифры выросли соответственно до 55 304 и 12 976 тысяч пудов. Из ведущих капиталистических стран в стороне от торговли с Советской Россией оставались только Соединенные Штаты Америки и Франция, но и в отношениях с этими странами произошли подвижки. 23 марта Красин сообщил в Наркоминдел: «Меня посетил французский депутат Галтос, владелец французского телеграфного агентства, радио, участник других предприятий, приятель Бриана (тогдашний премьер-министр Аристид Бриан. — В. Э.). Разговор касался возобновления торговли. Французская торговля и промышленность переживают неслыханный кризис… Во Франции, по словам Галтоса… начинает складываться убеждение о возможности дел с Советской Россией. Мое подробное осведомление о концессиях на нефтерайон также очень заинтересовало. Как будто французский лед начинает поддаваться. На будущей неделе продолжение разговоров». Впрочем, продолжения тогда не последовало, как и визита Красина в США, который он планировал весь 1921 год и идею которого решительно отвергло американское правительство.

* * *

В Лондоне и других европейских столицах Красин занимался не только переговорами — он встречался с русскими эмигрантами, пытаясь убедить их вернуться на родину или просто убеждая, что Советская Россия готова с ними сотрудничать. Например, 8 октября 1921 года в Берлине он пригласил в гости Федора Шаляпина, которому в свое время помог выехать за рубеж. В приглашении говорилось: «Дорогой Федор Иванович! Моя жена и я были бы рады видеть Вас у нас 10-го октября к обеду в 6 часов вечера. Будут Нансен с женой и еще один, два из наших друзей. О Вашем согласии не откажите сообщить по телефону, дабы я мог своевременно прислать за Вами машину. Преданный Вам Л. Красин». Шаляпин и позже встречался с Красиным, которого знал еще до революции и общался с ним вполне дружески.

Среди зарубежных контактов Красина были и тайные — например, летом 1921-го он провел в Париже переговоры с бывшим деловым партнером А. И. Путиловым, который в эмиграции продолжал возглавлять Русско-Азиатский банк. Введение нэпа оживило надежды старого банкира на возрождение деловых контактов с родиной. С Красиным они говорили о возможности создания советско-французского эмиссионного банка для помощи Советской России. Осторожный Путилов быстро понял, что из этой затеи ничего не выйдет, и свернул переговоры, но они все равно вышли ему боком. Уже в 1926 году эмигрантская пресса узнала о том, что он вел переговоры с Советской Россией, и устроила скандал, после которого банкир был смещен с поста председателя правления.

Еще более драматические последствия имели переговоры Красина с Борисом Савинковым, одним из лидеров антисоветской эмиграции, — они состоялись в лондонском торгпредстве 10 декабря того же 1921 года. Много лет детали этой встречи были неизвестны, но их пытались восстановить советские беллетристы — например, Василий Ардаматский в романе «Возмездие». Он описывал, как Красин с большевистской прямотой отчеканил: «Учитывая полную бесперспективность вашей борьбы с Советской властью, соответствующие советские органы предлагают вам сложить оружие, объявить полную капитуляцию перед Советской республикой и явиться с повинной на Родину». Далее автор поясняет: «Он уже видел, что из этой встречи ничего не вышло. Но он не собирался уговаривать Савинкова сдаваться, это было бы унизительно для страны, которую он представлял». Понятно, что после такого обращения Савинков, человек весьма гордый, молча вышел из кабинета с лицом, «искаженным гримасой ярости».

Ардаматский и другие авторы уверяли, что Савинков к тому времени разочаровался в борьбе против большевиков и искал через Красина пути к примирению с ними. Иные причины встречи изложены в изданном в 2001 году сборнике документов «Борис Савинков на Лубянке». В предисловии к нему со ссылкой на протоколы допросов Савинкова утверждается, что он через своего друга, британского разведчика Сиднея Рейли, пытался добиться встречи с премьером Ллойд Джорджем, чтобы убедить его не идти на соглашение с Советской Россией. Рейли свел его с военным министром Черчиллем, который обещал устроить встречу, но поставил условие — сперва Савинков должен встретиться с Красиным, который (внимание!) «неоднократно высказывал англичанам такую просьбу». Обстоятельства встречи в документе переданы так: «При условии прекращения антисоветской деятельности, говорил Красин, Савинков сможет поступить на любую службу в представительства Наркомата иностранных дел РСФСР за границей, после чего мог бы использовать свой вес, влияние и связи на благо Родины, помочь ей получить у Англии заем в 10 миллионов фунтов стерлингов золотом, так необходимый для восстановления экономики его страны. Савинков на предложения Красина ответил, что он готов прекратить свою борьбу и начать работать на благо России, если большевики немедленно проведут в жизнь следующие три условия: 1. передадут верховную власть в России свободно избранным Советам; 2. ликвидируют ВЧК; 3. признают принцип мелкой частной земельной собственности».

Савинков, конечно, понимал, что Красин не уполномочен обсуждать эти вопросы, поэтому просил сообщить о них в Москву. Советский представитель повел себя совсем не так, как у Ардаматского: он вполне мирно пообещал обсудить предложения «злейшего врага трудящихся», как аттестовали Савинкова советские газеты, и уверил, что они могут найти компромисс. Уже на другой день Савинкова принял Ллойд Джордж, пообещавший ему, что он будет говорить с большевиками, однако «ни одного фунта стерлингов они не получат». От дальнейших контактов с Савинковым премьер уклонился, похоже, предпочтя ему Красина, в котором британские аналитики того времени видели представителя «либерального» крыла в большевистском руководстве.

Тот же Рейли в августе 1921-го представил правительству Великобритании меморандум, где предлагал добиваться создания в России нового правительства из эмигрантов (включая, конечно же, Савинкова) и «мягких» большевиков вроде Красина и Рыкова. После этого Рейли некоторое время обсуждал с Красиным (возможно, и во время личных встреч) свою идею «международного консорциума» для восстановления российской экономики, в котором сам Рейли видел предлог для «мирной интервенции». Этот план провалился, но разведчик еще долго связывал с Красиным свои надежды — 18 февраля 1924 года он писал Савинкову: «Образуется вторая оппозиционная группа т. н. экономистов. Она старается сделать Красина своим лидером. Она готова пожертвовать многими крайними коммунистическими принципами и войти в соглашение с умеренными партиями».

Эти слухи, активно обсуждавшиеся в эмигрантской среде, были, мягко говоря, далеки от реальности. Хотя Красин в частных разговорах и письмах продолжал весьма критически отзываться о руководстве партии, он по-прежнему не собирался создавать какие-то фракции и тем более бороться за власть. Затевая переговоры с Савинковым и Рейли, он вовсе не планировал какое-то сотрудничество с ними: их тайные контакты были заранее обречены на неудачу, но, возможно, спасли Красину жизнь. Это случилось в начале 1922 года, когда созданный русскими эмигрантами Российский торгово-промышленный и финансовый союз (Торгпром) предложил Савинкову организовать покушение на советских участников Генуэзской конференции, заплатив ему в качестве аванса 70 тысяч франков. Узнав, что вместо первоначально анонсированных Ленина и Троцкого делегацию возглавят Чичерин и Красин, Савинков и примкнувший к нему Рейли отказались от теракта, ограничившись слежкой за делегатами.

^{Красин с Тамарой Миклашевской, сестрой Софьей и другими родственниками на пикнике на реке Истре. 1923 г. [Семейный архив К. Тарасова]}

Как известно, в ходе проведенной в 1924 году советской разведкой операции «Трест» Савинков был арестован и погиб в тюрьме (по официальной версии — покончил с собой), а Рейли — тоже по официальной версии — застрелили на границе при попытке проникнуть в Союз. Вероятно, Красин уже в 1921-м был участником тайной игры чекистов, имевшей целью завлечь их обоих в объятия ГПУ. В этом не сомневался тот же Черчилль, писавший: «После двух лет тайных переговоров они заманили Савинкова обратно в Россию. Одно время посредником в этих переговорах был Красин, но он был далеко не единственным». Вряд ли можно предполагать, что дипломат — особенно при его сложных отношениях с ведомством Дзержинского — постоянно участвовал в сложной шпионской игре, но и тогда, и потом он, без сомнения, выполнял за рубежом отдельные поручения чекистов: отказываться от них уже тогда не осмеливались даже деятели такого ранга.

* * *

Идея международной конференции по восстановлению России, вброшенная Красиным, нашла отклик в руководстве НКИД, и в конце 1921 года Чичерин официально предложил ее европейским державам. В январе Верховный экономический совет Антанты поддержал это предложение и решил провести конференцию в начале марта в Генуе. В преддверии ее в Каннах были приняты несколько резолюций, разрешавших признать Советскую Россию и предоставить ей кредиты только после ее согласия уплатить огромные долги — 18 млрд. золотых рублей. Но и при таких заведомо невыполнимых требованиях советская делегация отправилась на конференцию, хотя возглавил ее не Ленин, как планировалось первоначально, а Чичерин. В состав делегации вошли главные фигуры советской дипломатии: Красин, Литвинов, Иоффе, Воровский, а также другие делегаты, включая рабочего-революционера Тимофея Сапронова, который на заседаниях откровенно скучал, мало что понимая.

Перед отъездом из Лондона в Геную Красин 10 февраля встретился с Ллойд Джорджем и заявил ему, что Каннские резолюции неприемлемы, поскольку накладывают на РСФСР односторонние обязательства еще до начала переговоров. Ленин лично наставлял членов делегации, что им следует делать: во-первых, заявить, что Советское правительство ни под каким видом не вернет иностранцам национализированные предприятия и другую собственность, во-вторых, привлечь на свою сторону общественное мнение Запада, пропагандируя в выступлениях свою точку зрения на события в мире. Что касается возврата долгов, то в этом вопросе вождь, как обычно, рекомендовал «торговаться до последнего». Конференцию отложили до середины апреля, что Красин использовал для подготовки договора с Германией, рассчитывая, что он подтолкнет другие страны, в том числе Англию, восстановить полноценные отношения с Россией.

^{Красин с семьей в Лондоне. 1921 г. [Bibliothèque nationale de France]}

Советская делегация прибыла в Геную 6 апреля, а 10-го там открылась конференция, в которой приняли участие представители 34 государств. «Русский вопрос» был главным из тех, что рассматривали участники, заседавшие в четырех комиссиях. Красин не сыграл заметной роли на конференции, хотя и участвовал в дискуссиях по экономическим и политическим вопросам, защищая советскую монополию на внешнюю торговлю от критики западных делегатов. По словам Чичерина, сообщавшего Ленину телеграммой о ходе конференции, Красин предложил, чтобы РСФСР взяла на себя выплату довоенных долгов России без учета процентов, что составляло около 8 млрд. рублей золотом. Он также якобы предложил выплатить единовременную компенсацию в размере 3–4 млрд. рублей иностранцам, чья собственность была национализирована в России. Чичерин также докладывал, что Красин со своей стороны потребовал от Антанты дипломатического признания Советского правительства и официального обязательства содействовать России в получении кредитов. От себя наркоминдел добавил, что союзники станут обсуждать проблему кредитов только после того, как РСФСР согласится компенсировать убытки иностранным собственникам.

В ответной телеграмме 30 апреля Ленин потребовал от Чичерина «даже не заикаться» о советских финансовых обязательствах в беседах с представителями союзных держав, не боясь возможного срыва конференции, потому что самым выгодным было бы проведение еще одной конференции через пару месяцев — за это время процесс признания Советской России обещал значительно продвинуться. Завершалось ленинское послание словами: «Личное мнение товарища Красина показывает, что его политика неправильна и недопустима». Выполняя ленинские указания, советская делегация выдвинула встречные, столь же невыполнимые условия: компенсировать ущерб, причиненный иностранной интервенцией в годы Гражданской войны (39 млрд. рублей), обеспечить широкое экономическое сотрудничество на основе долгосрочных западных кредитов и принять советскую программу всеобщего сокращения вооружений, о которой на конференции вообще услышали впервые.

Главным результатом конференции стал советско-германский договор, подписанный делегациями двух стран 16 апреля 1922 года в городке Рапалло близ Генуи (немцы в шутку прозвали его «пижамным», поскольку договорились о его заключении только глубокой ночью). Он полностью восстановил дипломатические отношения между обеими странами и объявил, что они взаимно отказываются от возмещения военных расходов и убытков, причиненных их гражданам революционными событиями. Немецкие претензии составляли 378 млн. золотых рублей, но главное было в том, что их списание давало прецедент другим государствам, которые упрямо пытались получить с России долги. Договор предусматривал развитие взаимных торговых, хозяйственных и правовых отношений на равноправной основе. Германия, первой из крупных европейских стран официально признавшая Советскую Россию, была заинтересована в получении российского сырья и российском рынке для сбыта своей продукции. Кроме этого, она надеялась на помощь Москвы в противостоянии со странами Антанты, которые навязали ей тяжелейшие условия мира и всячески старались ограничить ее восстановление.

Рапалльский договор стал полной неожиданностью для других участников, от лица которых Ллойд Джордж пригрозил изгнать Германию с конференции. Тогда Чичерин твердо заявил, что в этом случае советская делегация тоже уйдет. В итоге заседания продолжились в комиссиях — финансовой, кредитной и других, — где стороны упрямо продолжали гнуть свою линию. На выручку России неожиданно пришли представители американского бизнеса, прежде всего крупный банкир Фрэнк Артур Вандерлип. Приехав в Геную, он заявил в интервью: «Прежде чем у нищего что-то отнять, надо это что-то ему дать». И тут же расшифровал: прежде чем выдвигать претензии к России, Запад должен поспособствовать восстановлению ее экономики, что, собственно, и предлагали сделать советские делегаты. После этого участники конференции выразили готовность предоставить Москве кредиты до признания ею долгов. Назывались даже конкретные суммы: Англия обещала дать 11 млн. фунтов, Япония — 8 млн. иен и т. д.

Первого мая советская делегация на радостях устроила праздничный прием, где Чичерин играл на рояле, а Литвинов с грузинским большевиком Мдивани устроили борцовский поединок. Красин с юмором рассказал по-французски о своих попытках добиться признания Советской власти на Западе. Европейцы вежливо хлопали, а наутро вручили московским гостям новый меморандум Антанты с тем же условием: признать все долги и вернуть национализированные предприятия. Правда, часть долгов обещали списать, но только если Москва откажется от коммунистической пропаганды за рубежом и распустит соответствующие органы, то есть Коминтерн. Правда, на следующий день представителя англо-голландской компании «Ройял датч — Шелл» обвинили в том, что он заключил с Красиным договор о передаче в концессию бакинских нефтепромыслов. После этого на конференции начался конфликт между Англией и Францией, в который включились и другие страны; дело чуть не дошло до развала Антанты.

Чтобы сплотить участников, 19 мая Ллойд Джордж потребовал от Чичерина немедленного принятия меморандума, иначе не будет никакого восстановления отношений и никаких кредитов. В советской делегации царило уныние, но вернувшийся с заседания финансовой комиссии Красин быстро исправил положение. Европейцам 11 мая зачитали встречный меморандум о том, что в торговом соглашении между РСФСР и Великобританией от 16 марта 1921 года, подписанном Красиным и Горном, уже содержится пункт о взаимном прекращении враждебной пропаганды. Теперь Москва предлагала распространить его на все страны Антанты, если, конечно, они в свою очередь прекратят поддерживать противников Советской власти. Делегаты задумались, а тем временем 16 мая торговый договор с Россией заключила Чехословакия, сославшись на германский пример. Англичане и французы поспешили свернуть конференцию, договорившись продолжить обсуждение российской темы летом. Главную заслугу в том, что Москва не сдала своих позиций, пресса отдавала Чичерину, но все признавали, что Красин сделал для этого не меньше.

В воспоминаниях о нем Александр Эрлих — участник конференции, советский торговый агент в Италии — писал: «Энергичные движения и речь его действовали как-то сразу на окружающих его людей. Небольшая подстриженная бородка клинышком и седеющие волосы, пожалуй, придавали ему вид крупного делового человека. Он по своему внешнему виду отличался от других делегатов, приехавших с ним из Москвы. В прошлом, живя долго в Германии, он прекрасно овладел немецким языком, в Англии изучил английский язык и знал довольно хорошо французский. Поэтому как на конференции в Генуе, так и на многочисленных встречах за ее пределами Красин мог активно вести переговоры и изъясняться с нужными ему людьми… В свободное время он был прекрасным рассказчиком бесконечных встреч и историй из своей жизни».

* * *

Новая конференция по России состоялась в июне — июле 1922 года в Гааге; советская делегация там была менее представительной, чем в Генуе, но Красин в нее, конечно же, вошел. В Голландии ему не понравилось. «Здесь стоит возмутительная погода: ветер сшибает с ног, на море буря, и само оно имеет вид грязной лужи, страна плоская, дома из бурого кирпича, точно их забыли отштукатурить», — писал он жене. О самой конференции он тоже был невысокого мнения: «Время здесь идет довольно скучно и непродуктивно. Переговоры, да и вся конференция какие-то ненастоящие, и никто не верит, что из них что-либо выйдет или могло бы выйти. Народ сравнительно второразрядный и притом еще без полномочий: могут только рекомендовать те или иные меры своим правительствам, но не решают ничего».

В отличие от Генуи, в Гааге тон задавали представители не правительств, а деловых кругов. Красин рассчитывал, что они окажутся более сговорчивыми, но просчитался: представители «нерусской комиссии» (так называли всех участников, кроме советской делегации) в один голос потребовали от РСФСР возврата всей конфискованной собственности, причем в натуральной форме, что стало бы де-факто возвращением капитализма в советскую экономику. Советские представители во главе с Красиным и Литвиновым в ответ предложили иностранцам концессии — так они получали бы те же прибыли, что и собственники, но под контролем государства. Они соглашались и на сдачу бывшим владельцам их же предприятий на самых льготных условиях, но тщетно. Представители западных стран 14 июля заявили, что Россия не получит кредитов — ни государственных, ни частных, — пока не вернет в полном объеме все долги. Конференция завершила работу 20 июля, так и не урегулировав экономических отношений между Советской Россией и Западом.

Оценивая роль Красина на Гаагской конференции, другой ее участник, Глеб Кржижановский, писал: «Здесь я воочию убедился, каким громадным престижем пользовался красный инженер и красный дипломат т. Красин даже у самых злобных наших противников, с каким превосходным умением умел парировать он разнообразные удары, со всех сторон направлявшиеся против цитадели мирового революционного пролетариата». Выступая в ЦК с отчетом о конференции, Красин заявил: «Гаага с математической верностью доказала необходимость сепаратных соглашений с отдельными странами или наиболее влиятельными капиталистическими группами». Недаром сразу после этого по его инициативе начались переговоры о предоставлении концессии Лесли Уркварту. Как мы знаем, из этого в итоге ничего не вышло — идейная чистота оказалась превыше экономической целесообразности.

По пути в Москву Красин несколько дней провел в Лондоне, где 28 июля состоялась его последняя встреча с Ллойд Джорджем. Уже было известно, что тот покидает пост премьера, а с его преемником Бонар-Лоу отношения у дипломата были куда менее приязненными. На следующий день он выехал в Москву, впервые преодолев часть пути на самолете. Пролетая над Смоленском 3 августа, он подробно написал о своих впечатлениях Тамаре Миклашевской: «Смотрю сейчас в окно на необозримые дали: леса, луга, озера и только кое-где желто-зеленые или серые квадраты полей, а утром у немцев все начисто распахано. Интересно, что тут будет лет через 50. Одно могу сказать: по железной дороге тогда наверно никто не будет ездить. Так что твоя карапулька наверно будет так запанибрата с аэропланами, как ее мама с автомобилями». Позже он привыкнет к полетам, а тогда это было делом новым и опасным; самолет угодил в грозовую тучу и едва не разбился, совершив аварийную посадку где-то возле Витебска: «Через несколько минут мы были в положении высадившегося среди дикарей путешественника, десятки крестьян и особенно ребятишек сбежались смотреть на эту громадную стрекозу. <…> Вскоре пришли власти и немедленно приставили охрану в образе босых милицейских, но с ружьями, дабы детвора не начала ползать по машине».

В сентябре снова начались переживания, связанные с делом Уркварта, с которым Красин провел переговоры в Берлине. Как уже говорилось, предварительно подписанный договор был отвергнут Политбюро, что стало поражением не только самого Красина, но и всех сторонников расширения экономических связей со странами Европы. О падении его влияния в советской политике говорило то, что его не привлекли к подготовке Лозаннской конференции, открывшейся в ноябре 1922 года для урегулирования вопроса о черноморских проливах. Он даже не был включен в состав официальной делегации, но как раз в то время получил другое ответственное задание, которое вряд ли мог выполнить другой советский дипломат. Это была встреча с фашистским диктатором Италии Бенито Муссолини, лишь недавно пришедшим к власти и еще не забывшим про свое прежнее увлечение социализмом.

Приехав в Италию в ноябре вместе с Тамарой Миклашевской, Красин 4 декабря встретился с дуче, о чем на следующий день написал Чичерину. По его словам, он «указал Муссолини на те громадные экономические возможности, которые открываются перед Италией, если она решится затратить некоторые капиталы на работу в России. Возможны весьма обширные концессии в области земледелия, добычи каменного угля, нефти, железа и меди». Диктатор выразил интерес к этим предложениям, отметив, что надеется на скорейшее восстановление дипломатических отношений между двумя странами и подписание торгового соглашения, но выдвинул условием невмешательство в дела друг друга. С любезного разрешения Муссолини Красин смог совместить полезное с приятным, совершив с Тамарой замечательную поездку по Италии — Рим, Неаполь, Сицилия… Интересно, что, несмотря на отрицательное отношение к фашизму в СССР, он еще не представлялся непримиримым врагом — о визите Красина в Италию советская пресса писала кратко, но вполне позитивно.

* * *

Здоровье Красина неуклонно ухудшалось, и ему было все труднее совмещать должности торгпреда и наркома внешней торговли. В начале 1923 года он вернулся в Москву, отметив позитивные улучшения в столице в письме Миклашевской: «Люди ходят сытыми, во всех домах тепло, и против 1919 года разница громадная. Что здесь поражает, это, несмотря на плохую одежду и общий серенький пейзаж, — тон улицы бодрый, даже веселый и люди не выглядят такими скучными и пришибленными, как у вас в Берлине». Он написал, что ему, скорее всего, придется оставить должность торгпреда и сосредоточиться на работе в НКВТ. И действительно, вскоре Чичерин поднял в Совнаркоме вопрос о замене Красина в Лондоне его старым знакомым Воровским, который тогда находился в Риме. Вопрос был одобрен, но 10 мая Воровского застрелил в лозаннском ресторане белоэмигрант Мориц Конради, воскликнувший после этого: «Я сделал доброе дело — русские большевики погубили всю Европу… Это пойдет на пользу всему миру!»

^{Нина Окс с мужем и Людмилой Матиас. 1972 г. [Семейный архив К. Тарасова]}

Это трагическое событие совпало с появлением дипломатического документа, получившего известность как «ультиматум Керзона». Восьмого мая лорд-антисоветчик направил Советскому правительству ноту, в которой обвинял его в нарушении торгового соглашения 1921 года, захвате британских рыболовецких судов, преследованиях советских граждан по политическим и религиозным мотивам и т. д. Главным обвинением стало продолжение антибританской пропаганды на Востоке, который Британия воспринимала как свою вотчину. Керзон требовал в десятидневный срок отозвать советских полпредов из Кабула и Тегерана, пригрозив в случае невыполнения этого условия разорвать торговое соглашение. Ультиматум был использован в СССР как предлог для пропагандистской кампании против «мировой буржуазии»; рабочие на заводах клеймили лорда, а в газетах его обвиняли чуть ли не в организации убийства Воровского.

Красин не мог допустить, чтобы выстраданное им торговое соглашение пало жертвой политических амбиций с обеих сторон. Он попросил у Политбюро направить его в Лондон для урегулирования конфликта и 13 мая, сразу после прибытия, дал интервью английской прессе. В случае разрыва соглашения, говорил он, торговля между двумя странами прекратится, поскольку для нее не будет правовой базы. К тому же соседние страны (опять прежде всего имелась в виду Польша) могут воспринять это как сигнал к нападению на СССР, после которого Британии придется воевать на стороне своих союзников. Попугав англичан войной, он постарался убедить их, что Советское правительство просто пытается развивать равноправные отношения со странами Востока, которые сравнивают его политику с британской не в пользу последней.

В письме Тамаре Миклашевской от 18 мая он сообщал: «Тревога и возбуждение в Англии большое, большинство, несомненно, против разрыва с нами, и все-таки Керзон достаточно силен, чтобы разорвать, и порвет, если мы не уступим по всем важным статьям. Каково будет дальнейшее, то есть начнут ли англичане нас отсюда выкуривать или ограничатся тем, что политики уедут, а красные купцы останутся разговаривать, покажет будущее». Накануне он посетил самого Керзона: «Персонально прием был очень любезный, даже необычный для этого сухаря, но по существу я добился малого и все зависит от того, насколько Москва считает необходимым избежать сейчас разрыва». В новом письме от 24 мая Красин выражал мнение, что разрыва отношений, может быть, удастся избежать, но еще не мог утверждать этого уверенно. На этот раз помог случай: 22 мая Бонар-Лоу из-за неизлечимой болезни ушел в отставку, и его сменил Стэнли Болдуин, выступавший против прекращения отношений с Москвой.

Девятого июня Красин передал Керзону ноту, в которой Советское правительство выражало готовность пойти навстречу пожеланиям Великобритании. Хотя в ноте ничего не говорилось об отзыве советских дипломатов из Кабула и Тегерана, Красин устно заверил британцев, что полпред в Афганистане Федор Раскольников отозван в Москву и больше в Кабул не вернется. Этой уступки хватило, чтобы новый кабинет забыл про остальные условия ультиматума и 11 июня признал инцидент исчерпанным, решив, что советская сторона в целом соблюдает условия торгового соглашения. Таким образом, Красин сыграл важную роль в разрешении конфликта, но ему помогли обстоятельства — неожиданная смена главы кабинета. Он остро чувствовал недостаточность своих сил как в Лондоне, так и в Москве, где на него продолжались нападки со стороны ревнителей идейной чистоты.

Вернувшись в Москву 6 июня, он писал Миклашевской: «Об условиях работы здесь сказать что-нибудь трудно, положение очень неопределенное, по-настоящему никто не знает, кто именно хозяин положения. Ленина положение безнадежное. Может быть, выживет, но никогда не восстановит работоспособности». В том же письме пересказывался слух, что в должности полпреда его заменит Христиан Раковский, хотя после его отставки 5 июля Раковский выехал в Лондон только 23-го — британское правительство всячески оттягивало его утверждение. Красина этого не очень интересовало; он писал Любови Васильевне: «Я по вопросам внешней политики настолько разошелся со всей почтенной компанией, что ни за что и ни при каких условиях никакого поста и поручения за границу не приму». При этом он верил, что Советский Союз сможет успешно развиваться, несмотря на все внешнеполитические трудности.

Разгребая завалы дел, накопившиеся в наркомате за время его отсутствия, он работал дни напролет и писал Тамаре: «Я дома лишь утром и вечером, а обедаю около 5 ч. в Кремле. Даже в кинематограф не смог еще ни разу собраться, не говоря о театре или чем-либо подобном. Раза два вечером бывал на парадных обедах по случаю приезда то каких-то американских сенаторов, то рейхсканцлера Вирта, — их теперь несет к нам целыми тучами: становится модой ездить в Сов. Россию». Ему уже исполнилось 53 года, но он не хотел ограничивать ни свое рабочее время, ни график передвижений: в сентябре он был в Берлине, где родилась его младшая дочка Тамара, потом опять вернулся в Москву, а уже в октябре уехал в Лондон сдавать дела торгпредства и оставался там до ноября.

Не успел он вернуться на родину, как международные события опять потребовали его возвращения к роли дипломата. В январе 1924 года консерваторы в Англии потерпели поражение на выборах и к власти впервые пришли лейбористы, позиционировавшие себя как рабочая и даже социалистическая партия. Это вызвало в Советском Союзе бурный всплеск надежд, связанных в том числе с установлением дипломатических отношений между двумя странами. Действительно, 1 февраля новое правительство Рамсея Макдональда признало СССР де-юре, хотя тут же оговорилось, что дипломатические связи будут осуществляться в статусе поверенных в делах, а не послов. Однако Красин положительно оценил это решение, как и предложение Макдональда создать англо-советскую комиссию для решения спорных вопросов. Вновь ожили надежды на английские займы, но они не оправдались, да и просуществовало правительство лейбористов в тот раз недолго.

Тогда же Красину пришлось заниматься еще одним непростым делом. Третьего мая 1924 года немецкий коммунист Йозеф Бозенгардт, скрываясь от полиции, укрылся в здании советского торгпредства, но полиция ворвалась туда следом за ним и устроила обыск. Советский полпред Н. Крестинский немедленно закрыл торгпредство (что вело к прекращению всех торговых отношений между странами) и выразил решительный протест правительству Германии. В те же дни (21–31 мая) в Москве проходил XIII съезд партии — как уже говорилось, он впервые за долгое время избрал Красина членом ЦК. Выступая на съезде, он в непривычно жестком для него тоне осудил поведение немецких властей, представив инцидент как покушение на его любимую внешнеторговую монополию. Он говорил: «На карте стоят добрые отношения России и Германии, на карте стоит экономическое сотрудничество этих двух стран, которые по объективным условиям как бы созданы друг для друга. Мы обязаны предостеречь германское правительство, указать ему, что оно играет с огнем».

^{Любовь Красина с мужем — бароном д’Астье де ля Вижери. 1950 г. [Семейный архив К. д’Астье]}

На последнем съезде партии, в котором он участвовал, Красин фактически поставил ультиматум Германии, угрожая не только отказаться от подписания нового договора о торговле, но и прекратить с ней торговые отношения, которые, как он указал, были в тот период более выгодны Берлину, чем Москве. На другой день Литвинову как заместителю наркома по иностранным делам пришлось даже вызвать к себе немецкого посла и успокоить его. Однако Красин ставил целью не напугать немцев, а добиться от них давно желаемых уступок, а именно обеспечения советской торговой миссии те же права экстерриториальности, которыми пользовались посольства. После долгих переговоров 29 июля было наконец подписано соглашение, предоставляющее такие права торгпредству в Германии. Это стало прецедентом для других стран, вскоре предоставивших торгпредствам СССР такие же привилегии.

^{Катя Красина. Фотограф Фрэнсис Гудмен. 1933 г.}

Между тем инициатива Макдональда вызвала целую волну признания Советского Союза. Италия сделала этот шаг, обещанный Муссолини Красину, 7 февраля. Всего через месяц после этого за ней последовали Норвегия, Австрия, Греция и Швеция. Наметился прогресс и в отношениях с Францией: 30 октября левоцентристское правительство Эдуара Эррио также признало СССР, а 4 ноября сообщило Москве, что хочет видеть в роли полпреда в Париже не кого-то, а Красина.

* * *

Леонид Борисович сыграл большую роль в принятии решения о признании — 6 июля 1924 года он прибыл из Берлина в Париж, где общался с рядом политиков, включая Эррио. Франция и французы Красину не слишком нравились, поэтому своему назначению полпредом он был весьма удивлен. Даже сетовал на то, что эту должность отдали не Раковскому, известному франкофилу, а ему, кому всегда больше нравилась Англия. Но раз работа поручена, за нее надо браться.

На парижский вокзал Гар-дю-Нор он приехал на поезде из Берлина 4 декабря. Там его ждали сотни, если не тысячи людей — работавшие во Франции граждане СССР и французы, среди которых было много сторонников коммунизма. Встречать Красина пришел и Владимир Маяковский, знакомый с ним еще с довоенных времен; они жили на соседних дачах в Куоккале. Потом, уже после смерти Красина, поэт написал:

Читаю угрюмо: «товарищ Красин». И вижу — Париж и из окон Дорио … И Красин едет, сед и прекрасен, сквозь радость рабочих, шумящую морево.

Речь идет о Жаке Дорио, политике-коммунисте, игравшем самую активную роль во встрече Красина. Позже он поссорился с СССР и стал столь же ярым поклонником фашизма. А тогда у советского полпреда были другие недоброжелатели: вскоре после прибытия, 11 декабря, прямо у посольства его едва не застрелила русская эмигрантка Мария Диксон (Евгеньева), которую суд признал душевнобольной. Об этом событии узнал весь мир; написал о нем в своем дневнике и писатель Михаил Булгаков: «Приезд monsieur Красина ознаменовался глупейшей в „style russe“ историей: полоумная баба, не то журналистка, не то эротоманка, с револьвером приходила к посольству Красина — стрелять. Полицейский инспектор ее немедленно забрал. Ни в кого она не стреляла, и вообще это мелкая, сволочная история. Эту Диксон я имел удовольствие встречать не то в 22-м, не то в 23-м году в милой редакции „Накануне“ в Москве, в Гнездниковском переулке. Толстая, совершенно помешанная баба. Выпустил ее за границу pе re (папаша. — В. Э.) Луначарский, которому она осточертела своими приставаниями».

^{Виктор Окс. [Семейный архив Окс]}

Любовь Васильевна Красина, охотно игравшая в Лондоне роль торгпредши, перебралась в Париж вместе с дочками, чтобы с еще большим удовольствием играть роль супруги посла. Для начала она занялась обновлением (конечно, за счет Советского государства) убранства в обветшавшем здании русского посольства на рю Гренель. Она так описывала жизнь своего мужа в Париже: «К девяти утра Л. Б. уже работал в своем кабинете. После чтения почты он получал отчеты за прошедший день от отдельных подразделений по торговле и другим делам. Иногда по утрам он принимал представителей других стран, желавших получить достоверную информацию о положении в России. По вечерам он часто посещал официальные приемы, на которых должен был присутствовать по статусу. Эта часть его обязанностей не доставляла ему никакого удовольствия, и он говорил: „Вот почему мне гораздо больше нравится работать в Англии, а не во Франции. Француз ничего не может сделать, не устроив сперва банкет. Прежде чем заключить какую-нибудь сделку, нужно съесть как минимум два громадных ужина вместе с людьми, с которыми ведешь переговоры. Еда там вкусная, но для меня это смерть!“»

Его надежды на налаживание отношений с Францией при правительстве Эррио не оправдались: как большинство французских правительств, оно было весьма шатким. Красин писал: «Вопрос об отношениях с СССР и даже вопрос о долгах, в сущности, сейчас мало интересует Эррио — ведь некогда заботиться о прическе, когда вопрос идет о голове». Скоро правительство пало, и в новом кабинете Поля Пенлеве пост министра иностранных дел занял ветеран французской политики Аристид Бриан. Однажды он неожиданно явился в полпредство к Красину и вполне дружелюбно пообщался с ним, выразив надежду на урегулирование всех спорных вопросов. «Стелет довольно мягко, посмотрим, каково будет спать», — комментировал Леонид Борисович. И действительно, Бриан, как и Эррио, не смог улучшить отношения с СССР, поскольку был занят политическим выживанием.

Начало серьезных переговоров бесконечно откладывалось. Все, что удалось сделать, — создать Консультативный комитет по франко-русским делам во главе с депутатом парламента Виктором Дальбиезом. Переговоры Красина с ним начались 30 мая с обсуждения вопроса о судьбе кораблей Черноморского флота, уведенных белыми после Гражданской войны в тунисский порт Бизерта. Обсуждалось также создание в Париже совместного банка для содействия торговле двух стран, но в итоге банк был основан Советским правительством на свои средства. Красин участвовал в создании павильона СССР на Международной выставке декоративных искусств. Он обратился с письмом к А. Луначарскому с просьбой отобрать экспонаты для выставки, напомнив, что необходимо «во что бы то ни стало избежать упрека в том, что мы хотим щегольнуть артистическими достижениями предыдущей эпохи. Мы должны выставить пусть бедное или недостаточное, но непременно свое, советское».

В открывшейся 4 июля 1925 года в Гран-Пале выставке приняли участие Государственный русский музей, Академия художеств, Ленинградский фарфоровый завод, Монетный двор, а также известные советские архитекторы и художники — К. С. Мельников, В. А. Щуко, А. Н. Остроумова-Лебедева, В. В. Лебедев и другие. Красин выступил с краткой речью на открытии советского павильона, где присутствовали министры, дипломаты, представители прессы. Правда, праздник был подпорчен, когда собравшиеся вокруг дворца сторонники коммунистов начали петь «Интернационал»: сенатор Анатоль де Монзи, считавшийся сторонником франко-советской дружбы, устроил скандал, обвинив полпреда в провоцировании беспорядков, но Красин, как истинный дипломат, только иронически улыбался…

В Париже он сделал еще одно полезное дело — когда-то поселившийся там выходец из России со знаменательной фамилией Онегин создал Пушкинский музей, скупая для него на последние деньги книги и предметы, относящиеся к «солнцу русской поэзии». Теперь он состарился, и музею, в фонде которого были уникальные издания, грозила гибель. Красин, как пишет Любовь Васильевна, купил у него коллекцию музея и отослал ее в Москву. Пушкин и другие классики (особенно Некрасов) оставались для него образцом, и он, по словам жены, равнодушно относился к современной литературе, живописи, музыке. Правда, любил синематограф — они с женой, как и с Тамарой, с удовольствием ходили на романтические мелодрамы, нравились им и буффонады Чарли Чаплина. Любил он и гулять по старинным кварталам Парижа, хотя ему угрожали новые попытки покушения. Обеспокоенные сотрудники посольства нашли для него телохранителя, но жена пишет: «Дочери рассказывали мне, что он находил особое удовольствие, ускользая от его наблюдения. Когда ему говорили, что ему угрожает опасность, он только отмахивался со словами „все это ерунда“».

Во Франции он продолжал встречаться с русскими эмигрантами (тогда такое еще позволялось советским дипломатам) и выполнять относившиеся к ним «просьбы» ГПУ. Одна из них касалась его старого друга Соломона, который в 1923 году был обвинен в финансовых злоупотреблениях, уволен из «Аркоса» и уехал в Бельгию, откуда отказался вернуться, став таким образом одним из первых советских невозвращенцев. Красин старался не поддерживать с ним контактов, но в начале 1925 года вдруг отправил ему письмо, предлагая ни больше ни меньше как стать руководителем агентурной сети ГПУ в Европе. Это письмо настолько возмутило Соломона, что он прекратил все отношения с Красиным, а перед этим отправил ему письмо, в котором говорилось: «Как ты, Леонид, мой друг юности, мой товарищ, мой брат, пишешь мне это!.. Поистине страшные времена наступили, если ТЫ — нет! это невозможно!.. глазам не верю… — ТЫ предлагаешь мне взять на себя это ПОДЛОЕ место, этот „выдающийся пост“, как ты его называешь!»

В цитатах из письма Красина, приведенных Соломоном, знаменателен такой фрагмент: «Ты сделаешь мне личную услугу, великую услугу, ты спасешь меня, если согласишься… Мои шансы очень упали, на меня вешают всех собак… и единственное спасение в том, если ты примешь это назначение и станешь во главе („о, как ты мог это выговорить!“ — патетично восклицает Соломон) чекистских организаций за рубежом…» По словам Красина, Дзержинский и его соратники «с восторгом» отнеслись к идее предложить этот пост Соломону, которого он соблазнял как опытный искуситель: «Ты получишь высокое назначение — пока еще название не придумано — генерального консула на всю Европу и др. страны… тебе будут подчинены все консулы… и, кроме того, ты будешь шефом всех учреждений ЧК, разведупра… словом, всей сетью замаскированных». Обличив бывшего друга, Георгий Александрович в итоге посоветовал ему «взять револьвер и покончить с собой». Неизвестно, было ли это письмо отправлено; его копию жена умершего в 1934 году Соломона нашла в его бумагах и передала в Русский архив в Праге, поскольку оно «проливает яркий свет на моральный облик Красина».

Красин действительно пытался в то время поладить с ГПУ, которое то и дело арестовывало его сотрудников, собирая компромат на него самого. В начале 1925 года в Лондон прибыла партийная комиссия для обследования деятельности «Аркоса», которая доложила в Москву о множестве нарушений. Под ударом оказался поставленный Красиным председатель правления этой организации А. Квятковский, которого в июне отозвали в Москву и там отправили за решетку. В 1927 году на закрытом процессе он был приговорен в 10 годам заключения, после чего бесследно исчез. Именно после этого из «Аркоса» и других торговых организаций за рубежом потянулся ручеек невозвращенцев. Впрочем, были они и до этого — например, в 1924 уехал в Америку пасынок Красина Владимир Кудрявский, которого отчим тоже пристроил на работу в «Аркос». В мемуарах он пишет, что сообщил о своем решении Красину, жившему тогда в Париже, и тот сказал, что не осуждает его. Но сам он был связан с советской властью слишком тесно, чтобы воплотить намерения уехать за границу, которые высказывал еще несколько лет назад. И дело было не в материальных благах и не в статусе — он, конечно, ценил это, но всегда ставил дело, которое делал, гораздо выше. К тому же он, как ни банально это звучит, не мог представить, что будет доживать жизнь вдали от родины, припечатанный для всех ее граждан клеймом невозвращенца — почти что предателя.

* * *

Значение Красина в советской «пирамиде власти» неуклонно убывало. В октябре 1925 года его без всякого предупреждения решили перевести на должность полпреда обратно в Лондоне, заменив Раковским, который давно добивался этого. В письме жене 23 октября Красин комментировал это так: «По правде сказать, я почти никак (даже и про себя, не говоря уже внешне) не реагировал на эту перемену. С одной стороны, несколько жаль Фр[анцию] из-за климата, главным образом, и из-за здоровья маманички, а с другой — мне так опротивели французы и так бесплодно и глупо было это годичное сиденье в Париже, что я, по правде сказать, не без удовольствия распрощаюсь со всеми этими господами]. Конечно, и в Лондоне не на розах придется возлежать, но как будто там все же больше похоже на дело. А и еще общее, я все более теряю вкус к дипломатической работе, и она меня влечет к себе все меньше и меньше».

^{Ледокол «Святогор»}

Когда Раковский в конце октября приехал принимать дела, Красин, не дождавшись его, уехал в Москву, готовясь оттуда отправиться в Великобританию. Но до этого ему пришлось заниматься другим важным делом: слиянием НКВТ и Наркомата внутренней торговли. Долгое время выступая против этого, теперь он смирился с неизбежным, хотя, по словам жены, не хотел работать в новом наркомате и заниматься громадным, малознакомым ему внутренним российским рынком. Тем не менее он говорил, что «уйти и умыть руки означает смириться с возможным разрушением монополии внешней торговли», и поэтому принял предложенную ему должность заместителя главы нового наркомата А. Д. Цюрупы.

Новый наркомат был создан 18 ноября 1925 года, еще более усугубив процветавшую в двух прежних бюрократию и плохую управляемость. Только в красинском НКВТ работали 25 тысяч человек, а в одном берлинском торгпредстве насчитывалось более 800 сотрудников. Несмотря на улучшение жизни в СССР, каждый чиновник хотел устроиться на теплое место за рубежом, а при удаче перетаскивал за собой друзей и родственников. Красин, как мы знаем, тоже был небезгрешен в этом отношении и искренне переживал, когда очередной его протеже проваливал работу или оказывался под судом. Справедливости ради надо сказать, что он, замечая «проколы» в деятельности своих сотрудников, старался как можно оперативнее избавиться от них, переведя на другую работу. Но сил и времени что-то замечать у него становилось все меньше.

Он давно знал, что болен, хотя точного характера своей болезни определить не мог. Еще в 1922 году его после обследования в Берлине отправили в немецкий санаторий, и он шутливо писал: «Эскулапы… вероятно, обдерут как липку, хотя я еще не сказал настоящего своего имени». Обследование в санатории выявило небольшое расширение сердца и аорты, и местный профессор заявил, что это, возможно, последствия скрытой формы сифилиса. Красину пришлось проверяться и на этот счет, хотя он и сильно возмущался. Никакого сифилиса не нашлось, причины патологии объяснили перенесенной когда-то в Баку малярией и велели пить йод, мышьяк и вести правильный образ жизни. «Словом, вся эта медицинская гора родила мышь… и первый знаменитый профессор оказался если не шарлатаном (хотя обобрал меня, с санаторием, изрядно), то во всяком случае спецом с предвзятыми идеями, склонным из пациента делать „опытного кролика“», — писал Красин.

Однако долговременных результатов лечение не приносило, и здоровье наркома становилось все хуже. Он объяснял это напряженной работой, но к концу 1925 года уже не находил в себе сил сидеть на совещаниях в объединенном Наркомате внешней и внутренней торговли. Он ложился на кушетку и в таком положении делал доклады, а посетителей часто принимал у себя дома, находясь в таком же положении. В ноябре его положили в Кремлевскую больницу из-за отравления — он писал жене, что «съел в Кремле кусочек языка, не очень, видимо, свежего». Врачи и в этот раз не нашли ничего серьезного: «Единственное — это малокровие и недостаток гемоглобина и красных шариков. Это, очевидно, результат того, что я почти не бываю на воздухе и солнце, и вывод отсюда, конечно, — необходимость перемены режима, поближе к природе».

В больнице его навестил Семен Либерман, который позже вспоминал: «Меня ввели в маленькую комнату, и я увидел перед собой обреченного человека. Красин сильно похудел, лицо его заострилось. Он попытался шутить, но в шутке его было много горечи и видно было, что не по своей воле он находится в этой больнице; он предпочел бы европейских врачей и близость к своей семье, оставшейся за границей. Впервые я увидел, как его постоянная жизнерадостная улыбка уступила место озлобленному сарказму, желчной насмешке — над другими, над самим собой, над московской властью и над тем буржуазным миром, который окружал его за границей и в котором он себя чувствовал как рыба в воде».

^{Ледокол «Красин» принимает членов экспедиции Нобиле}

В Кремлевке он пробыл недолго и при первой возможности сбежал. Любови Васильевне он писал: «Лечиться здесь я ведь все равно не буду (особенно после того, когда на Фрунзе наши эскулапы так блестяще демонстрировали свое головотяпство)». Надо отметить, что смерть на операции наркома по военным и морским делам Михаила Фрунзе 31 октября уже тогда многие считали таинственной и приписывали Сталину, который будто бы боялся соперничества Фрунзе в борьбе за власть. Уже в наши дни в некоторых публикациях на Сталина взвалили и смерть Красина, хотя травить никак не угрожавшего ему (хоть и нелюбимого) дипломата было бы слишком даже для «кремлевского горца». Обвиняют его и в смерти Камо, которого еще раньше, в 1922 году, сбила машина в Тифлисе. Незадолго до этого он, как пишет Владимир Кудрей, жаловался Красину: «Слушай, Леонид, мы всегда боролись против чиновников, а сейчас вокруг снова одни чиновники. Ничего не понимаю!»

Выйдя из больницы, Красин отправился к своему старому другу Александру Богданову, который тогда возглавлял Институт переливания крови и проводил многочисленные опыты по лечению с помощью этого переливания всевозможных болезней и даже омоложению организма (эти опыты он ставил и на себе и в 1928 году погиб в результате одного из переливаний). Он согласился сделать переливание и Красину, который писал жене: «Сейчас мы ищем, как я говорю, „поросенка“ (то есть донора. — В. Э.). Сама операция проще, чем вспрыскивание дифтеритной сыворотки, и уже на другой день люди идут на работу. Если успею скорее кончить с Цурюпой и Наркомторгом, то уеду в Париж, не ожидая переливания, если же скоро найдем „поросенка“, перелью и буду вам телеграфировать».

Но операция по каким-то причинам не состоялась, и в январе 1926 года Красин уехал на лечение в Германию, а потом во Францию. Теперь он снова не исключал для себя отставки и отъезда за границу, где он сможет жить «приватной жизнью». «На случай, — писал он жене, — если бы в официальном моем положении произошла перемена (в Лондоне), я постарался бы, конечно, минимум до лета оставить вас там, а после либо перейти на более приватное положение и жить в Англии же, или переселиться куда-либо, где дети смогли бы учиться, например, в Швейцарию или во Францию, и где жизнь не столь дорога».

Во Франции, как и в Москве, ему прописали переливания крови два раза в неделю. Его донорами стали дочери — Людмила, Екатерина и Любовь. «Чувствуешь себя каким-то вампиром», — жаловался он. После первого переливания 25 января он почувствовал себя несколько лучше, но слабость все равно была настолько велика, что работать он не мог и сообщил Тамаре Владимировне о намерении отложить запланированную поездку в Лондон, дабы завершить курс лечения в Париже. Утратив надежду на помощь врачей, он пытался сам анализировать свое состояние и изучал свою кровь под микроскопом, подсчитывая число белых и красных кровяных телец. «Глупо себя успокаивать, когда я знаю и вижу, как идет дело, — отмечал он в письме Тамаре Миклашевской 21 июля 1926 года. — Положение было трудное и опасное. Сейчас улучшение большое, идет только очень медленно. Выбраться из совсем плохого я выберусь, но в каком виде и с какими силами, никто этого не знает… Выздороветь — это мое главное сейчас стремление и даже что-то вроде занятия».

Данные своих анализов он отсылал Миклашевской и просил ознакомить с ними Богданова, надеясь, что тот сможет что-то посоветовать. Возможно, он и правда верил (как и в случае с Лениным), что прогресс науки сделает возможным исцеление безнадежных больных и даже воскрешение умерших. Сам Богданов писал об этом в своих фантастических романах, где «общественно полезным» гражданам переливали молодую кровь. Романы Красин вряд ли читал, но энтузиазм друга вполне мог произвести впечатление и на него. Однако весной парижские доктора, проведя обследование, прямо заявили, что он безнадежен. Это заставило его впервые опустить руки и задуматься о приближении смерти, хотя близким он старался ничего не говорить, привычно шутил с ними и уверял, что все будет хорошо.

В марте ему посоветовали уехать от сырой парижской весны на юг, и они с женой отправились в Антиб. Любовь Васильевна, буквально не отходившая от него, вспоминала: «Сначала Л. Б. пытался убедить нас, что с его здоровьем все в порядке, и даже надевал вечерний костюм каждый раз, когда мы ужинали в публичных местах. Потом ему внезапно стало хуже, и меньше чем через месяц мы вернулись в Париж, где он мог получить надлежащий медицинский уход. Следующие два месяца, когда он снова смог передвигаться, мы провели в Монморанси… Обычно он целый день сидел в кресле-качалке, смотрел на природу, читал или писал друзьям отчеты о своем здоровье. Это было очень непохоже на него — человека, который по своей природе был свободен от привычки многих русских жалеть себя».

Зная о его безнадежном состоянии, близкие с большим удивлением узнали в сентябре, что он все-таки собирается поехать в Лондон и взять на себя обязанности полпреда. Видимо, он устал от длительного бездействия и решил в последний раз послужить своей стране, попытавшись убедить британские власти и деловые круги активнее сотрудничать с СССР. Пассивное ожидание смерти было невыносимо для его деятельной натуры, и он решил встретить ее стоя, лицом к лицу.

О том, как он сумел осуществить задуманное, читатель уже знает. Его уход был достойным — подобающим и старому революционеру, и министру, и дипломату, и инженеру. Всем, кем Леонид Красин успел побывать за свою не такую уж долгую жизнь.

После Красина остались не только урна в Кремлевской стене и быстро редеющий поток воспоминаний, но и семья. Точнее, целых две семьи — официальная в Лондоне и неофициальная в Москве, причем советские чиновники долго не могли разобраться, какая из них «настоящая». Это отразилось в резолюциях, принятых ЦИК в 1926 году: одна из них предписала выплачивать 150 рублей в месяц «младшей дочери тов. Красина» (Тамаре), другая — 120 рублей его сестре Софье Лушниковой и ее семье. По поводу Любови Васильевны и ее дочек, которых прежде полностью обеспечивал Леонид Борисович, решение затягивалось, хотя до этого он, пользуясь своими связями, сумел оформить для них советское гражданство.

С 1921 года семья, как уже говорилось, проживала в Великобритании, не испытывая никакого желания возвращаться в СССР. Красин навещал их при первой возможности, хотя старшая дочь Людмила признается: «Он был всегда занят то тем, то другим, и мы его практически не видели». И тут же противоречит себе: «Мы были счастливыми детьми, мы были очень дружной семьей. Я помню отца даже более живо, чем мать; он был для нас чем-то особенным. Каждое утро он завтракал с нами; он обладал отменным чувством юмора и умом, был интеллигентен и обладал громадным обаянием». По письмам Красина видно, что он в самом деле горячо любил дочек, и немудрено, что его нечастые визиты так врезались им в память.

При этом он был невольным виновником многих их проблем, о чем тоже рассказывает Людмила: «По прибытии (в Англию. — В. Э.) мы поселились в комфортабельном отеле у моря, полном отставных военных. Они узнали, кто мы, поскольку газеты тогда были полны Красиным. <…> Делегация трех полковников в отставке явилась к менеджеру со словами: „Если эти дети сейчас же не съедут из отеля, то уедем мы все“. Поникший менеджер пошел к секретарю отца, и мы перебрались в маленький пансионат, где до нас никому не было дела». Те же проблемы возникли со школой: девочек отказались принимать на учебу везде, кроме «прогрессивной» школы короля Альфреда, где детей воспитывали в духе простоты и близости к природе. Там им тоже пришлось трудно, поскольку они знали немецкий и французский, но не английский. По признанию Людмилы, она девять месяцев просидела в классе, не понимая ни слова: «Когда мы читали Шекспира, учитель всякий раз говорил: „Поднимите руку, если вы не поняли какое-то слово“ — и я все время тянула руку вверх, особенно когда слышала слово „блудница“. Из-за этого все смеялись, а учитель говорил: „Вот леди редкой добродетели!“»

Постепенно девочки втянулись в лондонскую жизнь, перебравшись из пансиона в квартиру при торгпредстве. Популярность Красина в Англии привела к тому, что с ними захотели познакомиться такие знаменитости, как Айседора Дункан или леди Астор. Людмила вспоминала, как их дом навестил Бернард Шоу и мать пыталась поддержать с ним беседу, восхищаясь английской вежливостью. «Все мошенники вежливы», — лаконично ответил писатель.

Любовь Васильевна не смогла прижиться в Лондоне, ей куда больше нравился Париж, и она была рада перебраться туда вслед за мужем. Дочки тоже были счастливы в этом городе, вернувшем себе после войны славу всемирной столицы моды и развлечений. Людмила даже отказалась ради него от поступления в Оксфорд, о чем потом жалела: «Это было глупо, я бы имела тогда лучшее образование и, быть может, лучшую, более полную жизнь». Но когда Красин в 1926 году вернулся в Лондон, Любовь Васильевна тут же отправилась туда, чтобы не допустить появления рядом с мужем Тамары Миклашевской. Дочки с ней не поехали, ссылаясь на учебу и другие дела, поэтому у смертного одра Леонида Борисовича его обширную семью представляла она одна. Скоро на убитую горем женщину обрушились новые проблемы: ей мягко, но настойчиво намекали на необходимость возвращения в Москву. Она опасалась, что ее привлекут в свидетели по делу недавно арестованного А. Квятковского, и говорила, что «не желает, чтобы копались в ее душе».

На самом деле Кремлю она требовалась по другому поводу: там встревожились из-за слухов о громадном наследстве Красина, будто бы доставшемся его заграничной семье. Сразу после его смерти эмигрантские газеты дружно перепечатали сообщение британской «Дейли телеграф», согласно которому состояние покойного составило 3 млн. фунтов стерлингов, вложенных в разные европейские банки. Полпредству во Франции пришлось официально опровергать эту новость через агентство «Гавас»: «Красин не оставил никакого имущества, и все слухи о противном вымышленны». Однако этому мало кто верил: ведь Любовь Васильевна и ее дочки, нигде не работая, жили не то чтобы шикарно, но значительно лучше, чем большинство эмигрантов.

Слухи о наследстве вновь ожили в апреле 1927 года, когда в парижское полпредство неожиданно явилась давняя любовница Красина Мария Чункевич. Она настаивала, чтобы полпред принял ее «по очень важному и спешному делу, касающемуся покойного Леонида Борисовича Красина». Не довольствуясь беседой с секретарем, авантюристка прорвалась к самому Раковскому и сообщила, что была «очень близка» к Красину и передала ему в свое время на хранение деньги и драгоценности, которые теперь хочет вернуть. Раковский потребовал доказательств, и через три дня (29 апреля) Чункевич принесла ему письма Красина, после прочтения которых полпред срочно отправил секретную депешу «т. Сталину и Политбюро, копия — т. Литвинову».

Смятение Раковского объяснялось тем, что он вместе со своим земляком Стомоняковым был одним из немногих людей в советской верхушке, относившихся к Красину хорошо и не веривших всевозможным сплетням о нем. Теперь доказательства лежали перед ним: по содержанию писем, как говорилось в депеше, «видно, что Красин сильно увлекался этой особой (он ее называет Марочкой) и держал подробно в курсе своей жизни и своей болезни». В последнем письме, написанном всего за несколько дней до смерти, он прощался с ней и привычно шутил: «Я отправляюсь с докладом к Ильичу…»

Конечно, Раковского взволновали не отношения Красина с Чункевич, а то, что он, по ее словам, во время поездки в Скандинавию в 1920 году тайно вывез с собой крупные суммы денег и драгоценности, принадлежавшие ей и другим лицам. Ее доля в этой «посылке» составляла 300 тысяч долларов, 120 тысяч шведских крон, два жемчужных ожерелья и т. д. Все это было положено в банк в Стокгольме на имя Любови Васильевны, и позже Чункевич не раз просила Красина вернуть ее имущество, но он под разными предлогами отказывался. На вопрос, откуда взялись эти деньги, Чункевич без тени смущения ответила, что и она, и другие люди, чьи ценности вывозил Красин, занимались «биржевыми операциями» и что он, конечно, знал, что, помогая им, идет против политики Советской власти. Сообщая об этом в Москву, Раковский писал: «К этому всему я добавляю знак вопроса, так как мне трудно верится, что, несмотря на все свое легкомыслие, Кр. занимался провозом денег частных спекулянтов».

На этом «Марочка» не остановилась: по ее словам, летом 1926 года она одолжила Красину, оказавшемуся в затруднительном положении, 6000 фунтов стерлингов. К тому времени она успела уехать из Москвы в Польшу, а оттуда перебраться в Париж, где на средства, вывезенные при помощи Красина за границу в ходе упомянутой бриллиантовой аферы, приобрела за 700 тысяч франков старинный замок недалеко от города. Деньги, по ее словам, требовались для передачи «г-же Фрумкиной с ребенком», которая в то время приехала к Красину и угрожала скандалом. Без сомнения, речь идет о Тамаре Миклашевской, которая, как уже говорилось, была прежде гражданской женой Моисея Фрумкина, но насчет скандала Чункевич солгала: указанную сумму Красин добровольно передал своей новой жене и дочери.

Между тем 29 апреля к советнику полпредства в Париже Якову Давтяну явилась Любовь Васильевна, которая, мешая слова со слезами, изложила свою версию ее отношений с Чункевич. По ее словам, она пару месяцев назад поехала в Стокгольм вместе с женихом дочери, французским политиком Гастоном Бержери, и добилась разрешения взломать злополучный сейф, где нашла «пустяки» — небольшую сумму денег и два жемчужных «неважных ожерельица». Попутно Любовь Васильевна сообщила, что Чункевич обманом выманила у нее 3000 франков и отказывается их отдавать. На этом основании она попросила помощи у Советской власти, на что Давтян, естественно, ответил прежним требованием — вернуться в СССР. Вдова Красина на это заявила, что остается на Западе, только чтобы дать дочерям хорошее образование, а в Москву не хочет ехать потому, что там уже обосновалась «другая жена Красина» и она не хочет быть «номером два». Завершая свой отчет о визите, Давтян пишет: «Я старался ее убеждать все-таки поехать к нам, доказывая ей, что товарищи отнесутся к ней и детям заботливо и помогут устроиться. Она все время плакала, как будто соглашалась со мной, производила вообще впечатление женщины, уставшей от всей своей лжи, в которой запуталась и не знает, как выпутаться».

Посовещавшись, дипломаты пришли к выводу, что ни в коем случае нельзя допустить скандальной судебной тяжбы между двумя любимыми женщинами Красина. Во избежание этого можно было пожертвовать тремя тысячами фунтов, поскольку их все равно «мало надежды вырвать у маклерши Чункевич». Взамен они собирались выманить Любовь Васильевну в СССР, послав к ней кого-то из старых друзей семьи — например, Авеля Енукидзе. Об этом плане Раковский сообщил 7 мая в новой депеше в Москву, посоветовав в последний раз потребовать от вдовы и дочерей Красина вернуться на родину — «а если это не удастся, нужно прервать с ними всякую связь и не давать им больше денег». Изучив письма Раковского, Политбюро предписало Центральной контрольной комиссии (ЦКК) рассмотреть вопрос «в особо секретном порядке», чтобы не допустить ущерба для репутации не только покойного Красина, но и СССР в целом.

В рамках расследования секретарь ЦКК Емельян Ярославский запросил полпреда в Германии Н. Крестинского о том, выдавались ли Красину в 1920 году (Крестинский был тогда наркомом финансов) какие-либо крупные суммы, за которые он потом не смог отчитаться. Тот ответил, что не помнит такого, и добавил: «Не могу себе представить, чтобы кто-нибудь, даже очень богатый человек, мог иметь в 20-м году такие огромные суммы, как 300 000 долл. и 120 000 крон». При этом Крестинский, хорошо знакомый с Красиным и его семьей, сообщал, что «Чункевич была хозяйкой той квартиры на Ильинском пер., в которой жил Красин в Москве, кажется, вплоть до 23 г. и в которой до сих пор живет С. Б. Лушникова-Красина». Касаясь происхождения денег и драгоценностей, вывезенных Красиным в Стокгольм, Крестинский счел их остатками крупных средств, заработанных им в компании «Сименс-Шуккерт»: «Большую часть зарабатываемых денег он пересылал в Швецию Л. В. Красиной. Хотя Л. В. умеет, как никто, тратить деньги, тем не менее она не проживала всего и оставшуюся часть денег обращала в ценности».

На основе полученных сведений ЦКК подготовила в сентябре 1927 года проект постановления, в котором признавалось, что Красин вывез за границу значительные денежные средства, что объявлялось «совершенно недостойным, недопустимым для члена Коммунистической партии и тем более для члена ЦК». Однако Политбюро решило не выносить сор из избы: постановление так и не было принято, но жене Красина перестали выплачивать ту небольшую сумму (50 фунтов стерлингов в месяц), которую без официального решения платили до тех пор. Вероятно, перед этим ей в последний раз предложили вернуться в СССР, поскольку в письме дочери Кате она жаловалась: «Эти ужасные большевики употребляют все свое пропагандистское искусство для того, чтобы уговорить меня уехать с ними. Трудно будет жить за границей, но коммунистический рай не тянет меня». Это письмо было сфотографировано чекистами, которым его передал кто-то из близких семье людей (не сама ли Катя?), что показывает плотность «опеки» вдовы Красина со стороны ГПУ.

Это имело под собой основания: в октябре глава ИНО ГПУ М. Трилиссер доложил в Москву, что Любовь Васильевна собирается писать воспоминания, в которых обнародует «всю правду» о жизни и настроениях покойного мужа. Трилиссер предлагал остановить это, обеспечив Красиной «грансеньорские условия жизни» в Москве, но члены Политбюро решили дождаться завершения мемуаров. Пока их беспокоило только то, что к книге обещал написать предисловие сам Горький, а также то, что вдова пыталась продать какие-то письма Ленина к Красину; к документам, написанным рукой вождя, большевики всегда относились трепетно. Им удалось узнать, что речь идет всего лишь о кратких рабочих записках, которыми члены СНК обменивались на заседаниях; вдова действительно пыталась их продать, но никакого интереса это не вызвало. В итоге 17 апреля 1928 года Политбюро приняло секретное постановление: в переговоры с Красиной не вступать, а все ее предприятие «считать шантажом». Очевидно, к тому времени в Москве от вездесущих чекистов узнали о содержании книги, в котором не было ничего сенсационного; да и что могла знать Любовь Васильевна, которая не жила в России с 1917 года и совершенно не разбиралась в политике?

Через своих людей в окружении Горького советские руководители сумели отговорить его от написания предисловия к книге. В результате она вышла в 1929 году с предисловием другого знаменитого деятеля — Дэвида Ллойд Джорджа. Ввоз ее в СССР был, конечно же, запрещен, поскольку там обильно цитировались письма Красина жене и другие его нелицеприятные высказывания о Ленине и большевиках. На Западе воспоминания имели определенный успех, но не такой, как рассчитывала Любовь Васильевна; к тому же грянувший мировой кризис поглотил не только ее гонорары, но и все сбережения. В 1931 году она подала наконец иск в лондонский суд на Марию Чункевич, обвинив ее в присвоении 3000 фунтов стерлингов. Но к тому времени ответчица, тоже разоренная кризисом, уехала в Польшу, и дело было закрыто. На исторической родине бывшая любовница Красина попыталась провернуть новую аферу: застраховала на крупную сумму свои драгоценности и меха, а потом инсценировала их похищение, потребовав выплаты страховки. Обман был раскрыт, она предстала перед судом и там, рассчитывая вызвать жалость, поведала о былом романе с Красиным и о вывозе им в Стокгольм ее денег, которыми потом завладела алчная Любовь Васильевна. Но суд не проявил жалости и в декабре 1932 года приговорил «Марочку» к 15 месяцам тюрьмы, после чего ее следы затерялись.

Об этом деле газеты почти не писали — европейскую прессу в то время гораздо больше интересовали похождения расцветших дочек Красина. Их фотографии постоянно украшали страницы светской хроники, и особую пикантность этому придавала личность их отца — народного комиссара, одного из лидеров большевиков. Сестры впервые вышли в свет еще при жизни отца, во время его пребывания в Париже. В те годы Европа, оправляясь от ран мировой войны, веселилась, как никогда прежде, и ее молодежь спешила взять от жизни всё. В эту интернациональную компанию завсегдатаев кафе, дансингов и спортивных состязаний с восторгом влились и сестры Красины, с детства мечтавшие блистать в обществе. Морали их не могли научить ни в семье, ни в тогдашнем окружении, а уж когда их «второй матерью» (как простодушно призналась Любовь Васильевна) стала предприимчивая мадам Чункевич, они и вовсе пустились во все тяжкие. Цель их была обычной для светских красоток всех времен — завлечь в сети наилучшего из возможных кандидатов в мужья.

Первой на этот путь стала младшая из сестер, Люба, которой в конце 1926 года исполнилось 18 лет. Еще до этого она стала любовницей блестящего во всех отношениях кавалера — 33-летнего Гастона Бержери, внебрачного сына немецкого финансиста, адвоката по профессии, сделавшего успешную карьеру в политике. На фронте он не ходил под огнем в атаку, а «обеспечивал связь» с британским штабом, что принесло ему после войны высокие должности в нескольких министерствах. В 1924 году он возглавил секретариат французского МИДа, а позже стал депутатом парламента, одним из лидеров левых радикалов, выступавшим за союз с коммунистами и дружбу с СССР. Это не помешало ему пойти по пути Дорио и в годы оккупации стать активным коллаборационистом; перед войной он даже занимал должность посла режима Виши в Москве. После освобождения Франции Бержери был арестован и приговорен к смерти, получил помилование (как и многие влиятельные пособники нацистов), однако из политики ушел.

Бержери был известен не только политическими эскападами, но и любовными похождениями. Роман с Любой он завел вскоре после развода с первой женой, американкой Грейс, когда растратил ее состояние; выяснив, что «богатства Красина», о которых твердила пресса, сильно преувеличены, он порвал с невестой, но та предъявила решающий козырь — беременность. Их венчание состоялось в узком кругу летом 1927 года, а через месяц Люба родила малыша Жана-Франсуа, которого в семье звали Лало. Брак продлился меньше года, но за это время Бержери успел ввести в круг французской элиты не только жену, но и ее сестер. Последствия не заставили себя ждать — в августе того же года газеты всего мира, от Аляски до Эстонии, выдали сенсацию: дочка большевистского комиссара Людмила Красина выходит за главу одного из знатнейших семейств Франции, герцога де Ларошфуко. Говорилось, что уже назначен день бракосочетания в родовом замке и приглашены гости — более 500 человек.

Тогда, как и сейчас, достоверность светских новостей никто не проверял; иначе можно было легко убедиться, что сорокалетний герцог Жан де Ларошфуко давно женат и разводиться не собирается, а его сын и наследник Франсуа еще не вышел из детского возраста. Поскольку ни в одной из газетных заметок имя герцога не называлось, остается загадкой, о ком шла речь. Можно предположить, что женихом Людмилы мог быть представитель побочной ветви рода Арман Шарль Франсуа де Ларошфуко, герцог де Дудовиль. Почему разрекламированный брак не состоялся, сказать трудно — возможно, знатный ловелас (как и Бержери) узнал об отсутствии у своей нареченной богатого наследства и перенес внимание на другую, более состоятельную претендентку.

Как бы то ни было, Людмила, оставшись в Париже, переключила внимание на писателей и поэтов, в том числе приезжавших в изобилии из Англии и США; ей, в отличие от сестер, чинная Англия всегда нравилась больше, чем развязная Франция. В конце 20-х на презентации какого-то поэтического сборника ей встретился молодой британский юрист Джон Матиас, сын богатого бизнесмена. В 1931 году возникший между ними роман счастливо завершился свадьбой, и Людмила перебралась в семейное имение Бери в графстве Сассекс. Перепись, проведенная в Англии в 1939 году, зафиксировала ее проживающей там вместе с мужем, тестем и дюжиной слуг. Детей у Людмилы не было; пережив мужа, она успела в конце жизни дать интервью нескольким исследователям биографии Красина и скончалась 14 октября 1998 года в возрасте 93 лет.

В 70-х годах она побывала в СССР и мечтала даже съездить в родной для ее отца Курган, но не смогла.

Интересно, что осенью 1936 года европейские газеты, как по команде, вспомнили о Людмиле, а заодно и о ее отце. Они вдруг повторили новость о предстоящем браке девушки (которая давно уже была замужем за Матиасом) с герцогом Ларошфуко, сопровождая это ехидными комментариями. Заштатный польский «Гонец ченстоховски» негодовал: «Дочка заклятого „врага“ капитализма, каким был Леонид Красин, принесла в приданое своему мужу… 20 миллионов рублей золотом. Леонид Красин был одним из тех, кто в свое время издал в России декрет о национализации частных капиталов. Между тем он сам в 1917 году имел состояние в 37 миллионов рублей, спрятанных от своей родины в зарубежных банках. К моменту смерти Красина его состояние превышало 60 миллионов рублей золотом». Так причудливо преломились слухи о «наследстве Красина» в фантазии польских (и других) любителей считать чужие деньги; а почему эта «новость» появилась в том году, когда для нее не могло быть никакой почвы, остается только гадать.

Сестры Людмилы еще долго продолжали беззаботно порхать в светских кругах. В конце 20-х они стали частыми гостьями в особняке Ла-Фезандри в Сен-Жерменском лесу близ Парижа — там гостеприимный издатель Люсьен Вожель по воскресеньям собирал политиков, писателей и журналистов. Особенностью салона было то, что его охотно посещали русские — как эмигранты, так и гости из Москвы. Здесь можно было встретить Сергея Прокофьева и Зиновия Пешкова, Илью Эренбурга и Владимира Маяковского. Бывал здесь и знаменитый в те годы деятель Коминтерна Вилли Мюнценберг, а генерал и разведчик Алексей Игнатьев упоминал это место в своих не менее знаменитых уже в другие годы мемуарах «50 лет в строю».

Ла-Фезандри вообще слыл гнездом всяческих разведок, прежде всего советской, и немудрено, что Катю и Любу (как, впрочем, и всех русских красавиц того времени) тоже обвиняли в причастности к ее работе. Но если они и выполняли какие-то поручения ГПУ, то главным их делом, как и прежде, оставался поиск женихов. В 1928 году их мишенью стал молодой красавец и к тому же виконт Бертран дю Плесси, но он предпочел им приехавшую из Москвы манекенщицу Татьяну Яковлеву — недавнюю подругу Маяковского. Вскоре после этого Катя уехала в Лондон; Вожель напечатал ее рисунки в своем журнале «Вю» («Увиденное»), и она решила стать художницей. Поначалу ей сопутствовала удача: образ дочки советского наркома, «выбравшей свободу», сделал Катю популярной.

Даже в далекой Канаде ванкуверская газета «Санди сан» напечатала заметку о ней под характерным заглавием «Катя Красин, любимица лондонского общества». Там говорилось: «Успех в обществе мисс Кати Красин, средней из трех красавиц-дочерей покойного Леонида Красина, советского посла в Лондоне, вызывает разговоры везде, где собираются светские особы. Ее имя часто фигурирует в прессе среди тех, кто присутствует на светских мероприятиях; ее рисунки постоянно появляются в иллюстрированных журналах. Она известна и популярна в лондонских бальных залах, а ее смелость и решительность на охоте вызывают восхищение в спортивном мире». В том же 1929 году о Кате писала лондонская «Дейли мейл», сообщая, что она поступила на подготовительное отделение Кембриджского университета. В то же время она признавалась, что мечтает стать дизайнером одежды, декорировать перчатки и туфли (живопись, очевидно, осталась в прошлом). «Я неисправимая оптимистка, — призналась она корреспонденту. — Я вывожу свою философию из русской пословицы „На Бога надейся, но сам не плошай“».

Люба, оставшись в Париже одна, продолжала блистать в Ла-Фезандри. Там ее поклонником стал долговязый барон Эмманюэль д’Астье де ля Вижери, сотрудничавший в том же журнале «Вю» (познакомил их уже упомянутый Бержери). Но обладатель громкого титула не привлек тогда внимания Любы — он был младшим из трех братьев, не имевшим надежд на наследство, к тому же пьяницей и наркоманом. С горя барон женился на американке Грейс Рузвельт, родственнице будущего президента, а Люба вскоре увлеклась изгнанным нацистами из Германии кинорежиссером Максом Офюльсом (Оппенгеймером). Он был женат, но это не помешало их роману; Люба свела его с богатыми меценатами, давшими деньги на фильм «Божественная» — по ее протекции эпизодическую роль там получил барон д’Астье, но для самой Любы роли не нашлось. К тому же фильм провалился в прокате, и режиссер с горя уехал в Москву, расставшись с возлюбленной.

Новым ее избранником стал работавший в том же «Вю» молодой журналист Алекс Либерман — по иронии судьбы сын старого друга Красина Семена Либермана, ставшего невозвращенцем в 20-х годах. В 1938-м, когда в воздухе уже веяло близкой войной, они уехали отдыхать на Ривьеру и встретили там ту же Татьяну Яковлеву, расставшуюся к тому времени с виконтом. Оставив Любу, Алекс тут же завязал роман с Татьяной и увез ее в Америку, где он стал знаменитым издателем, одним из столпов модного журнала «Вог». Вероятно, от зависти Люба тоже подалась в манекенщицы, представляя одежду модного дома Скиапарелли. Но это продолжалось недолго: с началом войны она уехала в Англию, пользуясь тем, что там жили ее мать и сестра. По прибытии она, по слухам, предложила свои услуги британской разведывательной службе МИ-5.

Скоро судьба снова свела ее с Эмманюэлем д’Астье. Барон-неудачник стал к тому времени отважным командиром Сопротивления. Вместе с двумя братьями он возглавил отряд партизан, базирующийся в их родовом поместье, основал подпольную газету «Либерасьон» («Освобождение»), а в мае 1942-го на британской подводной лодке был доставлен в Англию, где встретился с генералом де Голлем — и с Любой. Этот герой подходил ей гораздо больше, чем прежний безвольный любитель опиума. Отныне Люба Красина стала для д’Астье спутницей и музой; в своих автобиографических романах, переведенных и на русский, он называл ее Кей по первой букве фамилии. Но пока что их счастье длилось недолго; барон вернулся во Францию, чтобы налаживать связь между разрозненными группами Сопротивления. В 1944 году, с началом освобождения страны, де Голль назначил его министром внутренних дел Временного правительства. В сентябре в освобожденный Париж приехала Люба, и они зажили семьей — пока что неофициально, поскольку Грейс никак не хотела дать бывшему мужу развод.

В том же году д’Астье подал в отставку, разойдясь с де Голлем во взглядах: ему оказались ближе коммунисты, от которых он трижды избирался в парламент. Его газета «Либерасьон» сделалась рупором просоветских кругов, сам он стал членом Всемирного совета мира, а потом и его вице-председателем, считаясь одним из главных друзей СССР в Европе.

Разоблачение Сталина на ХХ съезде стало для него тяжелым ударом, а венгерское восстание в том же 1956 году привело к тому, что он осудил советских руководителей и порвал с компартией. Но какие-то контакты с Москвой у него, по всей видимости, остались: в 60-х годах он и Люба встретились в Швейцарии с бежавшей на Запад дочерью Сталина Светланой Аллилуевой, уговаривая ее не ехать в США и не публиковать свои разоблачительные мемуары. Вероятно, это делалось по просьбе советских «органов», хотя не исключено и искреннее желание барона оградить от нападок родину его жены. Памятником их любви осталась перепетая многими певцами «Исповедь партизана», сочиненная д’Астье в 1943 году в лондонской квартире Любы Красиной. А известная американская фолк-певица Джон Баэз посвятила своей подруге песню «Люба-баронесса». Муж Любы скончался в 1969 году, оставив ей двух сыновей — Кристофа и Жерома. Сама она умерла 7 июля 1991 года, окруженная большой и любящей семьей.

Жизнь «любимицы общества» Кати сложилась не так удачно. Оставив Кембридж, она стала моделью модных фотографов, включая Мэна Рэя и Фрэнсиса Гудмена; сделанные ими портреты до сих пор хранят ее красоту, в которой есть и что-то отцовское — быть может, большие, выразительные глаза слегка навыкате. С тем же Рэем у нее, по слухам, был роман; позже она сошлась с молодым журналистом Кейтом Бином, и перепись 1939 года застает их живущими в съемной квартире в Челси. В самом центре лондонской моды, на знаменитой Сэвил-роу, Катя к тому времени открыла ателье театральных костюмов. Какое-то время ее еще помнили, и ателье получало заказы, потом начались немецкие воздушные налеты, многие театры закрылись, и работы не стало. После войны она по протекции кого-то из друзей разработала костюмы для голливудской мелодрамы «Пока светит солнце», но это был последний успех. В ноябре 1946 года в официальной «Лондонской газете» появилось объявление о банкротстве «театрального костюмера Екатерины Красин, известной также как Катя и Кэтрин».

Уже немолодая, лишенная источников дохода Катя в 1950 году вышла замуж за ветерана войны, бывшего польского офицера Чарльза Чурана. После этого она вела уединенную жизнь, общаясь только с близкими, а после смерти мужа часто болела и практически не выходила из дому. Она скончалась в январе 1980 года; в сообщающем об этом бюллетене фамилия покойной превратилась в Kraissan-С hurran — к тому времени англичане забыли и бывшую любимицу общества, и ее отца-наркома. О ее смерти Людмила Матиас писала московской родственнице Людмиле Окс: «Бедная, бедная моя сестра Катя внезапно скончалась. Она была слепая уже 7 лет — очень плохо переносила слепоту, не могла справиться с вечным страхом — часто плакала и очень ослабела. К счастью, она совсем не страдала, просто тихо заснула».

Любовь Васильевна Красина умерла в Лондоне в 1958 году. Ее старший сын Владимир Кудрявский, которого Красин считал «шалопаем», как уже говорилось, после смерти отчима отказался вернуться на родину и уехал в США, где, как и многие эмигранты, упростил фамилию, став Кудреем. В 1937 году он издал не раз упомянутую книгу воспоминаний «Бывший комиссар», а годом позже скоропостижно скончался у себя дома в Нью-Йорке от перитонита. Что касается детей Любови Васильевны от Виктора Окса, то Нина в 20-х годах не раз навещала Горького в Сорренто и даже была, по семейным преданиям, его литературным секретарем, хотя это явное преувеличение. Но писатель в самом деле тепло относился к ней — в апреле 1923-го он подарил ей книгу воспоминаний «Мои университеты» с посвящением: «Нине Окс, очень милому человеку, который, я знаю, проживает на земле не зря». Позже Нина вышла замуж за офицера русской армии Федора Филиппова и поселилась в предместье Лондона, где мать купила ей маленький домик.

Младший брат Нины Андрей жил во Франции; в ряде источников указано, что он героически погиб в борьбе с нацистами, но это был его единственный сын и тезка Андре Окс, родившийся в 1925 году. Во французской Википедии, где ему почему-то приписано «армянское происхождение», сказано, что в 1944 году он, едва окончив школу, вступил в подпольную группу, ядро которой составляли бежавшие из лагеря советские солдаты. В августе, когда освобождение было уже близко, бойцы Сопротивления напали на немецкую казарму в городке Банье близ Парижа, и юный Андре был убит в перестрелке. Недалеко от места гибели ему и другим павшим в том бою поставлен памятник, а его именем названа улица. Его подруга, эмигрантская поэтесса Мария Вега (Волынцева), посвятила ему поэму «Пусик» — таким было детское прозвище героя.

Сам Виктор Окс в 1924 году был (также по протекции Красина) отправлен в Англию как представитель Нефтесиндиката — и тоже оттуда не вернулся, как и многие красинские протеже. В эмиграции он пытался стать французским писателем, сочиняя детские рассказы и детективные пьесы, но не слишком преуспел. В годы войны он остался в Париже, смог избежать депортации как еврей, но бедствовал и брался за любую работу. В последние годы жизни (он умер в 1954 году) Окс начал писать воспоминания, теперь хранящиеся в РГАЛИ, но, к сожалению, о Красине там ничего нет (зато есть в его мемуарных заметках во французской и эмигрантской прессе). Брат Виктора Борисовича Евгений остался в СССР; он был не слишком известным, но талантливым художником, мастером лирического пейзажа. Их сестра Тамара, по сцене Гаевская, стала оперной певицей и в 20-х годах уехала в Италию, где жила и пела до конца своих дней.

Последняя любовь Красина, Тамара Владимировна, формально так и не стала его женой, но фактически занимала это место, поскольку эмигрантку Любовь Васильевну надолго вычеркнули из красинской биографии. Впрочем, самого Красина в сталинские годы хоть и не убрали из партийного пантеона, как многих «верных ленинцев», но тоже вспоминали нечасто. Поэтому Миклашевскую (она до конца сохранила эту фамилию) не особенно мучили торжественными мероприятиями и вопросами о муже. Как уже говорилось, в 1924 году она с дочкой приехала из Германии в Москву и поселилась в квартире Красина, где он сам бывал нечасто. После его смерти Моссовет предоставил им квартиру в самом центре столицы, на Кузнецком Мосту.

Тамара Миклашевская некоторое время была директором Музея фарфора в усадьбе Кусково, потом работала в разных культурных учреждениях. Замуж она (как и Любовь Васильевна) больше не выходила. Эвакуация в годы войны стала для нее роковой: нестарая еще женщина подхватила какую-то болезнь и умерла в 1947 году. Тамара-младшая (отец звал ее Леной в память о Ленине) стала искусствоведом и неоднократно выступала с воспоминаниями об отце, в том числе в фильме «Красный дипломат». Ее мужем стал военный летчик Константин Тарасов, ставший в послевоенные годы профессором географии в МГУ. Тамара Леонидовна Красина-Тарасова умерла 31 мая 2014 года. Сегодня в Москве проживают ее сын, Константин Тарасов-младший, и его близкие, которые общаются со своей зарубежной родней и вместе с ней хранят память о знаменитом предке.

Осталось рассказать о переживших Красина членах его семьи. Герман Борисович, известный ученый, написал о брате воспоминания, которые здесь неоднократно цитировались. Изучая использование торфа в разных отраслях промышленности, он в 20-х годах возглавлял «Гидроторф», а позже конструировал торфодобывающие машины. В 1927–1929 годах работал директором Центрального научно-исследовательского института строительных конструкций. В годы разработки Генерального плана развития Москвы он был одним из тех, кто выступал за развитие города по «звездному» плану, что в итоге и было реализовано. Умер он 14 августа 1947 года. Борис Борисович руководил музыкальными отделами различных организаций, несколько лет был директором Московской филармонии, написал ряд статей по теории музыки. Этот талантливый человек прожил до обидного мало, уйдя из жизни 21 июня 1936 года. Любимая сестра Красина Софья Борисовна при всей своей болезненности дожила до 1954 года, на восемь лет пережив своего мужа Михаила Лушникова.

Не оставив потомков, носящих его фамилию, Красин не написал ни научных трудов, ни обстоятельных мемуаров, ни яркой публицистики. Как верно отмечали знавшие его люди. он был прежде всего практиком, нацеленным на скорейшее достижение результата. Каждое дело, которое ему поручалось, он выполнял добросовестно, не забывая при этом о своей выгоде и удобстве. Если многие его коллеги по революции стремились прежде всего разрушить старое (а часто только это и умели), то он всегда стремился создавать новое и трезвым взглядом инженера видел его ростки даже в самой неприглядной действительности. Трудно сказать, верил ли он в социализм, но он верил в великое будущее России, на благо которой работал всю жизнь.