В учебнике рассматриваются проблемы становления, расцвета и распада первобытного общества. В третье издание внесены дополнения и изменения с учетом новейших данных антропологии, археологии и этнографии, расширен фактический материал. Предыдущее второе издание вышло в 1974 г.
Этнографические разделы учебника написаны А.И. Першицем, археологические — А.Л. Монгайтом, антропологические — В.П. Алексеевым.
Издание третье, переработанное и дополненное.
Допущено Министерством высшего и среднего специального образования СССР в качестве учебника для студентов исторических факультетов высших учебных заведений.
ver. 1.0 — создание fb2 файла (parovoz77)
Истории человечества известен ряд последовательно, сменяющих друг друга общественно-экономических формаций: первобытнообщинная, рабовладельческая, феодальная, капиталистическая, коммунистическая. Предмет изучения первобытной истории составляет первая из них, охватывающая весь огромный период времени от появления на земле человека до возникновения классовых обществ и государств.
История первобытного общества изучает происхождение человека, зарождение и первоначальное развитие его хозяйственной и общественной деятельности, возникновение и первые шаги его материальной и духовной культуры. Важнейшей задачей марксистской истории первобытного общества является установление основных особенностей первобытнообщинного строя, выявление общих закономерностей его становления, расцвета и распада, изучение условий и форм его превращения в классовое общество.
Для первобытнообщинного строя характерен крайне низкий уровень развития производительных сил. Почти на всем его протяжении главным материалом для выделки орудий оставался камень, из которого можно было изготовлять лишь самые примитивные, с трудом поддающиеся усовершенствованию орудия производства. Крайне несовершенными были также трудовые навыки и производственный опыт первобытных людей. Плохо оснащенный технически, плохо знавший свои собственные силы, первобытный человек в одиночку был беззащитен перед лицом природы. Отсюда вытекала неизбежность особенно тесного объединения первобытных людей для совместной борьбы за существование, необходимость коллективного труда и коллективной собственности на средства и продукты труда. Первобытное общество не знало частной собственности, общественных классов и отделенной от народа принудительной власти. Оно было доклассовым, догосударственным обществом, или периодом первобытного родового коммунизма[1].
Именно из-за этой важнейшей особенности первобытнообщинного строя изучение его имеет не только познавательное, но и большое мировоззренческое значение. Данные первобытной истории проливают свет на происхождение частной собственности, социального неравенства и государственной власти, показывают, что эти основные институты классового общества вовсе не являются, как это пытались и подчас еще пытаются представить многие буржуазные ученые, извечными, а, следовательно, и неизмененными устоями человеческого общежития. Вот почему к первобытной истории не раз обращались в своих трудах основоположники научного коммунизма, использовавшие ее данные в качестве одного из дополнительных теоретических аргументов в пользу неизбежной гибели капиталистического общества.
Немалое идеологическое значение имеют и другие кардинальные проблемы первобытной истории. Отметим, например, что современные данные по расогенезу показывают полную несостоятельность все еще имеющих хождение в буржуазной науке расистских концепций, а наши знания о происхождении религии противостоят попыткам клерикально настроенных ученых доказать извечность этой превратной формы миропонимания.
Наконец, данные первобытной истории не лишены и непосредственно практического значения. В начальный период строительства социализма в нашей стране они были с успехом использованы в практике преобразования наиболее отсталых в прошлом национальных окраин, потребовавшей научного анализа форм и проявлений первобытнообщинного уклада в его взаимодействии с позднейшими классовыми укладами. В настоящее время эти данные вновь приобрели актуальность, так как распад колониальной системы империализма поставил вопрос о путях современного развития многих племен и народов, еще стоящих на различных ступенях разложения первобытнообщинного строя или же сохраняющих его многочисленные остатки.
Термин «первобытная история», или «история первобытного общества», применяется в советской науке наряду с термином «доклассовая история», или «история доклассового общества». Однако первый термин более распространен, так как второй термин содержит лишь негативное определение (доклассовое, но какое?). Все же некоторые ученые считают первый термин недостаточно точным: они указывают, что если первоначальное человечество было действительно первобытным, то позже, особенно на исходе эпохи, оно уже вышло из этого состояния. Это не так: первобытная история на всех своих этапах первична, первоначальна, первобытна по отношению к последующим историческим эпохам. Несравненно менее удачен широко распространенный в западной науке термин «доистория», или «предыстория» («преистория»): он как бы отрывает этот раздел знания от других разделов единой исторической науки, противопоставляет доисторию истории. Все же часть советских ученых, находя удобной унификацию терминологии в международных масштабах, пользуется и этим термином.
Первобытнообщинная формация была самой длительной в истории человечества. Ее нижняя грань, по новейшим данным, датируется временем не менее полутора миллионов лет назад, некоторые же ученые относят ее к намного более отдаленному времени. Определить эту грань сколько-нибудь точно нелегко, и взгляды на ее датировку часто меняются, так как во вновь обнаруживаемых костных остатках наших далеких предков большинство специалистов видят то предчеловека, то человека. Верхняя грань первобытнообщинной формации колеблется в пределах последних 5 тыс. лет: в Азии и Африке первые цивилизации возникли на рубеже 4 и 3 тысячелетий до н. э., в Европе — в 1 тысячелетии до н. э., в Америке — в 1 тысячелетии н. э., в других областях ойкумены[2] — еще позднее.
Периодизация истории первобытного общества представляет сложную и еще не решенную до конца научную проблему.
Это относится как к общей (исторической) периодизации, так и к специальным периодизациям — археологической, антропологической и др.
Общая периодизация первобытной истории была впервые создана в 1870-х годах выдающимся американским этнографом Льюисом Генри Морганом, близко подошедшим к историко-материалистическому пониманию первобытности. Используя установившееся в XVIII в. членение исторического процесса на эпохи дикости, варварства и цивилизации и основываясь главным образом на критерии уровня развития производительных сил («производства средств к жизни»), он разделил эпохи дикости и варварства на низшую, среднюю и высшую ступени. Низшая ступень дикости начинается с появления человека и членораздельной речи, средняя — с возникновения рыболовства и применения огня, высшая — с изобретения пука и стрел. Переход к низшей ступени варварства знаменуется распространением гончарства, с освоением земледелия и скотоводства начинается средняя, а с освоением железа — высшая ступень варварства. С изобретением буквенного письма — алфавита — начинается эпоха цивилизации, т. е. классового общества.
Первая научная периодизация первобытной истории была высоко оценена Ф. Энгельсом, отметившим, однако, что она останется в силе лишь до тех пор, пока значительное расширение материала не заставит внести изменения[3]. Одновременно сам Энгельс положил начало ее пересмотру. Он обобщил периодизацию Моргана, определив эпоху дикости как время присваивающего, а эпоху варварства — как время производящего хозяйства. Он подчеркнул также качественное своеобразие высшей ступени варварства, выделив ее рассмотрение в особую главу («Варварство и цивилизация») своего труда «Происхождение семьи, частной собственности и государства». В других своих работах он показал такое же своеобразие начального, соответствующего низшей ступени дикости этапа первобытной истории, определив его как время человеческого стада[4]. Недоучет в схеме Л.Г. Моргана принципиальных граней, отделяющих этап зрелости первобытнообщинного строя от этапов его становления и упадка, и значительное расширение фактического материала сделали необходимой разработку новой историко-материалистической периодизации первобытной истории.
Такая периодизация была предложена в 1940-х годах на основе того же, но значительно уточненного критерия уровня развития производительных сил (С.П. Толстов). В ней были вычленены три основных этапа первобытной истории: первобытное человеческое стадо (становление первобытного общества, начинается с употребления орудий), первобытная община (зрелость первобытного общества, начинается с введения орудий для производства орудий) и военная демократия (превращение первобытного общества в классовое, начинается с освоения металла). Первый и третий из этих этапов были сопоставлены с низшей ступенью дикости и высшей ступенью варварства, а второй этап разделен на четыре периода, соотнесенных (опять-таки с поправками в критериях) с определенными ступенями «дикарской» и «варварской» эпох. Таким образом, предложенная генерализующая схема не отменяла периодизации Моргана, уточненной для более дробной характеристики первобытно-исторического процесса.
Однако применение в качестве критерия периодизации первобытной истории уровня развития производительных сил встретилось с теоретическими трудностями. Так, даже создатели месоамериканских цивилизаций не знали производственного применения металлов, между тем как древние германцы или некоторые племена Тропической Африки, находившиеся на стадии разложения родового строя, освоили плавку железа. Необходимо было учитывать уровень не столько абсолютных, сколько относительных производительных сил, что в конечном счете повело бы к отказу от монистического принципа периодизации первобытной истории. Это побуждало к переосмыслению самого критерия, и в 1950-х годах было обращено внимание на то, что единственно правильным критерием периодизации первобытной истории может быть только тот, на котором основано формационное членение всего исторического процесса: различия в способе производства и, в частности, в формах производственных отношений (А.И. Першиц). Одновременно была предпринята попытка проследить развитие форм первобытной собственности на средства производства, что привело к выделению помимо этапа первобытного человеческого стада этапов первобытной родовой общины и первобытной соседской общины. В дальнейшей разработке общей периодизации первобытной истории наметились две тенденции. Советские ученые (Ю.И. Семенов, Н.А. Бутинов и др.) стремились учесть развитие всей системы или отдельных сторон производственных отношений, ученые ГДР (И. Зельнов и др.) — способа производства в целом. Однако никому не удавалось последовательно, выдержать принятый принцип, и предложенные схемы оставались уязвимыми для критики.
Только в середине 1970-х годов углубленное изучение первобытной экономики позволило выявить важные различия в отношениях распределения и собственности на основных стадиях развития первобытной общины (Ю.И. Семенов). В раннепервобытной общине, ведшей присваивающее хозяйство и получавшей главным образом лишь жизнеобеспечивающий продукт, господствовали уравнительное распределение и общая собственность; каждый член общины имел право на долю произведенного продукта независимо от того, участвовал ли он в его производстве. В позднепервобытной общине, перешедшей к производящему или высокоспециализированному присваивающему хозяйству и получавшей относительно регулярный избыточный продукт, наряду с уравнительным получило развитие трудовое распределение, при котором часть продукта поступала в распоряжение отдельных членов общины, наряду с общей развилась личная собственность. Теоретический анализ позволил также определить предшествовавшую первобытной общине форму как праобщину, а сменившую первобытную общину форму — как первобытную соседскую, или протокрестьянскую, общину. Пока исследовано распределение только пищевых продуктов — не единственной и, может быть, не главной категории первобытной собственности, — но и то, что уже сделано, показало действенность производственного критерия общей периодизации первобытной истории и правомерность отождествления основных этапов этой истории с основными типами развития первобытной общины. Этот типологический ряд: праобщина (первобытное человеческое стадо), раннепервобытная и позднепервобытная (раннеродовая и позднеродовая), протокрестьянская (первобытная соседская) общины — и соответствует основным этапам первобытной истории. Однако таксономия, а, следовательно, и количество этапов остаются спорными. Их четыре, если рассматривать два средних как однопорядковые с первым и последним, и такая классификация позволяет полнее учесть важный рубеж, разделяющий эпохи присваивающего и производящего хозяйства. Их три, если рассматривать два средних как субэтапы одного этапа первобытной, или родовой, общины, и такая классификация хорошо отражает то обстоятельство, что социально-экономические последствия перехода от присваивающего к производящему хозяйству сказались не сразу и на первых порах позднеродовые общины мало отличались от раннеродовых.
Еще более спорной проблемой периодизации первобытной истории остается соотношение первобытной истории и истории первобытнообщинной формации. В то время как большинство советских ученых отождествляют эти понятия, некоторые подходят к вопросу иначе. Существует мнение, что эпоху праобщины, или первобытного человеческого стада, когда наряду с социальным еще продолжалось биологическое развитие самого человека, следует рассматривать как особый этап истории человечества, предшествовавший этапу вполне сформировавшегося, «готового», по определению Ф. Энгельса, общества. Тем самым эпоха праобщины выносится за рамки социально-экономических формаций вообще и первобытнообщинной формации в частности (В.П. Якимов, Ю.И. Семенов). Социобиологическая специфика этой эпохи и ее огромная временная протяженность делают такую постановку вопроса теоретически правомерной, но все же едва ли правильной. Во-первых, праобщина была хотя и формирующимся, но уже человеческим обществом, а не дочеловеческим сообществом, и поэтому его история не может быть отделена от истории первобытнообщинной социально-экономической формации. Во-вторых, приняв эту точку зрения, мы должны были бы допустить, что первобытнообщинная формация в отличие от всех других началась непосредственно со стадии своего расцвета, а это трудно обосновать теоретически.
Существует также мнение, что эпоху первобытной соседской, или протокрестьянской, общины следует рассматривать не как заключительный этап первобытнообщинной формации, а как особый внеформационный переходный период, связывающий ее с первой классовой формацией, но не принадлежащий ни к одной из них (С.П. Толстов, А.И. Неусыхин, Ю.И. Семенов). Эта точка зрения также вряд ли оправданна. Весь ход исторического процесса показывает, что элементы новой социально-экономической формации зарождаются в распаде предшествующей, а не в особые внеформационные периоды. Исключением является переходный период от капитализма к коммунизму, когда для превращения антагонистического классового общества в свою противоположность необходима целенаправленная деятельность государства диктатуры пролетариата[5]. Но эпоха превращения первобытного общества в классовое не могла быть таким исключением хотя бы уже потому, что это превращение не могло быть результатом целенаправленной деятельности государства, которое само возникло с расколом общества на классы. Поэтому правильнее считать, что превращение первобытного общества в классовое происходило в рамках не внеформационного, а такого переходного периода, в котором могут быть выделены самостоятельные этапы истории первобытнообщинной и сменившей ее формации. На заключительном этапе первобытной истории, в эпоху первобытной соседской (протокрестьянской) общины, идет процесс становления частной собственности, классов и государства. На начальном этапе классовой истории, в эпоху раннеклассовых обществ, уже возникшее государство становится мощным фактором изживания остатков первобытнообщинного строя и укрепления нового способа производства. Таким образом, конечный этап первобытной истории, хотя и составляет лишь отрезок переходного периода, совпадает с конечным этапом истории первобытнообщинной формации.
В западной науке долгое время господствовало нигилистическое отношение к теоретическому осмыслению первобытности и как следствие этого — отрицание самой возможности построения ее общей периодизации. Сейчас передовые ученые Запада, в особенности США, испытавшие прямое или косвенное влияние марксизма, сами пытаются создать такую периодизацию. Наиболее распространено различение эгалитарных[6], ранжированных[7] и стратифицированных[8] (М.Х. Фрид и др.) или эгалитарных и стратифицированных (либо иерархических) (Р.М. Адамс, Э.Р. Сэрвис и другие) обществ. Эгалитарные общества характеризуются присваивающим хозяйством и распределением только по горизонтали (т. е. между людьми одного социального статуса); ранжированные, стратифицированные и иерархические — производящим хозяйством и распределением как по горизонтали, так и по вертикали (т. е. между неравными по социальному статусу людьми). Те, кто различает ранжированные и стратифицированные общества, считают, что в первых наблюдается только социальное, а во вторых — также и имущественное неравенство. Привлекательная черта этих схем — стремление учесть особенности развития первобытной экономики, но узость их теоретической (в том числе и экономической) базы и недоучет различия между социальным и классовым расслоением делают их недостаточно убедительными.
Из специальных периодизаций первобытной истории наиболее важна археологическая, основанная на различиях в материале и технике изготовления орудий труда: это деление истории человечества натри века — каменный, бронзовый и железный. Каменный делится на древний каменный век, или палеолит[9], и новый каменный век, или неолит[10]. Между палеолитом и неолитом выделяют переходную эпоху — мезолит[11]. Палеолит делится на ранний (нижний, древний) палеолит (приблизительно 1,5–1 млн. лет назад) и поздний (верхний) палеолит (40–12 тыс. лет назад). Иногда выделяют в особый период средний палеолит (100-40 тыс. лет назад). Мезолит датируется приблизительно 12-6 тысячелетиями до н. э. Неравномерность развития культуры на разных территориях, наметившаяся в позднем палеолите, еще более усилилась в неолите. Разные племена переживали эпоху неолита в разное время. Большая часть неолитических памятников Европы и Азии датируется 8–5 тысячелетиями до н. э. Конец эпохи неолита, когда появились первые орудия из меди, называют энеолитом (раньше применялся термин «халколит», ныне оставленный)[12]. Приблизительные хронологические рамки бронзового века — конец 3 — начало 1 тысячелетия до н. э. В начале 1 тысячелетия до н. э. наступил железный век. Схемы внутренней периодизации новокаменного, бронзового и железного веков очень различаются применительно к разным материкам и регионам, а также у различных исследователей.
Хотя археологическая периодизация всецело основана на технологическом критерии и не дает представления о развитии производства в целом, ее создание явилось крупным научным достижением, на что прямо указывал К. Маркс[13]. Она позволила судить о развитии орудий труда, а тем самым в известной мере и об эволюции социальных отношений. Очень важно и то, что она открыла широкие возможности для абсолютной и относительной хронологии археологических периодов. Для абсолютной датировки используются различные методы естественных наук: изотопные калий-аргоновый и радиокарбонный (по времени распада радиоактивных элементов), геохронологический (по толщине годичных слоев ленточных глин), дендрохронологический (по толщине годичных колец деревьев) и др. В своей совокупности они сейчас позволяют, правда с большими или меньшими допусками, датировать приблизительно половину всей первобытной истории. Относительная датировка достигается путем сопоставления самих культурных слоев, или археологических типов, либо путем их сопоставления с изменениями в природной среде: геологическими ступенями, палеонтологическими (палеозоологическими и палеоботаническими) эпохами и т. п.
Особенно большое значение имеет синхронизация археологических эпох с геологическими периодами истории Земли. Времени существования человека приблизительно соответствует четвертичный период. Его делят на две эпохи: 1) предледниковую и ледниковую, называемую плейстоценом, и 2) послеледниковую, или голоцен. В течение плейстоцена значительные пространства Северной Европы, Азии и Северной Америки периодически подвергались оледенению. Обычно насчитывают четыре наступления и отступления ледника и соответственно четыре ледниковые и три межледниковые эпохи. Для обозначения эпох наступления ледника на Европу употребляют термины: гюнц, миндель, рисс, вюрм (по названию четырех альпийских рек, где было хорошо прослежено чередование межледниковых и ледниковых отложений). Первые два оледенения относятся к нижнему плейстоцену, предпоследнее межледниковье и оледенение — к среднему плейстоцену и последнее межледниковье и оледенение — к верхнему плейстоцену. В археологической периодизации плейстоцен соответствует эпохам палеолита и в значительной части, а может быть и полностью, — мезолита. Неолит относится уже к послеледниковой эпохе — голоцену.
В то же время археологическая периодизация обладает тем недостатком, что она не универсальна. Вначале, с развертыванием археологических работ за пределами Европы, выяснилась невозможность взаимной увязки выделенных на различных континентах и территориях стадий и фаз, т. е. региональных периодизаций. Затем это коснулось более крупных эпох и даже веков: было установлено, что из-за различий в природной среде однотипные по уровню развития общества могут пользоваться или не пользоваться железом, бронзой, а в отдельных случаях и камнем. Археологическая периодизация лишилась общего признания. Некоторые западные археологи начали различным образом комбинировать в своих схемах периодизации фазы геологического развития Земли и хозяйственной эволюции человечества. Другие археологи, и, прежде всего, советские, критически и даже юмористически относятся к таким эклектическим сочетаниям и продолжают совершенствовать археологические схемы, однако по большей части ограничивая их определенными региональными рамками. В целом археологическая периодизация превратилась из глобальной в совокупность региональных, но и она сохраняет немалое значение.
Еще более специальна основанная на критерии физической эволюции человека антропологическая периодизация: выделение эпох существования древнейшего, древнего и ископаемого современного человека, т. е. архантропа, палеоантропа и человека разумного. Систематизация семейства человечьих (гоминид[14]) и их подсемейства людей (гоминин), их родов и видов, а также их наименований у разных исследователей не единообразна. Особенно спорно определение периодизационного места так называемого
Специфический, как бы неявный аспект периодизации первобытной истории — распространенное на Западе ее членение на праисторию, изучаемую преимущественно археологически, и прото-, пара- или этноисторию[15], изучаемую как археологически, так и с помощью письменных источников, возникших по соседству с первобытными классовых обществ. Рациональное зерно этого подразделения становится заметным только в том случае, если подойти к нему не с формально-источниковедческой, а с содержательно-исторической точки зрения. В первобытной истории могут быть различены общества, существовавшие на Земле еще до возникновения первых цивилизаций, и общества, развивавшиеся на периферии этих и последующих цивилизаций. Они принадлежат к одной формации, так как критерием выделения формации является способ производства, а не эпоха его существования. Но они не тождественны по степени самостоятельности своего развития: как правило, первые развивались самостоятельнее, чем вторые. Поэтому они могут быть различены как общества апополитейные (АПО) и общества синполитейные (СПО)[16].
С учетом важнейших из имеющихся расхождений во взглядах в истории первобытного общества могут быть выделены, сопоставлены с традиционными звеньями археологической и антропологической периодизаций и приблизительно датированы следующие основные эпохи (см. табл.).
Эпоха праобщины, или первобытного человеческого стада, открывается появлением целеполагающей орудийной деятельности и, следовательно, возникновением древнейших людей — архантропов, образующих первые, пока еще слабо спаянные производственные коллективы.
Основным содержанием эпохи является преодоление в процессе трудовой деятельности остатков животного состояния, унаследованных от стада человекообразных обезьян и предлюдей, упрочение социальных связей, а вместе с тем и завершение биологического развития самого человека. Нижняя граница эпохи праобщины остается спорной из-за расхождений в изометрической датировке, верхняя — из-за расхождений во взглядах на социальную организацию времени среднего палеолита и палеоантропов. Еще лет двадцать назад подавляющее большинство советских ученых рассматривало это время как время первобытного человеческого стада, но новые находки показали, что уже тогда начался сдвиг в технике обработки камня, появились искусственные коллективные жилища и явные свидетельства заботы о членах коллектива, т. е. все те явления, которые раньше связывались только с наступлением верхнего палеолита и родового строя. Все это делает правомерным вывод, что верхний рубеж эпохи праобщины должен быть опущен в средний палеолит и время палеоантропов. Правомерным, но не обязательным: физический облик палеоантропов продолжал меняться, следовательно, биологическое развитие еще не было снято социальным. Вопрос поэтому пока остается открытым.
Эпоха первобытной, или родовой, общины открывается возникновением первых прочных форм социальной организации — рода и родовой общины. Именно в это время получает свое наивысшее выражение основная черта формации — последовательный коллективизм в производстве и потреблении, общая собственность и уравнительное распределение. Эти черты особенно ярко выражены на стадии раннепервобытной, или раннеродовой, общины и сохраняются, хотя уже и не господствуют безраздельно, после перехода от присваивающего хозяйства к производящему и превращения общины в позднепервобытную, или позднеродовую.
Эпоха первобытной соседской (протокрестьянской) общины во многих, хотя и не во всех, обществах открывается появлением на смену камню металла и повсюду — прогрессирующим развитием всех отраслей хозяйственной деятельности, ростом избыточного продукта, распространением грабительских войн из-за накопленных богатств. Уравнительное распределение в основном вытесняется трудовым, общая собственность общины начинает вытесняться обособленной собственностью отдельных домохозяйств, родовые связи постепенно рвутся и уступают место соседским. Появляются ранние формы эксплуатации и в соответствии с этим происходит зарождение частной собственности, прибавочного продукта, начинают складываться классы и государство. Нижняя граница эпохи первобытной соседской общины в наиболее продвинутых обществах приходится на время позднего неолита, в менее продвинутых — на время металлов. Верхняя граница — появление классовых обществ и крестьянской соседской общины — перейдена продвинутыми обществами около 5 тыс. лет назад, отставшими в своем развитии — не перейдена и сейчас.
История первобытного общества — сравнительно молодая отрасль исторической науки: она возникла лишь во второй половине прошлого века. Это, однако, не означает, что и раньше люди не пытались составить себе представление о начальной поре истории человечества. Интерес к своему прошлому возник у людей на самых ранних этапах их развития. Во всяком случае у самых отсталых народов, изучавшихся этнографами, обнаружены устные предания об их далеком прошлом, о деяниях и подвигах предков, о происхождении родов и племен (так называемые генеалогические и этногонические легенды). К глубокой древности относятся и наблюдения за образом жизни соседей, попытки разобраться в том, откуда они появились, заглянуть в их прошлое.
С появлением классового общества первобытные легенды о древнейшем состоянии людей превратились в мифы о «полузверином прошлом» или, напротив, о «золотом веке», когда люди жили без труда и забот, не знали вражды и войн и т. д. Зародыши научной истории первобытности, не оторвавшейся, правда, окончательно от мифологии, наметились у античных греков и римлян, у которых мы вообще впервые встречаем систематическое изложение исторических фактов. Цивилизованный мир для античных историков был ограничен Средиземноморьем, а за его пределами лежали огромные пространства, населенные народами, которых они именовали варварами. У многих из этих народов сохранялся первобытный строй общества.
Варварский мир был плохо известен античным авторам, путешественники редко туда проникали, и их кратковременные и поверхностные наблюдения содержали немало преувеличений и фантастики. И все же именно в античное время появились первые описания первобытных народов, были сделаны ценные наблюдения, сыгравшие впоследствии немалую роль в создании системы представлений о первобытности. Таковы, например, описания скифов, пигмеев и множества других племен и народов у Геродота (484–425 гг. до н. э.), народов Малой Азии у Ксенофонта (430–350 гг. до н. э.), народов Европы и Азии у Страбона (ок. 63 г. до н. э. — 20 г. н. э.), германцев у Цезаря (100-44 гг. до н. э.) и Тацита (ок. 55-120 гг. н. э.) и т. д. Геродот и Страбон заметили, что у некоторых варварских народов существует коллективная собственность. Геродот писал о том, что ликийцы ведут родословную по материнской линии, что женщины у них сами выбирают себе мужей, что сарматские женщины воинственны и выходят замуж только после того, как убьют врага.
Описания этих обычаев, совокупность которых позже получила название матриархата[17], и других фактов, позволяющих судить о первобытности, не привели, однако, античных историков к выводу о возможности с помощью сведений о примитивных народах выяснить доисторическое прошлое самих греков и римлян. Долгое время эти наблюдения оставались лишь регистрацией курьезов.
Все же античные философы пытались представить себе общую картину первобытности и, хотя их гипотезы носили отвлеченный характер, порой высказывали блестящие догадки. Так, великий материалист древности Демокрит (470–380 гг. до н. э.) считал, что первые люди на земле «вели жизнь грубую и звериную, выходя на пастбище и кочуя, они питались обильнейшими естественными кормами земли и случайными плодами деревьев». Он подчеркивал, что необходимость добывать себе пищу, укрываться от непогоды и диких зверей заставляла людей искать способы борьбы с природой: «Борьба за существование научила людей всему». Последователь Демокрита древнеримский философ и поэт Лукреций Кар (ок. 99–55 гг. до н. э.) в поэме «О природе вещей» нарисовал картину развития древнейшего человечества от дикого состояния к изобретению огня, одежды, жилищ и т. д. Он высмеял распространенные тогда легенды о сотворении людей богами, о «золотом веке», с которого будто бы начинается жизнь людей на земле, и утверждал, что люди делали важнейшие изобретения, подгоняемые нуждой. Он предложил деление истории на три эпохи (века) по материалу, из которого изготовлялись орудия труда: каменный, медный (бронзовый) и железный:
Этой догадкой он на девятнадцать столетий предвосхитил важнейшие положения современной археологии. Древнекитайские философы также различали каменный, бронзовый и железный века.
В средние века церковь и схоластика подавляли науку. В это время еще больше, чем в древности, распространились самые невероятные вымыслы о прошлом людей и о народах неведомых стран. Средневековые географы и хронисты всерьез принимали легенды о собакоголовых людях (киноцефалах) или о фанезийцах, закутывающихся в свои громадные уши, как в одеяла. Что же касается проблемы возникновения человечества и его первоначальной истории, то считалось, что об этом все уже сказано в библейской легенде. И все же даже в этих трудных условиях расширялись знания о земле и населяющих ее народах. Эти знания и послужили позже источником изучения первобытной истории. Арабские географы составили описания народов Восточной Европы и Азии. Замечательные данные о народах Средней Азии в XIII в. сохранились в описании путешествия китайского географа Чан-Чуня. Путешественники, отправлявшиеся на Восток для установления торговых связей (Плано Карпини, Вильгельм Рубрук, Марко Поло и др.), расширили знакомство европейцев с восточными народами. Среди этих сочинений следует отметить «Хождение за три моря» тверского купца Афанасия Никитина, совершившего продолжительное путешествие по странам Востока (1466–1472), прожившего 3 года в Индии и описавшего быт ее народов.
Настоящий переворот в накоплении этнографических знаний в Европе начинается с конца XV в., со времени великих географических открытий. В 1492 г. Христофор Колумб предпринял первое плавание к берегам Америки. В 1497 г. Васко да Гама отыскал морской путь из Европы в Индию. В 1519–1521 гг. Магеллан совершил кругосветное путешествие. Вслед за ними в заморские страны двинулся поток завоевателей, купцов и миссионеров, приносивших в Европу массу разнообразных сведений о многих отсталых народах.
Для европейцев мир сразу стал почти в десять раз больше. В новооткрытых заморских странах жили народы, сильно отличавшиеся друг от друга, а еще больше отличавшиеся от жителей Европы своим физическим обликом, одеждой (чаще же отсутствием ее), языком, религией, обычаями. Описывавшие новооткрытые страны европейцы обращали внимание на особенности общественного устройства «дикарей», на отсутствие у некоторых из них организованной власти, представлений о частной собственности. Сам Колумб, например, сообщал, что островитяне Кубы живут родовыми группами. Много ценных этнографических наблюдений было сделано христианскими миссионерами.
До конца XVIII в. продолжались открытия новых земель, все более и более расширявшие знакомство с первобытными народами. Некоторые путешественники (Лаперуз, Могюртюи, Бугенвиль и др.) оставили замечательные описания своих открытий. Знаменитые путешествия Джеймса Кука (последнее относится к 1776–1779 гг.) открыли для европейцев обитателей Океании. Этнографические наблюдения самого Кука и записи его спутников отличаются большой достоверностью и содержат описание быта и культуры островитян Таити, маори Новой Зеландии, аборигенов Австралии и др. Продвигалось этнографическое изучение Азии, особенно Индии.
С началом XVIII в. в орбиту этнографии входит обширная область Восточноевропейского и Азиатского Севера, в изучении которого важнейшую роль сыграли русские ученые. В 1715 г. был создан первый в России научный этнографический труд «Краткое описание о народе остяцком» Григория Новицкого. Это сочинение было опубликовано только в 1884 г., но уже в XVIII в. материалы Новицкого вошли в научный оборот без имени автора. В.Н. Татищев (1686–1750) в своих географических и исторических трудах использовал этнографические материалы, писал о верованиях и обрядах разных народов, ставил вопросы происхождения народов, их этнической истории. В частности, он считал, что об исторических связях и происхождении народов можно судить, прежде всего, по языковым данным, по взаимному родству языков. Ценнейший этнографический материал собрала снаряженная Российской Академией наук так называемая Великая Северная, или Первая Академическая, экспедиция (1733–1743). Участники этой экспедиции историк Г.Ф. Миллер (1705–1783) и натуралист И.Г. Гмелин (1709–1755) сообщили множество новых сведений о населении Сибири. Особый интерес представляет труд участника одного из отрядов этой экспедиции, обследовавшего Камчатку, С.П. Крашенинникова (1713–1755) «Описание земли Камчатки», в котором содержатся материалы об ительменах (камчадалах), в XVIII в. еще почти не знавших металла и живших родовым строем. Много интересных наблюдений содержит труд другого участника того же отряда — Г.В. Стеллера (1709–1746).
Вторая Академическая, или Физическая, экспедиция (1768–1774) собрала ряд ценных сведений о народах Сибири. Ее участники П.С. Паллас (1741–1811), В.Ф. Зуев (1754–1794) и другие дали подробные описания быта эвенков (тунгусов), хантов, ненцев и других народов, отметили у них некоторые стороны родовых отношений, собрали сведения по обычаям, религии, фольклору. И.И. Лепехин (1740–1802) собрал материалы по этнографии народов Поволжья, Урала и Севера европейской части России. И.Г. Георги (1729–1802), участник Физической экспедиции Академии наук, стал автором первой сводной этнографической работы, содержавшей обозрение народов России, описание их хозяйства, образа жизни, обычного права, верований. Его четырехтомное «Описание всех в Российском государстве обитающих народов» появилось в 1776–1780 гг.
Русские путешественники и исследователи внесли значительный вклад в изучение отсталых народов Нового и Новейшего Света. Участники русских кругосветных путешествий, предпринятых в 1803–1849 гг. для установления регулярных связей с русскими колониями в Америке (И.Ф. Крузенштерн и Ю.Ф. Лисянский, О.Е. Коцебу, Ф.П. Литке, А.П. Лазарев и др.), описали многие народы Океании и Западного побережья Северной Америки. Служащий Российско-Американской компании Л.Я. Загоскин, посетивший племена Юкона — эскимосов и индейцев-атапасков, посвятил их обычаям книгу «Пешеходная опись части русских владений в Америке» (1847) и собрал ценные коллекции предметов материальной культуры. Миссионер И.Е. Вениаминов (1797–1879) в своих «Записках об островах Уналашкинского отдела» (1840) и в других сочинениях детально описал обычаи алеутов и тлинкитов. Замечательный ученый-гуманист Н.Н. Миклухо-Маклай (1846-1В88) долгое время прожил среди папуасов Новой Гвинеи и собрал материалы огромной научной ценности.
Быстрое накопление в эпоху великих географических открытий и в последующие века этнографического материала, естественно, повлекло за собой возникновение различных теорий первобытного общества и его развития.
Описание народов Нового Света открыло яркую картину первобытной жизни, которая наводила на мысль о первобытном прошлом всего человечества. Одним из первых попытался доказать это, основываясь на сведениях по этнографии индейцев Америки, французский миссионер-иезуит Жозеф-Франсуа Лафито (1670–1740), длительное время непосредственно наблюдавший быт ирокезов и гуронов. Его книга «Обычаи американских дикарей в сравнении с обычаями первобытных времен» (1724) имела большое значение не только потому, что в ней много ценных данных о жизни индейцев, но и потому, что в ней применен новый, сравнительно-исторический метод изучения, сыгравший впоследствии большую роль в науке о первобытном обществе. Лафито высказал мнение, что общественный строй ирокезов и гуронов должен быть похож на общественное устройство древних народов и что обычаи дикарей дают возможность легче понять и объяснить многое содержащееся у античных авторов. Лафито, однако, ошибочно полагал, что установление им этих сходств свидетельствует не об общих законах развития народов, а об их историческом родстве, что сходство нравов американских индейцев с нравами древних греков дает возможность заключить, «что они происходят от одного ствола».
Более продуманно применил сравнительно-исторический метод Георг Форстер (1754–1794). Например, в описании своего путешествия с капитаном Куком он указывает на сходство между носителями общественной власти — вождями на о. Таити и героями гомеровской Греции. Из этого он делает вывод, что «люди при сходном уровне культуры могут быть похожи друг на друга даже в самых удаленных одна от другой частях света».
С момента зарождения сравнительно-исторического метода в нем содержалась идея о сопоставимости обычаев разных народов и об исторической правомерности их появления и развития. Следующим шагом в поступательном движении научной мысли была попытка создать общую схему всемирно-исторического развития человечества, рассматривая «дикие народы» как представителей ранней ступени этого развития. Здесь значительную роль сыграли великие мыслители XVIII в. Руссо, Дидро, Монтескье, Вольтер, Кондорсе и другие. Руссо и Дидро идеализировали первобытность, рисовали ее как золотой век, как счастливое детство человечества, создавали образ «добродетельного дикаря», обычаи которого основаны на естественных законах природы, развитие же цивилизации представлялось им как искажение этих законов. Несколько иначе смотрели на прошлое человечества другие философы-просветители, видевшие в истории непрерывный прогресс культуры и разума. Наиболее отчетливо эта концепция представлена в трудах Жана Антуана Кондорсе (1743–1794), в особенности в его «Эскизе исторической картины прогресса человеческого разума» (1794). Он считал, что прогресс происходил в виде последовательных ступеней развития хозяйства: от охоты и рыболовства к одомашнению животных, а от него к земледелию. Каждой из этих хозяйственных эпох соответствовало определенное устройство общества. Так, во «второй эпохе», когда появились «пастушеские народы», пленных стали обращать в рабов, выделились знатные семьи вождей, сложилось законодательство, укрепилось право собственности и т. д. По мнению Кондорсе, главными двигателями прогресса были человеческий разум и просвещение.
Гораздо более последовательно, исторической была попытка создать общую концепцию развития человеческой культуры, в известной мере построенную на этнографическом материале, предпринятая шотландским философом Адамом Фергюсоном (1723–1816). В своем «Опыте истории гражданского общества» (1768) он писал, что современные народы хранят в себе следы первобытного состояния. В теперешнем состоянии отсталых племен, знакомых нам по описаниям путешественников, «мы видим, как в зеркале, черты наших собственных предков» и можем поэтому судить об условиях их жизни. Фергюсон разделил историю на три периода: дикость, варварство и цивилизацию. Гранью между «дикостью» и «варварством» он считал переход от охоты и рыбной ловли к земледелию и скотоводству как преобладающим способам добывания пищи и введение частной собственности. Цивилизация характеризуется, прежде всего, окончательным установлением и законодательным закреплением частной собственности. Таким образом, Фергюсон не только признавал единство истории развития человечества, но и в основу общей ее периодизации положил материалистические признаки: формы хозяйственной деятельности и развитие форм собственности.
Сходные взгляды развивали немецкие ученые Иоганн Форстер (1729–1798) и названный выше его сын Георг, выдвинувший положение, согласно которому человечество прошло три ступени: детство, или дикое состояние, юношество, или варварское состояние, и зрелость, или культурное, благонравное состояние. Форстеры разместили все изученные ими племена и народы по ступеням намеченной ими схемы и тем самым включили отсталые племена и народы в общую цепь исторического развития.
Многие другие философы и историки XVIII в. пытались сформулировать свои выводы о первобытном обществе. Итогом развития науки в этой области к концу века было признание единообразного и прогрессивного развития человеческой культуры, о прошлом которой можно судить по народам, пребывающим в состоянии дикости или варварства. Отсталые народы не знают ни государства, ни частной собственности, следовательно, эти учреждения не являются исконными, вечными в истории человечества. Такие выводы были чрезвычайно важны для дальнейшего развития науки о первобытности.
Однако в первой половине XIX в. интерес к ней резко снизился. Это отчасти объясняется тем, что после Французской революции буржуазия стремилась к стабилизации буржуазных отношений; экономисты и историки старались обосновать извечность и незыблемость частной собственности, семьи, государства, а это вело к отказу от прежнего понимания первобытности и упадку интереса к этому отдаленному прошлому. И в самом деле, было сравнительно легко аргументировать исключение туманных сведений о первобытности из круга «подлинной» истории. Ведь в распоряжении науки не было серьезных доказательств того, что уровень культуры, на котором этнография застала отставшие народы, был характерен для предков остального человечества. Это было только более или менее вероятное предположение. Применение сравнительно-исторического метода не давало возможности установить конкретные факты и этапы первобытной истории.
Реальные факты древнейшего прошлого человечества дало развитие первобытной археологии. К XIX в. в музеях Европы были собраны большие коллекции найденных в раскопках орудий труда и предметов утвари первобытных людей. Для того чтобы они стали объектом исторического исследования, их нужно было классифицировать. Одним из первых это попытался сделать датский археолог К.Ю. Томсен (1778–1865). Он распределил собрание первобытных памятников по материалу, из которого они сделаны, на три группы: каменного века, бронзового и железного. На основании обширного археологического материала Томсен научно доказал правильность существовавшей еще со времени Лукреция Кара теории трех веков. Он не устанавливал никаких хронологических дат, а показал только последовательную смену различных стадий развития в производстве орудий. Значительно дальше Томсена пошел другой датский археолог — И.Я. Ворсо (1821–1885). Он обратил внимание на то, что погребения бронзового века отличаются друг от друга по обряду, причем вещи, положенные с покойниками, соответственно различны. Таким образом, он открыл новый способ исследования, позволяющий по обряду погребения определять относительную хронологию найденных в погребениях вещей. Ворсо подтвердил и расширил схему Томсена. Открытия датских ученых имели большое значение для археологии. Создание системы классификации дало возможность построения исторических концепций, и вскоре такая концепция появилась. Шведский ученый Свен Нильсон в 1838–1843 гг., отправляясь от технологической системы трех веков Томсена и Ворсо, пользуясь сравнительно-историческим методом и сопоставляя археологические и этнографические данные, предложил свою культурно-историческую периодизацию. Нильсон различал четыре стадии развития человечества: дикости, номадизма (кочевого скотоводства), земледелия и цивилизации.
Открытия и выводы первобытной археологии с трудом и медленно добивались признания. Особенно сильно было сопротивление в тех случаях, когда данные первобытной археологии приходили в противоречие с библейской доктриной. Кроме того, весь каменный инвентарь, накопленный археологами к началу XIX в., относился к неолиту. Орудия эпохи палеолита археологам не были известны. Огромный период в истории человечества, исчисляемый сотнями тысячелетий, оставался пока без источников. Поэтому особенно важны были открытия, сделанные французским археологом Ж. Буше де Пертом (1788–1868). Он собрал грубо оббитые каменные орудия и стал доказывать, что они и есть орудия труда первобытного человека, жившего в одно время с древним носорогом, мамонтом и т. д. Открытие Буше де Перта отодвигало происхождение человека в такую глубь тысячелетий, что совершенно опрокидывалась вся библейская хронология. Не удивительно, что клерикально настроенные ученые встретили это открытие в штыки. Однако работы нескольких известных археологов и геологов (Дж. Прествич, Д. Эванс, Ч. Лайел, Э. Лартэ и др.) подтвердили открытие Буше де Перта.
К первой половине XIX в. относятся и находки костных остатков человека вместе с остатками вымерших животных. В 1825 г. Мак-Инери сделал такие находки в пещере на юго-западе Англии, в 1833–1834 гг. Шмерлинг — в пещерах Бельгии. Эти открытия подтверждали существование ископаемого человека. А это приближало и постановку проблемы происхождения человека — антропогенеза[18].
Интерес к проблемам происхождения человека возник еще в античное время, но решались они, как и в средние века и в эпоху Возрождения, чисто умозрительно. Правда, в XVII–XVIII вв. появилось несколько сравнительно-анатомических работ, посвященных сопоставлению строения внутренних органов человекообразных обезьян и человека, однако работы эти в общем не оказали ощутимого влияния на формирование представлений об антропогенезе. Только в начале XIX в. Ж.-Б. Ламарк (1744–1829) в своих трудах (впервые в «Исследованиях об организации живых тел и, в частности, о ее возникновении, о причинах развития и прогресса в ее строении…» (1802) высказал идею о постепенном развитии организации живых существ от простейших до человека в результате усложнения их строения. Он был первым ученым, создавшим эволюционную теорию, обосновавшим исторический метод в биологии. Однако Ламарк не решился до конца сформулировать взгляды, противоречащие религиозным представлениям, и поэтому разбор проблемы происхождения человека закончил словами о ином происхождении человека, чем происхождение животных («Философия зоологии», 1809).
На твердую фактическую и теоретическую базу решение проблемы происхождения человека было поставлено после появления замечательных трудов Чарлза Дарвина (1809–1882) о закономерностях органической эволюции. В своем основном труде «Происхождение видов путем естественного отбора» (1859) Дарвин не рассматривал специально проблем человеческой эволюции, но созданная им стройная теория закономерного и прогрессивного развития органического мира в процессе приспособления к меняющимся условиям среды под влиянием естественного отбора не могла не оказать огромного воздействия на исследования в области антропологии, зарождение которой относится также к середине XIX в. В 1863 г. один из ближайших друзей и последователей Дарвина Томас Гексли (1825–1895) выпустил книгу «Место человека в природе», в которой на основании тщательного рассмотрения сравнительно-анатомических фактов под углом зрения эволюционной теории провозгласил тезис о происхождении человека от низших форм и о его ближайшем родстве с человекообразными обезьянами.
В 1871 г. вышел труд Дарвина «Происхождение человека и половой отбор». В нем Дарвин, базируясь на широчайшем использовании фактических данных сравнительной анатомии, зоогеографии, истории первобытного общества, во-первых, обосновал животное происхождение человека с гораздо большей обстоятельностью, чем это было сделано Т. Гексли, а во-вторых, показал, что современные человекообразные обезьяны представляют собой боковые ветви эволюции и что человек ведет свое происхождение от каких-то вымерших более нейтральных форм. После появления этой книги материалистическое положение о животном происхождении человека стало краеугольным камнем теории антропогенеза.
Введя в науку огромный новый материал и мастерски суммировав его для доказательства основного положения своего труда, Дарвин назвал в качестве главной движущей силы человеческой эволюции половой отбор. Но гипотеза полового отбора не могла объяснить, почему изменение человека на протяжении эволюции шло именно в таком направлении, почему столь мощные преобразования претерпели, например, мозг и рука человека. Это обстоятельство вызвало появление целого ряда критических соображений по поводу гипотезы полового отбора и многих новых гипотез, тем более, что трудовая теория антропогенеза, изложенная Фридрихом Энгельсом в статье «Роль труда в процессе превращения обезьяны в человека», оставалось тогда еще неопубликованной[19].
И в распоряжении Дарвина, и в распоряжении Энгельса почти не было ископаемых находок, по которым можно было бы судить о физическом облике предков человека. Резкое увеличение числа этих находок приходится на последние 70 лет и связано с интенсивным развертыванием геологических исследований и археологических раскопок на разных континентах. В результате этих работ были получены обширные палеоантропологические материалы, подробное изучение которых позволило восстановить этапы человеческой эволюции[20].
И все же, несмотря на успехи археологии и зарождение палеоантропологии, основным источником представлений о первобытном обществе и его развитии по-прежнему оставалась этнография. Этнография заимствовала от естественнонаучного эволюционизма идею прогрессивного развития человеческого общества вообще и первобытного общества в частности. Развивавшее эту идею в этнографии направление получило название «эволюционная школа». Ученых, принадлежавших к этой школе, объединяла идея единообразия исторического развития и однолинейности его — от простого к сложному. Многочисленные факты свидетельствовали о том, что у народов разных областей земного шара, не связанных ни общностью происхождения, ни дальнейшим общением, самостоятельно возникали сходные явления в области материальной культуры, обычаев, религии и т. п. Эволюционная школа видела объяснение этих фактов в единстве человеческой психики, которая развивалась по одному пути и вызывала поэтому у разных народов возникновение одинаковых элементов материальной и духовной культуры. Наиболее ярко психологическое направление представлено в многочисленных работах немецкого этнографа Адольфа Бастиана (1826–1905), и, прежде всего, в его трехтомном труде «Человек в истории», изданном в 1860 г. Бастиан считал, что «стихийная», или «элементарная», мысль свойственна всем народам на определенном этапе их развития и обусловливает единство культуры всех народов. Но каждый народ «развивает сам из себя определенный круг идей», возникающих позднее. Эти «народные идеи» порождают этнические различия народов. Попытка психологического объяснения истории была слабой стороной работ Бастиана, но признание единства человечества и его культуры в то время сыграло большую роль в развитии науки.
Выдающимся представителем эволюционной школы (его часто даже считают ее основателем) был английский этнограф Эдуард Тайлор (1832–1917). Основная идея Тайлора, изложенная в его «Первобытной культуре» (1871) и «Антропологии» (1881), заключается в том, что общество и его культура развиваются постепенно от низших форм к высшим, подобно тому как развивается органический мир. Ошибочно перенося законы развития природы на человеческое общество, Тайлор предполагал, что вся культура состоит из отдельных явлений, развивающихся более или менее независимо друг от друга и составляющих ряды, в которых более совершенные элементы вытесняют на основе закона борьбы за существование менее совершенные, лучшие орудия труда вытесняют грубые древние топоры, суеверия уступают место просвещению и т. д. При этом Тайлор и его последователи строили каждый эволюционный ряд независимо от другого ряда, не рассматривая их связь и взаимообусловленность. Все же и в таком виде теория Тайлора позволяла видеть в современных отсталых народах прежние ступени развития всего человечества, считать, что эти народы еще не достигли уровня культуры передовых народов, а не являются вырождающимися, пришедшими в упадок народами, как полагали в то время многие ученые. Тайлор считал, что ключи к исследованию первоначального состояния человечества находятся в руках первобытной археологии, и его бесспорной заслугой было сближение археологического и этнографического материала для обобщенных исторических построений. Он же показал значение пережитков, сохранившихся в быту и представлениях современных народов, как важного источника изучения истории первобытного общества.
Видными представителями эволюционной школы были также англичанин Джон Леббок (1834–1913), австриец Юлиус Липперт (1839–1909) и шотландец Джон Фергюсон Мак-Леннан (1827–1881).
Леббоку принадлежит одно из первых исследований, основанных на сопоставлении археологических и этнографических фактов («Доисторические времена, или первобытная эпоха человечества, представленная на основании изучения остатков древности и нравов и обычаев современных дикарей», 1865), а также разделение каменного века на две эпохи, названные им палеолитом и неолитом.
Липперт в значительной степени приблизился к материалистическому взгляду на историю культуры. Свою книгу «История культуры» (1886–1887) он начинает словами: «История культуры есть история того труда, который поднял человечество из низменного и бедственного состояния на занимаемую им теперь высоту». Он считал, что побуждения, влияющие на деятельность человека, очень разнообразны и даже противоречивы, но в конечном итоге все они сводятся к заботе о поддержании жизни.
Заслугой Мак-Леннана является то, что он в своей книге «Первобытный брак» указал на повсеместное распространение в первобытных обществах обычая заключать браки между членами разных групп и запрещать браки между членами одной группы. Это явление было названо Мак-Леннаном экзогамией[21], а обратный порядок, при котором браки заключаются внутри групп, — эндогамией[22]. Однако он ошибочно полагал, что все племена делятся на экзогамные и эндогамные и что причиной экзогамии является недостаток женщин, порожденный обычаем умерщвлять новорожденных девочек. Это был домысел ученого, не опиравшийся ни на какие серьезные факты.
Естественнонаучный эволюционизм оказал большое влияние также на развитие археологии. Убежденным эволюционистом был крупнейший французский археолог Габриель Мортилье (1821–1898). Он привлек к археологическим исследованиям методы геологии, палеозоологии и антропологии и в итоге изучения обширного материала предложил общую хронологическую классификацию палеолита, сохранившую свое значение и поныне. Развитие человеческого общества обусловлено, по Мортилье, развитием технологии. Хронологические этапы развития человека определялись им по геологическим признакам. При этом Мортилье ошибочно считал, что древнейшая история человечества и, в частности, изменение форм предметов материальной культуры развивались по законам биологии. Подобных же взглядов придерживался выдающийся шведский археолог Оскар Монтелиус (1843–1921), создатель хронологической классификации неолита, бронзового и раннего железного века Европы.
Эволюционизм с его идеей единообразного прогрессивного развития человечества позволил сделать попытку создать схему основных этапов первобытной истории, реконструировать ее общественные системы, расширить круг исследуемых проблем. Первая такая попытка принадлежит швейцарскому историку и юристу Иоганну Якобу Бахофену (1815–1887), положившему начало изучению истории семьи. В своем основном труде «Материнское право» (1861) и в других работах преимущественно на античном материале, но с привлечением археологических и этнографических данных Бахофен показал, что первобытное человечество развивалось от первоначального беспорядочного общения полов («гетеризма»[23]) к мзтеринскому («гинекократия»[24]), а затем к отцовскому праву («патернитет», или «патриархат»), Бахофен противопоставил свои идеи господствовавшей тогда патриархальной теории, согласно которой первые люди жили семьями, а главами их были мужчины. Он считал, что общественное главенство женщин в первобытную эпоху не представляет случайности или явления, свойственного истории лишь некоторых народов, а является этапом универсального для всего человечества исторического процесса. Однако основу развития семьи Бахофен неправильно видел в эволюции религиозных идей.
Важнейшая заслуга в изучении первобытного общества принадлежит уже названному выдающемуся американскому ученому Льюису Генри Моргану (1818–1881). Наиболее полное изложение его учения содержится в главном труде Моргана «Древнее общество» (1877); большое значение имели также его книги «Системы родства и свойства» (1870) и «Дома и домашняя жизнь американских туземцев» (1881). Его выводы основаны на множестве фактов, почерпнутых из этнографии, археологии и истории всех частей земного шара, но особое значение имели изучение Морганом общественных отношений у североамериканских индейцев-ирокезов и реконструкция ирокезского рода.
В основе учения Моргана также лежит принцип единства и прогрессивного развития человечества и его культуры, но в отличие от других эволюционистов Морган, хотя и не всегда последовательно, видел причины этого прогресса в материальных условиях развития общества, что и отразилось в созданной им периодизации первобытной истории. Морган не сумел полностью оторваться от идеализма (он считал, например, что происходит развитие не собственности, а «идеи собственности»), но его конечные выводы были стихийно-материалистичны. Морган показал, что основной ячейкой первобытнообщинного строя был род, развивавшийся от архаической материнской к позднейшей отцовской форме. Он установил, что экономика первобытного общества базировалась на общинной собственности и что этот принцип коллективизма определял и остальные стороны общественной жизни первобытных народов, в том числе начальные формы их семейно-брачной организации. Вслед за Бахофеном и Мак-Леннаном Морган пытался восстановить историю брака и семьи и наметил ряд этапов их развития от существовавших на заре истории ничем не ограниченных брачных отношений до моногамии современного ему общества.
Несмотря на то что отдельные предположения Моргана, в частности некоторые реконструированные им архаические формы семьи, предложенная им периодизация и т. п., с дальнейшим развитием науки устарели, его учение в целом не утратило силы и поныне.
Развитие науки подготовило появление историко-материалистической концепции первобытной истории в трудах К. Маркса и Ф. Энгельса. Основоположники марксизма не раз обращались к истории первобытного общества. В 1880 г. было начато Марксом, а после его смерти продолжено и закончено Энгельсом специальное исследование по истории первобытнообщинной формации. Это был вышедший в 1884 г. труд Энгельса «Происхождение семьи, частной собственности и государства». В основу исследования было положено «Древнее общество» Л.Г. Моргана, однако Энгельс переработал обобщенный Морганом материал, дополнил его новыми фактами и выводами и истолковал процесс первобытной истории последовательно, материалистически.
Еще ранее, в 1873–1876 гг., Энгельсом была написана другая специальная работа по первобытно-исторической тематике — «Роль труда в процессе превращения обезьяны в человека», одна из глав его незаконченного труда «Диалектика природы».
В этих работах Энгельсом были развиты основные методологические положения марксистской концепции первобытной истории как особого этапа человеческой истории с присущими ему начальным и конечным рубежами, спецификой социально-экономических отношений и определенными закономерностями развития.
Согласно этой концепции, гранью, отделяющей человека от животных, первым основным условием всей человеческой жизни является труд, который начинается с изготовления орудий. Возникнув с выделением человечества из животного мира, первобытное общество характеризуется примитивным, обусловленным неразвитостью производительных сил коллективизмом в производстве и потреблении. Производство, писал Энгельс, «было по существу коллективным, равным образом и потребление сводилось к прямому распределению продуктов внутри больших или меньших коммунистических обществ. Этот коллективный характер производства осуществлялся в самых узких рамках, но он влек за собой господство производителей над своим производственным процессом и продуктом производства»[25].
Первобытный коллективизм и покоящиеся на его основе первобытнообщинные отношения гибнут только тогда, когда благодаря прогрессу производительных сил развивается общественное разделение труда со всеми его последствиями — обменом, имущественным неравенством, эксплуатацией человека человеком и в конечном счете антагонистическими классами, занимающими различное положение в производстве и распределении. Первобытнообщинный строй «был взорван разделением труда и его последствием — расколом общества на классы»[26]. В разных природных и конкретно-исторических условиях этот процесс мог быть представлен различными локальными и временными формами, но его основные тенденции — от доклассового общества к классовому — универсальны для всего человечества. Таким образом, Энгельс не только указал на отличительную особенность первобытной истории — примитивный коллективизм, но и раскрыл на ее примере идеи исторического единства, прогрессивного развития и закономерной сменяемости общественных форм.
Тем самым были даны методологические установки и для понимания исторических взаимоотношений между передовыми и отставшими в своем развитии народами. Ведь признание того, что развитие человечества всегда определялось общими, едиными историческими закономерностями, несовместимо с противопоставлением «культурных», или «исторических», и «природных», или «неисторических», народов, из которых якобы только первые являются активным субъектом истории и, следовательно, призваны руководить вторыми.
Такова суть марксистского учения о первобытном обществе. Важно отметить, что сами основоположники марксизма метко отграничивали ее от разного рода частных решений, в особенности от некоторых тезисов, воспроизведенных Энгельсом на основе труда Моргана «Древнее общество», которые отражали определенный уровень накопления и обобщения фактических данных и не могли не измениться в ходе развития науки. Уже говорилось, что Энгельс предвидел неизбежность последующего пересмотра принятой им периодизации Моргана; отметим также, что он указывал на гипотетичность стадии промискуитета и механизмов возникновения родовой организации, речь о которых будет ниже. Более того, сам Энгельс показал пример творческого марксизма, внеся уже в четвертое издание «Происхождения семьи, частной собственности и государства» ряд существенных уточнений и дополнений. На необходимость разграничения коренных и частных вопросов истории первобытного общества указывал и В.И. Ленин.
Новое учение о первобытном обществе оказало заметное влияние на развитие взглядов многих историков и этнографов того времени, в том числе и таких крупных, как признанный глава английской этнографии Тайлор. Однако в целом марксистское учение о первобытности вызвало враждебное отношение со стороны буржуазной науки. Вступив в борьбу с марксизмом, она отвергла не только историко-материалистическое понимание первобытной истории, но и идеи единства и прогрессивного развития человечества, выдвинутые Морганом и крупнейшими представителями эволюционизма. Борьба с эволюционизмом облегчалась упрощенной прямолинейностью, схематизмом присущих ему построений. Поэтому противники марксизма всегда предпочитали видеть в нем лишь разновидность эволюционизма и «опровергать» его критикой эволюционистских конструкций, ошибок Моргана и т. п.
В 1888 г. вышла в свет книга датчанина Конрада Старке «Первобытная семья, ее возникновение и развитие». Автор поставил своей задачей опровергнуть взгляды эволюционистов на историю брака, семьи и родовой организации. Он утверждал, что основой социального устройства первобытного общества был не род, а моногамная семья, основанная на общности хозяйства и имущества. В первобытной семье счет родства и наследования велся по отцу, матриархат же — более позднее явление. Единомышленником Старке был финн Эдуард Вестермарк (1862–1939), издавший в 1891 г. на английском языке свою книгу «История человеческого брака». Он утверждал, что древнейшей формой брака была патриархальная семья. «Не было такой стадии в развитии человека, — утверждал Вестермарк, — когда бы не существовало брака, и отец всегда был, как правило, защитником и покровителем семьи. Таким образом, человеческий брак есть, видимо, наследие от нашего обезьяноподобного предка».
Немецкий социолог Эрнст Гроссе (1862–1924) механически сопоставил типы семьи с формами хозяйства и пришел к выводу, что материнский род связан лишь с хозяйством «низших земледельцев», одной из пяти форм хозяйства, установленных классификацией Гроссе. Но при всех пяти формах хозяйства господствовала одна и та же форма семьи: обособленная патриархальная семья.
Попытки выйти за пределы эволюционистских схем сказались на особом интересе, проявленном некоторыми учеными к истории хозяйства и экономических отношений. В этой связи обращают на себя внимание труды немецкого географа и зоолога Эдуарда Хана (1856–1928), подвергшего критике традиционную «трехступенную» схему хозяйственного развития человечества: «охота-скотоводство-земледелие». Хан утверждал, что древнейшей стадией человеческого хозяйства были не охота и рыболовство, а собирательство. Из собирательства развилось примитивное «мотыжное» земледелие, которое было изобретением женщин и в котором применялся преимущественно женский труд. Одновременно мужчины занялись охотой и рыболовством. Позднее произошло одомашнение скота, причем Хан ошибочно связывал его не с хозяйственными потребностями, а с религиозными мотивами. Гораздо менее научной, хотя и ставшей очень известной, была книга немецкого экономиста Карла Бюхера «Возникновение народного хозяйства» (1893). Он считал, что развитие хозяйственной жизни человечества проходило три стадии: замкнутого домашнего хозяйства, городского хозяйства и народного хозяйства, К стадии домашнего хозяйства Бюхер относил народы, живущие родовым строем, народы античного мира и раннего средневековья. Большую же часть первобытной истории он называл «дохозяйственной стадией», или эпохой «индивидуального разыскивания пищи». Совершенно необоснованная концепция «дикаря-одиночки» противоречила всем данным науки о первобытности, накопленным этнографией к концу XIX в.
В конце XIX и особенно в первой половине XX в. за рубежом возникли целые этнографические направления, или школы, создавшие ряд антиисторических построений в изучении первобытного общества. Правда, многие из них не занимались собственно историей первобытного общества, но, изучая так называемые примитивные народы и признавая, что у этих народов сохранились пережиточные черты их древнего быта, они тем самым фактически распространяли свои этнографические концепции на область первобытной истории. Надо учесть и то, что при общей антиисторической направленности этих школ многие их крупные представители внесли заметный позитивный вклад в разработку этнографических и первобытно-исторических проблем.
На первых порах едва ли не самым влиятельным антиэволюционистским направлением в буржуазной науке стал диффузионизм[27], противопоставивший понятию эволюции, исторического прогресса понятие культурной диффузии, т. е. пространственного перемещения культурных явлений.
Появлению диффузионизма предшествовало созданное немецким географом и этнографом Фридрихом Ратцелем (1844–1904) так называемое антропогеографическое учение. В то время как эволюционисты рассматривали каждое явление культуры лишь как звено в цепи эволюции, отвлеченно от конкретных условий его бытования, новым и важным в работах Ратцеля было стремление изучить явления культуры в связи с конкретными, прежде всего, географическими условиями, в которых эти явления наблюдаются. В своих трудах «Антропогеография» (1882–1891), «Народоведение» (1885–1888), «Земля и жизнь» (1901–1902) он исследовал вызванные природными условиями различия между культурами народов и формами взаимодействия между народами, такими, как переселения, завоевания, обмен, торговля и т. д. Если эволюционисты представляли себе культурные явления в некоем саморазвитии, в отрыве от создавшего их народа, то для Ратцеля было ясно, что культура создается народом и распространение ее связано с историей народов. Но вместе с тем в антропогеографии Ратцеля были утверждения, вскоре использованные реакционными учеными для выступлений против эволюционизма. Из наблюдений Ратцеля они делали вывод, что развитие общества определяется главным образом географической средой, что из-за разнообразия природных условий человечество не могло развиваться по единым законам и что сходство отдельных явлений культуры у разных народов — результат не сходного уровня развития, а всегда только заимствования их одними народами у других. Таким образом, эволюционистской теории о единстве путей развития человечества был противопоставлен тезис о множественности и даже случайности вариантов исторического развития.
Одной из диффузионистских школ была школа «культурных кругов» в Германии, непосредственным предтечей которой явился крупнейший немецкий этнограф-африканист Лео Фробениус (1873–1923). Картографируя явления культуры, он пришел к выводу, что сочетание целого ряда признаков (главным образом из области материальной культуры) в определенном географическом районе позволяет выделить отдельные культурные провинции («круги»). Однако это само по себе важное и плодотворное для этнографии и археологии открытие получило в трудах Фробениуса совершенно неправильное толкование. Он представлял себе «культуры» как особые организмы, развивающиеся самостоятельно, независимо от людей, подобно живым существам. Культура, считал он, не создается народом, а порождается природными условиями. Она может быть перенесена в иные природные условия, и тогда ее развитие пойдет по другому пути и из взаимодействия старых культур могут возникнуть новые. Эти идеи, так же как и антропогеографическое учение Ратцеля, были подхвачены основателем школы «культурных кругов» Фрицем Гребнером (1877–1934). По Гребнеру, каждый элемент культуры (предметы материального быта, обычаи, религиозные представления и т. п.) происходит из одного какого-то центра, появился лишь раз в истории, в каком-то одном месте, принадлежит к одному «культурному кругу» и вместе с ним распространяется по разным странам. Такой «культурный круг», представляющий искусственно созданное по произвольно отобранным элементам понятие, не развивается во времени, а лишь взаимодействует с другими «кругами» в географическом пространстве. Элементы одного «круга» могут распространяться путем диффузии и накладываться на элементы другого «круга». Вся история культуры — это история перемещений по земному шару нескольких «культурных кругов» и их механических соединений друг с другом («напластований»). Теория «культурных кругов» резко антиисторична: в последовательных ступенях развития Гребнер видел лишь явления, относящиеся к различным «кругам». Он считал, что никакой повторяемости, а, следовательно, и никакой закономерности в истории человечества и его культуры нет.
Теория Гребнера получила дальнейшее развитие в работах этнографов так называемой венской культурно-исторической школы. Ее создателем и многолетней главой был Вильгельм Шмидт (1868–1954), католический патер, откровенно задавшийся целью доказать изначальность религиозного мировоззрения, частной собственности и патриархальной власти. Шмидт несколько видоизменил гребнеровский метод, внеся в него элементы мнимого историзма, направленного против марксистской концепции исторического процесса. Расположив «культурные круги» по определенной, якобы исторической схеме — от «примитивных пракультур» до «высших культур» народов Старого Света, — он попытался, с одной стороны, сконструировать две параллельные независимые друг от друга линии развития — патриархальную и матриархальную, а с другой стороны, найти у «патриархальных народов» изначальное существование названных выше институтов и идей классового общества.
Теория «культурных кругов» оказала влияние и на археологию. Австрийский археолог и этнограф Освальд Менгин в своей «Всемирной истории каменного века» (1930) пытался на археологическом материале доказать, что история первобытного общества — всего лишь результат переселения (миграции) отдельных племен, принадлежавших трем разным «культурным кругам». Позднее Менгин, взгляды которого содержали элементы расизма, пришел к сотрудничеству с фашизмом. С подобными же идеями реакционного толка выступил немецкий археолог Г. Коссина (1858–1931), который занимался разработкой методики этнического определения археологических культур, но видел в них лишь выражение изначальных свойств рас и народов, а в историческом процессе — лишь распространение этих свойств путем завоеваний, миграций и заимствований. Крайний националист, пытавшийся в своих исследованиях представить культурное развитие Европы как результат германских завоеваний, Коссина был предтечей археологии фашистской Германии.
Диффузионизм оказал влияние на этнографию и археологию в Англии, хотя английские ученые-диффузионисты были менее последовательны в своих взглядах, чем германские. Видный представитель этого направления в английской этнографии Уильям Риверс (1864–1922) в изданной им в 1914 г. двухтомной «Истории меланезийского общества» пытался совместить эволюционистскую и диффузионистскую точки зрения. Признавая прогрессивное развитие человечества, Риверс в то же время считал важнейшим его стимулом контакты народов и слияние культур. Идеи диффузионизма были доведены до абсурда Г. Эллиотом-Смитом и Уильямом Джеймсом Перри, которые признавали только один мировой центр цивилизации, откуда будто бы она распространилась по всему земному шару: Египет. Выдающийся английский археолог Гордон Вир Чайлд (1892–1957) пытался совместить диффузионистские взгляды с марксизмом. Он признавал основные положения марксистского учения о первобытном обществе и в то же время преувеличивал значение переселения народов и влияние одних культур на другие.
В целом для диффузионизма как особого течения в этнографии и археологии характерны некоторые общие черты. Диффузионисты считали, что все сходное в культурах разных народов является результатом заимствований, миграций или просто диффузии элементов культуры или целых культур. Все важные открытия и изобретения, по их мнению, были сделаны только однажды и распространялись из единых центров. Преувеличивая роль заимствований и переселений в истории культуры, диффузионисты отрицали значение внутреннего развития культуры отдельных народов, что позволяло строить националистические и расистские теории, приписывающие важнейшую историческую роль одним народам и отрицающие такую роль других народов. Было бы, однако, ошибочным приписывать всем диффузионистам расистские взгляды, которые вовсе не являются прямым и обязательным выводом из диффузионизма.
В конце XIX в. почти одновременно с диффузионистским направлением появилось так называемое социологическое течение в этнографии, представленное главным образом в трудах французских ученых.
Социолог Эмиль Дюркгейм (1858–1917) считал главным содержанием исторического процесса развитие общественного сознания. Предметом социологии, по его мнению, являются «социальные факты» — общественные учреждения, установления и т. д. Истоки всех общественных институтов Дюркгейм видел в «коллективных представлениях», которые он трактовал как формы общественного сознания, превращенные социальным опытом в принудительно действующие нормы общественного поведения. «Коллективные представления» не заимствуются человеком из его непосредственного опыта, а как бы навязываются человеку общественной средой. В своей книге «Элементарные формы религиозной жизни (Тотемическая система в Австралии)», изданной в 1912 г., Дюркгейм пытался доказать, что единственным источником зарождения религиозных представлений является общественная среда. Бог есть выражение социальных сил, которым человек вынужден подчиняться, не понимая их происхождения. В этой книге Дюркгейм высказал правильный взгляд на тотемизм как на религию родового общества. Вместе с тем он преувеличивал значение религии в истории человечества и приписывал ей положительную роль. В целом социология Дюркгейма была одной из попыток опровергнуть марксизм.
Близок к «социологической» школе Дюркгейма французский философ и психолог Люсьен Леви-Брюль (1857–1939). В книге «Мыслительные функции в низших обществах» (1910) (в русском переводе «Первобытное мышление». М., 1930) и в других Леви-Брюль выступил с теорией дологического мышления, якобы характерного для первобытных людей и современных отставших в своем развитии обществ. Он утверждал, что в «низших обществах» преобладают «коллективные представления», не зависящие от опыта и не чувствительные к логическим противоречиям. В первобытном мышлении господствует «закон сопричастия». Это значит, что предмет может быть самим собой и одновременно и чем-то другим («сопричаствовать» в чем-то другом), быть здесь и в то же время в другом месте и т. д. Леви-Брюль называл первобытное мышление «мистическим», так как оно проникнуто верой в таинственные силы и в общение с ними.
Вскоре после первой мировой войны в Англии возникла функциональная школа в этнографии, основателем которой был Бронислав Малиновский (1884–1942). В отличие от культурно-исторической, эта школа рассматривала культуру не как механическое соединение различных элементов, а как единое целое, в котором каждый элемент культуры несет свою социальную функцию. Однако этот правильный тезис получил у функционалистов ложное толкование. Малиновский призывал отказаться от исторического подхода к объяснению явлений культуры, так как ее начало и конец якобы непознаваемы. Функционалисты утверждали, что нужно изучать, как действуют общественные институты, а не как они произошли.
Несколько отличаются от взглядов Малиновского идеи другого видного представителя функционализма Алфреда Реджиналда Рэдклифф-Брауна (1881–1955). Он делил этнографию на две области, каждую со своим специфическим методом: «этнологию», изучающую конкретные факты, касающиеся прошлого и настоящего отдельных народов, действующую «историческим» методом, и «социальную антропологию», исследующую общие законы развития человечества и его культуры. «Социальная антропология» пользуется индуктивным методом, аналогичным методу естественных наук. Сущность его — генерализация, изучение «социальных систем», или «социальных структур». Познание общих законов развития человеческого общества должно опираться, прежде всего, на изучение ныне наблюдаемого состояния современных отсталых народов, а не на гипотетически реконструируемую историю.
В США сложилась так называемая американская школа исторической этнологии, основанная антропологом, этнографом и лингвистом Францем Боасом (1858–1942). Боас критиковал многие ошибочные взгляды современной науки, в частности диффузионизм, был активным борцом против расизма, часто в анализе конкретных общественных явлений стоял на позициях материализма. Конечной целью науки о человеке он считал реконструкцию истории человечества. Но для этого, писал Боас, надо сначала изучить историю каждого отдельного народа, его языка, культуры, антропологического типа, а также культурного взаимодействия народов внутри картографированных географических ареалов. Основное понятие школы Боаса — «культурный ареал» — характеризуется сплошным распространением не отдельных элементов культуры, а целых серий их; вводятся также понятия «культурного центра» — области наибольшей густоты признаков и «окраинных ареалов», где сочетаются черты соседних районов. Боас признавал существование общих законов развития человечества и его культуры, но, учитывая трудность познания этих законов, призывал к величайшей осторожности при попытках их вывести. Эта справедливая в принципе точка зрения Боаса повела к увлечению краеведческим методом и к отрицанию значения теоретических обобщений, что особенно проявилось в работах его учеников. Боас призывал не переносить наших критериев моральной оценки на народы иного культурного типа. Эта идея Боаса впоследствии легла в основу целого направления в американской этнографии — так называемого релятивизма, т. е. учения об относительности всех морально-оценочных критериев и несравнимости культурных ценностей разных народов.
Теоретические взгляды Боаса и его скептицизм в отношении научных теорий его предшественников, высказанные в очень осторожной форме, в работах его последователей приобрели гипертрофированный характер и в конечном итоге вели к отрицанию единства человеческой истории. Наиболее крайняя антиисторическая точка зрения выражена в работах Александра Гольденвейзера (1880–1940), пытавшегося доказать, что общих законов и общего направления развития человечества не существует, да и само развитие, сам прогресс в его работах ставится под сомнение. Другой ученик Боаса — Роберт Лоуи (1883–1957) в своем большом труде «Примитивное общество» (1921) стремился опровергнуть важнейшие положения учения Моргана. В частности, он утверждал, что самым древним элементом общественной жизни была парная семья, что же касается последовательности других общественных форм (материнский и отцовский род, локальная и племенная организация и т. п.), то о них нельзя сказать ничего определенного и попытки установить их стадиальную последовательность безнадежны. Принципиальные установки «исторической» школы Боаса ярко проявились в трудах Пола Радина (1883–1959), доведшего до педантизма тщательность исследования отдельных культур и проявившего крайнее недоверие к общеисторическим построениям.
После второй мировой войны появились новые социолого-этнографические теории. Таково «этнопсихологическое направление» в американской этнографии, сторонники которого утверждали, что каждому народу свойственна особая «модель культуры», определяемая «структурой характера» данного народа. Эта структура якобы передается от поколения к поколению и остается неизменной, пока на нее не воздействует народ более высокого психического типа. Базисом для исследования структурализации в обществе служит понятие «основной личности», т. е. некоего среднего психологического типа, преобладающего в каждом данном обществе. По мнению этнопсихологов, вполне законно переносить данные психологического изучения личности на общества в целом: какова «основная личность», такова и культура. В мире существует великое множество «моделей культуры», остающихся неизменными на всем протяжении истории — от первобытности до сегодняшнего дня, но отличающихся от других своей «социальной ценностью». Например, глава этнопсихологической школы А. Кардинер утверждал, что, судя по постоянству отношения к богу, прослеживаемому на протяжении 5 тыс. лет, структура основной личности западного человека не изменилась. Антиисторизм и колониалистская направленность этнопсихологической школы вызвали резко отрицательную реакцию в среде ученых всего мира.
Бесславный конец этнопсихологического направления ускорил поворот известной части этнографов-теоретиков США к историзму. С 1950-х и особенно с 60-х годов в их среде наметилось новое направление, получившее название «неоэволюционизм». Неоэволюционизм в свою очередь представлен несколькими теоретическими течениями. Одно из них близко к моргановскому пониманию эволюции первобытной истории. Его признанный глава Л. Уайт (1900–1975) и его ученики Э.Р. Сэрвис и М.Д. Салинз стремятся выявить в первую очередь общие черты в историческом развитии человечества (ученики, впрочем, менее последовательно, чем учитель). В этом отношении наиболее содержательны книги Сэрвиса «Первобытная социальная организация» (1962), «Культурный эволюционизм: теория в практике» (1971), «Происхождение государства и цивилизации» (1975) и Салинза «Соплеменник» (1968), «Экономика каменного века» (1972) и др. К этому же направлению примыкают М.Х. Фрид («Эволюция политического общества», 1967, и др.) и ряд других этнографов США. Сторонники другого течения, получившего наименование многолинейного эволюционизма, или плюрализма[28], также стремятся исследовать развитие первобытного общества, но с преувеличенным вниманием к специфическим, не подчиненным общим закономерностям вариантам, обусловленным особенностями природной среды. Взгляды основоположника и главы этого течения Дж. Стюарда (1902–1972) пользуются наиболее широким признанием в этнографии США и других западных стран. Делаются попытки сочетать концепции общей и многолинейной эволюции в так называемом дифференцированном эволюционизме, учитывающем как расхождения, так и сближения линий культурного развития (Р. Карнейро). Другая часть этнографов США отмежевывается даже от неоэволюционизма и пытается подменить закономерности поступательного развития исторических эпох проблемами их структурной характеристики. В этом отношении одно из наиболее видных мест принадлежит Дж. П. Мэрдоку, попытавшемуся показать в своей основной работе «Социальная структура» (1949), что структура общества не обязательно обусловлена ступенью исторического развития. Мэрдок и его последователи пользуются количественными методами для сравнительного («кросс-культурного») изучения народов и их культур, однако материалом для сопоставлений служат не однотипные, а такие разнотипные народы, как, например, папуасы и белорусы.
Неоэволюционизм оказал свое влияние также на развитие первобытной археологии, главным образом в США и в Англии, где в 1960-х годах возникла школа так называемой новой археологии. Ее представители (Л. Бинфорд, К. Флэннери, К. Ренфру и другие) делают упор не на исследовании конкретной истории культуры, а на выявлении закономерностей культурно-исторического процесса (отсюда их другое обозначение — «процессуалисты»).
В то же время в исследованиях этнографов и археологов США, Франции и других западных стран все заметнее становится интерес к историко-материалистической трактовке первобытной истории. Проявляется он, правда, по-разному. В то время как одни ученые добросовестно стремятся осмыслить древнейшее прошлое человечества с марксистских позиций, другие пытаются ревизовать и «улучшить» наследие классиков научного коммунизма. Во всем этом сказываются особенности научного климата на современном Западе: теоретический кризис буржуазного обществоведения, рост влияния марксистско-ленинского мировоззрения, неблагоприятная идейно-политическая обстановка, в которой приходится работать прогрессивным ученым.
В значительной мере отличными от западных путями развивалась этнографическая, а тем самым и первобытно-историческая наука в России. Русская этнография в большей мере, чем западная, испытала влияние марксизма. Так, известный русский ученый Н.И. Зибер (1844–1888) в «Очерках первобытной экономической культуры» (1883) опирался на выводы Маркса и Энгельса и много сделал для популяризации их взглядов в России. В названной книге Зибер впервые поставил вопрос о характере производственных отношений, форм собственности в первобытном обществе и на огромном материале показал, что древнейшими формами ведения хозяйства были общинные, коллективные формы. Испытал на себе влияние марксизма крупный русский историк и этнограф М.М. Ковалевский (1851–1916). В своих работах о семье, роде и общине в первобытном обществе Ковалевский широко использовал славянский и кавказский материал. Он разрабатывал вопросы развития форм родового строя и доказал универсальное распространение семейной общины, что было высоко оценено Энгельсом.
Другой особенностью развития русской этнографии было то, что в нее почти не проникли описанные выше антиисторические построения, распространившиеся с начала XX в. на Западе. Большинство русских ученых[29] продолжали придерживаться эволюционистских взглядов, в то же время многие из них стремились усовершенствовать эволюционизм, преодолеть ограниченность его схем, развить концепции эволюции брака и семьи, происхождения религии, бывшие главными темами трудов этнографов-эволюционистов, и включить в круг научных интересов новые проблемы, такие, как история хозяйства, культурные связи между народами и т. д.
Эволюционистским методом пользовался в своих трудах Д.Н. Анучин (1843–1923), выдающийся ученый, очень плодотворно работавший одновременно в области географии, археологии, антропологии и этнографии и стремившийся к объединению трех последних родственных наук. Большое значение для развития науки имели труды В.Г. Богораза (Тана) (1865–1936) и В.И. Иохельсона (1855–1943), отбывавших царскую политическую ссылку в Колымском крае и там начавших изучение народов Северо-Восточной Азии и их культурно-исторических связей с народами Северо-Западной Америки.
Видными представителями эволюционизма в России была семья этнографов Харузиных. Наиболее известны работы Н.Н. Харузина (1865–1900) «Очерк истории развития жилища у финнов» (1895) и «История развития жилища у кочевых и полукочевых тюркских и монгольских народностей России» (1896), в которых эволюционистский метод был приложен к трактовке явлений материальной культуры. Примером комплексного использования данных этнографии и смежных наук является монография «Русские лопари. Очерк прошлого и современного быта» (1890). Оставаясь эволюционистом, Н.Н. Харузин в этой книге вместе с тем стремился преодолеть односторонность эволюционистского метода, учесть различные культурные взаимовлияния.
С рядом интересных исследований, посвященных вопросам религиозных верований и духовной культуры (культ огня, фетишизм, семейная обрядность), выступила В.Н. Харузина (1866–1931).
Очень заметный след в историографии первобытной истории оставил выдающийся русский этнограф Л.Я. Штернберг (1861–1927). Он изучал семейные и родовые отношения, обычное право, верования коренного населения Сахалина и Приамурья. У одной из народностей — нивхов (гиляков) Штернберг обнаружил родовой строй, пережитки группового брака, классификаторскую систему родства. Эти открытия были отмечены ф. Энгельсом. Много нового содержат работы Штернберга по эволюции верований и его обобщающая работа «Первобытная религия» (1936). Для исследований Штернберга характерно комплексное изучение данных языка и культуры.
Показательна критика односторонности эволюционизма со стороны крупного этнографа А.Н. Максимова (1872–1941). В ряде работ он доказывал, что некоторые смелые обобщения Бахофена, Мак-Леннана и других ученых, считавшихся в его время уже классиками науки, не всегда были достаточно обоснованы, и новый фактический материал требует новых обобщений. Главным предметом научных исследований Максимова были вопросы истории семьи и родовых отношений.
Ведущую роль в развитии марксистской концепции первобытной истории сыграли ученые СССР. Ими был изучен большой этнографический, антропологический и, что особенно показательно, почти отсутствовавший во времена Энгельса археологический материал, давший новую аргументацию в пользу материалистического понимания истории первобытного общества.
Работы антропологов В.В. Бунака, Г.А. Бонч-Осмоловского, Г.Ф. Дебеца, М.М. Герасимова, М.Г. Левина, М.Ф. Нестурха, Я.Я. Рогинского, М.И. Урысона, В.П. Якимова способствовали складыванию представлений об этапах становления человека, а вместе с тем и путях возникновения человеческого общества. Труды археологов П.И. Борисковского, А.Я. Брюсова, П.П. Ефименко, С.Н. Замятнина, В.М. Массона, А.П. Окладникова, Б.Б. Пиотровского, В.И. Равдоникаса, С.А. Семенова, П.Н. Третьякова, А.А. Формозова и других содержат важнейшие вещественные данные для реконструкции первобытной экономики и культуры. Исследования этнографов А.М. Золотарева, Е.Ю. Кричевского, М.О. Косвена, В.К. Никольского, Д.А. Ольдерогге, С.А. Токарева, С.П. Толстова и других помогли пониманию процессов развития рода, семьи и других институтов первобытности. Советским историкам удалось во многом уточнить и систематизировать наши знания о развитии производительных сил первобытного общества (С.А. Семенов и др.), о праобщине, или первобытном человеческом стаде (П.И. Борисковский, Ю.И. Семенов), о развитии форм родовой организации (М.О. Косвен, Л.А. Файнберг), о путях разложения первобытного общества и формирования раннеклассовых отношений (Ю.П. Аверкиева, Л.Е. Куббель, В.М. Массон, И.И. Потехин, С.А. Токарев, С.П. Толстов и др.). В самое последнее время сделаны первые шаги в изучении этнического процесса первобытности (В.Ф. Генинг, Ю.В. Бромлей, С.А. Арутюнов, Н.Н. Чебоксаров). Большую роль в исследовании духовной культуры первобытного человека сыграли работы А.П. Окладникова, А.Д. Столяра, С.А. Токарева, А.А. Формозова, Б.А. Фролова.
Советские ученые уделили большое внимание борьбе с концепциями диффузионизма, функционализма, релятивизма, неоэволюционизма и т. п. В этом отношении важную роль сыграло изучение и научное истолкование тех новых данных этнографии, которые, по мнению противников марксизма, якобы противоречили основным положениям Моргана, развитым Энгельсом. Так, изучая родовую организацию и ее начальную форму — материнский род, советские этнографы показали наличие материнско-родовых пережитков у многих народов Сибири, рассматривавшихся последователями культурно-исторической школы Шмидта и Копперса в качестве типичных представителей патриархальной пастушеской «пракультуры». Обнаружение остатков материнского рода у индоевропейских народов показало беспочвенность утверждений об исконно патриархальном строе «арийских» народов (теория «неарийского матриархата»). Все это явилось подтверждением положения об универсальности родовой организации.
Заметное, хотя и во многом противоречивое влияние на развитие советской науки о первобытном обществе оказали взгляды выдающегося языковеда и археолога Н.Я. Марра (1864–1934). Исходя из созданного им «нового учения о языке», в основе которого лежали утверждение о единстве процесса развития всех языков мира и их стадиальная классификация, Марр утверждал, что смена культур на одной и той же территории всегда отражает стадии местного (автохтонного) развития. Его последователи пошли дальше и отрицали какое-либо историческое значение переселений и заимствований. Они ошибочно полагали, что признание марксистского принципа единства исторического процесса должно вести к отказу от исследования местных этнических особенностей и что социальные изменения могут завершиться полным исчезновением старых черт культуры. Однако, несмотря на указанные ошибки в его разработке, само учение Н.Я. Марра содержало правильные идеи о единстве развития человеческой культуры, о том, что все современные народы являются наследниками исчезнувших племен и народов и что возникли они как результат сложных скрещений на длительном историческом пути.
Многочисленных последователей Марра привлекала в его идеях их антирасистская и антинационалистическая направленность. Работы Марра и его последователей сыграли положительную роль в критике устаревших концепций, в поисках новых методов исследования, но некоторые их положения, а главное — попытки монополизировать науку нанесли вред ее развитию.
В то же время в прошлом в ряде случаев имели место догматический подход к наследию Моргана и канонизация отдельных высказываний Энгельса по частным вопросам, потребовавшим дополнительной разработки в свете вновь накопленных научных фактов. Это не могло не повредить марксистской науке первобытной истории, замедлило ее развитие в нашей стране.
Следует отметить и то обстоятельство, что до недавнего времени советские этнографы, изучая развитие семейно-брачных и общинно-родовых отношений, не уделяли достаточного внимания первобытной экономике. Этот пробел стал отчасти восполняться только в последние годы (В.М. Бахта, Н.А. Бутинов, В.Р. Кабо, Ю.И. Семенов), что активизировало изучение как специфики первобытной экономики, так и социально-экономической истории первобытности в целом и привело к плодотворному обсуждению таких вопросов, как историческое и функциональное соотношение рода, общины и семьи.
После второй мировой войны к марксистской разработке истории первобытного общества присоединились ученые других социалистических стран. Особенно серьезная работа в этой области ведется в ГДР, где активно обсуждаются и исследуются проблемы антропо- и социогенеза, периодизации первобытной истории, этнографической и археологической методики первобытно-исторических реконструкций, путей и механизмов становления классов, государства и права (Г. Геберер, Г. Ульрих, И. Зельнов, В. Зельнов, Г. Грюнерт, Г. Гур и др.). В Венгрии выделяются фундаментальные исследования по вопросам палеодемографии (Я. Нимешкери). Палеоантропологическая и археологическая работа ведется в Болгарии (П. Боев), Венгрии (Л. Габори, П. Липтак), Румынии (О. Некрасова), Чехословакии (Э. Влчек, Я. Елинек), в Югославии (М. Малеш, Д. Хрейович). Во многих странах Восточной Европы ведется работа по изучению отставших в своем развитии внеевропейских народов, в которой ориенталистика смыкается с историей первобытного и раннеклассового обществ.
Как уже отмечалось, марксистское понимание истории первобытного общества распространяется и среди ученых капиталистических стран. Одни из них открыто признают себя марксистами, другие еще только приближаются к материалистическому пониманию первобытной истории, некоторые отвергают марксизм, но, объективно истолковывая факты, невольно приходят в своих работах к историко-материалистическим выводам.
Источники истории первобытного общества очень разнообразны. Все, что может свидетельствовать о прошлом человечества, все, что создал человек, все, на что он воздействовал, и все, что воздействовало на человеческую деятельность, — таков круг источников для первобытно-исторической науки.
Первобытная история является почти «бесписьменным периодом»; важнейшие для исторической науки письменные источники играют для первобытной истории, за исключением ее последнего периода, несравнимо меньшую роль, чем другие виды источников.
Большое значение имеют вещественные источники, сохранившиеся с древних времен, или, как их иначе называют, археологические памятники. Вещественные источники, т. е. орудия труда, остатки древних построек, украшения, посуда и т. п., — это остатки материальной культуры создавшего ее общества. Вещи — ценнейший исторический источник, так как все они являются продуктами своей эпохи, свойственны данной эпохе и отражают условия жизни того времени, когда они были произведены.
Советские историки первобытного общества, исходя из марксистского тезиса об определенных закономерностях развития производительных сил и производственных отношений, считают, что между материальной культурой и социально-экономической жизнью общества на любой ступени его развития существует определенная закономерная связь. Поэтому, зная условия существования общества, можно представить себе, какая материальная культура соответствовала этому обществу, и наоборот, по материальной культуре можно восстановить основные черты социально-экономического строя, а иногда и историю создавшего эту материальную культуру общества. Из всех вещей для изучения прошлого наибольшее значение имеют орудия труда. «Такую же важность, какую строение останков костей имеет для изучения организации исчезнувших животных видов, останки средств труда имеют для изучения исчезнувших общественно-экономических формаций. Экономические эпохи различаются не тем, что производится, а тем, как производится, какими средствами труда. Средства труда не только мерило развития человеческой рабочей силы, но и показатель тех общественных отношений, при которых совершается труд»[30].
Археологическими источниками являются не только вещи, но и остатки поселений и жилищ, погребений, мастерские, горные выработки и святилища, пещеры, древние системы орошения, каналы, плотины, дороги и т. д. Изучение эволюции жилища или поселения позволяет судить в какой-то мере об эволюции семьи и общественной жизни — коллективные жилища сменяются обособленными семейными жилищами, неукрепленные поселения — укрепленными и т. д. Большей частью археологические памятники обнаруживаются и изучаются в процессе раскопок.
К концу XIX в. в археологической науке сложилось понятие об археологической культуре, имеющее очень большое значение для изучения первобытной истории. «Археологической культурой» называют общность археологических памятников, относящихся к одному времени, отличающихся местными особенностями и сосредоточенных на определенной ограниченной территории. Чаще всего археологическая культура отражает обособленное существование древних племен и народностей. Представление об археологической культуре и изучение ее возникновения, распространения и исчезновения позволяют реконструировать историю племен и народностей в эпохи, предшествующие возникновению письменных источников.
Однако археологические источники в целом ряде случаев остались бы немыми и не могли бы деть ответа на многие вопросы, если бы историк первобытного общества не прибегал к сравнительно-историческому методу и не использовал бы для реконструкции прошлого наблюдения над жизнью племен и народностей, сохранивших в той или иной степени черты первобытнообщинного строя.
Одна из отраслей исторической науки — этнография, изучающая особенности культуры и быта народов земного шара, занимается исследованием этих племен и народностей, а также тех первобытных пережитков, которые сохранились в быту более развитых народов. Благодаря этнографическим источникам удалось получить более полное представление о различных ступенях общественного развития в прошлом.
Племена и народности, сохранившие в той или иной степени черты первобытнообщинного строя, и поныне живут или недавно еще жили в разных местах земного шара. Они находятся на разных ступенях и представляют различные этапы развития. Некоторые из них еще почти не знают металлов и живут в каменном веке, другие подверглись сильному влиянию классовых обществ, но все же сохранили элементы древнего уклада жизни. Можно утверждать, что основные черты хозяйства, общественного строя, материальной и духовной культуры, сравнительно недавно наблюдавшиеся у отставших в своем развитии племен, в отдаленном прошлом были свойственны всему человечеству.
Для реконструкции этого отдаленного прошлого, как уже сказано, имеет большое значение изучение пережитков, т. е. следов и остатков прошлого, сохранившихся в позднейших обществах. Такие пережитки наблюдаются особенно ярко в обрядах (свадебных, праздничных, похоронных), в одежде, украшениях, в устройстве жилища и т. п. Первобытные культы и другие проявления первобытной жизни отразились в фольклоре — в сказках, песнях, былинах, загадках, заговорах и т. д.
Особый, очень важный этнографический (и в то же время фольклористический) источник реконструкции прошлого — устные традиции аборигенов. Генеалогические и этногонические предания, являющиеся как бы устной историографией, до некоторой степени заменяют писаную историю.
Важным источником представлений о прошлом народа могут служить лингвистические данные. Все современные языки складывались по мере развития общества и сохранили в себе следы нередко очень далекого прошлого. Например, слово «стрелять» происходит от слова «стрела» т. е. восходит еще к той эпохе, когда стреляли из лука стрелами. По мере общественного развития менялись значение, смысл (семантика) слов. Во многих индоевропейских языках, в том числе и в русском, слово «скот» употреблялось в значении «имущество», «казна», «деньги», потому что в древности скот действительно заменял деньги и служил средством обмена. Древняя организация семьи отразилась, например, в том, что в древнеиндийском (санскритском) языке слово «племянник» означает также и «соперник». Изучение взаимоотношений и степени родства современных языков ведет к установлению фактов исторических связей между народами, так как языковые семьи — это группы языков, а, следовательно, как правило, и народов, связанных общностью происхождения.
Среди других лингвистических данных большое значение имеют данные ономастики, т. е. науки о наименованиях. Все ее три составные части — антропонимика (наука о именах людей), этнонимика (наука о названиях народов) и топонимика (наука о географических наименованиях) — одинаково важны для воссоздания прошлого. Они позволяют судить о характере древней природной среды, хозяйственных занятиях, племенном составе и межплеменных отношениях, религиозных верованиях и т. п.
Как уже говорилось, первобытная история-история в основном бесписьменная: само возникновение упорядоченной письменности рассматривалось Морганом, а многими рассматривается и сейчас как один из признаков перехода от первобытного общества к классовому. Но в силу неравномерности исторического развития в различных обществах цивилизация и письменность возникли в разное время. Народы, уже обладавшие письменностью, оставили многочисленные свидетельства о своих еще бесписьменных, первобытных соседях. Это упоминавшиеся выше сообщения античных авторов о варварах, средневековых путешественников — о виденных ими «экзотических» народах, европейских администраторов, миссионеров, колонистов-о племенах Америки, Африки, Австралии и т. д. Как и другие письменные источники, они делятся на нарративные (повествовательные) и актовые (официальные документы). И те, и другие, как правило, представляют большую ценность для исторической реконструкции жизни первобытных обществ, позволяя их как бы историзировать (т. е. изучать с помощью собственно исторических данных) извне. В США, где соответствующая область этнографии выделена в особую науку — этноисторию, даже существует специальное общество этноисториков и издается журнал «Этноистория».
Велико также значение антропологических источников — костных остатков первобытных людей. Чем древнее эпоха, к которой относятся эти остатки, тем они фрагментарнее и тем большее искусство требуется для того, чтобы извлечь из них полноценную информацию. Часто представление о физическом типе той или иной ископаемой формы базируется на фрагментах костей скелета, неполностью сохранившихся черепах и челюстях. Только тщательное сравнительно-анатомическое исследование дает возможность реконструировать недостающие отделы и составить представление о целом по его частям. Этому помогает тщательно разработанная в антропологии система измерений скелета.
Скелет человека используется не только для непосредственного изучения: по рельефу мест прикрепления мышц, например, можно составить представление о развитии мускулатуры древних людей; слепки внутренней полости черепной коробки, иначе называемые эндокранами, служат для восстановления размеров и наружного строения мозга. Последнее обстоятельство особенно важно по отношению к ранним эпохам развития человечества, когда мозг разрастался и прогрессивно перестраивался в связи с трудовой деятельностью. Черепа и эндокраны позволяют судить о способности древнейшего человека к мышлению и членораздельной речи, а, следовательно, и к формированию человеческого общества. В этом же плане важны представляемые антропологией данные палеодемографии. Анализ повреждений на костных остатках дает материал для суждения о частоте конфликтов, каннибализме и т. п.; в то же время такой факт, как открытие в мустьерском слое пещеры Шанидар в Ираке скелета старика, у которого задолго до смерти была ампутирована выше локтя правая рука, может быть истолкован как свидетельство в пользу складывавшихся социальных связей.
Материалы большой важности предоставляет в распоряжение антрополога и историка первобытного общества приматология — область зоологии, специально занимающаяся изучением обезьян. С одной стороны, сравнительно-анатомическое исследование строения тела высших человекообразных обезьян открывает возможность для реконструкции морфологических особенностей непосредственных предков человека, с другой — изучение высшей нервной деятельности антропоидов помогает понять процесс зарождения и формирования мышления, речи, зачатков трудовой деятельности. В последние десятилетия, когда приматологи стали активно изучать сообщества обезьян не в неволе, а в природной среде, возникла и добилась заметных успехов наука о поведении приматов, их этология.
Данные для реконструкции природной среды, в которой протекала жизнь первобытных людей, предоставляют историку такие науки, как геология, палеозоология, палеоботаника. В двух последних случаях мы судим о составе стад приручаемых или уже домашних животных и о формах культивируемых злаков. Это в то же время хотя и косвенные, но очень важные данные для реконструкции жизни самого первобытного общества. Так, недавними раскопками в той же пещере Шанидар было обнаружено погребение палеоантропа с обильными остатками цветочной пыльцы. Исследование установило, что это пыльца не обычных, а различных лекарственных цветов. А это, в свою очередь, позволило выдвинуть гипотезу, что погребенный был знахарем, что в среднем палеолите уже получила развитие народная медицина. Значение данных естественных наук как косвенного источника первобытной истории в последнее время возросло и продолжает расти.
Ни один из основных видов источников первобытной истории не отражает прошлого всесторонне. Целиком относятся к изучаемой эпохе лишь вещественные — археологические и антропологические — памятники, но возможности, открываемые их анализом для реконструкции истории первобытного общества, остаются ограниченными.
Материалы, которыми располагает антропология применительно к древнейшим эпохам, т. е. как раз там, где дорога каждая крупица информации, пока очень невелики по объему и, стало быть, далеко не всегда дают возможность решить, где правило, а где исключение. Ведь, например, допустимо предположить, что шанидарский инвалид обладал такой исключительной силой и ловкостью, что даже однорукий не уступал своим здоровым собратьям. Значительно более многочисленны и информативны археологические материалы, однако и они далеко не всегда допускают однозначное решение. Бывает, что одни и те же остатки жилищ приводят различных исследователей к диаметрально противоположным выводам относительно форм семьи у населявших их коллективов; археологически установленные факты перемещения сырья и даже некоторых орудий труда одними исследователями трактуются как доказательство наличия обмена, другими — только как результат брачных связей между коллективами. Но и помимо этого, даже при однозначном толковании, вещественные памятники не дают представления об обществе в целом. Здесь, как уже было сказано, необходима помощь этнографии.
Однако использование этнографических материалов для исторических реконструкций не так просто, как это может показаться на первый взгляд. Прежде всего, этнографам не удалось изучить ни одного отсталого племени, культура которого целиком соответствовала хотя бы позднепалеолитической. По-видимому, на самом низком уровне развития производительных сил европейцы застали аборигенов Австралии. Еще менее развиты были тасманийцы, но они были истреблены колонизаторами в первой половине XIX в., и их культура осталась мало изученной. Австралийцы ко времени колонизации вели охотничье хозяйство без применения лука и стрел, их техника во многом напоминала позднепалеолитическую, но в то же время имела ряд черт, характерных для мезолита и даже неолита. Однако дело не только в этом. Даже используя этнографические данные о племенах, материальная культура которых в основном сходна с той или иной археологической культурой, историк далеко не во всем может проводить аналогию между этими племенами и первобытными носителями сходных культур. Самые отсталые племена мира прожили тысячелетия, в течение которых их культура медленно развивалась своеобразными путями, вероятно, во многом отличными от путей классической первобытности. Одни из них еще в период, предшествовавший европейской колонизации, в какой-то мере испытали влияние более развитых племен и народностей, другие могли регрессировать, попав в неблагоприятные условия. Сам тот факт, что определенные племена отстали в своем развитии, заставляет задуматься о том, можно ли отождествлять их с первобытными племенами Ближнего Востока и Европы, где развитие совершалось наиболее быстрыми темпами, и, следовательно, не имели существенного значения способствовавшие застою географические и исторические факторы. Поэтому сложный живой организм изучаемых этнографами отсталых племен не является музейной реликвией, точно воспроизводящей прошлое человечества. Нельзя сравнительно-исторический метод рассматривать как право ученого прямо налагать живую культуру на ископаемую и делать свои выводы.
Так как археологические материалы недостаточно информативны, а этнографические — не всегда репрезентативны (представительны), в науке ведется многолетний спор о методах и процедуре реконструкции первобытной истории. Одни ученые отдают предпочтение собственно археологическим методам, другие — собственно этнографическим, большинство же считают наиболее плодотворными возможности междисциплинарного синтеза.
Воссоздание истории первобытного общества одними только археологическими методами — скорее программное требование, чем реализованная возможность некоторых теоретиков западной археологии. По мысли сторонников этого направления (так называемого контекстуализма и близкой к нему «новой археологии»), такое воссоздание возможно на основе системного, или контекстного, анализа взаимосвязанных элементов, составляющих археологические комплексы. При этом теоретически возможно реконструировать и недостающие звенья системы путем сопоставления одних субсистем с другими, проверяя массовые факты статистическими и компьютерными методами. Но на деле ученым все равно приходится обращаться к этнографическим данным как к средству моделирования воссоздаваемых социальных и идеологических структур и для проверки археологических гипотез. Одни археологи (контекетуалисты) делают это неявно и иногда даже бессознательно, другие («новые археологи») — явно и даже акцентируя значение этнографических моделей.
Нередко реконструкция первобытной истории, начиная с верхнего палеолита и появления человека современного вида, ведется одними только или преимущественно этнографическими средствами. Важнейшее из них — сравнительно-исторический метод. Он не специфичен для этнографии, так как является частнонаучным методом многих общественных наук, но применяется в этнографии и этнографических реконструкциях первобытной истории так широко, что этнографы нередко говорят о «сравнительно-этнографическом» методе. С его помощью этнографы устанавливают сходства и различия социальных общностей, а историки первобытности находят этнографические аналоги социальным общностям первобытной эпохи. В последнем случае чаще всего обращаются к той разновидности сравнительно-исторического метода, которую советский филолог В.М. Жирмунский обозначил как историко-типологическое сравнение. Применение историко-типологического сравнения в этнографических реконструкциях первобытной истории основано на понимании общественного и культурного развития как закономерного естественно-исторического процесса. «Способ производства материальной жизни обусловливает социальный, политический и духовный процессы жизни вообще»[31]. Значит, сходные способы производства определяют в принципе сходные, в общих чертах повторяющиеся у всего человечества процессы. Это позволяет не только сопоставлять между собой однотипные социально-исторические системы независимо от их пространственно-временно́го соотношения, но и объяснять повторяемость единством законов исторического развития. И вот здесь-то открывается возможность использования историко-типологических сравнений для синтеза этнографической информации о древнейшем прошлом человечества.
Какова же непосредственная методика такого использования? Общепризнанно, что ни одно отдельно взятое общество непредставительно для воссоздания какой-либо определенной стадии развития. Многие его особенности обусловлены не только стадиальной принадлежностью, но и своеобразием природной среды, условиями изоляции или, напротив, последствиями культурных контактов и т. п. Иными словами, в нем соединены как общие, типические черты переживаемой им исторической стадии, так и его особенные и даже единичные конкретно-исторические черты. Необходимо сопоставить между собой ряд обществ и, отделив таким образом типическое от конкретно-исторического, опрокинуть это типическое в первобытную историю. Чем шире ряд сопоставляемых обществ, тем обоснованнее выводы и надежнее реконструкция. И все же у этой методики пока еще есть уязвимые стороны. Как сопоставлять между собой социальные общности — в целом или в их наиболее значимых комплексах взаимосвязанных признаков? Если в целом, то не слишком ли много окажется более или менее существенных несовпадений, а если в комплексах, то какие их составляющие связаны жестко, а какие не жестко? Все это пока остается предметом споров о методике реконструкций, которая еще только разрабатывается.
Другим этнографическим (хотя также применяемым не только в этнографии) методом реконструкции первобытной истории является метод изучения пережитков. Создатель этого метода Э. Тайлор сравнивал пережиток с рудиментом в живом организме и считал его основным признаком несоответствие данному состоянию культуры. Однако уже этнографы-функционалисты справедливо обратили внимание на то, что в обществе не бывает таких остатков прошлого, которые не были бы видоизменены применительно к позднейшим условиям, не наполнились бы новым содержанием, не стали бы функциональным элементом вобравшей их системы. Спасая понятие пережитка, В. Шмидт определил его как явление, старое только по своей форме, а Дж. Мэрдок обратил внимание на то, что разные сферы культуры не всегда жестко связаны и развиваются с разной скоростью. Существование пережиточных, хотя бы только по форме, явлений можно считать установленным. Но как определить их стадиальную глубину? Как выяснить, к какому именно пласту первобытности восходят, например, известные в древней Спарте пережитки тайных союзов или еще недавно существовавшая у многих народов Кавказа обязательная передача детей на воспитание в чужие семьи — аталычество? Это можно сделать только сочетая метод пережитков со сравнительно-историческим методом, да и то без полной уверенности, так как пережиточное явление могло частично видоизмениться или же исчезнуть и возникнуть снова, да и не один раз. Поэтому для первобытно-исторических реконструкций наиболее ценны стабильные пережитки (реликты[32]), менее информативны видоизмененные (дериваты[33]) и особенно ненадежны рецидивирующие (реституты[34]). Вот почему первоочередной задачей при использовании метода пережитков является определение самого вида пережитка.
Ограниченные возможности археологии и этнографии, взятых порознь, ведут к тому, что теперь все больше историков первобытного общества стремятся овладеть методом археолого-этнографических аналогий, включая сюда обычные требования повышения вероятности выводов по аналогии. Это означает, что для суждения о первобытном прототипе А важно установить сходство у него с сопоставляемой моделью А1 в значительной совокупности важных признаков, выявляемых в первом случае археологически, а во втором — этнографически. Чем обширнее эта совокупность, тем вероятнее аналогия. Важно иметь в виду и другое основное требование повышения вероятности выводов по аналогии: выявляемый признак должен быть возможно более связан с другими признаками, возможно более детерминирован. При этих условиях аналогия может считаться доказательной, хотя и, как всякая аналогия, не бесспорной. Некоторые зарубежные исследователи, признавая правомерность археолого-этнографических сопоставлений, ограничивают их возможность лишь теми регионами, где может быть прослежена непрерывность культурного развития (так называемый метод контролируемого сравнения).
Означает ли все сказанное, что в нашем распоряжении нет надежных источников для реконструкции истории первобытного общества? Такой вывод был бы неправилен, но надо учитывать, что источниковедение этой науки обладает особой спецификой, делающей восстановление древнейшего прошлого человечества едва ли не самой сложной областью исторического познания.
Только комплексное изучение всех видов источников позволяет представить себе жизнь первобытного общества. При этом важнейшее значение имеют привлечение всей совокупности данных сравнительной этнографии и археологии, учет общих направлений и общих закономерностей всемирно-исторического процесса. Большое значение имеет упорядочивающая фактический материал марксистская теория. Все это вместе создает значительные возможности для изучения первобытной истории.
Специфика источников первобытной истории такова, что в реконструируемых на их основе исторических фактах отсутствуют не только действующие лица и отдельные события, но и многие детали хозяйственной и общественной жизни. Удается выяснить лишь важнейшие изменения в развитии производительных сил и производственных отношений, основные общественные и идеологические структуры, общую картину межплеменных сношений и связей, причем даже здесь из-за недостаточности и противоречивости фактических данных многое еще остается не до конца ясным и спорным.
Понимание закономерностей развития первобытного общества невозможно без знакомства с изменениями физического типа самого человека на протяжении человеческой эволюции, с движущими силами этих изменений, с современной теорией антропогенеза. На заре истории физический тип «становящихся», по выражению Ленина, людей во многом еще определял их возможности и поэтому выступал в качестве могущественного фактора исторического развития. Поэтому же история древнейших этапов развития трудовой деятельности и формирования социальной организации неотделима от биологической истории самого человека.
Вопрос о месте человека в природе был впервые поставлен на научную почву в середине XVIII в., когда Карл Линней включил человека в систему животного царства и, объединив человека вместе с известными тогда обезьянами, выделил в составе млекопитающих отряд приматов[35]. Обширные исследования по систематике и сравнительной анатомии обезьян, а также работы по анатомии человека, произведенные во второй половине XVIII — первой половине XIX в., позволили Томасу Гексли и Карлу Фогту сделать следующий шаг в определении систематического положения человека и указать на его ближайшее родство с человекообразными обезьянами. После появления знаменитой книги Чарлза Дарвина «Происхождение человека и половой отбор», в которой был суммирован весь запас знаний в области антропогенеза и сделана попытка применить к человеку основные положения эволюционной теории, в частности разработанное Ч. Дарвином учение о естественном и половом отборе, животное происхождение человека было доказано с полной определенностью и стало краеугольным камнем современной антропологии и материалистической философии. Многочисленные исследования конца XIX–XX в. принесли неисчислимые новые доказательства правильности учения о животном происхождении человека, наполнили его конкретным содержанием и позволили перейти к восстановлению конкретных путей эволюции человека. Особое значение в этом отношении имели находки ископаемых остатков древнейших предков человека, которые в настоящее время известны более чем из 70 местонахождений.
Общепринятой классификации приматов нет. Разные схемы различаются не только по числу выделенных видов, но и по их группировке. Нет полной договоренности и по вопросу о более крупных подразделениях отряда. Но общим моментом для всех классификаций является выделение в качестве самостоятельного семейства человекообразных, или антропоморфных, обезьян. Еще Дарвин, видя в них ближайших родственников человека, подчеркивал в то же время, что ввиду крайней специализации ни один ныне живущий представитель семейства не может рассматриваться в качестве предковой формы для человека. Современные взгляды базируются на его точке зрения.
Эволюция приматов.
Наряду с семейством антропоморфных во всех классификациях отряда приматов выделяется семейство гоминид, объединяющее современного человека и его ближайших предков. Для всех представителей этого семейства характерны большой мозг, по сложности своего строения намного превышающий мозг других приматов, выпрямленное положение тела и походка на двух конечностях, очень подвижная и способная к тонкому манипулированию кисть с сильно развитым большим пальцем, резко противопоставляющимся всем остальным. Таким образом, даже с анатомической точки зрения современный человек и его непосредственные предки характеризуются значительным своеобразием, отделяющим их от других приматов, даже человекообразных, и оправдывающим их выделение в качестве семейства. Но еще более знаменательно другое обстоятельство — то, что человек внес в геологическую историю планеты новые факторы развития — мысль и труд, факторы активного воздействия на природу и ее преобразования. По мнению ряда ученых, это явление должно быть отражено даже в терминологии. Так, известный русский геолог А.П. Павлов предлагал для четвертичного периода наименование «антропоген», а выдающийся советский натуралист-геолог, геохимик и биолог В.И. Вернадский считал даже необходимым выделить в истории Земли время существования человеческого рода в особую эру, которую он называл психозойской.
Продольные разрезы черепов приматов.
Состав семейства гоминид по-разному понимается различными исследователями. Во многих работах советских и западноевропейских специалистов выделяется в составе семейства один род — собственно человека, род
Из этого подразделения видно, что морфологические различия между современным человеком, с одной стороны, и его непосредственными предками — с другой, больше, чем между последними. Именно из этого факта исходили советские исследователи, выдвинувшие в 30-х годах положение о двух скачках в процессе антропогенеза: одном — при формировании семейства гоминид, другом — при формировании человека современного вида. Их значение в процессе антропогенеза, разумеется, неодинаково. Первый скачок совпадает с появлением отличительных человеческих особенностей в сфере морфологии и ознаменован появлением мышления и языка, формированием зачатков социальной организации и т. д., одним словом, появлением самого человека. Второй скачок отражает лишь образование «готовых» людей из людей «формирующихся» и связан со значительными, но все же гораздо меньшими по масштабу преобразованиями в области морфологии и культуры. Эту точку зрения разделяют большинство советских антропологов. Некоторые ученые считают, однако, что морфологические различия между древнейшими и древними гоминидами — питекантропами и синантропами, с одной стороны, и неандертальцами — с другой, не меньше, чем между неандертальцами и современными людьми. Соответственно количество скачков увеличивается до трех.
Суммируем сказанное. Современный человек образует собой вид
Распространяя на процесс происхождения человека действие биологических закономерностей, Дарвин придавал наибольшее значение половому отбору. Согласно его теории, своеобразие физической организации человека по сравнению с приматами заключается в наличии морфологических особенностей, образовавшихся вследствие того, что индивидуумы, обладавшие определенными особенностями, выбирались женщинами, получали преимущество в процессе размножения, оставляя наиболее многочисленное потомство, и таким образом оказывали решающее влияние на развитие человеческого рода в определенном направлении. Дарвин объяснял этим резкий половой диморфизм[36] у современного человека, почти полное отсутствие волосяного покрова на теле и т. д. Однако, не говоря уже о неясности того, почему именно те, а не иные признаки подвергались действию полового отбора, с помощью теории полового отбора трудно было объяснить изменения в таких особенностях, как объем мозга, подвижность кисти руки, пропорции тела, а ведь они-то как раз и придают человеку анатомическое своеобразие. С трудом поддается объяснению с точки зрения теории Дарвина возникновение и усовершенствование членораздельной речи. Это отчасти понимал сам Дарвин, считавший свою теорию лишь первым приближением к истине, одной из вероятных гипотез.
В последующие годы не было недостатка в теориях, пытавшихся объяснить своеобразие и выявить движущие силы человеческой эволюции. Многие ученые указывали на прямохождение и как на решающий шаг при переходе от обезьяны к человеку, оказавший определенное воздействие на преобразование человеческой морфологии и непроходимой пропастью отделивший человека от животного мира. Другие приписывали, наоборот, решающую роль руке, справедливо считая, что обладание последней открывает перед человеком огромные перспективы в переделке окружающей природы. Наконец, третья группа гипотез придавала основное значение развитию мозга. Помимо выдвижения на первый план в процессе антропогенеза различных морфологических структур делались попытки распространить на человека некоторые результаты сравнительно-морфологических исследований над животными. Так возникли такие гипотезы антропогенеза, как, например, гипотеза «помолодения», согласно которой своеобразие физического типа современного человека является следствием ускорения роста, а современный взрослый человек напоминает детеныша человекообразной обезьяны. Все эти гипотезы не учитывают полностью всех фактов, страдают односторонностью в освещении проблемы антропогенеза в целом и, что самое главное, основываются только на морфологических данных и не учитывают общественную природу человека.
Социальному фактору в происхождении человека придается решающее значение в трудовой теории антропогенеза, сформулированной Ф. Энгельсом в 1873–1876 гг. в работе «Роль труда в процессе превращения обезьяны в человека», написанной в качестве одной из глав его незаконченного труда «Диалектика природы». Тщательное изучение этой работы, дальнейшее развитие трудовой теории антропогенеза и конкретное выявление того значения, которое имеет эта теория для решения кардинальных проблем происхождения человека, являются значительной заслугой советской антропологии.
Сущность трудовой теории антропогенеза можно сформулировать одной фразой самого Ф. Энгельса: труд создал самого человека. Действительно, труд, трудовая деятельность людей, направленная на удовлетворение их потребностей, в первую очередь в пище и в защите от врагов, явились тем могущественным стимулом, который преобразовывал облик человека на протяжении четвертичного периода и создал общество. Непосредственные предки человека — антропоморфные обезьяны конца третичного периода были наподобие большинства современных приматов общественными животными. Они совместно собирали пищу и оборонялись от хищников. Но воздействие их на окружающую природу принципиально не отличалось от воздействия других млекопитающих. Весьма вероятно, что для охоты на мелких животных, выкапывания съедобных корней, сбивания с деревьев фруктов и плодов, и защиты от насекомых они пользовались случайно подобранными камнями, палками и ветвями деревьев. Предлюди, по-видимому, уже даже изготовляли орудия. Но это явление еще нельзя назвать настоящей трудовой деятельностью. Последняя началась тогда, когда возникла целеполагающая деятельность по изготовлению орудий из камня, кости и дерева, вероятно, чаще всего с помощью того же камня. К. Маркс различал употребление и создание средств труда, свойственное в зародышевой форме некоторым видам животных, и сознательное, заранее намеченное, целеполагающее изменение предмета труда[37]. Новейшие находки остатков предлюдей с простейшими каменными орудиями позволяют считать, что сознательной трудовой деятельности древнейших людей предшествовала условнорефлекторная, животнообразная орудийная деятельность их непосредственных предков. Но эта точка зрения не общепринятая. Часть ученых считает, что уже с первыми искусственными орудиями труда на Земле появился человек.
Постоянное употребление орудий открыло перед первобытным человеком возможность значительно более активного использования природных ресурсов для удовлетворения своих потребностей, в частности в огромной степени расширило его пищевую базу, а также значительно увеличило силу первобытных коллективов в борьбе с хищниками. При этом постоянные совместные поиски пищи, коллективная охота и коллективная защита от врагов, совместное производство и потребление, иными словами, совместная трудовая деятельность сплачивали первобытный коллектив, вызывали образование связей отдельных его членов в процессе производства. В конце концов, усложнение общественной жизни и производственных навыков привело к необходимости обмена производственным опытом и передачи его следующему поколению. Появилась, как писал Ф. Энгельс, потребность что-то сказать друг другу. Таким образом, возникновение языка произошло в процессе труда и есть следствие трудовой деятельности.
Теория Ф. Энгельса — единственная из всех существующих теорий антропогенеза, которая подчеркивает решающую роль общественного, социального в становлении человека, показывает, что без общества не было бы человека, объясняет происхождение мышления и речи. Ее можно назвать всеобъемлющей, потому что она удачно сводит к одному фактору все многообразие эволюционных изменений на протяжении развития семейства гоминид, не ограничивается только демонстрацией революционизирующего воздействия труда на преобразование человеческой морфологии, но связывает с развитием труда и производства происхождение и историю человеческого сознания. Однако, уделяя огромное внимание социальному фактору антропогенеза, Ф. Энгельс уделяет внимание и биологической стороне явления. Он показывает значение выработки прямохождения, прогрессивного развития руки и мозга в эволюции семейства гоминид, роль мясной пищи в изменении биохимии человеческого организма и т. д. Его теория, следовательно, является синтезом социальных и биологических закономерностей в происхождении человека.
Следует специально подчеркнуть последнее обстоятельство. Не нужно думать, что с появлением человеческого общества биологические закономерности перестали иметь какое-либо значение. Наоборот, есть основания думать, что владение орудиями труда могло даже привести к некоторому усилению действия естественного отбора на ранних этапах антропогенеза. Во всяком случае, снятие естественного отбора происходило очень медленно и постепенно, и закончилось, по-видимому, лишь с появлением человека современного вида. Об этом свидетельствуют, в частности, значительное изменение физического типа человека на протяжении нижнего палеолита при малом прогрессе в технике и культуре и постоянство типа современного человека, несмотря на грандиозные изменения в производстве и технике. По-видимому, начиная с эпохи позднего палеолита, прекратилась физическая реакция человека на изменения в производстве, сменившись более сложной зависимостью, опосредствованной в процессе производства. Иными словами, только в эпоху позднего палеолита произошла замена естественного отбора социальными закономерностями, и с этой эпохи прогресс в области производства не зависит от каких-то морфологических преобразований, а определяется только развитием производительных сил.
Итак, период раннего палеолита, охватывающий первую часть истории первобытного общества, — период действия и естественного отбора, и социально-исторических закономерностей. Роль естественного отбора на протяжении этого периода постепенно уменьшалась, роль социального момента постепенно увеличивалась, пока, в конце концов, он не завоевал ведущее положение.
В настоящее время известно большое количество сделанных в различных областях Старого Света находок ископаемых человекообразных обезьян конца третичного периода. К сожалению, большинство их плохо сохранилось, и поэтому суждение о многих находках основывается лишь на исследовании отдельных частей скелета. Все же методы исследования, разработанные палеонтологией и сравнительной морфологией, часто дают возможность по фрагментам скелета составить представление о морфологии животного в целом и даже о его образе жизни.
Наиболее близкой к человеку оказывается группа так называемых дриопитековых обезьян. Остатки дриопитеков обнаружены в позднетретичных слоях различных областей Западной Европы, Африки и Азии. Среди них выделяется несколько видов, обнаруживающих, однако, отчетливое морфологическое своеобразие, позволяющее объединять их в систематическую категорию более высокого порядка — подсемейство или семейство. Дриопитеки представляли собой приматов, по размерам в среднем напоминавших современных павианов и шимпанзе. Из характерных морфологических признаков всей группы, важных для определения ее систематического положения, следует отметить некоторое уменьшение клыков и диастемы — промежутка между резцом и клыком. Диастема, как и сильное развитие клыков, — неотъемлемая особенность строения приматов. В то же время и диастема, и сильно развитые клыки отсутствуют у человека. Таким образом, в морфологии дриопитеков можно отметить заметный сдвиг в сторону приближения к человеческому типу. Сходные формы антропоморфных приматов найдены также в позднетретичных слоях богатых палеонтологических местонахождений Западной Индии и Грузии. Так же как и для дриопитеков, для них характерны некоторые черты, указывающие на прогрессивное развитие по пути выработки человеческих особенностей.
Наибольшее значение для создания отчетливого представления о непосредственных предках семейства гоминид имеют многочисленные и хорошо сохранившиеся находки в Южной Африке, первая из которых была сделана в 1924 г. и число которых продолжает увеличиваться до настоящего времени. Сейчас в Южной и Восточной Африке открыто пять ископаемых видов антропоморфных обезьян, которые объединяются в три рода — австралопитеков, парантропов и плезиантропов — и выделяются в подсемейство или семейство австралопитековых. Часть исследователей включает эти формы в семейство гоминид. Они не отличались, по-видимому, по росту от дриопитековых обезьян, но характеризовались относительно крупным мозгом (550–600 см3) и двуногой локомоцией, т. е. передвижением на задних конечностях. Последняя особенность являлась приспособлением к жизни в открытой местности. Исследования фауны, найденной вместе с австралопитековыми обезьянами, показывают, что они вели хищнический образ жизни и охотились на мелких животных. Таким образом, изучение австралопитековых подтверждает мысль Ф. Энгельса о большой роли мясной пищи в становлении человека и указывает на то, что охота на мелких животных занимала преобладающее место еще у предков гоминид.
Вместе с австралопитековыми найдены большое количество черепов, рогов и расколотых трубчатых костей травоядных животных, а также расколотые черепа павианов. Предполагается, что австралопитеки охотились на павианов и черепа их раскалывали с помощью острых камней. Вместе с камнями в качестве орудий могли использоваться деревянные палки и палицы, а также рога и трубчатые кости крупных травоядных животных. Спорным является вопрос о знакомстве австралопитековых с огнем, на чем настаивают некоторые южноафриканские и английские специалисты.
Произведенные за последние годы определения геологического возраста австралопитековых позволили датировать их эпохой нижнего плейстоцена. Возможно, что некоторые находки относятся к началу среднего плейстоцена. Это обстоятельство вместе с некоторыми морфологическими особенностями, свидетельствующими о специализации, позволило ряду исследователей высказать предположение, что австралопитековые не были прямыми предками семейства гоминид, а представляли собой специализированную ветвь антропоморфного ствола, законсервировавшуюся в условиях относительной изоляции Африканского материка и дожившую до эпохи появления гоминид. Однако, как бы ни решался вопрос о генеалогической связи австралопитеков с гоминидами, ясно, что их изучение бросает свет на строение и образ жизни непосредственных предков человека.
Чрезвычайно важная находка была сделана в 1959 г. в раннечетвертичных слоях Олдовейских гор (Танзания). Обнаруженный там череп получившего название зинджантропа примата сохранился сравнительно хорошо, что позволяет создать о зинджантропе довольно полное представление. Он отличался некоторыми своеобразными признаками, находящими аналогии в строении гориллы, но, с другой стороны, передвигался на двух конечностях, имел большой мозг и человеческие особенности в морфологии зубной системы. Возраст зинджантропа определяется приблизительно в полтора миллиона лет. Таким образом, очевидно, что основные морфологические особенности гоминоидного ствола имеют глубокую древность. Однако проблема древности использования орудий не получила разрешения и с этой находкой. Найденная вместе с зинджантропом каменная индустрия состоит из грубо обработанных орудий неопределенной формы. Но принадлежность их зинджантропу остается весьма спорной.
Проблема наиболее ранних орудий труда и морфологического типа создавшей их формы получила разрешение с находкой костных остатков так называемого человека умелого —
Однако и эта находка не древнейшая. Особенно разительные палеоантропологические открытия принесли последние годы. С 1967 г. начала работать большая международная экспедиция в долине р. Омо в Эфиопии. К настоящему времени ею открыты костные остатки почти десяти индивидуумов. Правда, они еще не описаны настолько, чтобы о них можно было судить подробно, но авторы предварительных отчетов — авторитетные палеоантропологи безоговорочно относят новые находки к австралопитековым. Их хронологический возраст, установленный с помощью калий-аргонового метода, — от 4 до 2 млн. лет, что вдвое превышает древность презинджантропа. Исключительно важен факт обнаружения галечных орудий в тех же слоях, что и находки костей австралопитеков. Древнейшие из них происходят из слоя, датируемого 2,1 млн. лет, т. е. немного древнее, чем орудия, обнаруженные с презинджантропом.
Еще более сенсационные открытия сделаны Лики (начиная с 1965 г.) в районе оз. Рудольфа на севере Кении. Среди многочисленных остатков австралопитековых имеется фрагмент нижней челюсти, возраст которой 5–5,5 млн. лет. В тех же отложениях найдены галечные орудия, более древние (древнее на 500 000 лет), чем в долине р. Омо, — им 2,6 млн. лет. Все эти находки значительно удревняют родословную древнейшего человечества и его непосредственных предков, изготовлявших орудия предлюдей.
Представлены среди восточноафриканских находок и остатки, которые морфологически и хронологически можно отнести к следующей стадии человеческой эволюции — к стадии питекантропов. Речь идет о двух черепах, известных под шифрами Л 894-1 и КМ-ЕР 1470. Первый из них был обнаружен в 1973 г. в нижнем течении р. Омо и реставрирован из 26 фрагментов. Кости черепа довольно тонкие, зубы имеют в своем строении несколько прогрессивных признаков. То, что перед нами один из древнейших питекантропов, весьма вероятно, но доказать это из-за фрагментарности находки с достаточной определенностью невозможно.
Сохранность другого черепа, полученного в 1972 г. в слоях так называемой формации Кооби Фора на Восточном побережье оз. Рудольфа, хорошая. Объем внутренней полости черепной коробки около 800 см3, хотя речь идет о несомненно древней особи. Таким образом, по объему мозга особь 1470 близка к яванским питекантропам или даже уступает им. Но в ряде других важных признаков она заметно от них отличается. В общем это какой-то своеобразный африканский представитель группы питекантропов, но гораздо более древний, чем яванские формы. Если череп 894-1 имеет возраст приблизительно в 1,8 млн. лет, то находка 1470 на миллион лет древнее и отстоит от современности на 2,7–3 млн. лет.
Сделанный выше беглый перечень палеонтологических находок антропоморфных приматов позднетретичного и раннечетвертичного периодов наглядно иллюстрирует сложность проблемы прародины человечества. Остатки ископаемых приматов, которые могут быть сближены с гоминидами, обнаружены на разных материках Старого Света. Все они приблизительно синхронны между собой в пределах геологического времени, и поэтому палеонтологические данные не дают возможности сделать выбор территории, на которой произошло выделение человека из животного мира. Геологические, палеозоологические, палеоботанические и палеоклиматологические данные рисуют картину достаточно благоприятного для высших приматов местообитания на широких пространствах Центральной и Южной Африки, и Центральной Азии. Выбор между Евразийским и Африканским материками затрудняется еще и отсутствием выработанных предпосылок для определения области прародины человечества. Одни ученые считают, что выделение человека из животного мира произошло в условиях скалистого ландшафта каких-то предгорий, другие — что непосредственные предки семейства гоминид были жителями степей.
Исключив несостоятельные с фактической точки зрения гипотезы о возникновении человечества в Австралии и Америке, которые вообще не входили в зону расселения высших приматов, будучи отрезаны от Старого Света непроходимыми для них водными барьерами, мы в настоящее время не имеем возможности решить проблему прародины человечества с должной определенностью. Ч. Дарвин, исходя из большего морфологического сходства человека с африканскими антропоидами по сравнению с азиатскими, считал более вероятным, что прародиной человечества был Африканский материк. Находки ископаемых высших приматов в Индии, сделанные в начале нашего столетия, поколебали чашу весов и склонили ее в пользу Азиатского материка. Однако обнаружение ископаемых остатков австралопитековых обезьян, зинджантропа, презинджантропа опять обращает взгляды исследователей на Африканский материк как на колыбель человечества. Во всяком случае в настоящее время эта точка зрения является преобладающей.
После обоснования теории о животном происхождении человека многие ученые высказывали предположение о существовании первобытных обезьянолюдей и даже пытались представить себе их морфологический облик.
Эти предположения получили конкретное подтверждение в 1890–1891 гг., когда ископаемые остатки такого существа действительно были открыты в раннеплейстоценовых отложениях р. Соло на о-ве Ява. Были найдены черепная крышка и длинные кости нижних конечностей, на основании изучения которых было сделано заключение о том, что существо передвигалось в выпрямленном положении, почему и получило наименование
Будучи существом прямоходящим, питекантроп, по-видимому, отличался от современного человека менее устойчивой походкой. Но в общем различия его с современным человеком в этой особенности меньше, чем в строении черепной коробки. Можно сказать, что выработка прямохождения и освобождение передних конечностей для трудовой деятельности уже заканчивались на этой стадии, тогда как развитие мозга еще запаздывало по сравнению с ними. Это и понятно — на первых этапах развития трудовой деятельности, когда она состояла из примитивных трудовых актов, выработанное прямохождение и свободная рука, способная производить простейшие трудовые операции, были более важными и нужными приобретениями, чем развитый мозг. Мозг питекантропа имел объем в 900 см3, а череп характеризовался примитивной структурой и сохранением многих обезьяньих признаков, в частности малой высотой черепной коробки и сильно развитым надбровным валиком.
Ученые спорят о том, изготовлял ли питекантроп орудия. Прямых доказательств того, что он умел это делать, нет, так как с ним не найдено никаких остатков каменной индустрии. Однако костные остатки всех четырех особей обнаружены в переотложенном состоянии, исключающем нахождение орудий. С другой стороны, на о-ве Ява в тех же слоях и с той же фауной, что и находки питекантропа, сделаны находки архаичных каменных орудий. Есть все основания думать, что эти орудия оставлены питекантропами. Таким образом, с питекантропом мы получаем первые доказательства сознательного изготовления орудий и вступаем в область истории.
Другая замечательная находка остатков человека раннеплейстоценовой эпохи была сделана в 1954–1955 гг. в Северной Африке. К сожалению, она еще более фрагментарна, чем находки на о-ве Ява. Были обнаружены лишь нижние челюсти неполной сохранности, принадлежащие трем индивидуумам, получившим наименование
Ясно, что мы лишены возможности составить суждение о локомоции атлантропа. Косвенные данные, такие, как обнаруженные вместе с ним орудия труда, говорят о том, что он был существом прямоходящим. Найденные челюсти характеризуются примитивным строением — массивностью, полным отсутствием подбородочного выступа, крупными зубами. По аналогии с фрагментами челюстей и зубами питекантропа можно сказать, что атлантроп стоял приблизительно на том же уровне морфологического развития, что и яванская находка. К той же геологической эпохе относится нижняя челюсть, обнаруженная в 1949 г. в Южной Африке в слоях вместе с австралопитековыми обезьянами. Морфологические особенности челюсти и зубов позволяют включить ее в семейство гоминид. Подробное сравнение ее с питекантропом и атлантропом и выявление различий между ними невозможны из-за фрагментарности находки. Найденные с атлантропом каменные орудия характеризуются крупными размерами, грубостью обработки и неустойчивостью форм.
Здесь уместно рассмотреть вопрос о путях эволюции орудий труда у древнейших гоминид в целом. В настоящее время известно большое количество находок орудий раннего плейстоцена на различных материках Старого Света. Выше уже говорилось, что есть довольно значительное количество камней со следами бессистемной обработки, которые, по мнению некоторых ученых, служили орудиями древнейших гоминид. Эти камни получили название эолитов[39].
Изготовление орудий труда из гальки.
Еще в прошлом веке возник спор об эолитах. Было замечено, что кремневые сколы с острыми краями могут получаться в результате действия на камень быстротекущей воды, ударяющей камни друг о друга и о твердое дно потока. Невозможно отличить такие созданные природой эолиты от эолитов, сделанных человекообразными существами, и, следовательно, невозможно доказать, что последние делали каменные Орудия, намеренно раскалывая кремневые желваки и булыжники с целью получения режущего лезвия или острия. Однако логически следует предположить, что имеющим правильную и устойчивую форму каменным орудиям предшествовали именно такие грубые бесформенные изделия, которыми пользовались в течение нескольких сотен тысячелетий на заре человеческой истории.
Древнейшими целесообразно оформленными каменными орудиями были гальки, оббитые несколькими грубыми сколами на одном конце, и отщепы, отколотые от таких галек. Археологическая культура, представленная такими орудиями, получила название культуры оббитых галек; она относится к дошелльской эпохе. Такие орудия найдены в Европе (в Венгрии и во Франции), в Индии, Бирме, Малайзии, на о-ве Ява, в Китае, в разных областях Африканского материка, на Ближнем Востоке.
Выдающийся интерес представляет нижнепалеолитическое местонахождение Улалинка, исследованное А.П. Окладниковым в пределах современного города Горноалтайска. На основании геологических наблюдений и определений абсолютного возраста можно думать, что нижняя толща отложений, в которых обнаружены орудия, имеет возраст немногим менее 1 млн. лет. Таким образом, это одна из древнейших стоянок Азиатского материка и бесспорно древнейшая стоянка на территории Сибири. Орудия крайне архаичны по форме, что подтверждает глубокую древность стоянки, и напоминают грубые чопперы, широко известные из более южных областей Азии.
Следующая археологическая культура эпохи палеолита названа шелльской (по городу Шелль во Франции, на окраине которого были впервые обнаружены характерные для этой культуры каменные орудия), или аббевилльской (по французскому же городу Аббевилль, где были сделаны находки наиболее типичных орудий). Так называемое ручное рубило — единственная четко выраженная форма крупных орудий того времени — было универсальным по своему назначению. Шелльские орудия были изготовлены оббивной техникой. Естественному куску кремня придавалась нужная форма путем нанесения последовательных ударов другим камнем (отбойником). Рубила представляют собой большие массивные (длиной 10–20 см) орудия миндалевидной, овальной или копьевидной формы с острым рабочим концом и с пяткой на верхнем широком конце, служащей для упора ладони во время работы. Наряду с рубилами употреблялись отщепы — бесформенные осколки кремня, оббивкой края превращенные в режущее орудие.
Шелльские обсидиановые рубила из Сатани-дар. Армянская ССР.
На многих стоянках Европы выделяется вариант культуры древнего палеолита, развивающийся одновременно и параллельно с шелльской культурой, но продолжавший существовать и позже. Это клэктон, названный по местонахождению, у города Клэктонон-Си в Англии. В стоянках культуры клэктон нет ручных рубил. Клэктонская техника отличается от шелльской расщеплением кремня и изготовлением орудий из отщепов.
Все шелльские местонахождения имеют вторичное происхождение, иными словами, шелльские орудия обычно залегают в переотложенном состоянии, что очень мешает более точно определить их геологическую древность, относительный возраст отдельных находок и т. д. Затрудняет это и выявление местных различий. Все же некоторые наблюдения дают возможность сделать вывод о своеобразии развития каменной индустрии в эпоху раннего плейстоцена на разных материках. Так, в Европе, по-видимому, можно отметить значительное преобладание ручных рубил, тогда как в Юго-Восточной Азии ручные рубила вообще изготовлялись в меньшем количестве. Своеобразными чертами отличается и древнейшая нижнепалеолитическая индустрия Южной Африки. Таким образом, человеческое общество, начиная с самых ранних этапов своего развития, использовало разные пути в достижении технического прогресса.
Человек шелльского времени жил небольшими группами и бродил по берегам рек, озер и в глубине субтропического леса. Основными источниками существования, вероятно, были охота на животных и собирание дикорастущих съедобных растений, а также насекомых и ящериц.
Важнейшие для понимания эволюции морфологического типа древнейших гоминид открытия были сделаны, начиная с 1927 г., в Северном Китае, недалеко от Пекина в пещере Чжоукоудянь. Раскопки обнаруженного там лагеря древнейших охотников доставили огромный археологический материал и костные остатки более чем 40 индивидуумов — мужчин, женщин и детей. Как по развитию культуры, так и по своему морфологическому облику эти люди оказались несколько более продвинувшимися на пути приближения к современному человеку, чем питекантропы. Они относятся к более поздней эпохе, чем питекантропы, — к среднему плейстоцену — и были выделены в самостоятельный род и вид
Череп синантропа (слева) в сравнении с реконструкцией черепа питекантропа яванского (справа).
Синантроп, как и питекантроп, был существом среднего роста и плотного телосложения. Объем мозга превышал объем мозга питекантропа и колебался у разных индивидуумов от 900 до 1200 см3, составляя в среднем 1050 см3. Тем не менее, в строении черепа еще наблюдалось много примитивных признаков, сближающих синантропа с человекообразными обезьянами: малая высота черепной коробки, резко выраженный надбровный валик, отсутствие подбородочного выступа, величина и строение зубов. На внутренней полости черепной коробки синантропа отмечено вздутие в задней части височной доли и в пограничной височно-теменно-затылочной области. Разрастание этих областей дает возможность судить о строении мозга и может быть истолковано как свидетельство в пользу наличия у синантропа членораздельной речи.
Косвенным аргументом в защиту этого заключения может служить сравнительно высокий уровень трудовой деятельности синантропов. Орудия разнообразны, хотя и не имеют устойчивой формы, как, скажем, однотипный инвентарь шелльских местонахождений. Рубил мало, и они также не отличаются типологическим единообразием. Синантроп уже убивал таких крупных животных, как олени, газели, дикие лошади и даже носороги. Он имел постоянные места обитания в пещерах. Раскопки доставили бесспорное доказательство широкого использования синантропом огня — слой золы в пещере достигает нескольких метров.
Синантропы. Реконструкция Р. Каррингтона.
Огонь сыграл огромную роль в жизни первобытного человека. Использование его означало овладение чрезвычайно мощной силой природы, во много раз расширявшей человеческие возможности. Огонь давал тепло, использовался для приготовления пищи, многие виды которой после такой обработки значительно лучше усваивались организмом, широко применялся при загонной охоте, для отпугивания хищников, для обжигания рабочих частей деревянных орудий и т. п. Разумеется, первобытный человек научился добывать огонь не сразу. Скорее всего его сначала подбирали на лесных пожарищах, приносили в пещеру и там постоянно поддерживали. Во время длительных перекочевок тлеющие головни переносили с места на место, подобно тому как это и сейчас делают некоторые отставшие в своем развитии племена. Искусственное добывание огня, вероятно, было связано с простейшими операциями по выделке орудий. При оббивании одного камня другим, например, кремня и пирита, летели искры, от которых могли воспламениться сухой мох, трава или листья. При изготовлении деревянных орудий дерево могло самовозгораться от трения. Именно эти способы добывания огня — высекание и трение — широко распространены в наиболее отсталых известных этнографии обществах.
Следующий за шелльским этапом в развитии каменной индустрии нижнего палеолита получил название ашельского, по месту первой находки во Франции (Сент-Ашель, предместье города Амьена). Большинство находок так же, как и в шелльское время, происходит из переотложенных слоев. Но от ашельского периода сохранились и пещеры, не затронутые тектоникой земной коры. В общем ашельский период в истории каменной техники может быть отнесен к среднему плейстоцену и, следовательно, синхронизирован со временем существования синантропа, но, по-видимому, доживает и до позднего плейстоцена. Во всяком случае, поздняя ашельская индустрия в нескольких случаях обнаружена вместе с костными остатками человека неандертальского типа. Таким образом, ашельский этап охватывает обширный период времени, не уступающий, по всей вероятности длительности шелльского этапа[40], что свидетельствует о медленном темпе изменений в уровне трудовой деятельности и застойности традиционных способов в обработке камня на ранних этапах истории первобытного общества. Об этом свидетельствует и то обстоятельство, что типологически ашельский инвентарь не очень значительно отличается от шелльского. Орудия стали меньше, изящнее, но по-прежнему господствующей формой осталось ручное рубило, получившее более правильную геометрическую форму. Ашельская эпоха характеризуется не только изменением форм орудий, но и усовершенствованием способа обработки. После грубой оббивки, на которой заканчивается процесс изготовления шелльских рубил, камень подвергался многочисленным мелким, легким и частым ударам, сглаживающим поверхность рабочей части орудия. Лезвие ашельских рубил было поэтому прямым и острым. Улучшаются формы орудий, полученных от отщепов: остроконечники, скребла и так называемые сверла.
Шелльские и ашельские орудия из Северной Франции.
Сказанное справедливо лишь по отношению к Европе. Выше говорилось, что синантропы мало использовали орудия, имеющие форму ручных рубил; последних в их инвентаре почти нет. В Африке преимущественное изготовление ручных рубил в эту эпоху ограничивалось лишь северными областями. В южных районах преобладали своеобразные формы каменных орудий, отличавшиеся как от европейских, так и от азиатских. К позднему этапу ашельской культуры относятся орудия типа леваллуа (названы по находкам в Леваллуа-Перре под Парижем). Это главным образом крупные кремневые пластины, изготовленные путем скалывания с предварительно подготовленного тщательной обработкой ядрища. Итак, локальные различия в обработке камня продолжают существовать и в ашельскую эпоху, а может быть, даже и усиливаются по сравнению с шелльским этапом.
Ручное рубило и другие орудия ашельской эпохи применялись для разных целей: выкапывания съедобных кореньев, разделки туш убитых зверей и т. п. Но ими нельзя было убить крупного зверя; держа такое орудие в руке, нельзя было даже приблизиться к зверю. Охота, за редкими исключениями, была загонной. Однако есть основание полагать, что уже в ашельское время употреблялись деревянные копья, или рогатины. Пока найдено только три таких копья на ашельских памятниках, но дерево в земле очень редко сохраняется на протяжении сотен тысяч лет. Вероятно, деревянные орудия использовались человеком с самого начала его трудовой деятельности, но они до нас не дошли. Интересно отметить, что пигмеи Камеруна в охоте на слонов используют копья, подобные найденным на ашельских памятниках. Долгое время считали, что единственным убежищем человека в эпоху нижнего палеолита были пещеры. Недавно на раннеашельском поселении Терра Амата (близ Ниццы) были найдены остатки овальных хижин от 8 до 15 м длиной и от 4 до 6 м шириной. Хижины были сделаны из ветвей, опиравшихся на центральный столб. Очаги, находившиеся в центре жилищ, были выстланы тонкими плитками камня и защищены маленькой стенкой от ветров, обычно дующих здесь с северо-востока.
С ранними периодами ашельского этапа, по-видимому, может быть синхронизирована нижняя челюсть, найденная в 1907 г. в Германии близ Гейдельберга. Большие размеры и массивность челюсти говорят о том, что она принадлежала очень сильному субъекту. Зубы очень крупные, но имеют много человеческих признаков. Сочетание прогрессивных и примитивных признаков позволяет говорить о том, что по уровню своего морфологического развития гейдельбергский человек, по-видимому, занимал место где-то поблизости с синантропом. Каких-либо археологических находок, которые могли бы восполнить фрагментарность костных остатков и помочь в решении вопроса об уровне сопровождающей их культуры, сделано не было.
Очень древнюю датировку имеют, вероятно, еще две находки. Одна из них была сделана в 1965 г. на стоянке Вертешселлеш в Венгрии. Это затылочная кость взрослого индивидуума, абсолютная дата которой приближается к 3,5 млн, лет назад. Некоторые исследователи оценивают морфологические особенности кости как очень примитивные и предполагают, что она оставлена питекантропом. При незначительности сохранившегося фрагмента трудно решить вопрос определенно, но восстановленный по затылочной кости объем мозга превышает 1400 см3, что ближе к неандертальским величинам. Возможно, кость принадлежала очень древнему неандертальцу или какой-то переходной форме от питекантропов и синантропов к неандертальцам.
Вторая находка сделана в 1972–1975 гг. на стоянке Бильцингслебен в Тюрингии, на территории ГДР. Ее абсолютный возраст также 3–3,5 млн. лет назад. Найденные с ней орудия и фауна также свидетельствуют о ее раннем возрасте. Обнаружены были фрагменты лобной и затылочной костей. Надглазничный рельеф характеризуется исключительной мощностью, и поэтому можно думать, что мы имеем в данном случае дело с исключительно ранним типом гоминид, возможно, с европейским питекантропом.
Обезьяноподобные люди — питекантроп, синантроп, атлантроп, гейдельбергский человек и другие — жили в теплых климатических условиях в окружении теплолюбивых животных и не расселялись далеко за пределы области своего первоначального появления; судя по ископаемым находкам, заселены были большая часть Африки, юг Европы и юг Азии.
Перечисленными факторами исчерпываются наши знания о морфологическом типе древнейших представителей человечества. Темп их развития не был равномерным, а нарастание прогрессивных качеств, приближавших их к уровню современных людей, не происходило в строгой последовательности. В ходе эволюции семейства гоминид наблюдались отклонения от этого пути и даже движение вспять. Это обстоятельство следует постоянно учитывать при изучении истории первобытного общества.
К концу среднего и к верхнему плейстоцену, исключая его последний этап, относятся формы, занимающие промежуточное положение между только что описанными и человеком современного вида. Они характеризуются большим морфологическим разнообразием и потому неоднократно описывались даже в качестве разных видов. Но более тщательное их изучение показало, что все они относятся к одному виду
Эта находка была сделана в 1856 г. и, как и находка питекантропа, вызвала много сомнений. Опять высказывались соображения о том, что череп принадлежал патологическому индивидууму. Но появившееся в 1865 г. описание открытого в 1848 г. и аналогичного по типу черепа в районе Гибралтара заглушило голоса скептиков, показав, что в руках ученых находятся костные остатки не патологических, а нормальных индивидуумов, поскольку трудно было ожидать двукратного случайного повторения патологии. Позднее скелетные остатки взрослых неандертальцев и неандертальских детей были обнаружены в Англии, Бельгии, Германии, во Франции, в Испании, Италии, Швейцарии, Югославии, Чехословакии, Венгрии, в Крыму, в разных областях Африканского материка, в Средней Азии, Палестине, Иране, Ираке, Китае, на о-ве Ява. Открытия в этой области продолжаются до сих пор, и каждый год приносит новые находки. Большей частью это скелеты, обнаруженные в культурном слое пещерных и редко открытых стоянок, но в ряде случаев они найдены случайно, без сопровождающего археологического инвентаря при геологических и иных земляных работах.
Морфологический тип неандертальцев известен много лучше, чем физические особенности древнейших гоминид. Изучение костяка показывает, что неандертальцы были людьми среднего роста и чрезвычайно сильного сложения, при котором все широтные размеры, по-видимому, превышали аналогичные размеры современного человека. Значительный рельеф на костях в местах прикрепления мышц говорит о сильном развитии мускулатуры. Судя по тому, что неандерталец охотился на очень ловких и быстрых животных, сила у него соединялась с подвижностью. Но последнее качество, видимо, не распространялось на все органы. Так, пропорции кисти отличались от современных, сама кисть была грубее и массивнее, подвижность ее и способность к тонким движениям были, вероятно, ограничены. В частности, ограничено, по-видимому, было у некоторых форм противопоставление большого пальца всем остальным.
Кисть руки неандертальца из Киик-Кобы (реконструкция) и рентгенограмма кисти современного человека руки.
Развитие мозга приближало неандертальцев к современным людям. Его объем колебался у разных форм от 1200 см3 до 1600 см3. Таким образом, у некоторых неандертальских форм объем мозга был больше, чем в среднем у современного человека. Но структура мозга еще продолжала оставаться примитивной. В частности, слабо были развиты лобные доли, в которых сосредоточены ассоциативные центры, важные для функции мышления, а также центры торможения. Иными словами, способность к логическому мышлению была у неандертальца ограничена по сравнению с современным человеком, а поведение его характеризовалось резкой возбудимостью, часто приводившей, по-видимому, к кровавым столкновениям в неандертальском коллективе. В строении черепа у неандертальских форм также было много обезьяньих признаков. Черепная коробка отличалась слабым развитием в высоту, надбровный валик достигал в некоторых случаях огромных размеров, превосходя аналогичное образование даже на черепах древнейших гоминид, подбородочный выступ отсутствовал или был выражен очень слабо.
Представление о локальных вариациях неандертальского типа опирается на изучение многих находок и, по-видимому, отражает реальную действительность. Прежде всего, следует сказать о своеобразии европейских форм, с одной стороны, и африканских, и азиатских — с другой. Последние отличаются некоторыми специфическими морфологическими признаками, а также меньшим объемом мозга и большей примитивностью строения черепной коробки. Можно было бы думать, что здесь мы сталкиваемся не с локальными, а со стадиальными различиями, и что примитивность африканских и азиатских неандертальцев объясняется их большей древностью по сравнению с европейскими. На самом деле их геологический возраст, по-видимому, даже моложе, чем европейских находок. Таким образом, речь, очевидно, должна идти о каких-то специфических путях развития южных форм неандертальского типа по сравнению с северными.
Особое место занимают палестинские находки. В пещере Мугарэт эс-Схул, что по-арабски означает «козья пещера», в 1931–1932 гг. было обнаружено несколько скелетов своеобразного морфологического типа. Они были найдены с характерным и для других неандертальских находок археологическим инвентарем. Геологические данные также свидетельствовали о геологической одновременности палестинских находок с находками европейских неандертальцев. Однако от последних они отличались более развитыми лобными долями мозга, более высоким черепом, меньшей выраженностью надбровного валика, приближающегося по своему строению к надбровным дугам современного человека, более развитым подбородочным выступом, одним словом — заметным приближением к типу современного человека по всему комплексу признаков. Было высказано даже предположение, что такая комбинация признаков образовалась в результате смешения неандертальского человека с современным. Однако этому противоречат и морфологические, и археологические данные. С большей вероятностью можно утверждать, что в данном случае мы сталкиваемся с началом процесса внутренней перестройки характерного для неандертальца морфологического типа в тип человека современного вида.
Неандертальский тип не оставался постоянным и претерпевал значительную эволюцию. Так, по мнению многих антропологов, среди европейских находок выделяются две группы — более раннего и более позднего времени. Ранняя группа характеризовалась более прогрессивным строением мозга и связанным с этим более высоким сводом, менее развитым надбровным валиком и вообще прогрессивностью морфологического типа, в какой-то мере приближавшегося к типу современного человека. По степени концентрации типично человеческих признаков она сближалась с палестинскими неандертальцами, хотя и уступала им в этом отношении. Поздняя группа, наоборот, выделяется примитивностью строения и по многим признакам напоминает гоминид раннего и среднего плейстоцена. В антропологической литературе эти группы чаще всего фигурируют под именем неандертальцев группы Эрингсдорф и группы Шапелль (по названию мест наиболее типичных находок). Различия между ними, по-видимому, отражают разные пути их эволюционного развития. По мнению некоторых антропологов, группа Эрингсдорф являлась, очевидно, прогрессивно развивающейся ветвью, либо давшей начало человеку современного типа, либо принявшей активное участие в его формировании. Группа Шапелль задержалась в своем развитии в условиях сурового ледникового климата Западной Европы в конце среднего и начале верхнего плейстоцена, а может быть, даже испытала регрессивное развитие, приспособляясь к ним. Иными словами, она эволюционировала в направлении выработки физически очень сильного и выносливого, но примитивного типа, законсервировавшегося в условиях изоляции и оказавшего незначительное влияние на формирование современного человека. Однако такая точка зрения встречает серьезные возражения как с морфологической, так и с археологической стороны. Об их более позднем хронологическом возрасте уже говорилось. Археологически мустьерские стоянки, в пределах которых найдены скелеты неандертальцев группы Шапелль, характеризуются высокоразвитой каменной индустрией и наличием многих прототипов верхнепалеолитической техники. Морфологически неандертальцы группы Шапелль и группы Эрингсдорф не противопоставляются резко друг другу и связаны цепочкой переходных форм. Таким образом, участие неандертальцев группы Шапелль в формировании современного человека было, по-видимому, не меньшим, чем более ранних и морфологически более прогрессивных неандертальцев.
Следует, однако, сказать, что само представление о наличии двух групп в составе европейской популяции неандертальского вида опирается на очень неполные палеоантропологические материалы и вызывает большие сомнения. И хронологически, и культурно (имеется в виду обнаруженный вместе с палеоантропологическими находками археологический инвентарь) обе группы имеют, как и морфологически, ряд переходных форм. Но самым важным является даже не это обстоятельство, а то, что обе группы представлены формами, которые трудно сравнивать: поздние неандертальцы представлены в основном мужскими черепами, ранние — женскими. Многие примитивные особенности, в частности сильное развитие рельефа на черепе, выражены на женских черепах значительно слабее, чем на мужских. Поэтому, хотя гипотеза наличия двух морфологических и хронологических групп в составе европейских неандертальцев заняла большое место в палеоантропологической литературе, к ней следует относиться критически, как и к взглядам о двух различных эволюционных тенденциях в динамике неандертальского вида.
Каково место неандертальского типа в истории семейства гоминид? Ясно, что он сложился на базе морфологических типов древнейших гоминид раннего и среднего плейстоцена, от которых отличается рядом прогрессивных признаков. Но представление об участии этого типа в формировании антропологических особенностей современного человечества на протяжении многих лет вызывало ожесточенные возражения. Неандертальский тип рассматривался как тупик в развитии, не оставивший следа в последующей эволюции рода
Неандертальский мальчик из пещеры Тешик-Таш. Реконструкция М.М. Герасимова.
Известным пережитком представления о глубокой древности антропологического типа современного человека и его независимого от неандертальского типа происхождения является защищаемая в настоящее время некоторыми западноевропейскими специалистами теория пресапиенса, или, дословно, «предчеловека разумного». По этой теории, во второй половине среднего и в начале позднего плейстоцена одновременно с неандертальцами существовали люди иного морфологического облика, у которых отсутствовали или были слабо выражены типичные неандертальские черты. Эти люди и послужили предковой формой для современного человека. Теория пресапиенса основывается на результатах Изучения морфологических особенностей черепов из Сванскомба в Англии и Фонтешевада во Франции, имеющих, по-видимому, среднеплейстоценовый возраст и в то же время, на первый взгляд, обнаруживающих отсутствие неандертальских признаков. Однако обе эти находки чрезвычайно фрагментарны, и поэтому вопрос о степени выраженности у них примитивных и прогрессивных особенностей не может быть решен с достаточной определенностью. Что же касается теоретических соображений «за» и «против» этой точки зрения, то представление об изменчивости морфологического типа во времени и, следовательно, возможности внутренней перестройки неандертальского типа в тип современного человека больше соответствует морфологическим и общебиологическим данным, чем гипотеза постоянства антропологического облика
С неандертальским типом синхронен мустьерский этап в развитии палеолитической культуры (назван по пещере Ле Мустье в департаменте Дордонь в Юго-Западной Франции), датируемый 100-40 тысячелетиями[41]. В инвентаре многих мустьерских стоянок сохранилась традиция двусторонней обработки камня. Так, во многих стоянках Крыма найдено большое количество двусторонне обработанных рубилец, по форме напоминающих шелльские и ашельские, но значительно более миниатюрных. Вообще же формы каменной индустрии в мустьерскую эпоху значительно более разнообразны, чем в предшествующее время, чаще других встречаются скребло и остроконечник. Кремневые отщепы откалывались от дисковидного нуклеуса (ядрища).
Памятники нижнего палеолита. Карта составлена Л.А. Фадеевым и Ю.А. Рапопортом.
Способ ударной ретуши ашельской эпохи в мустьерскую эпоху получил дальнейшее развитие — была изобретена контрударная ретушь. Новый способ заключался в том, что обрабатываемое орудие помещали на каменную или костяную подставку (наковальню) и ударяли по нему деревянной колотушкой. Удар, переданный через орудие наковальне, возвращался орудию, и с его обрабатываемой части, обращенной к наковальне, отлетали чешуйки кремня.
Скребло обрабатывалось лишь по одному краю, который называется режущим, и предназначалось, по-видимому, для выскабливания шкур и костей. Остроконечник обрабатывался с двух сторон и использовался в качестве ударного и режущего инструмента. Весьма вероятно, что при этом он прикреплялся к палке, и тогда получалось какое-то орудие вроде копья, либо привязывался к короткой рукоятке и употреблялся наподобие ножа. Если это предположение верно, то, значит, уже появились составные орудия. В поздних мустьерских стоянках эти типы орудий дополняются по-разному обработанными удлиненными пластинками. Здесь мы видим уже зарождение верхнепалеолитической техники.
Мустьерские орудия из Северной Франции.
Охота давала неандертальцам обильный материал для костяных поделок. Началось использование кости для производственных целей (наковаленки, ретушеры, острия), для изготовления мелких заостренных орудий. Кстати сказать, широкое использование огня, характерное для неандертальского человека, овладевшего способами добывания огня искусственным путем, облегчало и стимулировало утилизацию костей, при которой получалось большое количество мелких обломков. Не исключено, что последние также употреблялись для каких-то хозяйственных надобностей.
Культура и техника неандертальского человека особенно хорошо изучена на территории Европы. Прежде мустьерскую культуру считали единой и не видели в ней сколько-нибудь значительных местных различий. Сейчас уже ясно, что мустьерская культура не является единой: в одной лишь Франции можно отметить по крайней мере, четыре ее разновидности. Начало мустьерской эпохи относится ко времени, когда в Европе еще был теплый и сухой климат (рисс-вюрмское межледниковье), но постепенно наступало ухудшение климата, и на позднейших этапах своей истории люди мустьерской эпохи, неандертальцы, жили в суровых климатических условиях ледникового периода, были современниками мамонтов, шерстистых носорогов, северных оленей.
Неандертальцы жили в пещерах и под открытым небом. Найдено несколько поселений с искусственно возведенными жилищами. На Украине, на стоянке Молдова-I, открыты круглая выкладка из костей мамонта, остатки жилища, по-видимому устланного шкурами зверей. На стоянке Трекассат во Франции на аллювиальных почвах или песке обнаружены следы дюжины хижин, разбросанных на площади в 50 га. По предположению исследователей этой стоянки, хижины были убежищем женщин и детей орды охотников. Повсеместное распространение скребла, служившего для обработки шкур, свидетельствует о широком использовании последних, в том числе и в качестве одежды. Однако сшивание шкур с помощью иглы относится, по-видимому, к достижениям верхнего палеолита. Наличие жилищ, одежды и постоянное поддерживание огня наряду с усовершенствованием техники охоты позволили неандертальскому человеку не только выжить в суровых климатических условиях, но и заселить более северные районы, чем в предшествующую эпоху.
Кроме Европы сходные с мустьерской разнообразные культуры распространены почти по всей Африке, в странах Ближнего Востока, в Средней Азии, в Индии. Но здесь они изучены значительно хуже, чем в Европе, и полная характеристика африканских и азиатских культур, синхронных европейской мустьерской культуре, пока невозможна.
Историческая реконструкция первоначального человеческого общества представляет собой, пожалуй, самую сложную проблему первобытной истории. За отсутствием каких-либо прямых параллелей судить о нем можно только на основе косвенных данных. Это, с одной стороны, наши сведения о стадных взаимоотношениях у обезьян, с другой стороны, некоторые факты археологии и антропологии, а также те факты этнографии, которые с большей или меньшей долей вероятности могут рассматриваться как пережитки древнейшего, досапиентного состояния человечества. Сопоставление и анализ всех этих данных позволяют составить общее, хотя во многом и гипотетическое, представление об общественной жизни того времени, но, конечно, и оставляют место многочисленным неясностям, чисто логическим догадкам, спорным предположениям.
Как уже говорилось, начальную форму организации общества в советской науке часто называют «первобытным человеческим стадом». В то же время некоторые ученые считают, что употребление этого термина неправомерно, так как в нем объединены несовместимые понятия — стадный характер взаимоотношений приписывается первобытным человеческим коллективам, следовательно, допускается вульгаризация, биологизация процессов общественного развития. Но это возражение вряд ли основательно. Термин «первобытное человеческое стадо» как раз хорошо передает диалектическое своеобразие организации древнейших и древних людей, ее переходное состояние от предчеловеческого стада животных к «готовому», сформировавшемуся обществу. Поэтому пользуясь здесь, подобно многим другим специалистам, термином «праобщина», мы руководствуемся только тем, что он короче и удобнее.
Какими хронологическими границами датируется эпоха праобщины? Ее начало, очевидно, совпадает с выделением человека ив животного мира и образованием общества. Не вызывает никаких сомнений то обстоятельство, что с возникновением целеполагающей трудовой деятельности было связано не только изменение отношения человека к природе, но и изменение отношений между членами первоначального человеческого коллектива. Таким образом, начало эпохи праобщины совпадает с появлением вполне осознанно изготовленных и применяемых орудий труда. Конечным рубежом эпохи праобщины было появление на смену ему «готового» человеческого общества — общинно-родового строя. Еще в начале 1930-х годов советские археологи П.П. Ефименко и П.И. Борисковский предположили, что переход к родовому строю произошел на рубеже позднего палеолита; новые археологические находки, как уже говорилось, не опровергают этого предположения, но позволяют допустить, что переход от праобщины к родовой общине мог произойти и раньше. Следовательно, конец эпохи праобщины совпадает с переходом от раннего к среднему или позднему палеолиту. Новые данные еще требуют осмысления, и здесь мы будем придерживаться прежней синхронизации эпохи праобщины.
Прогрессивное развитие каменных орудий, изменение физического типа самого человека, наконец, то обстоятельство, что общинно-родовой строй не мог возникнуть сразу, в готовом виде, — се это показывает, что праобщина не была застывшей во времени единообразной формой. Поэтому часто различают раннюю праобщину древнейших людей и более развитую праобщину неандертальцев. Некоторые ученые даже называют эту более позднюю праобщину неандертальцев особыми терминами («первобытная община» и др.). Однако ни сколько-нибудь общепринятого мнения, ни сколько-нибудь установившейся терминологии в данном случае не существует.
Праобщина представляла собой, по-видимому, небольшую группу людей. Маловероятно, чтобы большая группа могла прокормить себя при слабой технической вооруженности раннепалеолитического человека и трудности добывания пищи. Собирательство требует большой затраты времени, а дает относительно мало пищи, притом чаще всего низкокалорийной; что же касается охоты на крупных животных, уже известной первобытному человеку, то она была сопряжена с большими трудностями, сопровождалась множеством жертв и не всегда была удачной. Таким образом, трудно представить себе, что праобщина состояла больше чем из нескольких десятков, скорее всего из 20–30 взрослых членов. Возможно, такие праобщины иногда объединялись в более крупные, но это объединение могло быть только случайным.
Жизнь праобщины скорее всего не была жизнью беспорядочно передвигавшихся с места на место собирателей и охотников. Раскопки в Чжоукоудяне рисуют картину оседлой жизни на протяжении многих поколений. Об относительной оседлости говорят и многие пещерные стойбища раннепалеолитического времени, раскопанные в разных частях Евразии на протяжении последних 60 лет. Это тем более вероятно, что богатство четвертичной фауны давало возможность длительного пользования кормовой территорией и, следовательно, позволяло занимать удачно расположенные и удобные навесы и пещеры под постоянное жилище. Вероятно, эти естественные жилища в одних случаях использовались на протяжении нескольких лет, в других — на протяжении жизни нескольких или даже многих поколений. В установлении такого образа жизни важную роль, несомненно, сыграло развитие охоты.
Трудно сказать, какая из двух отраслей хозяйства древних и древнейших людей — собирательство или охота — была основой их жизни. Вероятно, соотношение их было неодинаково в разные исторические эпохи, в разные сезоны, в разных географических условиях. Однако несомненно, что именно охота была более прогрессивной отраслью хозяйства, во многом определившей развитие первобытных человеческих коллективов.
Мамонты, водившиеся в степях и тундре Европы, Северной Азии и Северной Америки в верхнем плейстоцене.
Объектами охоты в зависимости от фауны той или другой области были различные животные. В тропической зоне это были гиппопотамы, тапиры, антилопы, дикие быки и т. д. Иногда среди костей животных, обнаруженных на шелльских и ашельских стоянках, попадаются кости даже таких крупных животных, как слоны. В более северных районах охотились на лошадей, оленей, кабанов, зубров, иногда убивали и хищников — пещерных медведей и львов, мясо которых также шло в пищу. В высокогорной зоне преимущественную роль в охоте, например, у неандертальцев, играла добыча горных козлов, что видно из находок в уже упоминавшейся выше пещере Тешик-Таш. О размерах охоты в какой-то степени можно судить на основе подсчета костей, найденных на стоянках. Культурный слой многих из них содержит остатки сотен, а иногда даже тысяч животных. Помимо уже упоминавшегося местонахождения в Чжоукоудяне такие большие стойбища ашельского времени были открыты на стоянке Терральба в Испании и в гроте Обсерватории в Италии. В первом из них, например, обнаружены костные остатки более 30 слонов, не считая других животных. Правда, эти стоянки были обитаемы на протяжении длительного времени, но, тем не менее, очевидно, что охота имела немалое значение в жизни их обитателей.
Охота неандертальцев на пещерного медведя. Рисунок-реконструкция З. Буриана.
Охоту на крупных животных, особенно на тех из них, которые держатся стадами, трудно представить себе без загонного способа. Вооружение ашельского охотника было слишком слабым, чтобы он мог убить крупное животное непосредственно. Конечно, такие случаи бывали, но их нельзя не рассматривать как исключение, да и то преимущественно при охоте на отставших от стада больных и слабых животных. Как правило же, древнейшие люди могли отважиться на убийство крупных млекопитающих только при загонной охоте. Вероятно, их пугали шумом, огнем, камнями и, как показывает местоположение многих стоянок, гнали к глубокому ущелью или большому обрыву. Животные падали и разбивались, и человеку оставалось только добить их. Вот почему именно охота, и, прежде всего, охота на крупных животных, была той формой трудовой деятельности, которая больше всего стимулировала организованность праобщины, заставляла ее членов все теснее сплачиваться в трудовом процессе и демонстрировала им силу коллективизма.
Вместе с тем охота была наиболее крупным источником получения мясной пищи. Разумеется, животную пищу первобытные люди получали не только от охоты на млекопитающих: так же, как это практиковалось позднее в значительно более развитых человеческих обществах, они ловили насекомых, убивали земноводных, пресмыкающихся, мелких грызунов. Но добыча крупных животных давала в этом отношении значительно большие возможности. Между тем мясо, содержащее важнейшие для человеческого организма вещества — белки, жиры и углеводы, не только было сытной пищей, особенно после обработки его на огне, но и ускоряло рост и повышало жизнедеятельность первобытного человека. Это обстоятельство было подчеркнуто уже Энгельсом, видевшим в мясной пище важнейший стимул биологического прогресса на ранних ступенях человеческой эволюции.
Хотя предки человека были стадными животными, их поведение определялось не только стадными, но и, так же как поведение всех животных, чисто эгоистическими рефлексами. Это положение не могло не сохраниться и в ранней праобщине. Более того, существует мнение, что после того, как человек научился изготовлять орудия, столкновения в праобщине участились и стали более ожесточенными. Это мнение может быть справедливо только отчасти, так как его сторонники оставляют без внимания факт устойчивости первобытных коллективов. Если бы столкновения в стаде были массовыми, то оно не смогло бы существовать и развиваться до более высоких форм социальной организации. Но так или иначе, несомненно, что в праобщине шла острая борьба между эгоистическими и коллективистскими формами поведения. И столь же несомненно, что первые постепенно вытеснялись вторым, так как в противном случае праобщинная организация никогда не переросла бы в общинно-родовую.
В самом деле, выделение человека из животного мира стало возможным только благодаря труду, который сам по себе представлял коллективную форму воздействия человека на природу. Переход даже к простейшим трудовым операциям мог произойти только в коллективе, в условиях общественных форм поведения. Это обстоятельство позволяет утверждать, что уже на самых ранних этапах антропогенеза и истории первобытного общества имело место подавление животного эгоизма в добывании и распределении пищи, в половой жизни и т. д. Этот процесс усиливался действием естественного отбора, который способствовал сохранению именно тех коллективов, в которых сильнее были выражены социальная связь и взаимопомощь и которые противостояли врагам и стихийным бедствиям как монолитное объединение.
Постепенный прогресс в изживании эгоистических форм поведения имел место на протяжении всего раннего палеолита. Уже отмеченное развитие загонной охоты, совместная защита от хищных животных, поддержание огня — все это способствовало консолидации праобщины, развитию сначала инстинктивных, а затем и осознанных форм взаимопомощи. В этом же направлении сплочения коллектива действовало и усовершенствование языка, речь о котором будет ниже. Но особенно большой прогресс в изживании животного эгоизма приходится на заключительный этап существования праобщины — мустьерское время. Именно к этому времени относятся первые яркие свидетельства заботы о членах коллектива — неандертальские погребения. К этому же времени восходят и другие выразительные археологические находки. В альпийских мустьерских гротах Петерсхеле и Драхенлох были найдены черепа и кости конечностей пещерного медведя. Одни ученые считают их следами больших коллективных запасов охотничьей добычи, другие, ссылаясь на то, что черепа и кости были уложены в определенном порядке, видят в этом признак возникновения религиозных представлений, культа животных.
Все же не следует переоценивать успехи праобщины в утверждении коллективистских форм поведения. На многих неандертальских черепах имеются прижизненные пробоины, в которых многие специалисты видят результат жестоких драк между членами одной праобщины. Последнее, правда, аргументируется лишь самым косвенным образом: тем, что частота нахождения таких черепов с прижизненными пробоинами по мере развития праобщины постепенно убывает. На стоянке Крапина в Югославии найдено множество костей древнего человека, обожженных и расколотых вдоль для извлечения костного мозга, что свидетельствует о существовании каннибализма, может быть, также в пределах одной праобщины.
Одной из основных линий борьбы биологических и социальных начал в праобщине были отношения по детопроизводству, или половые отношения. Здесь животные инстинкты должны были сказываться с особенной силой, а, следовательно, и претерпеть сильнейшее давление со стороны развивавшегося общества.
Прежде всего, возникает вопрос: как были организованы половые отношения в предшествующем праобщине зоологическом объединении предков человека? Известную, хотя, конечно, далеко не полную аналогию им можно видеть во взаимоотношениях приматов, изучению которых в последние десятилетия было уделено значительное внимание. Одни виды современных обезьян, такие, как шимпанзе и горилла, живут парными семьями, другие — так называемыми гаремными семьями, состоящими из десятка-другого особей во главе с крупным сильным самцом. Кроме вожака в гаремную семью входят молодые самцы, но обычно они не участвуют в размножении из-за невозможности выдержать соперничество с вожаком. Когда несколько семей объединяется в стадо, каждая из них сохраняет известную обособленность, не исключающую, однако, драк из-за самок.
Можно предполагать, что более или менее сходные порядки существовали и в стадах предков человека. Во всяком случае и здесь гаремная или любая другая зоологическая семья была антагонистична стадному сообществу. Поэтому часть советских ученых считает, что праобщина как начальная форма общественной организации могла возникнуть лишь в результате растворения в ней зоологических семей и взаимной терпимости взрослых самцов, т. е. установления нерегламентированных, неупорядоченных половых отношений, или промискуитета[42]. Сторонники этой гипотезы исходят не только из логических соображений, ко и из некоторых этнографических данных, а именно — из известных многим отсталым племенам промискуитетных оргиастических праздников, в которых видят пережиток первоначальной свободы общения полов. Однако существует и приобретает все больше сторонников и другая точка зрения, по которой праобщина унаследовала от предшествовавших ее животных объединений гаремную семью со свойственной ей регламентацией половой жизни. Если это так, то праобщина должна была состоять из нескольких гаремных объединений, время от времени перегруппировывавшихся вследствие смерти их глав, драк из-за женщин и т. п., и вообще менее устойчивых, чем сама праобщина.
Пока еще нет достаточных данных для того, чтобы с уверенностью судить о взаимоотношениях полов в праобщине, но так как последняя была все же биосоциальным объединением, то истина скорее всего лежит где-то посередине между первой, чисто социологической и второй, чисто биологической точками зрения. И уж во всяком случае несомненно, что и половой промискуитет, и тем более гаремная или подобная ей организация не могли не быть постоянным источником внутренних конфликтов, осложнявших производственную жизнь и консолидацию формировавшегося общества. Потребности развития праобщины чем дальше, тем больше требовали обуздания животного эгоизма в половой сфере, однако вопрос о том, в каких формах протекал этот процесс, составляет еще одну из загадок древнейшей истории человечества.
Л.Г. Морган в своем «Древнем обществе» выдвинул предположение, что первой, древнейшей формой брачно-половых отношений была так называемая кровнородственная семья. Морган считал, что в кровнородственной семье брачная общность охватывала только лиц одного поколения — всех родных, двоюродных, троюродных и так далее братьев и сестер, все поколение их родителей, все поколение их дедов и бабок. Брачные отношения между лицами разных поколений не допускались. Выдвигая эту гипотезу, Морган исходил из анализа так называемой малайской, или гавайской, системы родства, обнаруженной этнографами у населения Гавайских островов в Полинезии. Из того факта, что при этой системе мать и отец называют своими детьми не только собственных детей, но и детей всех своих братьев и сестер, а дети, в свою очередь, называют родителями не только собственных родителей, но и всех их сестер и братьев, он сделал вывод, что древнейшей формой регулирования браков, в недалеком прошлом еще сохранявшейся у гавайцев, была кровнородственная семья.
Однако с накоплением в XX в. новых этнографических данных, прежде всего, о тех же гавайцах, выяснилось, что сведения Моргана были ошибочными. Собранные миссионерами материалы, на которых основывался Морган, рисовали гавайцев очень примитивным народом, между тем оказалось, что на самом деле гавайцы стояли на грани перехода к классовому обществу. Неверной оказалась и оценка гавайской системы родства: исследованиями ряда зарубежных и советских этнографов (У. Риверс, Л.Я. Штернберг, А.М. Золотарев, Д.А. Ольдерогге) было установлено, что эта система представляет собой очень позднюю историческую форму. Таким образом, гипотеза о существовании кровнородственной семьи лишилась всяких фактических оснований, и в настоящее время она оставлена почти всеми историками первобытного общества.
Все же несомненно, что родовой строй с присущими ему формами брачной организации не возник сразу, что ему предшествовал длительный период, на протяжении которого люди праобщины еще только подходили к выработке брачных институтов последующего времени.
Происхождение мышления и речи — это сложная проблема истории первобытного общества, трудность решения которой усугубляется наличием в нашем распоряжении не прямых, а только косвенных данных, иллюстрирующих основные этапы этого процесса.
Основных источников для выяснения происхождения и реконструкции древнейших стадий развития мышления и речи несколько. Прежде всего, это сравнительная психология, сравнительная физиология и языкознание, а также этнография и археология. Но важные материалы для решения этих вопросов предоставляет и антропология, в распоряжении которой находятся данные о развитии в процессе антропогенеза материального аппарата речи и мышления — о развитии нижней челюсти, мозга и т. д. Только комплексное рассмотрение всех этих материалов под углом зрения трудовой теории антропогенеза Энгельса помогает наметить основные вехи в истории человеческого мышления и развития речевой функции.
Совершенно очевидно, что мышление и речь — две стороны одного и того же процесса в становлении человека, процесса происхождения и развития трудовой деятельности, процесса развития производства и овладения человеком силами природы. Поэтому неправильно было бы задаваться вопросом, что возникло раньше в истории древнейшего человечества — мысль или выражающее ее слово. Мышление и речь возникли одновременно. Возникновение простейших сознательно изготовленных орудий труда уже ознаменовало возникновение простейших представлений, а они в свою очередь либо должны были передаваться от одного члена коллектива другому, либо как сумма приобретенного опыта должны были переходить следующему поколению. Таким образом, наряду с возникновением простейших представлений возникла и простейшая форма передачи информации — звуковые символы.
Основой для возникновения таких звуковых сигналов послужили звуковые сигналы обезьян — непосредственных предков человека. У современных человекообразных обезьян запас таких сигналов довольно велик и равен, например, у шимпанзе более чем двадцати различным звукам, выражающим эмоции и состояния организма. Однако помимо таких аффективных сигналов обезьяны, в частности и высшие, очень часто издают звуки в эмоционально нейтральном, спокойном состоянии, звуки, которые получили наименование «жизненные шумы». Некоторые ученые, как, например, советский антрополог В.В. Бунак, считают, что именно жизненные шумы и явились той базой, на которой развилась звуковая речь. Но в целом пока еще трудно определенно сказать, аффективные ли сигналы или жизненные шумы послужили основой формирования речевой функции. Ясно только, что она, как и простейшие представления, возникла на заре развития праобщины вместе с началом трудовой деятельности.
Дальнейшее развитие мышления и речи шло по восходящей кривой вместе с развитием орудий труда. Как уже отмечалось выше, на слепках внутренней полости черепов синантропов обнаружены значительные вздутия в задней части височной доли и в височно-теменно-затылочной области. В этих местах в мозгу современного человека находятся центры, управляющие правильным течением речи. При поражении этих центров резко нарушается способность воспроизводить отдельные слова и фразы у самого говорящего, а также понимание чужой речи. Таким образом, развитие задней части височной доли и височно-теменно-затылочной области в мозгу синантропов свидетельствует об относительно высоком уровне развития у них членораздельной речи, а, следовательно, и мышления. Это предположение хорошо согласуется с результатами изучения остатков материальной культуры синантропов, овладением ими огнем, ролью коллективной загонной охоты в их жизни, одним словом, с относительно высоким уровнем развития их производственной жизни.
Есть, однако, веские основания полагать, что полное развитие членораздельной речи связано только с появлением человека современного вида. При описании древних гоминид отмечалось, что по величине мозга некоторые группы неандертальцев не уступали современному человеку, а превосходили его. Но структура мозга у них была гораздо более примитивной, в частности лобные доли отличались заметной уплощенностью. А именно в них расположены центры высших функций мышления — ассоциации, образования абстрактных понятий и т. д. Поэтому можно достаточно определенно утверждать, что мышление человека сделало существенный скачок при переходе от раннего палеолита к позднему, а вместе с ним прогрессивные преобразования претерпела и звуковая речь. Они, по-видимому, выражались в полном овладении человеком артикуляцией отдельных звуков и в значительной дифференцировке слов вслед за дифференциацией понятий. Именно с периода позднего палеолита можно говорить о системах языка, в эволюционном отношении не отличающихся от тех, которые мы знаем в современном обществе.
Не менее сложную проблему составляет реконструкция идеологических представлений людей праобщины. Большую роль в ее решении могут сыграть так называемые неандертальские погребения.
Костные остатки древнейших людей, известные современной науке, были обнаружены в переотложенном состоянии. Это связано с интенсивной тектонической деятельностью на протяжении ранних этапов четвертичного периода, которая приводила к нарушению и изменению взаиморасположения покровных слоев земной коры.
Первые костные остатки, дошедшие до нас в непотревоженном состоянии, датируются ашельским и мустьерским временем и принадлежат неандертальцам. Сейчас известно уже много таких находок, обстоятельства расположения которых, тщательно изученные археологами и антропологами, позволяют с уверенностью говорить о том, что это были преднамеренные захоронения. Почти все они обнаружены на периферии пещерных жилищ, в неглубоких ямах, вырытых в культурном слое или выдолбленных в каменном полу пещеры и засыпанных землей. Захороненные лежат на боку, в положении спящих.
Почему неандертальцы хоронили своих покойников? Этот вопрос привлек большое внимание исследователей и вызвал много споров. Некоторые советские ученые видят в неандертальских погребениях заботу об умерших, смерть которых, возможно, еще не осознавалась полностью и воспринималась как временное явление; косвенно об этом свидетельствует поза погребенных. Определенную роль могли играть также санитарные соображения и стремление предотвратить некрофагию[43] — поедание мертвецов. Поэтому в неандертальских погребениях видят одно из доказательств зарождения социальных связей. Другие ученые выводят неандертальские захоронения из инстинктивных побуждений, известных уже у некоторых видов животных: с одной стороны, из опрятности и, следовательно, желания избавиться от мертвого тела, с другой — из привязанности к особям той же группы и, следовательно, стремления удержать их тела при себе. Обе эти точки зрения не исключают друг друга: мы уже видели, что с развитием праобщины инстинктивные побуждения все больше уступали место общественно осознанным правилам поведения.
Погребение юноши-неандертальца в пещере Ле Мустье. Рисунок-реконструкция З. Буриана.
Возникновение социальных связей и норм — достаточное, но не единственно возможное объяснение мотивов неандертальских погребений. Уже давно обратил на себя внимание тот факт, что костяки захороненных, как правило, ориентированы по линии восток-запад, т. е. их положение как-то увязано с движением солнца. А.П. Окладников, раскопавший остатки мальчика-неандертальца в пещере Тешик-Таш в Узбекистане, обнаружил, что вокруг него были уложены в определенном порядке рога горного козла-киика, основного объекта охоты обитателей пещеры. Сопоставив это с солнечной ориентацией костяков, А.П. Окладников выдвинул предположение, что здесь мы уже имеем дело с зачатками солнечного культа. Многие другие советские ученые также считают возможным, что в поздних неандертальских погребениях отразилось зарождение примитивных религиозных представлений, в частности погребального культа.
Новейшие археологические данные, по-видимому, подтверждают гипотезу о зарождении в коллективах неандертальцев зачатков религии. В пещере Базуа на северо-западе Италии найден напоминающий животное сталагмит, в который первобытные люди кидали комья глины; судя по сохранившимся отпечаткам ног, этими людьми были неандертальцы. Еще интереснее находка в пещере Регурду на юго-западе Франции, где в мустьерских слоях обнаружено несколько искусственных сооружений из камня, в которых были погребены кости бурого медведя. Эти открытия, дополняя уже отмеченные находки в мустьерских гротах Петерсхеле и Драхенлох, позволяют думать, что неандертальцу были уже не чужды какие-то элементы магии, речь о которой будет идти ниже.
В то же время все наши знания о мозге неандертальца свидетельствуют, что у него еще не могло быть сколько-нибудь оформившихся отвлеченных представлений и что, следовательно, даже простейшие из этих представлений могли зародиться в лучшем случае лишь в позднемустьерское время. Поэтому, допуская мысль о появлении у неандертальцев каких-то начатков религии, советские исследователи решительно отвергают попытки усматривать в мустьерских захоронениях сложный погребальный ритуал, представления о душе, боге и загробной жизни и в конечном итоге доказательство извечности религиозной идеологии.
В праобщине, по крайней мере, в мустьерское время, уже существовали и другие формы общественного сознания. Выше говорилось о находке американским археологом Р. Солецки неандертальского захоронения с обильными остатками пыльцы лекарственных растений в иракском мустьерском гроте Шанидар. Стало быть, уже зародились положительные знания, в данном случае народно-медицинские, которые легко могли вырасти из известного даже животным инстинктивного знания полезных растений. В другом мустьерском гроте Ля Ферраси во Франции обнаружены плитки с чашевидными углублениями и о́хряными пятнами и полосами.
Плита с ямками из Ля Ферраси, Франция.
Есть и другие раннепалеолитические находки, рассматриваемые частью специалистов как начатки искусства: волнистые линии на стенах пещер (так называемые макароны), изображения контура рук. Однако большинство ученых считают, что это еще не искусство, а только предшествовавшая ему натуральная изобразительная деятельность. Ясно, что в любом случае перед нами только первые шаги того духовного творчества, которое расцветает в «готовом», по определению Энгельса, человеческом обществе.
Эволюция семейства гоминид на протяжении раннего и среднего плейстоцена создала благоприятные предпосылки для достижения последней ступени этой эволюции — возникновения человека современного вида. Действительно, уже древний представитель рода
Наиболее убедительная теория факторов появления человека современного вида как раз и исходит из преимуществ современного человека перед неандертальским как существа социального. При клинических наблюдениях над больными было замечено, что хирургические операции, затрагивающие лобные доли, и вообще любые поражения лобных долей приводят к тяжелым нарушениям нервной системы, проявляющимся чаще всего в разрушении тормозящих реакций. Субъект, у которого поражены лобные доли, становится злобным, буйным и непригодным к нормальным условиям человеческого общежития. По мнению Я.Я. Рогинского, интенсивное развитие передних отделов мозга у современного человека в сравнении с неандертальцем как раз и проистекает вследствие того, что обусловленные им социальные качества приобрели огромную роль в эпоху резкого подъема производства и складывания начальных форм родовой организации, какой была эпоха позднего палеолита. Поэтому эта морфологическая особенность выявлялась и сохранялась при переходе от поколения к поколению под влиянием естественного отбора. Увеличение высоты черепной коробки и выпрямление лобной кости вследствие изменения строения переднего отдела мозга привели, в конце концов, к уменьшению рельефа лобной кости, т. е. к исчезновению надбровного валика. Возможно, что перестройка черепной коробки оказала какое-то влияние и на перестройку лицевого скелета. Наконец, с дальнейшим усовершенствованием речи и перестройкой речевого аппарата, протекавшими опять-таки параллельно с развитием производства и социальной организации, связано, по-видимому, образование подбородочного выступа.
Время появления человека современного вида падает на вторую половину позднего плейстоцена и совпадает с началом позднего палеолита. Во всяком случае до сих пор неизвестны позднепалеолитические стоянки, в которых были бы обнаружены костные остатки неандертальского человека. Что же касается находок современного человека с мустьерской индустрией, что более вероятно и теоретически, то они имеются. В частности, такая находка была сделана в 1953 г. в Крыму А.А. Формозовым, где скелет мальчика современного типа, характеризовавшийся наличием лишь двух-трех, да и то слабо выраженных примитивных признаков, был обнаружен в позднемустьерском слое. В археологической и геологической литературе в связи с господствовавшей концепцией глубокой древности
Острая дискуссия развернулась и по вопросу о месте формирования человека современного вида. С одной стороны, предполагается, что различные расы современного человека произошли от разных рас неандертальцев, и таким образом весь Старый Свет можно назвать прародиной
В общем следует сказать, что проблема далека от своего решения. Все же археологически фиксируемый непрерывный переход от раннего палеолита к позднему на всех материках Старого Света и наличие параллелизма в географическом распределении современных рас и различных морфологических форм неандертальского типа склоняют чашу весов скорее в пользу полицентрической гипотезы.
Специфические морфологические особенности ранних позднепалеолитических форм
Появление человека современного вида было неразрывно связано с мощным скачком в развитии производительной деятельности при переходе от раннего к позднему палеолиту. Этот скачок одновременно являлся как следствием процесса завершения биологической эволюции, так и его важнейшим условием, его своего рода необходимой питательной средой. Он был подготовлен всем предшествующим развитием праобщины и, прежде всего, постепенным утверждением в ней подлинно человеческих, коллективистских форм поведения. Только такие формы могли обеспечить эффективное использование орудий труда и трудовых навыков, их совершенствование и передачу новым поколениям. И действительно, утверждение в праобщине начал первобытнообщинного коллективизма сделало возможным значительный подъем производительных сил.
Подъем производительных сил сказался, прежде всего, в возникновении новой техники обработки камня. Усовершенствовалась техника скола: вместо скалывания грубых пластин с дисковидных мустьерских нуклеусов теперь откалывались от правильно граненных призматических нуклеусов длинные, тонкие и соответственно легкие пластины, подвергавшиеся затем вторичной обработке сколом и тонкой ретушью. Новый способ требовал меньшего количества кремня для изготовления орудий, он давал возможность охотникам, имевшим небольшие запасы кремня, передвигаться в районы, где не было природных запасов камня для изготовления орудий. Еще важнее было другое. Новая техника позволяла создавать специализированные орудия — скребки, резцы, острия с затупленным краем, скобели, ножи, острые и легкие наконечники метательных копий. Процесс дифференциации орудий производства пошел ускоренными темпами.
Откалывание пластин от призматического нуклеуса.
Многие из каменных орудий позднего палеолита стали употребляться с деревянными и костяными рукоятками или в оправах. Началось широкое распространение составных орудий, что также явилось важным этапом в развитии первобытного производства.
Наряду с камнем в употребление широко вошли кость и рог, из которых изготовлялись шилья, иглы с ушком, наконечники мотыг, лощила, кирки, наконечники копий и дротиков, копьеметалки (дощечки с упором, увеличивавшие дальность полета копья почти вдвое). Более пластичный, чем камень, материал позволил изготовлять зазубренные наконечники гарпунов — метательных орудий, употреблявшихся для охоты и рыбной ловли.
Позднепалеолитические кремневые орудия (Костенки-I, Тельманская стоянка, Мезин).
С появлением более совершенного охотничьего оружия охота достигла высокой ступени развития. Об этом свидетельствуют громадные скопления на отдельных позднепалеолитических поселениях костей животных, часто крупных стадных — мамонта, дикой лошади, северного оленя. Так, в Пржедмосте (Чехословакия) найдено свыше 40 тыс. орудий и вместе с костями других животных останки приблизительно 800-1000 мамонтов, в Солютре (Франция) — костяки около 10 тыс. лошадей, в Амвросиевке (Украина) — кости около 1 тыс. бизонов и т. д. По-видимому, в это время достигла наивысшего развития коллективная охота загоном. Охота теперь приносила значительную обеспеченность средствами существования.
В качестве жилищ люди продолжали использовать пещеры, но наряду с ними распространились большие искусственные жилища — наземные и землянки. В последнее время, как выше сказано, открыты такие жилища, относящиеся еще к мустьерской эпохе. Однако широкое их распространение происходит, по-видимому, только в верхнем палеолите. Некоторые из раскопанных землянок достигали больших размеров (до 200 м2), стены их укреплены камнями, а кровля, вероятно, была конической формы и состояла из жердей, покрытых ветвями и шкурами. В позднем палеолите широко распространились жилища с каркасом из костей животных. Жилище, вскрытое на поселении Костенки (под Воронежем), имело 35 м в длину и 15–16 м в ширину; по его центральной оси было расположено 9 очагов. Наряду с такими большими жилищами целой общины существовали жилища и другого типа, меньшего размера, группировавшиеся в поселки.
Реконструкция составного орудия — топора из поселка Костенки.
Широкое распространение жилищ к концу позднего палеолита было обусловлено тем, что на смену относительно мягкому климату рисс-вюрмского межледникового периода пришло вюрмское похолодание. С этим же была связана и эволюция одежды. Судя по находкам костяных иголок, человек в это время научился шить. Сшитые шкуры зверей, вероятно, служили одеждой и употреблялись для покрытия жилищ. К концу эпохи позднего палеолита наряду с обогревавшими и освещавшими жилище очагами, по-видимому, появляются и специальные осветительные приборы, подобные употребляемым эскимосами, чукчами и коряками: это лампы из камня, в выдолбленном углублении которого помещается жир и фитиль.
Вместе с развитием производительных сил шло дальнейшее развитие социальных, в том числе производственных, отношений. Речь о них будет идти ниже.
Позднепалеолитическое жилище в Острава-Петровиче, Силезия. Реконструкция.
Крупные сдвиги в развитии производительных сил повлекли за собой не менее крупные изменения в организации общества. Возросшая техническая вооруженность человека в его борьбе с природой сделала возможным существование относительно постоянных хозяйственных коллективов. Но в то же время она требовала эффективного использования, преемственности и дальнейшего совершенствования усложнившихся орудий и навыков труда. Праобщине с ее относительно аморфной неустойчивой структурой эта задача была не под силу, поэтому она неизбежно должна была уступить место более прочной форме общественной организации.
Ряд обстоятельств определял характер этой организации. Во-первых, при крайне низком уровне развития раннепалеолитического общества, в условиях которого начала складываться новая организация, едва ли не единственно реальной основой для упрочнения социальных связей были стихийно возникшие узы естественного, кровного родства. Во-вторых, можно думать, что при неупорядоченности полового общения и, следовательно, отсутствии понятия отцовства отношения родства должны были устанавливаться только между потомками одной матери, т. е. строиться по материнской, женской линии. Наконец, в-третьих, наиболее стабильной частью тогдашних коллективов были женщины, игравшие крупную роль во всех областях хозяйственной жизни и исключительную роль в заботе о детях, поддержании огня, в ведении домашнего хозяйства. В силу всех этих обстоятельств первой упорядоченной формой организации общества, непосредственно сменившей праобщину, вероятно, был коллектив родственников, связанный общим происхождением по материнской линии, т. е. материнский род.
Многие зарубежные и некоторые советские исследователи считают, что первоначально счет родства (филиация[44]) велся по отцовской линии, или же допускают параллельное зарождение материнского и отцовского счета родства. При этом они ссылаются на существование последнего у многих из наиболее отсталых племен и на представления о так называемом социальном отцовстве, т. е. о признании отцовства определенного круга мужчин. Однако такой точке зрения противостоят данные современной этнографии, которая не только не поколебала развитый Энгельсом тезис Моргана о историческом приоритете материнско-родовой организации, но и подкрепила его рядом новых аргументов. Это положение Э. Тайлора, обратившего внимание на то обстоятельство, что этнографии известно множество фактов перехода от материнского счета родства к отцовскому и ни одного факта обратного перехода. Соответственно этому в подавляющем большинстве отцовско-родовых обществ засвидетельствованы пережитки материнского рода, обратная же картина никогда не наблюдалась. Это также постепенное обнаружение во все новых и новых отцовско-родовых обществах остатков материнско-родового строя, позволяющее полагать, что в дальнейшем такие остатки будут найдены и у многих из тех племен, у которых они в настоящее время не зафиксированы. Это, наконец, новейшие свидетельства приматологии о матрифокальности[45] уже в стадах высших обезьян, из чего следует, что представления о материнском родстве должны были намного опережать представления о родстве отцовском. Другое дело, что у ряда наиболее отсталых племен материнский счет родства вследствие тех или иных конкретных причин очень рано сменился отцовским; это особый очень сложный вопрос, который не следует смешивать с вопросом о первоначальной форме рода.
Возникновение на стадии перехода от раннего к позднему палеолиту (а может быть, еще раньше) родового строя косвенно подтверждается некоторыми археологическими данными. На ориньякских стоянках СССР вскрыты остатки огромных, в несколько десятков, а иногда даже и сотен квадратных метров коллективных жилищ, строительство и использование которых могло быть связано только с деятельностью прочно спаянных производственных коллективов. Некоторые из этих жилищ (Костенки-I, Костенки-IV) в деталях напоминают известные этнографии обиталища материнских родовых коллективов, в частности так называемые длинные дома ирокезов. К этому же времени относятся многочисленные находки, дающие известные основания говорить о зарождении материнского счета родства. Это ориньякские и солютрейские женские статуэтки с подчеркнутыми признаками пола, так называемые верхнепалеолитические Венеры. Многие археологи вслед за П.П. Ефименко рассматривают их как свидетельство появления культа матерей-прародительниц. Другую трактовку дал им недавно С.А. Токарев, видящий в них не прародительниц, а хозяек и охранительниц домашнего очага, олицетворяющих в себе это средоточие жизни родовой группы. Вторая точка зрения подкреплена многочисленными этнографическими параллелями и, вероятно, ближе к истине. Но кто бы ни был прав, позднепалеолитические фигурки говорят об особом месте женщины в жизни и мировоззрении общества и, возможно, действительно указывают на зарождение материнско-родового культа.
Позднепалеолитические «Венеры». Гагарино.
Наряду с однолинейным счетом родства другим важнейшим признаком рода был обычай экзогамии, т. е. запрещение брачного общения внутри рода. Происхождение этого обычая, а тем самым и конкретный механизм превращения праобщины в родовую общину все еще остается неясным.
По вопросу о происхождении экзогамии существует множество различных теорий, ни одна из которых не является общепринятой. Первая из них была предложена в 60-х годах XIX в. Мак-Леннаном, введшим в науку понятие экзогамии, но в то же время запутавшим его разделением всех первобытных племен на экзогамные и Эндогамные. По мнению Мак-Леннана, истоки экзогамии лежали в обычаях «воинственных дикарей», убивавших бесполезных на войне девочек, а поэтому вынужденных искать себе жен на стороне.
Дарвин, обратив внимание на то, что самцы оленногонных собак предпочитают чужих самок самкам своей стаи, объяснял происхождение экзогамии взаимным отвращением к половому общению, которое должно было возникнуть у близких, повседневно общавшихся между собой родственников; в пользу этого предположения, возможно, в какой-то степени говорят данные современной демографической статистики по некоторым странам Юго-Восточной Азии, свидетельствующие о более высокой детности в семьях, основанных на неродственных браках. К теории Дарвина близка довольно распространенная теория «инстинктивного» отвращения к кровосмесительным половым связям. Еще один взгляд на происхождение экзогамии (Бриффолт, а среди советских ученых Б.Ф. Поршнев) представлен выведением ее из такого якобы свойственного праобщине порядка, при котором более подвижные охотники-мужчины постоянно отрывались от женщин и встречались с женщинами других праобщин, в свою очередь отстававшими от своих мужчин. Отметим также гипотезу Э. Дюркгейма, искавшего истоки экзогамии в боязни перед человеческой кровью вообще и дефлорационной и менструальной кровью женщин из своего рода в особенности.
Заметный след в истории вопроса оставил Морган, связывавший возникновение экзогамных запретов со стремлением избежать биологически вредных последствий кровосмешения. Это объяснение было воспроизведено Энгельсом в его труде «Происхождение семьи, частной собственности и государства» с той, однако, оговоркой, что подобное стремление могло проявляться лишь стихийно, без ясного сознания цели. Однако позднейшие данные науки показали, что теория Моргана не бесспорна. Во-первых, выяснилось, что вредоносность родственных браков при достаточно значительных размерах популяции, т. е. взаимобрачной группы, проблематична. Во-вторых, если даже такие браки и были вредоносны, это не могло быть принято во внимание формировавшимся родовым обществом, хотя бы потому, что мустьерский человек, вероятно, еще не вполне понимал связь между половым актом и деторождением, о чем свидетельствуют остатки некоторых верований австралийцев. В-третьих, в большинстве случаев родовое общество не только допускало, но и считало обязательными браки между определенными категориями близких родственников. Учитывая все это, большинство современных ученых считают «биологическую» теорию возникновения экзогамных запретов недостаточно обоснованной.
Разрабатывая сложную проблему происхождения экзогамии, советские ученые стремятся найти внутреннюю взаимосвязь между этой формой регулирования половых отношений и всем ходом развития производственной деятельности первобытных человеческих коллективов. Идя этим путем, некоторые исследователи (А.М. Золотарев, С.А. Токарев) связывают возникновение экзогамии со стремлением мустьерских праобщин преодолеть срою первоначальную замкнутость и установить хозяйственные контакты с соседними праобщинами. Однако одного этого объяснения, по-видимому, недостаточно. Тенденция к расширению хозяйственных связей в своем развитии должна была бы привести к появлению большого количества взаимосвязанных групп; между тем, как мы увидим дальше, первоначальной структуре родового общества было присуще наличие только двух экзогамных взаимобрачных коллективов. Другие советские исследователи (М.П. Жаков, С.П. Толстов, Ю.И. Семенов) объясняют возникновение экзогамии необходимостью упорядочения хозяйственной жизни внутри первобытных коллективов. Они исходят из того, что нерегулируемые половые отношения должны были сопровождаться непрерывными столкновениями на почве ревности и тем самым расшатывали праобщину как хозяйственную и общественную ячейку. Борясь с этим, общество постепенно вводило половые запреты, все более ограничивавшие и, в конце концов, сделавшие невозможным половое общение внутри данной группы. Но вынесение половой жизни за рамки коллектива, укрепляя его, должно было повести к учащению конфликтов с другими коллективами, причем понятно, что чем больше было бы таких взаимобрачных групп, тем шире была бы арена конфликтов. Поэтому простейший естественный путь устранения создавшихся противоречий вел к постепенному возникновению дуальной[46] организации — сочетания только двух экзогамных групп в одно постоянное взаимобрачное объединение, зародыш эндогамного племени.
Ко времени первых этнографических описаний общественного строя наиболее отставших в своем развитии племен ни одно из них уже не сохраняло дуальной организации в ее первоначальном виде, т. е. не состояло только из двух родов. С ростом народонаселения последние поделились на несколько Новообразований. Однако дочерние роды не порвали связи между собой и продолжали составлять две особые половины племени, названные Морганом фратриями[47]. Остатки дуальной организации в виде деления племени на две экзогамные взаимобрачные фратрии широко прослежены в историческом прошлом многих племен и народов. Так, у австралийцев Западной Виктории существовали фратрии Черного и Белого какаду, у меланезийцев Новой Ирландии — Орла-рыболова и Сокола, у бразильских индейцев — Востока и Запада, у ирокезов-сенека — Медведя и Оленя, у селькупов — Кедровки и Орла и т. д. В некоторых случаях, как, например, у ирокезов-сенека, сохранились предания о происхождении всех дочерних родов от двух первоначальных, названия которых совпадают с названиями фратрий. У ряда народов (меланезийцы, индейцы, обские угры, буряты и др.) удалось обнаружить остатки былого хозяйственного, общественного и идеологического единства фратрий.
Еще шире прослеживаются явления, которые многие ученые считают отголосками дуальной организации, у племен и народностей, утративших древнее фратриальное деление, но, возможно, удержавших воспоминание о нем в «четности» своей родо-племенной или сменившей ее политической структуры, в генеалогических традициях, мифах и поверьях. Таковы, например, сведения о 4 филах древних афинян, 6 племенах мидийцев, 12 коленах древнего Израиля, 24 племенах огузов, 24 старейшинах гуннов, сведения о 2 «странах» и Древних Египте и Перу, 2 правителях в Спарте, Риме и Карфагене и т. п. Таковы же многочисленные легенды о двух прародителях, или «культурных героях», — Ромуле и Реме у римлян, Санасаре и Багдасаре у армян, Эхирите и Булагате у бурят, Гету-Шабане и Баца-Какове у лезгин и пр. Однако следует иметь в виду, что пережиточная связь таких явлений с древней дуальной организацией все же проблематична. В ряде случаев «четность» социальной или иной структуры могла вызываться и различными другими причинами, в частности тем, что все, что делится, очень часто делится на две части.
Широкое распространение дуального деления, находимого у народов, совершенно различных по своей этнической принадлежности и уровню развития, свидетельствует о глубокой древности и универсальности дуальной организации. Оно показывает несостоятельность взглядов тех буржуазных исследователей, которые, пытаясь опровергнуть марксистскую концепцию универсальности родового строя, рассматривали дуальную организацию как один из частных первобытных институтов, связанных с существованием «двухклассового культурного круга» (В. Шмидт, В. Копперс), со случайным соединением двух племен (У. Риверс) или же со стремлением иметь двух слабых вождей взамен одного сильного (некоторые этнографы-функционалисты).
Таким образом, казалось бы, что гипотеза о связи экзогамии с упорядочением внутренней жизни праобщины более всего соответствует общим логическим соображениям и фактам этнографии. Однако и она уязвима для критики. В последнее время установлено, что даже в животных сообществах существует жесткая система доминирования, иерархия особей, оставляющая немного места внутренним столкновениям. Проблема возникновения экзогамии и родового строя остается открытой. Одна из причин этого состоит в том, что при ее решении за отсутствием прямых этнографических сведений приходится обращаться к косвенным данным, к анализу пережитков, а подчас даже ограничиваться чисто логическими доводами. Но возможно, что здесь есть и другая причина: стремление найти одно-единственное достаточное объяснение, в то время как во многих из существующих гипотез содержатся свои рациональные зерна. Так, допустимо предположить, что недостаточно многочисленные популяции пришли к экзогамии из-за отрицательных последствий близкородственных браков, тесно соседствующие между собой группы — для упрочения контактов, а группы с недостаточно эффективной системой доминирования — из-за внутригрупповых конфликтов. Во всех этих случаях установление экзогамии было, разумеется, не сознательным актом, а длительным стихийным процессом, в ходе которого пришедшие к экзогамии группы оказывались более жизнеспособными и вытесняли своих соседей. В то же время известную роль мог сыграть и лежащий на поверхности осознанный стимул к экзогамии — действительно широко распространенная табуация крови сородичей.
В отличие от праобщины родовая община была уже вполне сформировавшимся, «готовым», по выражению Энгельса, человеческим обществом. В нем достигли наивысшего развития начала первобытного коллективизма, тесное сотрудничество и спайка сородичей, причем, как об этом можно судить по этнографическим аналогиям, отношения естественного родства осознавались как экономические отношения, а экономические отношения — как отношения естественного родства. Тем самым признание родовых связей получило общественное значение, стало как бы основным конституирующим признаком пришедшего на смену праобщине нового производственного коллектива — родовой общины.
Подъем производства и улучшившиеся условия существования способствовали росту населения, что, в свою очередь, приводило к быстрому истреблению с помощью более совершенных средств охоты или к уменьшению количества дичи на территориях, прилегающих к поселениям. Охотники позднего палеолита стали постепенно расселяться из ранее освоенных мест в пустынные до того области севера Европы и Азии, на колоссальные пространства суши, освободившиеся от ледникового покрова. В позднем палеолите были заселены Сибирь, территория Северной Германии. Двигаясь из Азии через Берингов пролив, люди впервые заселили Америку. В конце палеолита и в мезолитическое время человек, очевидно, проник и в Австралию.
В позднем палеолите существует несколько различающихся между собой областей развития культуры. Особенно ясно прослеживаются три области: европейская приледниковая, сибирско-китайская и африканско-средиземноморская.
Европейская приледниковая область охватывала территорию Европы, испытавшую непосредственное влияние оледенения. Люди здесь жили в суровых климатических условиях, охотились на мамонтов и северных оленей, сооружали зимние жилища из костей и шкур животных. Во всей приледниковой зоне Европы наблюдалось единство культуры ее палеолитического населения, но все же внутри этой зоны заметно некоторое своеобразие культур отдельных групп населения. Так, культура населения Русской равнины, территории Чехословакии и прилегающих к ней областей Центральной Европы отлична от культуры палеолитического населения Западной Европы.
В сходных с европейской приледниковой областью природных условиях жили обитатели сибирско-китайской области. Однако у них выработалась несколько иная техника обработки камня и распространились иные формы орудий. Несмотря на то что здесь была известна позднепалеолитическая техника отделения длинных ножевидных пластин, основная масса орудий — скребла сделаны так, как европейские орудия мустьерского времени; изредка встречаются даже грубо оббитые каменные орудия, сделанные из целых продолговатых галек, напоминающие ашельские рубила.
Африканско-средиземноморская область охватывает кроме Африки территорию Испании, Италии, Балканского полуострова, Крыма, Кавказа, стран Ближнего Востока. Здесь люди жили в окружении теплолюбивой флоры и фауны, охотились преимущественно на газелей, косуль, горных козлов, а также на крупных хищников; здесь больше, чем на Севере, было развито собирательство растительной пищи, съедобных моллюсков. Костяных орудий в южных областях мало, обычно это простейшие острия и шилья. Не была здесь известна отжимная техника обработки поверхности кремневых орудий. Зато здесь раньше распространились микролитические кремневые вкладыши (см. ниже), служившие лезвиями в деревянных орудиях, и, по-видимому, раньше, чем на Севере, появились лук и стрелы.
Различия позднепалеолитической культуры названных трех областей были еще незначительными, и сами области не были разделены четкими границами. В пределах каждой из областей существовали отдельные местные культуры, различавшиеся между собой. Так, культура палеолитических обитателей Внутренней Африки развивалась своеобразным путем, отличным от путей развития культур североафриканских.
Несмотря на то что палеолит Юго-Восточной Азии плохо изучен, уже есть основания выделить его в четвертую большую область. Главным занятием населения здесь было собирательство, не требовавшее того своеобразного вооружения, которым пользовались охотники Севера. Бродячие охотники и собиратели не создавали постоянных поселений, а довольствовались временными жилищами.
Первые известные нам следы пребывания человека в Америке относятся ко времени около 20 тыс. лет назад. По-видимому, люди проникли в Америку из Азии через Берингов пролив. Основанием для этого утверждения служат те факты, что в Америке не найдено высших приматов и все останки человеческих скелетов представляют только
Древнейшие орудия, найденные в Америке, напоминают орудия китайского позднего палеолита (верхние горизонты Чжоукоудянь), а также культуры позднего палеолита Бирмы и Индокитая. Эти архаического облика орудия очень долго сохраняются в пережиточных формах во всей Америке, вплоть до Патагонии. Следующая волна переселенцев, по-видимому, пришла из Сибири с более совершенным охотничьим инвентарем. Древнейшие следы их пребывания в Америке обнаружены в Пещере Сандия (близ Альбукерке, штат Нью-Мексико) и относятся приблизительно к середине 10 тысячелетия до н. э. Особого рода каменные наконечники листовидной формы с боковой выемкой (типа сандия), тщательно обработанные отжимной ретушью с обеих сторон, найдены вместе с костями мамонта, бизона, верблюда, мастодонта. Следующий этап развития палеолитической техники в Америке характеризуется наконечниками так называемого фолсомского типа, датируемыми на 2 тысячелетия позже. Эти наконечники представляют собой узкие и длинные кремневые клинки с продольными желобками на обеих сторонах, обработанные еще более тщательной отжимной ретушью, чем наконечники типа сандия. Фолсомские поселения — это временные лагери охотников на бизонов. Пережиточные явления в культурах каменного века Америки сохраняются вплоть до 5 тысячелетия до н. э.
В Австралию человек, по-видимому, проник из Юго-Восточной Азии и Индонезии. Переселенцы, пользовавшиеся грубыми галечными орудиями, сходными с палеолитическими орудиями Китая, Индокитая, Индонезии, скорее всего были предками первых австралийцев и тасманийцев. Следующий поток переселенцев принес с собой дисковидные топоры типа тула и изготовленные из пластин узкие острия треугольной формы («пирри»); им была уже известна новая микролитическая техника, но они еще не знали важнейшего изобретения эпохи мезолита — лука и стрел. В ходе расселения предков австралийцев по стране сложилась их своеобразная культура охотников и собирателей.
Расширение первоначальной ойкумены способствовало расовой дифференциации человека. Находки черепов позднепалеолитических людей говорят о том, что основные особенности главных расовых делений человечества, существующих в настоящее время, уже были выражены в эпоху позднего палеолита достаточно отчетливо, хотя, по-видимому, все же меньше, чем в настоящее время. Они более или менее точно совпадали с границами материков. Европеоидная раса сформировалась преимущественно в Европе, монголоидная — в Азии, представители негроидной расы населяли Африку и Австралию. Исключение составляли пограничные зоны — Средиземноморье, где на Европейском побережье встречались представители негроидной расы, а на Африканском — европеоидные группы; Кавказ и Средняя Азия, заселенные преимущественно представителями европеоидной расы; Южная и Юго-Восточная Азия, где негроиды смешивались с монголоидами и европеоидами. Таким образом, в образовании морфологических различий между тремя большими расами человечества, или, как принято говорить в антропологии, расовых различий первого порядка, основная роль принадлежала, по всей вероятности, двум факторам — приспособлению к среде, несомненно различавшейся на разных материках, и изоляции на обширных пространствах целых материков, возникавшей вследствие наличия достаточно резких естественных рубежей между материками.
Прародина человечества и очаги расообразования. Карта составлена В.П. Алексеевым.
Приведем примеры приспособительного значения расовых признаков.
Классические представители негроидной расы имеют очень темную кожу, курчавые волосы, очень широкий нос, толстые, как бы вывернутые губы. Этот комплекс признаков представляет собой пример удачного физиологического приспособления к тем условиям среды, в которых живут негроиды и которые в первую очередь характеризуются очень высокой температурой и большой влажностью. Европейцы в условиях тропического климата, как правило, чувствуют себя плохо и быстро заболевают вследствие изнурительного воздействия жары и влажности воздуха, коренные же жители Африки чувствуют себя в этом климате превосходно. Объяснение этого обстоятельства заключается в том, что последним, так же как и австралийцам, помогают сохранять хорошее самочувствие перечисленные особенности их морфологии. Темный цвет кожи образуется у них благодаря наличию в покровных слоях кожи меланина — особого пигмента, предохраняющего кожу от ожогов. Он есть и в коже представителей других рас, но в значительно меньшем количестве. Курчавые волосы создают вокруг головы особую воздухоносную прослойку, предохраняющую ее от перегрева. По-видимому, этому же способствует и характерная для большинства представителей негроидной расы большая высота и удлиненная форма черепной коробки, создающие из нее геометрическое тело, в наименьшей степени, как было показано специальными опытами, подверженное перегреву. Широкий нос с крупными ноздрями и толстые губы с обширной поверхностью слизистой оболочки усиливают теплоотдачу, так же как и большое количество потовых желез на единицу поверхности тела, характерное для негроидов.
Монголоидная раса сложилась в областях с жарким, но сухим континентальным климатом, в условиях полупустынного и степного ландшафта, где сухой и холодный ветер поднимает и гонит громадные тучи мельчайшего песка. Это обстоятельство также не могло не вызвать образования каких-то защитных приспособлений. И действительно, лицо у представителей монголоидной расы покрыто слоем жира, значительно превосходящим по толщине слой жира на лице европеоидов и негроидов, а глаза характеризуются узким разрезом и наличием особой складки во внутреннем углу глаза — эпикантуса. О том, что эти отличительные признаки монголоидной расы сформировались под влиянием приспособления к среде, свидетельствует факт образования аналогичных особенностей у бушменов и готтентотов Южной Африки, живущих в условиях степного и полупустынного ландшафта, приближающегося к ландшафту Центральной Азии.
Наконец, наиболее характерная морфологическая особенность европеоидной расы — сильно выступающий нос — также может быть объяснена как результат воздействия климата на процесс расообразования. Сравнительно суровый климат Европы в конце четвертичного периода обусловливал необходимость образования таких приспособлений, которые предохраняли бы организм человека от переохлаждения. Сильное выступание носовой полости удлиняло путь воздуха до дыхательных путей и способствовало его согреванию.
Наряду с явно полезными признаками, несомненно имеющими адаптивное значение и образовавшимися, по всей вероятности, вследствие приспособления к условиям существования еще на той стадии, когда действовал естественный отбор, все ныне существующие расы характеризуются комплексом более или менее нейтральных признаков, которым трудно приписать какую-либо пользу для их обладателей. Это многие мелкие детали строения носа, рта и ушей, те или иные соотношения лицевых и черепных размеров и т. д. По-видимому, в сложении всех этих особенностей велика роль случайной изменчивости и изоляции; иными словами, формирование нейтральных комплексов признаков — результат случайной концентрации этих признаков в замкнутых ареалах первоначального распространения основных расовых делений человечества. Известный вес имела, видимо, и корреляционная изменчивость, т. е. изменение одного из двух признаков в том случае, если изменился другой. При этом признак, изменившийся вслед за другим признаком, сам по себе может и не быть полезным организму. В качестве примера можно указать на изменение ширины лица при изменении ширины черепа, на связь между интенсивностью окраски волос и глаз и т. д.
Итак, совокупное действие приспособления к среде, случайной изменчивости и изоляции привело к сложению на трех больших материках Старого Света трех больших рас человечества, различия между которыми уже к концу позднепалеолитической эпохи стали достаточно отчетливыми. Однако на этом процесс расообразования не закончился. Если действие естественного отбора, а с ним и прямое приспособление к среде уменьшились, то неизмеримо возросло влияние смешения представителей разных рас на процесс расообразования. Кроме того, вступило в действие еще одно явление — эпохальная изменчивость, под которой в антропологии подразумевается изменение признаков во времени в определенном направлении. Особенно четко действие этого явления проявилось в изменении по эпохам формы черепной коробки в сторону уменьшения ее длины и увеличения ширины и признаков, отражающих степень массивности черепа, в сторону замены массивных вариантов более грацильными. Эти изменения являются следствием, по-видимому, многих причин, в частности удлинения периода роста и ускорения полового созревания под влиянием усложнения социальной среды, введения в культуру земледелия, что, очевидно, сказывается на изменении пищи и вообще всего режима хозяйственной жизни, наследственных перекомбинаций при смешении.
Памятники верхнего палеолита. Карта составлена Л.А. Фадеевым и Ю.А. Рапопортом.
Судя по палеоантропологическим и археологическим данным, выделение крупных ветвей в пределах больших рас относится к эпохе мезолита. Внутри европеоидной расы выделяются северная и южная ветви, внутри монголоидной — сибирская, южноазиатская и американская ветви, негроидный ствол разбивается на две группы типов — африканскую и австралийскую. К этому же времени относится, по-видимому, формирование метисных типов в контактовых зонах. Многие из малых рас образовались под влиянием изоляции. Это справедливо в первую очередь по отношению к австралийскому и американскому стволам. Северная и южная ветви европеоидной расы, представители которых обнаруживают все гаммы переходов от самых светлоглазых и светловолосых на земном шаре людей к негроидам, также, по-видимому, испытали влияние климатического фактора. Таким образом, разные факторы расообразования различно действовали на разных территориях и по отношению к разным расовым типам.
Дальнейшее подразделение расовых вариантов внутри перечисленных малых рас различно в разных расовых классификациях, которые отличаются одна от другой количеством выделенных типов, принципами, положенными в основу их выделения, взглядами на генезис и взаимоотношения этих типов. Все эти варианты сложились под влиянием различных факторов. В общем, чем меньшей древностью отличается тот или иной расовый тип, тем большую роль в его образовании сыграли смешение и направленные изменения признаков. Однако подавляющая часть этих поздних расовых типов сформировалась на протяжении последних двух-трех тысячелетий, и формирование их выходит за хронологические рамки истории первобытного общества.
Будучи единой эпохой в развитии первобытнообщинного строя, родовая община прошла длинный путь исторического развития. Важным рубежом, преодоленным первобытным человечеством в эту эпоху, был переход от присвоения готовых продуктов природы к их производству, т. е. от присваивающего хозяйства к производящему. Это дает основание различать раннеродовую общину охотников, собирателей и рыболовов и позднеродовую общину земледельцев-скотоводов.
В рамках раннеродовой общины выделяются два последовательных этапа присваивающей деятельности: архаическое и более развитое охотничье-собирательское хозяйство, в ряде районов сочетавшееся также и с рыболовством. Гранью между ними обычно считают применение нового, очень эффективного орудия охоты — лука со стрелами, способствовавшего развитию охоты на средних и мелких животных и птиц. Это требует оговорки. Этнография знает охотничьи племена, в частности многие племена бассейна Амазонки, не пользовавшиеся луком, но применявшие другие, не менее действенные орудия охоты, например, духовую стрелометательную трубку. Все же, насколько можно судить по археологическим и этнографическим материалам, наиболее широкое распространение как усовершенствованное охотничье оружие получил именно лук, и поэтому в нем с известной долей условности можно видеть характерный признак перехода от раннего к более позднему охотничьему хозяйству.
Начальный этап существования раннеродовой общины представлен археологическими памятниками позднего палеолита. В приледниковой Европе это, прежде всего, ориньякская, солютрейская и мадленская культуры, которые рассматриваются как характерные для последовательных этапов развития позднего палеолита. Однако следует иметь в виду, что, например, в Германии нет солютрейских памятников, а мадленские не известны восточнее Швейцарии. Зато в последнее время выделены перигородийская, гримальдийская, селетская и костенковская культуры. Перигородийская (названная по находкам в гротах на плато Перигор во Франции, департамент Дордонь) и гримальдийская (по находкам в пещере Гримальди на итальянской Ривьере) культуры существовали одновременно с ориньякской. К тому же времени, по-видимому, относятся памятники селетской (по находкам в пещере Селета в Венгрии) и костенковской культур (древнейшие памятники у с. Костенок близ Воронежа). Эти культуры представляют собой явление еще более локальное, чем ориньякская, солютрейская и мадленская культуры, и различия в них отражают не этапы развития техники и общественных отношений, а лишь наличие различных традиций у различных групп населения.
Термин «ориньяк» происходит от пещеры Ориньяк в Юго-Западной Франции. Важнейшим новшеством в эту эпоху является изготовление большого количества орудий труда из кости и широкое распространение постоянных зимних общинных жилищ. В эту эпоху впервые проявляются позднепалеолитические особенности в обработке кремня (призматический нуклеус). В частности, зародился способ отжимной ретуши, получивший наибольшее развитие в солютрейскую эпоху. Этот способ обработки кремня заключался в том, что с помощью костяного отжимника с поверхности орудия откалывались тонкие чешуйки.
Ориньякские орудия из Франции (по Брейлю).
Солютрейская культура названа по стоянке Солютре во Франции, департамент Соны и Луары. Особенностью культуры этого времени является распространение наконечников копий и клинков ножей, сделанных с большим мастерством путем обработки кремня с двух сторон отжимной ретушью. Преобладают лавролистные или иволистные наконечники, наконечники с черенком и с боковой выемкой. Появляются костяные иглы с ушком.
Несмотря на изобретение новых средств охоты, она и в ориньякскую, и в солютрейскую эпоху оставалась преимущественно загонной: группа охотников загоняла зверя к обрыву, гряде скал, в болото и т. п. Применялись и ловчие ямы. В мерзлой земле на стоянке вырывали ямы-хранилища, где мясо можно было хранить в течение длительного времени.
Люди селились на лессовых террасах, вблизи долин рек, на местах летних и зимних передвижений стад диких зверей (например, в долине Везера и его притоков, где проходили стада быков, оленей и лошадей). Здесь устраивались облавные охоты. Охотники иногда покидали свои становища, а потом возвращались. В результате неоднократного поселения палеолитических людей на одном и том же месте некоторые стоянки под открытым небом тянутся на несколько километров.
Мадленская культура названа по пещере Ля Мадлен в Дордони во Франции и распространена на Севере Испании, во Франции, Швейцарии, на юге ФРГ. Она датируется 20000-12000 лет до н. э.[48] Мадленская культура в широком смысле слова, точнее, мадленская эпоха, представлена во всей европейской предледниковой области развития позднепалеолитической культуры. В это время исчезают характерная для солютрейской культуры отжимная ретушь и созданные с ее помощью лавролистные наконечники. Общий облик кремневой индустрии производит впечатление некоторого упадка: распространены мелкие резцы, проколки, скребки, острия с затупленным краем и т. д., предназначенные главным образом для обработки кости. Наступает расцвет костяной и роговой индустрии. Вместо кремневых появляются костяные или из рога северного оленя наконечники копий и дротиков, шилья, лощила; наиболее замечательное мадленское орудие — гарпуны. Характерно появление так называемых жезлов начальников, назначение которых неизвестно. Некоторые археологи предполагают, что с их помощью выпрямляли древки копий.
Мадленские орудия из Франции (по Булю).
Мадленская эпоха отмечена изобретением, которое впервые дополнило мускульную силу человека механическим средством, — копьеметалки. Это дощечка с упором, дающая возможность придать копью первоначальную скорость, почти равную скорости стрелы, выпущенной из лука. Возможно, что уже к концу мадлена было изобретено другое «механическое» оружие — лук.
В конце мадлена вымерли носорог и мамонт. Основным объектом охоты стали северный олень и дикая лошадь. Мадленцы охотились и на более мелких животных и даже на птиц.
Наряду с охотой некоторое значение начала приобретать рыбная ловля. Об этом свидетельствует впервые появившийся в мадлене очень примитивного типа рыболовный крючок.
Основные средства существования мадленскому человеку давал все же северный олень: мясо и жир шли не только в пищу, но и для освещения, шкуры — для одежды, сухожилия — для ниток, рог и кость — для изготовления орудий. Северный олень — кочующее животное. Зимой он живет на юге, в окраинной полосе лесов, летом откочевывает на север на тундровые пастбища. Мадленский охотник, следуя за стадом оленей, постепенно осваивал северную окраину позднепалеолитической ойкумены.
Позднепалеолитические памятники на территории СССР известны на значительно более широкой территории, чем мустьерские, в частности в бассейнах рек Оки, Чусовой, Печоры, Енисея, Лены, Ангары. На Печоре находится самый северный в мире из пока известных позднепалеолитический памятник — Медвежья пещера. Позднепалеолитические памятники Русской равнины принадлежат к европейской приледниковой области. Большое количество разновременных и иногда многослойных позднепалеолитических памятников раскопано на Днестре, в бассейне Десны, и на Дону, в окрестностях сел Костенки и Боршево.
Позднепалеолитические костяные орудия (Костенки-I, Мальта).
Стоянки Сибири относятся к сибирско-китайской области. Ранние памятники (Буреть на р. Ангаре, Мальта на р. Белой) по времени соответствуют западноевропейскому солютре и сходны с ним по облику каменной индустрии. Это типичные постоянные лагери охотников на мамонтов, носорогов, диких быков и лошадей. Для более поздних памятников типа Афонтовой горы (на р. Енисее у Красноярска), по времени существования соответствующих мадлену, характерно преобладание массивных каменных орудий, напоминающих мустьерские и приспособленных для обработки дерева. Позднепалеолитическая культура Сибири продолжала в малоизмененном виде существовать и позже, когда постепенно исчезли арктические виды животных и установились современный таежный климат и ландшафт.
Стоянки Крыма, Кавказа и Средней Азии относятся к африканско-средиземноморской области. Для них характерна менее развитая обработка кости. Наряду с охотой здесь большую роль играло собирательство.
В Китае и Юго-Восточной Азии позднепалеолитических культур в западноевропейском их понимании не существовало. Вплоть до неолита культуры этой области носят раннепалеолитический облик. В то же время культуры Северного Китая близки к сибирскому палеолиту и резко отличны от южнокитайских культур.
Поздний палеолит Африки плохо изучен. Отдельные находки каменных орудий сделаны в Нигерии и Конго. В Сахаре на плато Тассили найдены сходные с мадленскими гарпуны. Наскальные рисунки более позднего времени свидетельствуют о том, что здесь в древности была богатая фауна, вероятно, служившая объектом позднепалеолитической охоты.
Данные археологии могут быть пополнены этнографическими материалами по австралийцам. Правда, их техническое оснащение не тождественно позднепалеолитическому; каменная индустрия обнаруживает широкий диапазон от грубых палеолитических форм до изделий неолитического облика; австралийцы не знали лука со стрелами, но в то же время у них имелись шлифованный топор и водные средства сообщения. Предполагается, что австралийцы появились в области своего нынешнего обитания в позднем палеолите — мезолите и, попав в условия культурной изоляции, развивались крайне медленно, а местами, может быть, и регрессировали. Но так или иначе, ко времени европейской колонизации в их технике сохранились значительные традиции позднего палеолита и их хозяйственный уровень во многих своих чертах близок к позднепалеолитическому.
Австралийские каменные топоры.
Основными каменными орудиями австралийцев были резцы, ножевидные пластины, использовавшиеся как ножи и наконечники копий, и топоры. Лучшие наконечники копий изготовлялись с помощью отжимной техники, топоры частично или целиком шлифовались. Имелись орудия из раковин (обычно скребки) и кости (отжимники, ножи, проколки и др.). Камень, раковина и кость служили для изготовления деревянных орудий.
Важнейшим охотничьим и одновременно боевым оружием австралийцев были копье и палица. У них имелось несколько видов простых и составных копий. Большинству племен австралийцев была известна деревянная копьеметалка. Палицы употреблялись как ударные, так и метательные. Своеобразным видом метательной палицы был бумеранг — изогнутый плоский кусок дерева, которым издалека и с большой силой попадали в намеченную цель. Знаменитой, хотя и менее эффективной разновидностью этого оружия являлся винтообразно искривленный «возвращающийся бумеранг», применявшийся для охоты на птиц.
Австралийские бумеранги.
Охотились на кенгуру и других сумчатых, страусов-эму, тюленей, крокодилов, морских черепах. При добыче кенгуру наряду с различными способами индивидуальной охоты практиковались коллективные облавы и загоны, в которых участвовали и женщины. На тюленей, черепах и крокодилов обычно охотились также сообща. Занимая ведущее место в экономике австралийцев, охотничье хозяйство выработало у них изумительные приемы промысловой сноровки — доскональное знание повадок животных, изобретательность в маскировке, неутомимость в преследовании, виртуозность в обращении с оружием.
Коллективная охота на кенгуру у австралийцев.
Важную роль в хозяйстве продолжало играть собирательство, которым занимались женщины. Главным орудием собирательства была заостренная палка-копалка, объектами — съедобные коренья, злаки, плоды, грибы, ягоды, водоросли, птичьи яйца, моллюски, насекомые, личинки, ракообразные и т. д. С собирательством соседствовала охота на мелких животных — грызунов, ящериц, змей. Рыболовство у австралийцев имело относительно небольшое распространение. Рыбу ловили руками или били острогой, реже для этой цели пользовались корзинами, сетями, заколами или крючками.
Австралийка выкапывает коренья.
В некоторых наиболее благоприятных для жизни районах австралийцы жили оседло, в крупных поселках с вместительными (в отдельных случаях до 120 м2) каркасными постройками, напоминающими позднепалеолитические жилища Европы. Но чаще поиски средств существования заставляли австралийцев большую часть времени передвигаться в пределах своей промысловой территории, пользуясь лишь небольшими временного типа жилищами, шалашами, ветровыми заслонами. Главным средством защиты от холода служил огонь, который добывали трением двух кусков дерева. Согревающая одежда была известна лишь на юго-востоке Австралии (сшивные плащи из шкурок опоссума), в других местах ограничивались набедренными повязками или ходили голыми. Местами для защиты от холода натирались жиром или смесью жира с охрой. Животную пищу ели жареной, печеной или тушеной в нагретых раскаленными углями земляных ямах; варки пищи не знали.
Высверливание огня у австралийцев.
Следующий этап в развитии раннеродовой общины прослеживается по археологическим памятникам мезолита[49]. Начало мезолита совпадало с окончательным оттаиванием ледникового панциря и с установлением на Земле в общем современного климата. Флора и фауна приобрели более или менее современный облик. С концом ледниковой эпохи в Южной и Центральной Европе исчез северный олень. Основной добычей охотников стали лось, благородный олень, зубр, кабан, косуля, а также мелкие животные и водоплавающая птица.
Для мезолитической техники характерно распространение микролитов — маленьких (1–2 см длиной) кремневых орудий, имеющих форму треугольников, ромбов, трапеций, сегментов. Микролиты употреблялись в качестве вкладышей в продольных прорезях костяной или деревянной оправы. Так получалось деревянное или костяное орудие с кремневым режущим краем из микролитов.
Мезолитические костяные орудия с кремневыми вкладышами.
Важнейшим достижением мезолитической техники было появление лука и стрел. Возможно, что лук появился еще в мадленскую эпоху, но его распространение несомненно относится только к эпохе мезолита. Это новое дальнобойное оружие дало новый толчок развитию охоты.
Другим важнейшим событием в истории культуры, также восходящим еще к позднему палеолиту, но получившим распространение только в мезолите, явился первый шаг в истории скотоводства — одомашнение собаки. На начальных этапах одомашнения морфологические различия в строении скелета диких и домашних животных еще настолько незначительны, что остеологические материалы не дают возможности с уверенностью судить, были ли уже одомашнены те или иные животные.
В северных областях, а в конце мезолита вообще в разных районах появляются грубо оббитые рубящие орудия (макролиты): топоры, тесла, кирки. Широкое распространение гарпуна и находки на поселениях большого количества костей рыбы свидетельствуют об интенсивном развитии рыболовства.
Мезолитические люди расселились дальше на Север, освоили Шотландию, Скандинавию, Прибалтику, даже часть побережья Северного Ледовитого океана, широко расселились по Америке.
Быт мезолитических охотников и рыболовов лучше всего изучен по многочисленным стоянкам Европы. Характерные мезолитические культуры — азильская, тарденуазская, лингби, маглемозе и др.
Редкое население Европы располагалось на водных протоках, по берегам рек и озер, и остатки поселений часто находятся на дюнах. Мезолитические хижины представляют собой легкие постройки, часто овальные и слегка углубленные. В качестве жилищ использовались также пещеры и скальные навесы.
Одежда мезолитических племен варьировалась в зависимости от области и времени года. Об этом можно судить по восточноиспанским наскальным рисункам, на которых мужчины изображены обнаженными, в набедренных повязках, а женщины — в колоколовидных юбках с обнаженными руками и верхней частью тела. Несомненно, так одеваться можно было только на юге. Северный климат требовал более полной одежды, сшитой из шкур. Никаких доказательств существования ткачества пока еще нет.
Характерное для эпохи мезолита распространение микролитической техники и миниатюрных орудий геометрических форм не ограничивалось только Европой. Эти орудия известны в Африке, распространены также в Средней Азии, Индии и даже в Австралии. Повсеместное распространение микролитов было связано с развитием охоты и возрастанием ее хозяйственного значения. Служившие наконечниками стрел, дротиков и лезвиями ножей микролиты и техника их изготовления заимствовались одними племенами у других и были основой создания новых видов вооружения.
Восстановление картины хозяйства мезолитических охотников облегчается этнографическими параллелями с наиболее отставшими в своем развитии охотничьими племенами, знавшими употребление лука или стрелометательной трубки, — емангами и сеноями Малакки, ведда Цейлона, аэта Филиппин, тоала Сулавеси, бушменами и пигмеями Африки, ботокудами и огнеземельцами Южной Америки. Ограничимся данными по бушменам и огнеземельцам.
Бушмены, принадлежащие к числу коренных племен Восточной и Южной Африки, были некогда оттеснены племенами банту на крайний юг материка, а с началом голландской колонизации загнаны в засушливую пустыню Калахари, где, судя по археологическим данным, и раньше обитала часть бушменских племен. В этих условиях у них надолго законсервировалось примитивное охотничье хозяйство. Важнейшим орудием последнего были лук и стрелы, отодвинувшие на задний план метательное копье. Бушменские стрелы имели каменные наконечники, напоминающие так называемые вильтонские микролиты южноафриканского мезолита. С помощью лука, стрел, часто отравленных различными растительными или животными ядами, охотились на антилоп, газелей, зебр, страусов и других представителей южноафриканской фауны. Как и австралийцы, бушмены продолжали широко практиковать коллективные облавы, во время которых женщины и дети вспугивали дичь и гнали ее на охотников, а также коллективный загон животных в ямы-ловушки. Показателем развития охотничьего хозяйства бушменов является использование в нем собаки. Начатки этого имелись и у австралийцев, но их собака динго оставалась полудикой, а ее применение — эпизодическим. Напротив, у бушменов одомашненная собака выступает в качестве постоянного спутника и помощника охотника. Это показывает, что с изобретением лука результаты охоты стали более надежными и сделали возможным первый шаг на пути к скотоводству — одомашнению собаки.
Подсобную роль в хозяйстве бушменов играло собирательство, а на берегах водоемов — и рыболовство. Собирательством занимались женщины с помощью усовершенствованных (утяжеленных у основания) палок-копалок. Рыбу били стрелами и острогами, ловили корзинами и сетями. В местах своего прежнего обитания в бассейне р. Оранжевой бушмены практиковали коллективную ловлю рыбы посредством каменных запоров.
Утяжеленная землекопалка и грузовые камни бушменов.
Приблизительно таким же был уровень хозяйственного развития огнеземельцев, вероятно, некогда вытесненных соседними племенами с Американского континента на архипелаг, где они попали в условия культурной изоляции. Вооружение огнеземельцев состояло из лука и стрел, служивших для охоты на гуанако и птиц, и копья или гарпуна, с которыми охотились на тюленя, выдру, крупную рыбу. Наконечники стрел делались из камня или кости, наконечники копий и гарпунов — из кости. На охоте применялись собаки.
Орудия огнеземельцев.
Направление хозяйственной деятельности огнеземельцев определялось природными условиями отдельных частей страны. Северо-восточные огнеземельцы — о́на занимались главным образом охотой на гуанако, дополняемой сбором съедобных растений. Западные и юго-западные огнеземельцы — алакалуфы и яганы охотились на морского зверя и птиц, ловили рыбу, собирали моллюсков. В то время как у о́на совсем не было водных средств сообщения, алакалуфы и яганы проводили целые дни в сшитых из коры лодках. Изготовление такой лодки с помощью примитивных орудий из камня, кости и раковин требовало огромного труда нескольких человек, а была она ненадежной и служила недолго. Это в значительной степени затруднило развитие зверобойного и рыболовного хозяйства огнеземельцев.
Яганская лодка из коры.
Как ни разнились направления хозяйственной деятельности описанных обществ, уровень ее был одинаков. Ни сухопутная охота бушменов или о́на, ни примитивный зверобойно-рыболовный промысел алакалуфов или яганов не были еще достаточно продуктивны и поэтому требовали передвижений в поисках средств существования. Бушмены и огнеземельцы бродили в пределах своей промысловой территории, сооружая лишь временные жилища из ветвей, крытых листьями, травой, корой или шкурами убитых животных. Домашняя утварь ограничивалась плетеными корзинами, кожаными мешками, сосудами из скорлупы страусовых яиц (у бушменов) или раковинами (у огнеземельцев). Керамики не было, пищу пекли или жарили. Некоторые племена, стоявшие приблизительно на том же уровне развития, варили пищу, бросая раскаленные на костре камни в обложенные шкурами ямы, деревянные или плетеные сосуды с водой, но это так называемое камневарение было все же мало распространенным способом приготовления пищи.
На протяжении всего мезолита первобытный человек вынужден был вести в лучшем случае полуоседлый образ жизни. Лишь новые технические достижения, прослеживаемые по памятникам следующей археологической эпохи — неолита, позволили ему перейти к прочной оседлости, в свою очередь вызвавшей сдвиги в развитии первобытной экономики.
В конце мезолита и раннем неолите на Севере возникают новые формы хозяйства — рыболовство или морской промысел, соединенные с охотой и собирательством. Они ярко представлены в памятниках культуры маглемозе (названа по стоянке близ г. Муллеруп в Дании), распространенной главным образом в Дании, а также по берегам Балтийского моря, в Северной и Восточной Германии и Польше, в Южной Швеции и Англии. С памятниками культуры маглемозе сближаются находки в Кунде и в некоторых других пунктах на территории Эстонской ССР. Культура маглемозе датируется 7000–4600 годами до н. э. Поселения были расположены на низменных местах, на болотах или торфяниках, или на маленьких островах и полуостровах, на озерах и реках и обитаемы только в летнее и осеннее время.
Кремневые орудия культуры маглемозе — это микролиты простых форм (круглые скребки, сегментовидные и треугольные острия), вкладышевые орудия трапециевидной и ромбической формы. Встречаются грубо обработанные макролиты: рубящие орудия типа топоров или тесел, закрепленные в специальных муфтах из рога. Особенно много изделий из кости и рога: гарпуны, топоры, рукоятки топоров, ножей или долот, наконечники стрел, иглы и т. п. На поселениях культуры маглемозе обнаружены рыболовные крючки, плетеные западни (верши) и сети (изготовленные из волокон ивовой коры), короткие деревянные весла и лодки, выдолбленные из ствола дерева. Кроме топоров и долот для изготовления лодок использовался огонь, которым выжигали дерево изнутри. Для охоты на птицу употреблялись дротики, бросаемые в цель при помощи метательной дощечки, и, вероятно, силки. Большое значение в хозяйстве имело собирание дикорастущих съедобных растений, корней и трав. На всех важнейших поселениях культуры маглемозе найдены кости собаки, еще напоминавшей по виду волка, но, по-видимому, уже прирученной.
Мезолит и ранний неолит Северной Африки представлен капсийской культурой, распространенной главным образом на территории Алжира, Туниса и Марокко, и несколько отличной от нее оранской, представленной другими памятниками в тех же странах. Обычные памятники этих культур — кучи кухонных остатков, называемые «кьеккенмеддинги» (датский термин), т. е. кухонные кучи. Культуры кьеккенмеддингов в конце мезолита были распространены и на севере Европы. Это низкие широкие холмы из бесчисленных остатков раковин моллюсков, перемешанных с золой и древесным углем. В них находят орудия труда и кости животных. Таким образом, люди, оставившие нам кьеккенмеддинги, восполняли нехватку охотничьей добычи употреблением в пищу морских и речных моллюсков.
В Южной Африке распространены культуры, сходные с капсийской, в частности наличием и формой микролитических орудий. Однако встречаются и культуры, для которых характерна развитая техника обработки камня при полном отсутствии микролитов.
Мезолитические культуры с кремневой индустрией и типичными трапециевидными, треугольными и в виде полумесяца микролитами известны в Западной Азии. В Палестине, Иране, Ираке, Туркмении мы встречаем наиболее раннюю комбинацию мезолитических и неолитических элементов культуры.
Пережиточные формы ранненеолитического рыболовческо-охотничьего хозяйства хорошо прослеживаются в историческом прошлом андаманцев. И здесь длительное сохранение традиций первобытной экономики было вызвано условиями изоляции: обособленным положением Андаманских островов в Индийском океане между Бенгальским заливом и Андаманским морем.
Основой хозяйства андаманцев было рыболовство, его главными орудиями — своеобразной формы лук в виде латинской буквы S, длинные бамбуковые стрелы с костяными наконечниками и небольшая лодка-однодеревка с аутригером (балансиром). В своих лодках андаманцы свободно выходили в море и, луча здесь крупную рыбу, обычно добывали ее в таком количестве, что, случалось, часть улова затем сгнивала. Подсобную роль в хозяйстве играла морская и сухопутная охота — на черепах, птиц, диких свиней, виверр. Все это было занятием мужчин, женщины собирали съедобные растения и вели домашнее хозяйство.
Андаманец с луком и стрелами.
Развитое рыболовство в сочетании с охотой и собирательством создало относительно надежный источник существования, позволивший андаманцам осесть в постоянных поселениях с прочными столбовыми домами размером до 300 м2. Иногда, в сезоны сбора черепашьих и птичьих яиц, эти селения ненадолго пустели, иногда, из-за невыносимого зловония от скопления пищевых отбросов, они переносились на новое место, но в целом перед нами почти сложившаяся оседлая культура с усовершенствовавшимся и усложнившимся домашним хозяйством. Не довольствуясь различной деревянной, плетеной и кожаной утварью, андаманские женщины уже изготовляли настоящую керамику — грубые горшки, которые получали выскребая раковиной внутренность глиняного полушария. С изобретением керамики получила распространение варка пищи и, что имело особенно большое значение для упрочения оседлого быта, стало легче запасать ее впрок. Применявшийся андаманцами способ консервирования продуктов в принципе не отличался от нашего: бамбуковые сосуды с вареным или копченым мясом герметически замазывались глиной и подвергались длительному кипячению, уничтожавшему гнилостные бактерии.
К тому времени, когда этнография впервые занялась изучением раннеродовой общины, последняя повсеместно претерпела радикальные изменения, связанные с изменением географической и особенно исторической среды, с влиянием соседних обществ, с европейской колонизацией и т. п. Первоначальный род по большей части деформировался и видоизменился. Но науке удалось восстановить главное: тот неизменный коллективизм, который был присущ отношениям между членами родовой общины. Охота облавой или загоном, ловля рыбы запорами или сетями, организованное собирательство, сооружение жилищ и лодок — все это требовало совместных усилий коллектива, а общий труд порождал общинную собственность на средства и продукты производства.
В коллективной собственности находилось, прежде всего, главное средство производства — земля, в данном случае промысловая территория со всеми имевшимися в ее пределах объектами охоты, рыболовства и собирательства, сырьем для производства орудий, утвари и т. п. Как правило, описанные выше общества охотников и рыболовов не знали иной формы собственности на землю, кроме общей собственности всей группы сородичей. Широко засвидетельствовано также коллективное владение охотничьими загонами и рыболовными запорами, лодками и сетями, жилищами и огнем. Отдельным лицам принадлежали только индивидуально изготовленные ими ручные орудия труда — копья, луки, топоры и пр., равно как и различные бытовые предметы. Существование личной собственности на индивидуальные орудия соответствовало производственным нуждам и интересам коллектива, так как их наиболее эффективное использование было возможно лишь в том случае, если они соответствовали индивидуальным особенностям владельца. Но и эти орудия производства обычно использовались в коллективе и всегда для удовлетворения нужд коллектива, поэтому личная собственность на них как бы растворялась в коллективной собственности сородичей. У австралийцев, огнеземельцев, бушменов известны обычаи, разрешавшие брать без спроса принадлежащие сородичу предметы и в то же время обязывавшие заботиться о них, как о своих собственных. Некоторые исследователи (М.В. Колганов, Ю.И. Семенов) даже рассматривают эту личную собственность на индивидуальные орудия не как личную, а как коллективную.
«Можно представить себе единичного дикаря владеющим, — писал Маркс. — Но тогда владение не есть правоотношение»[50]. Иными словами, личная собственность члена родовой общины была лишь его отношением к вещи, а общественные отношения между людьми определялись безраздельным господством коллективной родовой собственности.
Аналогичным образом род был верховным собственником не только продуктов коллективной охоты или рыбной ловли, но и любой индивидуальной добычи. Древнейшим принципом распределения пищи, отмеченным у аборигенов Австралии, бушменов, огнеземельцев и у других примитивных охотничье-рыболовческих племен, был ее раздел между присутствующими, причем даже самый удачливый охотник получал не больше других сородичей. У племен Юго-Восточной Австралии человек, убивший кенгуру, не имел на него никаких особых прав, и при разделе ему доставалась едва ли не самая худшая часть мяса. Сходные обычаи описаны у австралийских племен чепара, нарранга, нариньери, вотьобалук, карамунди и др. Дж. Барроу, наблюдавший в конце XVIII в. быт бушменов, отметил, что «у них господствует полное равенство, и все члены группы имеют право на долю в охотничьей добыче каждого». У огнеземельцев вся жизнь общины была буквально пронизана принципом коллективного потребления. Дарвин во время своего путешествия на корабле «Бигл» был свидетелем случая, когда группа островитян, получив в подарок кусок холста, разодрала его на равные части, чтобы каждый мог получить свою долю.
Коллективизм в потреблении был не просто автоматическим результатом коллективного производства, а необходимым условием выживания при низкой производительности труда и частой нехватке пищи. В условиях простого присваивающего хозяйства, когда коллектив, как правило, получал лишь жизнеобеспечивающий продукт, род регулировал потребление в интересах всех сородичей и не допускал такого положения, чтобы одни благоденствовали, в то время как другие испытывали лишения. Но вместе с тем потребление было не просто уравнительным, а, как называют его многие специалисты, равнообеспечивающим. Это означает, что при распределении учитывались не только различия в потребностях по полу и возрасту, но и высшие интересы коллектива в целом. В тяжелой борьбе с природой, которую постоянно вели родовые общины, их судьба нередко зависела от выносливости взрослых мужчин-охотников, и в случае необходимости, при чрезвычайных обстоятельствах охотники могли получить последние куски пищи.
Коллективная трудовая деятельность членов родовой общины была простой кооперацией, т. е. сотрудничеством, не знавшим каких-либо форм общественного разделения труда. Она заключалась в совместных трудовых затратах для выполнения более или менее однородных работ и могла приобретать различные конкретные формы. Так, при загонной охоте объединялись трудовые усилия отдельных индивидуумов по отношению к одному и тому же предмету труда, а в процессе собирательства эти усилия параллельно применялись к различным, но однородным объектам. Конечно, даже такую простую кооперацию не следует понимать совсем упрощенно: при той же загонной охоте выделялись опытные организаторы, загонщики, новички, помогавшие разделывать и нести добычу и т. д. Постепенное усложнение производственных навыков чем дальше, тем больше требовало хозяйственной специализации. Поэтому существовавшее уже в праобщине естественное разделение труда по полу и возрасту получило теперь дальнейшее развитие. Мужчина стал преимущественно охотником, а позднее и рыболовом, женщина — преимущественно собирательницей и хранительницей домашнего очага, дети и старики помогали трудоспособным сородичам. Старики, кроме того, обычно были хранителями коллективного опыта и активно участвовали в изготовлении орудий труда. Эта специализация, способствовавшая росту производительности труда, вела к более или менее четко выраженному половозрастному делению, которое наложило глубокий отпечаток на всю общественную жизнь родовой общины.
Основными половозрастными группами в раннеродовой общине были группы детей, взрослых женщин и взрослых мужчин. Подразделению общества на эти группировки придавалось большое значение, причем очень важным считался возрастной рубеж перехода в категорию взрослых, что сопровождалось торжественными обрядами, известными под названием инициаций[51]. В разных племенах обряды инициаций были различны, но, по существу, они всегда заключались в приобщении подростков к хозяйственной, общественной и идеологической жизни взрослых членов общины. У аборигенов Австралии подростка учили владеть охотничьим и боевым оружием, воспитывали в нем выносливость, выдержку и дисциплину, посвящали его в обычаи, обряды и верования племени. Инициируемого испытывали посредством ряда мучительных процедур — голодовки, нанесения ран, прижигания огнем, вырывания волос, выбивания зубов и т. д. У бушменов и огнеземельцев 13–14-летние подростки в течение одного-двух лет должны были отказываться от некоторых видов пищи, выполнять тяжелые работы, воспитывать в себе терпение, покорность и прилежание. Инициации девушки также состояли в ее подготовке к деятельности полноценного и полноправного члена коллектива. Одной из составных частей инициаций была подготовка к брачной жизни: посвящаемым сообщали связанные с этим обычаи и производили над их половыми органами различные операции — мужское и женское обрезание, искусственную дефлорацию девушек и др. Особенно широкое распространение имело мужское обрезание, воспоминание о котором удержалось до настоящего времени в предписаниях иудаизма и ислама. Причины, вызвавшие к жизни обычай обрезания, неясны. Можно лишь предположить, что таким способом инициируемых заставляли временно воздерживаться от половой жизни.
Инициация у индейцев хопи. Бичевание посвящаемого.
Довольно четким было и подразделение на группы взрослых мужчин и женщин, подчас приводившее к их своеобразному обособлению. У некоторых племен мужчины и женщины располагались на стоянках отдельными стойбищами, готовили разную пищу, имели свои тайные обряды и верования, а иногда даже свои тайные «языки». Мужские орудия труда считались собственностью мужчин, женские — собственностью женщин. У других племен, как, например, у австралийцев и андаманцев, обособленно жили лишь холостяки и девушки, но в мифах сохранилось воспоминание о том времени, когда все мужчины и женщины жили раздельно. Возможно, что к этим же порядкам восходят многие из широко распространенных у самых различных племен и народов мужских и женских праздников.
Андаманская девушка во время обряда инициации.
Наличие в раннеродовой общине естественного половозрастного деления не создавало отношений господства и подчинения. Мужчины и женщины специализировались в разных, но в равной степени общественно полезных сферах трудовой деятельности, поэтому не могло быть общественного неравенства в положении полов, В частности, следует особо подчеркнуть, что выдающаяся роль женского труда в хозяйственной жизни общины вместе с матрилинейной, материнской организацией самого рода уже в самую раннюю пору развития родового строя создавала женщине очень высокое общественное положение. Аборигенки Австралии даже в послеколонизационных условиях разрушения традиционного образа жизни долгое время удерживали многочисленные остатки своего полноправия. Они обладали имущественными и наследственными правами, участвовали в обсуждении общественных вопросов и совершении общественных церемоний, вместе с мужчинами были хранителями древних обычаев и, по словам Фэйсона и Хауитта, «оказывали значительное влияние на общественное мнение». Еще более яркие пережитки высокого общественного положения женщины отмечены Рэдклифф-Брауном у андаманцев, Стеллером и Крашенинниковым у ительменов. У отдельных племен охотников и рыболовов, как, например, у индейского племени сери на о-ве Тибурон у побережья Мексики, сохранился порядок, по которому главой рода была женщина, а вождь-мужчина избирался только для предводительства на войне. Некоторые исследователи (А.М. Золотарев, М.О. Косвен) предполагают, что в условиях ненарушенного материнского рода такой порядок должен был существовать повсеместно.
Не было и каких-либо привилегированных, господствующих возрастных категорий. Правда, некоторые исследователи, основываясь главным образом на данных этнографии аборигенов Австралии, у которых отчетливо выделялась влиятельная прослойка стариков — хранителей опыта и руководителей общины, предполагают, что уже в раннеродовом обществе существовала так называемая геронтократия[52]. Но в данном случае факты австраловедения вряд ли приложимы к подлинной первобытности. Первобытный человек по большей части жил в иной, несравненно более суровой природной среде, и, как показывают данные палеоантропологии, редко доживал до сорока лет. Скорее можно думать, что в раннеродовом обществе действовали пережиточно сохранившиеся впоследствии у самых различных племен обычаи умерщвления («добровольной смерти») утративших трудоспособность престарелых сородичей. От них избавлялись так же, как от больных, ослабевших от голода, от маленьких детей, которых нельзя было прокормить. Первобытная родовая община была общиной равных, но в условиях жестокой борьбы за существование этими равными были лишь полноценные члены производственного коллектива.
Вместе с появлением дуальной организации в первобытном обществе возникли брак и семья, т. е. особые общественные институты, призванные регулировать отношения между полами и их отношение к потомству.
Вопрос о начальных формах брака и семьи пока еще не может быть решен вполне однозначно.
В свое время Морганом было намечено пять сменявших друг друга в исторической последовательности форм семьи: кровнородственная, пуналуа, парная, патриархальная и моногамная, из которых две первые основывались на групповом браке. Эта схема была воспроизведена Энгельсом, однако с определенными оговорками. Если в первом издании «Происхождения семьи, частной собственности и государства» он вслед за Морганом рассматривал кровнородственную семью как необходимый начальный этап в развитии семьи и брака, то в четвертом издании, после появления работ Файсона и Хауитта, он допускал, что начальной формой мог быть дуально-родовой групповой брак. Здесь же он решительно высказался против понимания выделенной Морганом семьи пуналуа, основанной на групповом браке нескольких братьев или сестер с их женами или мужьями, как обязательной ступени в развитии семейно-брачных отношений. Время показало правильность этого предвидения: о несостоятельности реконструкции кровнородственной семьи уже говорилось выше, что же касается семьи пуналуа, то она оказалась вымыслом миссионеров — информаторов Моргана.
Исходя из этого, многие советские исследователи считают, что первой исторической формой общественного регулирования отношений между полами был экзогамный дуально-родовой групповой брак, при котором все члены одного рода имели право и должны были вступать в брак со всеми членами другого определенного рода. Иначе говоря, предполагается, что эта древнейшая форма брака заключала в себе, во-первых, запрещение брака с сородичами, во-вторых, требование взаимобрачия двух определенных родов (так называемая направленная экзогамия, или эпигамия)[53] и, в-третьих, требование супружеской общности. Универсальность и глубокая древность дуально-родовой экзогамии доказываются огромным этнографическим материалом и в настоящее время едва ли не общепризнанны; что же касается супружеской общности, т. е. группового брака, то ее историческая реконструкция основывается на анализе, во-первых, ряда сохранившихся брачно-семейных институтов и форм и, во-вторых, так называемой классификационной, или классификаторской, системы родства.
К числу таких институтов относятся, прежде всего, брачные классы австралийцев. Так, у австралийцев Западной Виктории племя разделено на две половины — Белого и Черного Какаду. Внутри каждой из них брачные связи строго запрещены, в то же время мужчины одной половины с самого рождения считаются мужьями женщин другой половины, и наоборот. Такая же или, чаще, более сложная система четырех или восьми брачных классов имеется и в других австралийских племенах. Система брачных классов не означает, что все мужчины и женщины соответствующих классов фактически состоят в групповом браке, но они берут из предназначенного им класса мужа или жену и в определенных случаях, например, на некоторые праздники, вправе вступать в связь с другими мужчинами или женщинами. У австралийцев зафиксирован и Другой пережиток группового брака — институт «пиррауру», или «пираунгару», дающий как мужчинам, так и женщинам право иметь наряду с «основными» несколько «дополнительных» жен или мужей. Сходные брачные обычаи засвидетельствованы и у некоторых других племен, например, у семангов Малакки, которые были описаны Н.Н. Миклухо-Маклаем. «Девушка, прожив несколько дней или несколько недель с одним мужчиной, переходит добровольно и с согласия мужа к другому, с которым опять-таки живет лишь некоторое, короткое или более продолжительное, время. Таким образом, она обходит всех мужчин группы, после чего возвращается к своему первому супругу, но не остается у него, а продолжает вступать в новые временные браки, которые зависят от случая и желания»[54]. Так же спорадически, в зависимости от случая и желания, общался со своими женами и мужчина.
Другое основание для исторической реконструкции группового брака — классификационная система родства, в разных вариантах сохранившаяся почти у всех отставших в своем развитии племен мира. Эта система в противоположность описательным системам различает не отдельных, индивидуальных родственников, а их группы, или «классы». Так, австралийская аборигенка называет «матерью» не только родную мать, но и всех женщин ее брачного класса, «мужем» не только своего действительного мужа, но и всех мужчин его брачного класса, «сыном» не только собственного сына, но и всех сыновей женщин своего брачного класса. Естественно полагать, что такая система возникла не при индивидуальном, а при групповом браке, когда не делали различия между собственным ребенком и ребенком любого из своих сородичей. Это, конечно, объяснялось не тем, что люди не знали своих ближайших кровных родственников, а тем, что во внимание принималось не биологическое индивидуальное, а социальное Групповое родство. Подобный порядок нельзя не поставить в связь с некоторыми сохранившимися у отсталых племен обычаями детского цикла, например, зафиксированным у бушменов обычаем, по которому новорожденного первое время должна была вскармливать не мать, а другие женщины.
Будучи крупным шагом вперед по сравнению с первоначальной неупорядоченностью половых отношений, дуально-родовой групповой брак все же еще оставался очень несовершенной формой социального регулирования. Экзогамия вынесла брачные отношения за пределы рода, но оставила место для соперничества, столкновений на почве ревности между принадлежащими к одному роду групповыми мужьями или женами членов другого рода. Поэтому должны были возникать все новые и новые запреты, направленные на сужение брачного круга. По-видимому, именно так появилось запрещение браков между лицами разных возрастных категорий, пережитки которого, по мнению некоторых этнографов, частью удержались до нашего времени в виде широко распространенных обычаев избегания[55] между зятьями и тещами или невестками и свекрами. Постепенно первоначальный групповой брак, охватывавший всех членов двух взаимобрачиых родов, сузился до группового брака только между лицами, принадлежащими к одному поколению этих родов, — так называемого кросс-кузенного (перекрестно-двоюродного) брака. Он назван так потому, что при этой форме брака мужчины женились на дочерях братьев своих матерей или, что в данном случае то же самое, на дочерях сестер своих отцов, т. е. на своих двоюродных сестрах.
Схема кросс-кузенного брака.
Действительно, если обозначить в соответствии с международной этнографической символикой мужчин из какого-либо одного рода темными кружками со стрелкой наверху (копье), их сестер — такими же кружками с крестовиной внизу (ручка зеркала), детей тех и других — аналогичными знаками с цифрой 1, всех их партнеров из взаимобрачного рода — светлыми кружками с теми же символами, а брачные связи — двусторонними стрелками, то из приведенной выше схемы видно, что юноши из первого рода должны жениться на девушках из второго рода, которые приходятся им одновременно дочерьми братьев матери и дочерьми сестер отца. Все эти обозначения родства, разумеется, чисто классификационные, так что фактически в брак вступали не только двоюродные, но и троюродные, четвероюродные и т. д. братья и сестры. Экзогамия при этом не нарушалась; принадлежа по материнскому счету родства к разным родам, юноши и девушки этих двух взаимобрачных родов вообще не считались родственниками.
В дальнейшем брачный круг продолжал сужаться за счет ограничения группового кросскузенного брака. В обычаях многих племен может быть прослежен последовательный процесс запрещения браков сначала между перекрестно-двоюродными, затем перекрестно-троюродными и т. д. братьями и сестрами. Система брачных запретов все более усложнялась, практическое осуществление группового брака делалось все более затруднительным, эпизодическое сожительство отдельными парами становилось все менее эпизодическим. Материалы этнографии австралийцев, бушменов, огнеземельцев и других наиболее отсталых охотничье-собирательских племен позволяют считать, что уже к концу эпохи раннеродовой общины постепенно сложился парный, или синдиасмический[56], брак.
Хотя в парном браке соединялась только одна определенная пара кросс-кузенов, он продолжал оставаться непрочным, легко расторжимым и относительно недолговечным. Относительной была и сама его «парность», так как он еще долго переплетался с разнообразными остатками групповых брачных отношений. Часто супруги, вступавшие в парный брак, продолжали иметь «добавочных» жен и мужей (уже отмененные обычаи пираунгару и пиррауру у австралийцев и др.). У многих народов известны обычаи полиандрии[57] — многомужества, сорората[58] — брака с несколькими сестрами одновременно, а в дальнейшем развитии — с сестрой умершей жены и левирата[59] — сожительства с женой старшего или младшего брата, а в дальнейшем развитии брака — с его вдовой. Широкое распространение получили так называемый искупительный гетеризм[60] — порядок, по которому девушка перед вступлением в парный брак должна поочередно отдаваться своим потенциальным мужьям, и гостеприимный гетеризм — право мужчины на своих потенциальных жен при посещении им другого рода, а в дальнейшем развитии — право гостя на жену или дочь хозяина. Наконец, парному браку вообще долго сопутствовало терпимое, а подчас и поощрительное отношение к добрачным и внебрачным половым связям. Так, по словам Крашенинникова, у ительменов «зятья укоряют своих тещ, узнав, что их жены девственницы… Не ревнивы и камчадальские женщины»[61].
Однако главной отличительной чертой парного брака была не его неустойчивость, а то, что основанная на нем парная семья, хотя и обладала некоторыми хозяйственными функциями, не составляла обособленной, противостоящей родовой общине экономической ячейки. Муж и жена на протяжении всей жизни оставались связанными каждый со своим родом, не имели общей собственности, дети принадлежали только матери и ее роду.
Таким в общих чертах представляется развитие брачно-семейных форм в раннеродовой общине. Как отмечал Энгельс, его закономерность заключалась «в непрерывном суживании того круга, который первоначально охватывает все племя и внутри которого господствует брачная общность между полами»[62]. Это суживание все более исключало отношения брачного соперничества между сородичами и в то же время не вело к возникновению семей как экономически обособленных внутриродовых единиц. Как групповой, так и сменивший его парный брак отвечали экономическим интересам родовой общины, были органическим проявлением ее внутренней спайки.
Однако, как уже говорилось, групповые формы брака представляют собой историческую реконструкцию, базирующуюся на научном истолковании широко распространенных, но все же пережиточных явлений. При непосредственном наблюдении живых семейно-брачных институтов даже у наиболее отставших в своем развитии племен мира обнаруживается господство не группового, а парного брака. Исходя из этого, некоторые советские этнографы считают реконструкцию группового брака недостаточно обоснованной и начинают историю семейно-брачных отношений непосредственно с парной семьи. В частности, они указывают, что для появления классификационной системы родства было достаточно одного только социально-экономического единства общины, а обычаи типа «пиррауру» с самого начала могли быть не альтернативой, а дополнением парного брака. К этой же точке зрения склоняются и некоторые советские археологи, указывающие на существование уже в палеолите небольших одноочажных жилищ.
Изложенная точка зрения не представляется достаточно убедительной, так как она не объясняет, почему у многих отставших в своем развитии племен парный брак широко дополнялся отношениями, характерными для группового брака, причем не просто внебрачными связями, а именно брачно-групповыми нормами. Однако, с другой стороны, мы не располагаем прямыми и совершенно бесспорными доказательствами исторического приоритета группового брака. Не исключено, что, как это часто бывает в научных спорах, истина лежит где-то посредине и исходной формой было такое состояние, которое один из крупнейших исследователей архаических форм брака Л.Я. Штернберг охарактеризовал термином «парно-групповой брак».
Предложена и другая трактовка группового брака, по которой он сводился лишь к праву-обязанности двух групп поставлять друг другу половых партнеров. Согласно этому взгляду, групповой брак существовал во взаимоотношениях только между двумя коллективами, а фактическое парное партнерство вообще не считалось браком. Однако это остроумное предположение также не объясняет, почему парные отношения дополнялись брачно-групповыми нормами. В целом понятие группового брака еще оставляет обширное поле для догадок и исследований.
Расхождение во взглядах на начальные формы семейно-брачных отношений связано с расхождением во взглядах на соотношение рода и родовой общины. По этому поводу в современной советской этнографии имеются две существенно различные точки зрения. Сторонники первой из них полагают, что, как это показал уже Морган, основной структурной единицей классической первобытности был род, образовывавший в своем полном составе социально-экономическую ячейку — общину, из чего следует вывод о совпадении на данном этапе родовых и производственных отношений. Но выше мы видели, что одним из определяющих признаков рода была экзогамия — члены рода вступали в брак не в своем, а в чужом роде. Поэтому встает вопрос: каким образом весь род мог функционировать в качестве экономического коллектива? Сторонники отождествления рода и родовой общины связывают ответ на этот вопрос с гипотезой первоначальной дислокальности[63] брака: при групповом и, может быть, также на ранних этапах развития парного брака супруги не селились совместно, а жили в разных родовых общинах со своими сородичами, осуществляя брачное сожительство лишь в форме отдельных встреч и взаимопосещений. Действительно, такая форма брачного поселения известна у многих племен, в том числе и относительно слаборазвитых, как, например, у индейцев сери и некоторых групп папуасов Новой Гвинеи. Еще шире распространены различные обычаи, которые сторонники этой точки зрения рассматривают как остатки начальной дислокальности: не селиться вместе до рождения первого ребенка, уже отмечавшееся обособление мужчин и женщин и всевозможные мифы о подобном обособлении вплоть до легенд об отдельно живущих женщинах — амазонках.
Сторонники другой точки зрения указывают, что гипотеза первоначальной дислокальности брачного поселения недостаточно обоснована. У наименее развитых племен зафиксирован не дислокальный, а унилокальный[64] брак; что же касается встречающихся на более высоких ступенях развития обычаев временной или постоянной дислокальности супругов, то это могло иметь и другие причины, например, отражать переходное состояние от поселения в общине жены к поселению в общине мужа. Поэтому сторонники данной точки зрения считают, что род был лишь организацией для регулирования брачно-семейных отношений, а основной социально-экономической ячейкой классической первобытности была родовая община, образованная как группой сородичей, так и вошедшими в нее по браку выходцами из других общин. Таковы были, в частности, стадиально древнейшие из изученных общин — общины аборигенов Австралии, которые обычно называют локальными группами. Отсюда следует, что родовые и производственные отношения не могли совпадать друг с другом. Однако и у этой концепции есть свое слабое место: встает вопрос, почему род, не имея экономического значения, у многих наименее развитых племен, в том числе племен аборигенов Австралии, был коллективным собственником основного средства производства — земли. Имеющиеся попытки рассматривать родовую собственность как номинальную, а общинную — как фактическую не могут считаться удовлетворительными, так как они лишь заменяют одну загадку другой. Если род не был экономическим коллективом, то почему он считался владельцем общинной земли? Почему собственность на нее номинально оформлялась как родовая?
Создается противоречие: с одной стороны, род с присущей ему экзогамией не мог быть основной социально-экономической ячейкой; с другой — основа производственных отношений, отношения собственности, связана именно с родом. Однако это противоречие — лишь кажущееся, возникающее только тогда, когда род и родовая община искусственно разрываются и противопоставляются друг другу.
При унилокальном брачном поселении родовая община состоит из сородичей и не принадлежащих к данному роду их мужей или жен. При этом сородичи составляют не только основное ядро, костяк родовой общины, но и основную массу ее членов. Предположим, что община насчитывает 100 человек, половина из которых мужчины, половина — женщины. Предположим далее, что некоторую их долю
Таким образом, при унилокальном брачном поселении сородичи составляли приблизительно три четверти всей родовой общины, чужеродцы или чужеродки — приблизительно четверть. Но важно и другое: насколько органичным было включение чужеродцев в состав принявшей их общины. Выше говорилось, что, хотя парная семья имела некоторые хозяйственные функции, экономические связи в ней были слабыми и непрочными, а, следовательно, интеграция одного из супругов в общину другого была далеко не полной. Все это позволяет считать, что род и родовая община, родовые и производственные отношения в основном совпадали друг с другом. Такое понимание взаимосвязи этих структур полностью соответствует выводам Маркса и Энгельса, обращавших внимание на кровнородственный характер ранних первобытных общин, преобладание в них членов одного рода.
Что же следует считать основной социально-экономической ячейкой классической первобытности? Видимо, не род в целом, так как часть его членов, уходя по браку в другие общины, в какой-то степени утрачивала связи с сородичами, и не родовую общину 8 целом, так как часть ее членов, приходя по браку из других общин, лишь отчасти включалась в новую общину. Скорее всего такой ячейкой была локализованная часть рода, образовывавшая костяк, а вместе с тем и основную массу численного состава родовой общины.
С возникновением дуальной экзогамии первобытное общество получило прочную социальную структуру. На смену относительно аморфной праобщине пришла четко очерченная и устойчивая родовая община. Вместе с тем первобытное общество получило и более сложную структуру: два дуально-экзогамных рода составили зародыш новой социальной общности — племени.
Первоначальные племена не представляли собой единого целого. Связи между входившими в них родовыми общинами ограничивались взаимобрачием и, вероятно, некоторыми более или менее эпизодическими предприятиями — охотничьими облавами, обменными сделками, брачными и иными церемониями. Но постепенно связи крепли и усложнялись. Поддерживаемый взаимными браками контакт порождал все более регулярное хозяйственное сотрудничество, обмен культурными ценностями, языковое взаимовлияние. Этот процесс прослеживается археологически: ко времени мезолита возникают локальные варианты культуры, объединяющие группы стоянок и свидетельствующие о постепенной консолидации родовых общин в более широкие коллективы — племена. Однако, как показывают этнографические данные, племена пока еще оставались главным образом этническими общностями и лишь в незначительной степени — общностями социально-потестарными[65]. Иными словами, племена имели свое имя, свою территорию, свой диалект, свои культурно-бытовые особенности, но у них, как правило, еще не было племенного самоуправления, совета, вождя и других признаков развитого племенного строя. Для раннего этапа родо-племенной организации характерна незначительная, хотя и постепенно возрастающая, роль племени и очень большая, доминирующая роль рода.
Род управлялся на основе принципов первобытнообщинной демократии. Его высшим органом было собрание всех взрослых сородичей, сообща решавших основные вопросы хозяйственной, общественной и идеологической жизни. При этом, естественно, особенным авторитетом пользовались зрелые, умудренные опытом люди, из среды которых выбирались главари — наиболее влиятельные женщины и мужчины. Главари руководили производственной деятельностью сородичей, совершали общественные церемонии, улаживали споры, предводительствовали во время военных столкновений. Хотя их власть основывалась только на личном авторитете, уважении, которое питали сородичи к их выдающимся качествам, опытности, знаниям, она была вполне реальной властью. Если бы кто-нибудь рискнул воспротивиться пользующемуся популярностью вождю, писал об андаманцах их исследователь Рэдклифф-Браун, ему пришлось бы иметь дело с большинством туземцев, в том числе со многими из своих собственных друзей. Это и понятно: власть главаря служила интересам всего рода и, по существу, была лишь конкретным, повседневным воплощением власти самого рода.
Главари же были хранителями и блюстителями родовых норм, т. е. обязательных общественно-охраняемых правил поведения сородичей. Эти нормы — правила взаимопомощи, взаимозащиты, экзогамии и т. п. — отвечали жизненно важным интересам коллектива и, как правило, неукоснительно соблюдались. Кроме того, применяясь из поколения в поколение, они приобрели силу привычки, стали обычаями. Все же бывало, что в отношениях между сородичами сказывались остатки животного эгоизма и нормы родового общежития нарушались. Это требовало применения мер общественного воздействия — не только убеждения, но и принуждения. Серьезные проступки влекли за собой различные наказания: побои, увечье, а в особо тяжких случаях даже смерть или, что, по существу, было тем же самым, изгнание из рода. Так, у аборигенов Австралии, ведда, сеноев человек, нарушивший правила экзогамии, должен был оставить сородичей или умереть. Но как ни суровы были родовые нормы, как ни безжалостно подчиняли они интересы отдельной личности интересам коллектива, они никогда не давали каких-либо преимуществ одним сородичам перед другими.
К какой категории норм социальной регуляции относились первобытные нормы? Они не были правовыми нормами, так как там, где еще нет государства, не может быть и предписанной им совокупности обязательных норм, называемой правом. Но они не были и обычными нравственными, моральными нормами, так как общество принуждало к их соблюдению не менее жестко, чем позднее государство к соблюдению норм права. По существу, это были еще не дифференцированные обязательные правила поведения, которые поэтому предложено называть мононормами, мононорматикой[66].
Организация власти в родовой общине в принципе отличалась от возникшего позднее аппарата классового принуждения — государства, а родовые мононормы — от возведенной в закон воли господствующего класса — права. «В первобытном обществе, когда люди жили небольшими родами, еще находясь на самых низших ступенях развития, в состоянии, близком к дикости; в эпоху, от которой современное цивилизованное человечество отделяют несколько тысячелетий, — в то время не видно еще признаков существования государства. Мы видим господство обычаев, авторитет, уважение, власть, которой пользовались старейшины рода, видим, что эта власть признавалась иногда за женщинами — положение женщины тогда не было похоже на теперешнее бесправное, угнетенное положение, — но нигде не видим особого разряда людей, которые выделяются, чтобы управлять другими, и чтобы в интересах, в целях управления систематически, постоянно владеть известным аппаратом принуждения…»[67]
Завершение процесса сапиентации и возникновение общинно-родового строя способствовали развитию не только социальной, но и духовной жизни первобытного человечества. Эпоха раннеродовой общины отмечена заметными успехами в развитии языка, начатков рациональных знаний, искусства.
Еще сравнительно недавно считалось, что языки наименее развитых групп человечества обладают очень незначительным, едва ли в несколько сотен слов, лексическим запасом и совсем лишены общих понятий. Однако последующее изучение показало, что лексикон даже наиболее отставших в своем развитии племен, например, аборигенов Австралии, насчитывает не менее 10 тыс. слов, т. е. больше, чем содержится в карманном словаре любого европейского языка. Выяснилось также, что, хотя эти языки действительно тяготеют к конкретным, детализированным, единичным определениям, в них имеются и обобщающие понятия. Так, у аборигенов Австралии есть обозначения не только для различных пород деревьев, но и для дерева вообще; не только для различных видов рыб или змей, но и для рыб или змей вообще. Однако таких видовых обозначений мало, они употребляются нечасто и, что особенно показательно, не идут дальше классификации среднего уровня. Есть обозначения для дерева, кустарника, травы, но нет обозначения для растения; есть обозначения для рыбы или змеи, но нет обозначения для животного. Другая особенность наиболее примитивных языков — неразвитость синтаксических форм. Она, впрочем, не имеет большого значения как показатель культурного уровня: в устной речи народов даже самых развитых стран в отличие от их письменного языка фразы также обычно состоят из очень небольшого числа слов.
Развитие языка шло параллельно увеличению объема информации и, в свою очередь, способствовало ее аккумуляции и передаче. Источником знаний первобытного человека была его трудовая деятельность, в ходе которой накапливался опыт, сопоставлялись причины и следствия явлений, обобщались и систематизировались наблюдения. Естественно, что условия жизни в первую очередь требовали накопления знаний об окружающей природе. На примере аборигенов Австралии, бушменов, огнеземельцев и т. д. видно, что члены раннеродовой общины обладали солидным запасом сведений об особенностях и богатствах своей родины, т. е. фактически сведений в области прикладной географии, ботаники, зоологии, минералогии, метеорологии и других природоведческих знаний. Чтобы поддерживать свое существование, они должны были в совершенстве знать топографию своей кормовой территории, полезные и вредные свойства растений, пути передвижения и повадки животных, особенности различных минералов, видов древесины и других материалов для поделок, уметь предугадывать погоду и читать следы. «Туземец, — писали Спенсер и Гиллен об австралийцах-аранда, — не только различает следы, оставляемые всеми животными и птицами, но и, осматривая нору, он может, посмотрев на направление последних следов или понюхав землю у входа, сразу сказать, есть там животное или нет». Необходимо было также умение в любое время свободно ориентироваться на местности, что требовало хорошего знания звездного неба. Один из современных исследователей рассказывает, что первое сообщение о запуске искусственного спутника Земли он получил от бушмена, обратившего внимание на появление новой «звезды».
Значительное развитие получили и такие практические отрасли знания, как медицина, фармакология, токсикология. Человек овладел простейшими рациональными приемами залечивания переломов, вывихов и ран, удаления больных зубов и других несложных хирургических операций, лечения змеиных укусов, нарывов, простуды и других заболеваний. Начиная с мезолита стали известны трепанация черепа и ампутация поврежденных конечностей, отчетливо прослеживаемые на некоторых остеологических материалах.
Кости правой руки кисти женщины эпохи мезолита с ампутированной фалангой мизинца.
В первобытной медицине широко применялись как физические (массаж, холодные и горячие компрессы, паровая баня, кровопускание, промывание кишечника), так и лекарственные средства растительного, животного и минерального происхождения. Об этом свидетельствует, в частности, сравнительно хорошо изученная народная медицина аборигенов Австралии. Они умели пользоваться шинами при переломах костей, останавливать кровотечение с помощью паутины, золы, жира игуаны, высасывать кровь и прижигать ранку при змеином укусе, лечить простуду паровой баней, болезни желудка — касторовым маслом, эвкалиптовой смолой, луковицей орхидеи, кожные заболевания — прикладыванием глины, промыванием мочой и т. д. По некоторым сведениям, аборигенам Австралии были известны противозачаточные средства. Примечательно, что уже на заре медицины было осознано значение психотерапии: у тех же аборигенов Австралии лечение часто завершалось приказанием встать и приняться за работу.
Несравненно более ограниченными оставались обобщенные, абстрактные представления. У аборигенов Австралии имелось только три, у бушменов — четыре, а у огнеземельцев-о́на — пять обозначений численных понятий. Чтобы сказать «пять», австралийцы говорили «три и два»; всякое число свыше десяти выражалось понятием «много». Да и сама абстрактность численных представлений была относительной: многие исследователи отмечали, что отставшие в своем развитии племена представляют себе не числа вообще, а лишь числа определенных предметов. Иными словами, существовали не «два», «три», «пять» и т. д., а две руки или ноги, три луковицы или куска мяса, пять пальцев или копий и т. д. Счет был порожден реальными жизненными потребностями и долго существовал только в жизненной практике первобытных людей. В связи с этим интересно отметить, что распространенное представление, будто простейшие арифметические действия — сложение и вычитание — предшествовали более сложным — делению и умножению, — по-видимому, неверно. Как показал уже в конце прошлого века немецкий этнограф Карл фон Штейнен, начатки деления, связанные с разделом сородичами добычи, возникли очень рано и, возможно, даже были древнейшими из арифметических операций.
В еще более зачаточном состоянии, нежели счет, находились измерение расстояния и исчисление времени. Большие расстояния приблизительно измерялись днями пути, меньшие — полетом стрелы или копья, еще меньшие — длиной конкретных предметов, чаще всего различных частей человеческого тела: ступни, локтя, пальца, ногтя. Отсюда пережиточно сохранившиеся во многих языках названия древних мер длины — русские локоть и пядь, английские фут и дюйм, немецкое элле и т. п. Время долго исчислялось лишь сравнительно большими отрезками, связанными либо с положением небесных тел (день, месяц), либо с природно-хозяйственными сезонами (так называемое экологическое, т. е. связанное с окружающей средой, время). Число и длительность таких сезонов определялись особенностями экологии и хозяйственной жизни каждого племени. Например, огнеземельцы-яганы делили год на восемь сезонов («обвисания кожи», т. е. голодовки, «появления птичьих яиц» и т. д.), а соседние о́на — на пять летних и шесть зимних сезонов («кладки птичьих яиц», «выведения птенцов», «случки гуанако» и т. д.).
Даже у наиболее отсталых племен имелась сравнительно развитая система передачи на расстояние звуковых или зрительных сигналов. Так, яганы передавали сообщения клубами дыма, разжигая и быстро гася огонь. Один клуб дыма означал болезнь или несчастный случай, два — важную неожиданность, три — смерть, четыре — находку выброшенного на берег кита и приглашение всех соседей на празднество. Письменности, разумеется, не было совсем, хотя уже у аборигенов Австралии появились зачатки пиктографии[68], т. е. рисуночного письма, нанесения примитивных изображений для запоминания или передачи мысли. В пиктографии область рациональных знаний смыкается с другой областью духовной культуры — искусством, различные виды которого широко прослеживаются на самых ранних этапах развития родовой общины.
Вопрос о том, почему и как возникло искусство, очень сложен и не нашел еще общепринятого объяснения. В буржуазной науке до сих пор распространены теории, возводящие искусство к побочным результатам религиозной практики, художественному инстинкту, привлечению половых партнеров, к потребности в развлечениях и т. д. В противоположность этому в марксистской науке преобладает мнение, что искусство, так же как и положительные знания, с самого начала было генетически связано с трудовой деятельностью человека. Оно отражало коллективный опыт общины и в сложной, эстетически опосредствованной форме способствовало его эмоциональному закреплению, совершенствованию, передаче потомству. Отсюда замечательная конкретность и реалистичность большинства уже относительно ранних образцов первобытной графики, скульптуры, устного народного творчества, музыки, танца.
Однако по вопросу о том, когда и как именно появилось искусство, ведутся острые споры. Так, уже приводилось мнение, что позднепалеолитические изображения возникли в результате длительного поэтапного процесса, начало которого прослеживается уже в чашевидных углублениях и охряных пятнах и полосах на каменных плитках из мустьерского грота Ля Ферраси во Франции. Согласно другому мнению, эти находки говорят лишь о появлении зачатков отвлеченного мышления, а изобразительная деятельность возникает только в «готовом» человеческом обществе, т. е. на рубеже позднего палеолита. Одни специалисты связывают рождение изобразительного искусства с использованием случайно предоставленных природой возможностей, например, с подправкой резцом или краской напоминающих животных камней, наплывов, пятен на стенах пещер; другие — с постепенным замещением макетом-скульптурой, барельефом, рисунком натуральных останков зверя, которые использовались для имитации охотничьей схватки.
Образцы изобразительного искусства эпохи раннеродовой общины известны по многочисленным археологическим памятникам. Это круглая скульптура и рельеф, представленные преимущественно уже упоминавшимися женскими фигурками ориньяко-солютрейских стоянок и мадленскими головами животных. Одновременно возникают графические и живописные изображения животных, реже растений и людей, развивающиеся от примитивных одиночных контуров ориньяка к замечательным своей выразительностью пещерным фрескам мадлена и многофигурным охотничьим и бытовым композициям средиземноморского мезолита (так называемая капсийская культура). С мадленскими и капсийскими сходны наскальные рисунки бушменов, с большой реалистичностью и экспрессией изображающие животных и людей, охотничьи и военные сцены, пляски и религиозные церемонии. Но в целом изобразительное искусство наименее развитых племен отражает начавшийся в мезолите поворот от реализма к условности.
Изображение оленя на мадленской копьеметалке. Мас д’Азиль, Франция.
Два оленя. Мадленская полихромная живопись из пещеры Фон де Гом, Франция.
Возникновение других видов искусства прослеживается этнографически. В устном творчестве раньше всего развились предания о происхождении людей и их обычаев, подвигах Предков, о возникновении мира и различных явлений природы. Вскоре сюда добавились рассказы и сказки. В музыке вокальная, или песенная, форма, по-видимому, предшествовала инструментальной. По крайней мере, огнеземельцам и ведда, имевшим несложные трудовые, охотничьи и другие песни, не было известно ни одного музыкального инструмента. Но вообще музыкальные инструменты также появились очень рано. Это ударные приспособления из двух кусков дерева или натянутого куска кожи, простейшие щипковые инструменты, прототипом которых, вероятно, была тетива лука, различные трещотки, гуделки, свистелки, трубы, флейты. Последние, видимо, представлены и археологически — трубчатыми костями с боковыми отверстиями, найденными в памятниках позднего палеолита. Наконец, к числу древнейших видов первобытного искусства относятся танцы, прямо засвидетельствованные одним из мадленских рисунков. Как правило, первобытные танцы коллективны и изобразительны: это имитация, часто с помощью масок, сцен охоты, рыболовства, собирательства, брачных отношений, военных действий и т. п. Соединяясь с устным, музыкальным и изобразительным творчеством и подчас превращаясь в примитивные драматические представления, такие танцы наиболее наглядно выражали эмоционально-познавательную и воспитательную сущность первобытного искусства.
Олени, загоняемые на цепь охотников, вооруженных луками. Позднепалеолитическая стенная роспись черной краской из пещеры Лос Кабальос, Испания.
Таким образом, в духовной культуре раннеродовой общины с самого начала наличествовали и развивались элементы рационального миросознания. Но в целом эти элементы были еще очень невелики; островки знания терялись в море незнания. Между тем люди в родовой общине в противоположность людям праобщины уже достигли такой ступени развития интеллекта, когда появилась потребность объяснить все, с чем им приходилось сталкиваться, в том числе и то, что оставалось непонятным, заставляло чувствовать свое бессилие. Поэтому рядом с рациональным миросознанием возникла религия, исчерпывающе определяемая классиками марксизма-ленинизма как превратное миросознание, ложные фантастические представления о природе, порожденные «бессилием дикаря в борьбе с природой»[69]. Речь здесь, разумеется, идет не об абсолютном бессилии, так как в этом случае не было бы самого выделившегося из животного мира первобытного человека, а об относительно еще очень низком уровне познания и подчинения природы.
Наскальная живопись бушменов.
Танцевальная ножная трещотка бушменов.
Главной особенностью превратного миросознания членов раннеродовой общины было то, что они еще не выделяли себя из окружавшей их естественной среды. Кормовая территория, ее животные, растительные и минеральные богатства, действующие на ней стихийные силы и живущая здесь человеческая группа — все это мыслилось как единое, слитное целое, в котором люди были тождественны с природой. Природе приписывались человеческие свойства вплоть до кровно-родственной организации и дуалистического разделения на две взаимобрачные половины; людям — свойства природы вплоть до воспроизводства ее стихийных явлений. Эта специфика первоначальной религии сказалась во всех ранних видах фантастических представлений: тотемизме, фетишизме, анимизме, магии.
Тотемизм[70], особенно полно сохранившийся у аборигенов Австралии, — это вера в существование тесной связи между какой-либо родовой группой и ее тотемом — определенным видом животных, даже растений, еще реже — других предметов или явлений природы. Род носил имя своего тотема, например, кенгуру или луковицы, и верил, что происходит от общих с ним предков, находится с ним в кровном родстве. Тотему не поклонялись, но считали его «отцом», «старшим братом» и т. п., помогающим людям данного рода. Последние, со своей стороны, не должны были убивать свой тотем, причинять ему какой-либо вред, употреблять его в пищу. У каждого рода был свой священный центр, с которым связывались предания о тотемических предках и оставленных ими «детских зародышах», дающих начало новым жизням; здесь хранились тотемические реликвии и совершались различные тотемические обряды. В целом тотемизм был своеобразным идеологическим отражением связи рода с его естественной средой, связи, осознававшейся в единственно понятной в то время форме кровного родства.
Анимизм[71] — вера в сверхъестественные существа, заключенные в какие-либо тела (души) или действующие самостоятельно (духи). Э. Тайлором была выдвинута так называемая анимистическая теория происхождения религии, согласно которой вера в нематериальные души и духов была древнейшим видом религиозных представлений, возникшим в сознании «философствующего дикаря» при попытках объяснить такие явления, как сон, обморок, смерть. В действительности подобные верования не могли быть исходным видом религии, так как представление о нематериальном предполагает известное развитие абстрактного мышления. Но какие-то зачатки анимистических верований в форме смутного одушевления природы несомненно появились уже в самую раннюю пору родового строя. У тасманийцев, австралийцев, огнеземельцев и других наименее развитых племен имелись неясные представления о душах живых и умерших людей, злых и добрых духах, обычно мыслившихся в качестве физических, осязаемых существ. Можно думать, что с этими представлениями были как-то связаны и ранние формы почитания матерей — охранительниц очага, засвидетельствованные находками упоминавшихся выше позднепалеолитических женских статуэток.
Эпизод тотемического обряда у австралийцев.
Фетишизм[72] — вера в сверхъестественные свойства неодушевленных предметов, например, определенных орудий труда, предметов обихода, деревьев, камней, пещер, а позднее и специально изготовленных культовых предметов. Существует мнение (Ю.П. Францев и др.), что простейший фетишизм, состоявший в наделении некоторых предметов ближайшего окружения, наряду с обычными, также и чудодейственными свойствами, мог быть начальной формой религии. Так, фетишем могли стать особо добычливое копье или плодоносящее дерево, насытившее людей после многих дней голодовки. Однако проверить справедливость этой теории трудно: хотя элементы фетишизма широко известны среди отставших в своем развитии племен, они переплетаются здесь с элементами тотемизма, анимизма и других религиозных представлений.
Магия[73] — вера в способность человека особым образом воздействовать на других людей, животных, растения, явления природы. Не понимая настоящей взаимозависимости наблюдаемых фактов и явлений, превратно истолковывая случайные совпадения, первобытный человек полагал, что с помощью определенных приемов — действий и слов — можно вызывать дождь или поднимать ветер, обеспечивать успех в охоте или собирательстве, помогать или вредить людям.
Магическое приспособление бушменов для вызывания дождя.
Большое распространение получила, в частности, производственная, или промысловая, магия. Такова, например, «пляска кенгуру» у аборигенов Австралии, во время которой одни исполнители изображали этих животных, а другие якобы поражали последних копьями. По мнению некоторых ученых, практика промысловой магии археологически засвидетельствована частыми знаками ран на позднепалеолитических рисунках и скульптурах животных. Рано развились и другие основные виды магии: вредоносная — наведение «порчи» на врага, охранительная — предотвращение этой порчи, лечебная — колдовское врачевание ран и недугов.
Изображение бизона, раненного стрелами. Мадленская живопись из пещеры Нио, Франция.
Таким образом, уже самые ранние виды религии заключали в себе начатки не только фантастических представлений — веры, но и священнодействий — культовой практики. Последняя долгое время не составляла тайны: совершение религиозных церемоний было доступно всем и каждому. Но с развитием верований и усложнением культа его отправление потребовало определенных «знаний», «умения», опытности. Важнейшие культовые действия стали совершаться старейшинами (например, у сеноев), а затем и особыми специалистами (у огнеземельцев, семангов и др.). Как показывают мифы аборигенов Австралии и обычаи ряда других племен, в качестве таких специалистов первоначально выступали преимущественно женщины.
Австралийский колдун.
Религия играла очень большую роль в жизни родовой общины. Как уже упоминалось, видный французский этнограф Л. Леви-Брюль, изучая духовную культуру отставших в своем развитии племен, даже пришел к выводу, что коллективные представления первобытных людей были всецело иррациональными, мистическими, религиозными. Это, конечно, неверно, так как если бы древнейшее человечество руководствовалось превратными представлениями, оно остановилось бы в своем развитии или погибло. Сам Леви-Брюль к концу жизни отказался от своей концепции. В действительности духовной культуре раннеродовой общины было присуще тесное переплетение рациональных и превратных представлений. Так, леча рану, первобытный человек обычно обращался и к полезным травам, и к магии; протыкая копьем изображение животного, он, можно думать, одновременно практиковался в приемах охоты или показывал их молодежи и магически обеспечивал успех предстоящего дела. Это переплетение нередко служит основой для различных построений, выводящих из религии другие явления духовной культуры и идеологии, в особенности искусство и нравственность. Но различные формы общественного сознания, хотя они всегда находились в активном взаимодействии, не могли возникать одна из другой, так как их общей основой были условия общественного бытия.
Изображение «колдуна» из верхнепалеолитической пещеры Трех братьев, Франция.
Чем же тогда объясняется тесное переплетение различных форм духовной культуры или же, говоря шире, общественного сознания первобытного человечества? С.А. Токарев, очевидно, правильно видит здесь известную нерасчлененность, закономерно порожденную нерасчленемностью общественного бытия: еще не было общественного разделения труда, умственный труд не отделился от физического, кровнородственные связи в основном совпадали или неразрывно переплетались с производственными и т. д. Эту мысль можно выразить еще проще: общественное сознание, как и общественное бытие, было еще слишком неразвитым, чтобы дифференцироваться в различные, четко разграниченные сферы, которые возникли позднее, в процессе усложнения человеческой деятельности.
Неолит был высшей и последней стадией многотысячелетнего каменного века. Неолитическое время характеризуется, прежде всего, значительным улучшением техники изготовления каменных орудий труда. Самой характерной чертой этой новой техники является окончательная отделка каменных орудий способом шлифования или полирования, а также пиление и сверление камня, что позволило человеку неолитического времени с большим успехом, чем прежде, придавать камню желаемую форму. Орудия делались из разнообразных пород камня, в том числе более мягких, чем кремень, слоистых и мелкозернистых, но и кремень, а также такие твердые породы, как нефрит или жадеит, тоже обрабатывались новыми методами. Однако процесс полирования камня был очень трудоемок и сравнительно мало улучшал производственные качества орудий. Поэтому в большинстве своем орудия не подвергались полировке, и кремень по-прежнему преобладал в индустрии. Широко применялись старые способы обработки камня посредством оббивания, скалывания и отжима, при этом техника отжимной ретуши достигла предельного расцвета.
Неолитические орудия из Скандинавии (по де Моргану).
Для получения высококачественных пород камня люди перешли на его подземную добычу. В неолите появились кремневые шахты, известные на территории современных Англии, Франции и некоторых других областей Европы. Сохранились и огромные мастерские кремневых орудий, изделия которых распространялись очень далеко от места производства.
Неолитические кремневые шахты, Грейм-Грейвз, Англия.
Новыми орудиями стали пользоваться и для обработки дерева. Особенно характерны для неолита топоры. Более приспособленный для рубки деревьев неолитический топор облегчал вырубку лесных участков при подсечном земледелии, а позднее — обработку стволов для свайных и других построек, выдалбливания лодок-однодеревок и другие работы. Из камня изготовлялись многие связанные с собирательством, а позднее с земледелием орудия: утяжелители для палок-копалок в виде массивных дисков с отверстием посредине, песты, ступки, зернотерки, мотыги, серпы. Мотыги делались также из кости и рога, а серпы — из рога с острорежущими кремневыми вкладышами. Значительно были усовершенствованы лук и стрелы, кремневые наконечники которых приобрели листовидную, а позднее треугольную форму.
Одним из наиболее важных нововведений эпохи неолита было изобретение керамики. Это настолько характерный признак неолита, что его даже иначе называют керамическим веком. Очень немногие культуры, которые по другим признакам можно назвать неолитическими, не знали керамики. Изобретение формовки и обжига глиняной посуды позволило человеку улучшить способы приготовления пищи и расширить ассортимент пищевых продуктов.
Западноевропейская неолитическая керамика.
Наиболее распространенным в первобытном обществе было изготовление сосудов способом налепа или спирально-жгутовым. Из глины изготовлялись жгуты толщиной приблизительно в 3–4 см, которые накладывались на форму по спирали, сдавливались и заглаживались; так получался грубый глиняный сосуд. Открытие обжига глины было открытием способа получения принципиально нового, не встречающегося в природе материала — безводного силиката, в который превращается обожженная глина.
Изготовление керамики.
К крупнейшим достижениям позднего неолита относится изобретение прядения и ткачества. Волокно для прядения нитей вначале вырабатывалось из дикорастущих растений — крапивы, дикой конопли, а также лыка. Потом стали прясть нити из шерсти овцы и дикорастущего льна. Тканье долгое время производилось без ткацкого станка, т. е. фактически оставалось плетением. Изобретение прядения нитей имело большое значение для рыболовческого хозяйства, так как облегчило изготовление сетей.
Значительный прогресс в эпоху неолита происходит в развитии средств передвижения. К неолиту относятся многочисленные находки долбленых челнов, весел, лыж и саней. В энеолите человек изобрел колесный транспорт и парусную лодку.
Эскимосские сани и кожаная лодка — каяк.
Все это значительно облегчило и улучшило жизнь неолитического человека по сравнению с жизнью его предков. Но еще важнее были перемены в хозяйстве, в способах добывания пищи неолитических племен — распространение земледелия и скотоводства.
Племена разных стран в разное время проходили неолитическую стадию развития. Большая часть неолитических памятников Европы и Азии датируется 6–3 тысячелетиями до н. э. К концу эпохи неолита относится открытие человечеством возможности использования металлов для изготовления орудий. Первым таким металлом была медь. Период распространения медных орудий называют энеолитом, или халколитом. По существу, энеолит с трудом отличается от неолита. Медные орудия не вытеснили каменные, в «медном веке» большинство орудий изготовлено из камня. Однако огромное значение имел сам факт появления нового вещества для изготовления орудий — металла, определившего дальнейший прогресс развития техники.
Апогеем развития присваивающего хозяйства раннеродовой общины было достижение относительной обеспеченности продуктами природы. Это создало условия для зарождения двух величайших достижений первобытной экономики — земледелия и скотоводства, появление которых многие исследователи вслед за Г. Чайлдом называют «неолитической революцией». Термин был предложен Чайлдом по аналогии с введенным Энгельсом термином «промышленная революция». Хотя земледелие и скотоводство не стали в неолите основными отраслями хозяйства для большей части человечества и многие племена оставались охотничьими и рыболовческими, не зная земледелия даже как вспомогательной отрасли производства, все же эти новые явления в производственной жизни сыграли огромную роль в дальнейшем развитии общества.
Для возникновения производящего хозяйства требовались две предпосылки — биологическая и культурная. Перейти к доместикации можно было только там, где имелись пригодные для этого растения или животные, и только тогда, когда это было подготовлено предшествующим культурным развитием человечества.
Земледелие возникло из высокоорганизованного собирательства, в процессе развития которого человек научился заботиться о диких растениях и получении их нового урожая. Уже аборигены Австралии иногда пропалывали заросли злаков, а выкапывая ямс, зарывали его головки в землю. У семангов Малакки, в XIX в. стоявших примерно на той же стадии развития, что и бушмены, сбор дикорастущих плодов сопровождался начатками их культивирования — подрезкой верхушек деревьев, вырубанием мешавшего росту деревьев кустарника и т. п. Еще более тщательно заботились о новом урожае даров природы некоторые племена индейцев Северной Америки, собиравшие дикорастущий рис. Общества, стоящие на такой стадии хозяйственного развития, даже были обозначены немецким этнографом Ю. Липсом особым термином: «народы — собиратели урожая». Отсюда было недалеко до настоящего земледелия, переход к которому был облегчен как появлением пищевых запасов, так и связанным с этим постепенным развитием оседлого быта.
Сбор и обработка дикого риса у приозерных индейцев Северной Америки.
На некоторых стоянках эпохи мезолита археологически прослежены признаки высокоорганизованного собирательства или, быть может, даже зарождавшегося земледелия. Такова, например, натуфийская культура, распространенная в Палестине и Иордании и названная по находкам в районе Вади эн-Натуф в 30 км к северо-западу от Иерусалима. Она датируется 9 тысячелетием до н. э. Основным занятием натуфийцев, как и других мезолитических племен, были охота, рыболовство и собирательство. Среди натуфийских орудий найдены каменные вкладыши, составлявшие вместе с костяной рукояткой серпы, своеобразные мотыжки из кости, а также каменные базальтовые ступки и песты, которые, по-видимому, служили для дробления зерна. Таковы же датируемые 11-9 тысячелетиями до н. э. культуры Переднего Востока, представленные верхним слоем пещеры Шанидар, поселением Зави-Чеми (Ирак) и др. Изобретательницей земледелия несомненно была женщина: возникнув из собирательства, этой специфической сферы женского труда, земледелие долгое время оставалось преимущественно женской отраслью хозяйства.
По вопросу о месте возникновения земледелия существуют две точки зрения — моноцентристская и полицентристская. Моноцентристы считают, что первичным очагом земледелия была Передняя Азия, откуда это важнейшее нововведение постепенно распространилось в Северо-Восточную Африку, Юго-Восточную Европу, Среднюю, Юго-Восточную и Южную Азию, Океанию, в Центральную и Южную Америку. Основной довод моноцентристов — последовательное зарождение земледельческого хозяйства в этих областях; они указывают также на то, что распространялись не столько различные земледельческие культуры, сколько сама идея земледелия. Однако накопленный к настоящему времени палеоботанический и археологический материал позволяет считать более обоснованной развитую Н.И. Вавиловым и его учениками теорию полицентризма, согласно которой возделывание культурных растений независимо возникло в нескольких самостоятельных очагах субтропической зоны. О количестве таких очагов имеются различные мнения, но основными из них, так называемыми первичными, по-видимому, можно считать четыре: Переднюю Азию, где не позднее 7 тысячелетия до н. э. культивировались ячмень и пшеница-однозернянка; бассейн Хуанхэ и прилегающие области Дальнего Востока, где в 4 тысячелетии возделывалось просо-чумиза; Южный Китай и Юго-Восточную Азию, где к 5 тысячелетию до н. э. культивировались рис и некоторые клубнеплоды; Месоамерику, где не позднее 5–4 тысячелетий возникли культуры бобов, перца и агавы, а затем маиса; Перу, где с 6 тысячелетия выращивалась фасоль, а с 5–4 тысячелетий — тыква, перец, маис, картофель и др.
Древнейшие центры происхождения культурных растений и домашних животных. Карга составлена В.П. Алексеевым.
Приблизительно к этому же времени относится первоначальное скотоводство. Начатки его мы видели уже в позднем палеолите — мезолите, но применительно к этому времени можно с уверенностью говорить только об одомашнении собаки. Приручению и одомашнению других видов животных препятствовали постоянные передвижения охотничьих племен. С переходом к оседлости эта преграда отпала: остеологические материалы раннего неолита отражают одомашнение свиньи, овцы, козы, а возможно, и крупного рогатого скота. О том, как шел этот процесс, можно судить на примере андаманцев: пойманных во время облавных охот поросят они не убивали, а откармливали в специальных загонах. Охота была сферой мужского труда, поэтому генетически связанное с ней скотоводство сделалось преимущественно мужской отраслью хозяйства.
Вопрос о месте возникновения скотоводства также еще остается предметом споров между моноцентристами и полицентристами. По мнению первых, это нововведение распространилось из Передней Азии, где, по современным палеозоологическим и археологическим данным, были впервые одомашнены рогатый скот, свинья, осел и, вероятно, одногорбый верблюд. По мнению вторых, скотоводство конвергентно возникало у различных групп первобытного человечества, и по крайней мере, некоторые виды животных были одомашнены совершенно независимо от влияния переднеазиатского очага: двугорбый верблюд в Средней Азии, олень в Сибири, лошадь в европейских степях, гуанако и морская свинка в Андах.
Как правило, становление производящего хозяйства происходило в комплексной форме, причем возникновение земледелия несколько опережало возникновение скотоводства. Это и понятно: для одомашнения животных была необходима прочная кормовая база. Лишь в отдельных случаях одомашнить животных могли высокоспециализированные охотники, причем, как показывают этнографические данные, и в этих случаях обычно сказывалось какое-то культурное влияние оседлых земледельцев-скотоводов. Исключением не было даже одомашнение северного оленя: хотя о времени и центрах его доместикации еще идут споры, наиболее аргументирована точка зрения, по которой оленеводством занялись уже знакомые с коневодством народы Южной Сибири, подвинувшиеся в северные, неблагоприятные для лошади области.
С возникновением земледелия и скотоводства совершился переход от присвоения готовых продуктов природы к их производству (воспроизводству) с помощью человеческой деятельности. Разумеется, производящее (воспроизводящее) хозяйство на первых порах так или иначе сочеталось с присваивающим, а во многих областях ойкумены высокоорганизованные охота и рыболовство надолго остались основным или даже единственным видом хозяйства. Вообще изобретение земледелия и скотоводства, связанных с определенными условиями природной среды, усилило неравномерность в историческом развитии человечества. Но результаты этого сказались позднее и главным образом уже за рамками эпохи первобытной родовой общины.
Земледельческо-скотоводческое хозяйство позднеродовой общины представлено рядом археологических памятников развитого неолита и энеолита.
Неравномерность развития различных культур и локальное их своеобразие на разных территориях, наметившееся еще в палеолите, усилилось в неолите. Археологические культуры эпохи неолита насчитываются уже десятками.
Наиболее быстрыми темпами неолитическая культура развивалась в странах Ближнего Востока, где раньше всего возникло земледелие и разведение домашнего скота. Выше говорилось об относящейся к позднему мезолиту натуфийской культуре, носители которой, как можно предполагать, уже делали попытки выращивания злаков. К еще более раннему времени относятся признаки зарождения производящего хозяйства в Северном Ираке. Здесь в предгорьях Южного Курдистана обнаружены поселения (Карим-Шахир и др.), обитатели которых, по-видимому, одомашнили овец и коз. Найденные обломки зернотерок, кремневых лезвий для серпов позволяют предположить, что здесь так же, как и у натуфийцев, было очень развито высокоспециализированное собирательство, непосредственно предшествующее земледелию, или же само земледелие. Только в 7 тысячелетии до н. э. процесс эволюции достиг такого состояния, когда мы можем уже не предположительно, а с полной уверенностью констатировать культивацию зернового хлеба и разведение коз и овец во многих местах. Экономический прогресс наглядно виден по устойчивости мест поселения. В результате возобновления в течение веков периодически разрушавшихся глинобитных домов неолитические деревни дали мощные наслоения, возвышающиеся над равниной в виде «жилых холмов», или «теллей», достигающих иногда 15 м высоты и более. На некоторых ранненеолитических поселениях есть каменные сосуды, но еще нет керамики; эта фаза развития получила название докерамического неолита. На Ближнем Востоке эта фаза лучше всего представлена нижними слоями таких памятников, как Джармо в Ираке, Рас-Шамра в Сирии, Хаджилар в Турции, Иерихон в Палестине, Хирокития на Кипре.
Поселение Джармо занимает площадь около гектара. Слой, образовавшийся здесь за время существования поселения, составляет 7 м и делится на 15 горизонтов, из которых десять древнейших относятся к докерамическому периоду. Деревня состояла из 25 прямоугольных глинобитных жилищ, по-видимому, принадлежавших одной родовой общине. Земледелие представлено большим количеством зерновых ям, отпечатками зерен пшеницы и ячменя в глине, из которой делались стены жилищ и основания очагов, зернотерками, вкладышами от серпов. Кости диких животных составляют всего 5 %, остальные 95 % принадлежат домашним козе, овце и свинье. Найдены фигурки домашних животных и женские статуэтки из необожженной глины. В верхних слоях, относящихся к 6 тысячелетию, уже встречается примитивная керамика. Сходная картина открывается и на других поселениях этого времени; локальные отличия определяются природными ресурсами той или иной области и традициями, восходящими к мезолиту. Так, на севере господствуют прямоугольные и квадратные дома, построенные из необожженного кирпича, или глинобитные на каменном фундаменте, в Палестине дома круглые из камня, но в Иерихоне кирпичные. В Ираке микролиты геометрических форм постоянно встречаются в инвентаре каменных орудий, в Сирии и на севере Анатолии, где мезолитический субстрат слабее, нет микролитических орудий.
6-5 тысячелетия являются временем расцвета неолитических культур Ближнего Востока. Наиболее яркой их чертой теперь становится распространение керамики с расписным орнаментом («крашенной»). Сосуды довольно высококачественные по технике их изготовления, они обычно украшены темно-коричневой или черной росписью по красному или желтому фону, иногда в орнамент включаются изображения животных.
Керамика раннеземледельческих племен Средней Азии.
Совершенство форм и орнамента сосудов свидетельствует об известной специализации мастеров-горшечников. Керамика каждой области своеобразна и поэтому служит одним из важных отличительных признаков человеческих коллективов, объединенных общими культурными традициями. Следует заметить, что расписная керамика хотя и типична для раннеземледельческих общин, но даже на Ближнем Востоке не однотипна: в Сирии и на Севере Анатолии распространена черная полированная, а на Средиземноморском побережье — со штампованным орнаментом. Типичным памятником месопотамского неолита является Телль Хассуна (в Ираке, вблизи Мосула). Здесь представлены слои от раннекерамического до энеолитического периода. Уже первые поселенцы оставили следы своего пребывания здесь в виде криволинейных стен и больших кувшинов из грубой керамики. Жернова и мотыги из шлифованного камня свидетельствуют о занятиях земледелием. Костные остатки указывают на охоту на газелей и диких ослов и разведение быков и овец. В более позднее время глинобитные постройки становятся прямоугольными, состоящими из нескольких помещений. Керамика представлена чашами, мисками и шаровидными сосудами, расписанными черной краской или орнаментированными нарезными линиями. В верхнем энеолитическом слое керамика расписана геометрическим орнаментом и стилизованными фигурками животных.
В Средней Азии, в 30 км к северу от Ашхабада расположено поселение Джейтун, во многом сходное с раннеземледельческими памятниками Передней Азии (Джармо, Телль Хассуна). Оно состояло из небольших глинобитных однокомнатных домов. Найдены зерна пшеницы и ячменя и кости диких, в меньшем числе домашних животных, найдены также каменные и глиняные фигурки животных. Глиняная посуда украшена простыми геометрическими узорами розовой и красной краской по светлому фону.
Около 5000 г. до н. э. на ближнем Востоке наступает период раннего энеолита: еще раньше появляются первые орудия из кованой меди. Кроме этого никаких коренных отличий от эпохи неолита нет, продолжается развитие земледельческо-скотоводческого хозяйства, повсеместно широко распространяется расписная керамика, увеличивается население и соответственно количество населенных пунктов.
Развитый энеолит, характеризующийся, в частности, литьем медных изделий, наступает только в 4 тысячелетии до н. э. В это время и в начале 3 тысячелетия жители Двуречья уже строят из кирпича-сырца не только жилища, но и большие общественные здания и храмы, начинается сооружение оросительных систем, появляется гончарный круг и колесный транспорт. Вообще в позднем энеолите закладываются основы будущей шумерской цивилизации.
В 5–4 тысячелетиях до н. э. земледельческие племена развитого неолита населяли также Египет. В Верхнем (Южном) Египте первыми земледельцами были люди бадарийской культуры (название по современному поселению, в районе которого были раскопаны памятники этой культуры). Поселения бадарийской культуры располагались на отрогах плоскогорий, жилища сооружались из прутьев, обмазанных глиной, а также из циновок, служивших заслонами. Основой хозяйства было примитивное земледелие и скотоводство, сочетавшееся с охотой. Землю обрабатывали каменными мотыгами. Не исключено, что сеяли бадарийцы и без предварительной обработки почвы — прямо во влажный ил, остававшийся на берегу после разливов Нила. Основные орудия изготовлялись из камня, дерева и кости, но найдены и отдельные медные изделия. Бадарийцы знали ткачество и умели плести корзины. Разнообразны глиняные сосуды красного и черного цвета, украшенные иногда орнаментом из нарезок. Часть сосудов была изготовлена из камня. Из слоновой кости изготовлялись мелкие сосуды, ложки, украшения. В это время уже существовали связи с населением других стран, откуда бадарийцы получали различные виды сырья для своих изделий. Отдельные племена были связаны между собой и пользовались лодками. Неолитические земледельческие поселения, сходные с бадарийскими, были обнаружены также в Фаюмской котловине и в западной части Нильской долины.
К 4 тысячелетию до н. э. в Египте относится расцвет энеолитических культур, известных под общим названием «додинастических». Обработка кремня достигает непревзойденной ступени искусства ретуши. Замечательна керамика с белой росписью по красному фону или (позже) с красной росписью по белому фону. Разнообразны орудия из меди — плоские топоры, треугольные и желобчатые кинжалы, листовидные ножи, иглы и другие предметы. В это время неизмеримо разрастается и обогащается материальная культура в целом.
В плодородной аллювиальной долине Нила (так же, как в долинах Евфрата, Хуанхэ и Инда) в энеолите были созданы условия, способствовавшие возникновению цивилизации.
Иными были условия развития культуры в остальной Африке.
Область, ныне занятая пустыней Сахарой, в эпоху неолита представляла травянистую степь, кое-где лесистую, с озерами, богатыми рыбой, и с крупной дичью. Этот оптимум климатических условий позволил мезолитическому населению, ранее жившему только на Средиземноморском побережье и представленному капсийской культурой, заселить Восточную Африку. Свидетельством этого проникновения являются натуралистические наскальные рисунки Сахары, изображающие только диких животных, вероятно, являвшихся объектами охоты. В 7–6 тысячелетиях на севере Африки появляются элементы неолитической культуры. Хотя важнейшим занятием населения остается охота и рыбная ловля, но все большую роль начинает играть разведение мелкого и крупного рогатого скота, а также земледелие. Появляется керамика, украшенная волнистым орнаментом, а позже оттисками штампа. Высыхание Сахары в начале 3 тысячелетия привело к концентрации населения в орошаемых районах и к специализации в области скотоводства.
К югу от Сахары громадные леса в течение долгого времени служили непреодолимым препятствием для проникновения неолитических форм ведения хозяйства. Леса обеспечивали людей всем необходимым и делали необязательным переход к земледелию и новым формам добычи пищи. Все же элементы неолита в виде полированных каменных топоров и керамики встречаются в Гвинее и Гане, где они найдены в нижних слоях тех пещер, верхние слои которых относятся уже к 1 тысячелетию до н. э. и содержат следы железоделательного производства.
Индия, как и большая часть Африки, лежит вдали от областей распространения передовых палеолитических культур, наследники которых создали наиболее раннее неолитическое производящее хозяйство. В то время как на Ближнем Востоке процветало земледелие и скотоводство, большая часть Индийского субконтинента была заселена слаборазвитыми племенами рыболовов и охотников, пользовавшихся микролитическими орудиями. Много стоянок обнаружено в пещерах, хотя в это время уже сооружались и простейшие наземные жилища. Только в первой половине 5 тысячелетия в Белуджистане и Синде (на правом берегу Инда) возникли ранние земледельческие культуры. Древнейшие поселения были сезонными, их жители — земледельцами и пастухами. На этих поселениях еще мало керамики. Позже, и в особенности с началом использования меди, появляется расписная керамика с геометрическим орнаментом, в котором прослеживается иранское влияние. В первой половине 3 тысячелетия до н. э. началось освоение долины Инда. Описанные культуры предшествуют развитию цивилизации Хараппы, расцвет которой относится уже к бронзовому веку.
В Восточной Индии в 5–4 тысячелетиях до н. э. появляется ряд энеолитических культур, экономика которых базируется на разведении риса, выращивании овощей и скотоводстве. В Южной Индии только к 3 тысячелетию до н. э. появляются культуры, которые могут быть названы неолитическими.
Начало неолита в Китае относится к сравнительно позднему (по отношению к Ближнему Востоку и Европе) времени, по-видимому, только к 5 тысячелетию до н. э. Возник он на местной основе, а не был результатом диффузии из областей более ранней «неолитизации», что видно из оригинального состава одомашненных растений и животных, своеобразной каменной индустрии и других черт культуры. Менее обоснована другая точка зрения, согласно которой сходство неолитической керамики Китая с найденной в Средней Азии приписывается непосредственным влияниям на Китай, шедшим из более древних неолитических центров.
Ранний неолит Китая отличается применением костяных и деревянных орудий с вкладышами из микролитов. Позднее появились крупные каменные орудия, наконечники стрел, копья и топоры с тщательно заполированными краями. Средства к существованию помимо охоты и рыболовства, особенно в южных районах Маньчжурии и далее к югу, давало возделывание проса и разведение собак и свиней. Обнаружены дома, слегка углубленные в землю, круглые или прямоугольные, но со скругленными углами, мазанки с крышей, опирающейся на деревянные столбы. Распространена серая глиняная лепная посуда с текстильным (имитирующим рогожную плетенку) орнаментом.
Поздний неолит и энеолит Китая представлены земледельческими культурами яншао и луншан. Культура яншао (названа по деревне на берегу р. Хуанхэ) распространена главным образом в провинциях от Гансу до Хэнани (датируется 4–3 тысячелетиями до н. э.), характеризуется парадной полихромной расписной керамикой, сходной с керамикой других раннеземледельческих культур, в то время как грубая керамика, предназначенная для повседневного употребления, украшена оттисками тканей или рогожи. Племена культуры яншао пользовались орудиями из камня и только в конце 4 тысячелетия до н. э. им стала известна обработка меди. Основным занятием населения было рисоводство, в меньшей степени занимались охотой, рыболовством и скотоводством.
Племена культуры луншан (распространена в районах к востоку от яншао) еще не знали металлов. Луншане строили укрепленные поселения, обнесенные глинобитными стенами высотой в 5 м и с частоколом наверху. Орудия труда и оружие изготовлялись из камня, раковин и кости. Глиняную посуду, очень разнообразную, серого и черного цвета делали на гончарном круге и искусно полировали. Характерны трехногие сосуды с полыми ножками в форме вымени. С культурой луншан в Китае впервые появились новые виды злаков — пшеницы и ячменя, а также домашних животных — быка, козы, овцы. Археологи полагают, что от слияния племен культуры яншао и луншан получил и свое развитие племена, создавшие первое китайское государство (царство Шан, или Инь, XVIII–XII вв. до н. э.).
В Японии до сих пор не было сделано находок, бесспорно относящихся к палеолиту или мезолиту. По-видимому, впервые человек переселился с континента на Японские острова не раньше 13–12 тысячелетий до н. э.
Ранний неолит в Японии представлен археологической культурой дземон, названной так по «веревочному» орнаменту, которым украшены глиняные сосуды этого времени (обычно остродонные или цилиндрические). На поселениях кроме таких сосудов находят каменные топоры, обсидиановые остроконечники, скребки, грузила, скопления раковин морских моллюсков. Население в этот период занималось охотой и рыболовством, собирательством растительной пищи и морских моллюсков, жило в больших общинных трапециевидных или круглых землянках. Единственным домашним животным была собака. Возможно, что на поздних этапах развития этой культуры началось возделывание проса.
Более развитой экономикой отличается энеолитическая культура яёй (названа по стоянке близ Токио), существовавшая с III–II вв. до н. э. до III–V вв. н. э. Возможно, что она возникла под влиянием пришельцев с материка (из Китая или Кореи), принесших на Японские острова знакомство с металлом и культивированием риса и бобовых.
В джунглях Индокитая до 8–7 тысячелетий до н. э. жили племена охотников, рыболовов и собирателей, обитавшие в пещерах. Характерная археологическая культура этого времени — хоабиньская (названа по провинции во Вьетнаме). На поселениях этой культуры находят орудия из кости и раковин перламутра наряду с каменными орудиями и керамикой. Носителям хоабиньской культуры были известны, хотя и мало ими использовались, способы полировки каменных орудий. Найдено также много ступок для дробления зерна, вероятно, главным образом дикого риса, но, возможно, что уже и возделываемых злаков. Хоабиньская культура была распространена на значительной части Юго-Восточной Азии (Индокитай, Индонезия, Филиппины). На многих мелких островах Индонезии была распространена микролитическая индустрия — мелкие лезвия, пластины, служившие орудиями охотников из лука.
Развитие неолита в Европе протекало под сильным влиянием Ближнего Востока, откуда в Европу, вероятно, проникли важнейшие культурные растения и некоторые виды домашних животных. В последнее время на Кипре, на Балканском полуострове (в Фессалии и других его частях) открыты памятники «докерамического» неолита почти того же времени, что и на Ближнем Востоке (7–6 тысячелетия до н. э.). Поселения докерамических земледельцев и скотоводов в Фессалии (Аргисса, Сескло и др.) состояли из столбовых домов со стенами из плетня, обмазанными глиной, или полуземлянок. Население возделывало пшеницу, ячмень и, возможно, чечевицу. Земледелие сочеталось со скотоводством. 35 % стада составляли овцы, но имелся и крупный рогатый скот, а также свиньи. Так как пшеница-двузернянка не имеет дикорастущих предков в Европе, равно как не имеет диких предков здесь и овца, то они могли проникнуть в Европу лишь из переднеазиатских центров возникновения производящего хозяйства. Это не значит, однако, что все достижения европейского неолита были заимствованы, многое было результатом дальнейшего независимого развития мезолитических племен Европы.
В 5 тысячелетии до н. э. на юго-востоке Европы возникла обширная культурно-историческая область земледельческо-скотоводческих племен, представленная различными региональными и хронологическими вариантами и распространенная в Югославии (Старчево), Болгарии (Караново), Румынии (Криш), Венгрии (Кёреш) и простирающаяся до Украины.
Некоторые поселения существовали долго и образовали, как в Фессалии, многослойные «жилые холмы», позволяющие проследить развитие культуры на протяжении сотен, а иногда и тысяч лет. Например, телль Караново в Болгарии высотой 12 м представляет остатки поселений, существовавших от эпохи неолита до раннего бронзового века (5–3 тысячелетия до н. э.). Жилища неолитического периода Каранова построены из прутьев, обмазанных глиной. Около одной из стен находилась глинобитная печь, у другой-помещение для хранения зерна. В позднем периоде существования этих жилищ стены их раскрашивались белой, черной и коричневой краской. Орудия труда — мотыги, топоры, молотки — сделаны из камня, серпы — из оленьего рога с вкладышами из кремня. Керамика — полихромная, расписная.
Внутренняя обстановка неолитического жилища в Скара Брей, Оркнейские острова. В центре открытый очаг и кухонный стол.
Если в Болгарии образовались телли, свидетельствующие о том, что население перешло к прочной оседлости и столетиями оставалось на одном и том же месте, обрабатывая окрестные участки, то в других частях этой культурно-исторической области, в горных районах, поселения многочисленны, но, как правило, однослойны. Керамика тоже разнообразна. В Болгарии, например, преобладает расписная, а в Венгрии роспись почти полностью исчезает: здесь обычным украшением поверхности сосуда является искусственная ее неровность, налепы в виде шишечек, резной, штампованный или защипленный пальцами орнамент.
В Средней Европе в неолите существовала земледельческая культура с характерной керамикой, украшенной линейно-ленточным орнаментом. Начало ее восходит к 5 тысячелетию до н. э. Эта культура была распространена в лессовых областях к западу и к северу от Дуная и очень единообразна на всем пространстве от Венгрии до Северной Германии и от Галиции до Бельгии. В основе хозяйства культуры племен линейно-ленточной керамики лежало возделывание на маленьких участках, обрабатывавшихся с помощью мотыг, ячменя, полбы, возможно, пшеницы, бобов, гороха, чечевицы и льна. Скот держали в небольшом количестве. Охотой не занимались. Ни в одном из многочисленных поселений этой культуры нет следов продолжительного пребывания людей. Это было следствием примитивности техники мотыжного земледелия. Люди культуры линейно-ленточной керамики возделывали участки вокруг селения до тех пор, пока те не переставали давать урожай; тогда они переселялись на новое место, неподалеку от прежнего. Жилищами служили прямоугольные строения, которые поддерживались пятью рядами столбов и достигали иногда 27 м в длину и 6 м в ширину. Вокруг домов располагались хозяйственные пристройки: кладовые и амбары. Поселение в целом было обнесено канавой и частоколом. Все орудия труда сделаны из кремня и кости; сосуды — полушаровидной или шаровидной формы. На поселениях второй половины 3 тысячелетия до н. э. в Средней Европе можно проследить возрастающее значение, в хозяйстве скотоводства и охоты. Появляются орудия из меди. Сосуды становятся плоскодонными, их орнаментация усложняется. Вместо прежних больших домов появляются одноочажные жилища, приспособленные для обитания отдельных семей. Поселения располагаются теперь не только в лессовых районах, но часто на водоразделах, на возвышенностях.
Планы больших домов раннеземледельческих племен Европы 4–3 тысячелетий до н. э.
Очень близка к культурам ленточной керамики по типу хозяйства и даже по некоторым формальным элементам культура расписной керамики, распространенная на Украине, в Молдавии, в Северной Румынии и известная под названием трипольской (по первому местонахождению у с. Триполье в 50 км от Киева). Трипольский поселок состоял из десятков домов, расположенных по окружности, с площадью посредине. Глинобитные или чаще сплетенные из прутьев и обмазанные глиной дома состояли из нескольких помещений, часть которых служила для жилья, а остальные составляли кладовые для запасов. В каждой комнате находились печь, крупные сосуды для хранения зерна, зернотерки; в глубине комнаты располагался глиняный жертвенник с расставленными на нем статуэтками женских божеств. В каждом доме, по-видимому, обитало несколько семейных пар. Сам же поселок был объединением родственных семей. Основным занятием трипольцев было мотыжное земледелие с подсобным скотоводством, охотой и рыбной ловлей. На поздних этапах развития трипольской культуры возрастает роль скотоводства.
Трипольские женские статуэтки.
К востоку от трипольцев, в степных пространствах между Днепром и Уралом в 3 тысячелетии до н. э. жили племена, оставившие нам курганы со скорченными и окрашенными в красный цвет костяками. В древнейших из этих курганов под насыпью находят погребения в простых грунтовых ямах. Древнеямные курганы бедны находками, медные орудия редки. Более поздние (конец 3 тысячелетия до н. э.) погребения со скорченными костяками производились в курганах с могилой в виде катакомбы. Племена, оставившие катакомбные погребения, занимались скотоводством и земледелием и хорошо владели металлургией меди. По-видимому, они расселялись на запад, вошли в столкновение с трипольскими племенами, оттеснили их и проникли в Польшу, Словению и другие страны. Потребности скотоводства вызывали переселения на больших пространствах.
К 5–4 тысячелетиям до н. э. относятся древнейшие земледельческие поселения Кавказа, быстрому развитию которых способствовали непосредственные связи с древневосточными культурными центрами и раннее появление здесь медного производства.
На территории Франции, Англии и на Пиренейском полуострове в неолите и энеолите жили земледельческо-скотоводческие племена, сооружавшие мегалитические постройки из огромных глыб камня. Это так называемые менгиры (отдельно стоящие камни, воздвигнутые, вероятно, в память о выдающихся членах рода или племени), дольмены (родовые усыпальницы) и кромлехи (родо-племенные святилища из поставленных по кругу камней). Большое число этих сооружений и огромный вес камней, из которых они состоят, с несомненностью говорят о кооперации труда — такие сооружения могли создаваться лишь силами целого племени.
Аллея менгиров в Карнаке, Бретань.
В Северной Европе, на территории Юго-Западной Швеции, Юго-Восточной Норвегии, Дании и Северной Германии в середине 3 тысячелетия складывается земледельческо-скотоводческая культура строителей мегалитов, в общем близко напоминающая аналогичные культуры Западной Европы.
Дольмен. Корнуэлл, Англия.
В Швейцарии и соседних с ней приальпийских областях в неолите и раннем бронзовом веке были распространены свайные постройки, обитатели которых занимались охотой, рыболовством, но преимущественно разведением скота и земледелием. Для сооружения свайных построек в дно озера вбивались сваи так, чтобы верхушки их торчали над водой. Затем верхушки свай соединялись горизонтальными балками, на которые настилался пол. На пол накладывали тростник, глину и мох и все это утрамбовывали. На полученной таким образом площадке возводили жилища из бревен или прутьев, обмазанных глиной.
Реконструкция свайной постройки (по Т.Г.Е. Поуэллу).
В свайных постройках появляется первая в истории человечества деревянная мебель: скамьи, столы и сундуки; в них же найдено огромное количество каменных и костяных топоров, долот и тесел. Благодаря консервирующему действию болотных почв и торфа сохранилось множество деревянных орудий труда и предметов быта: посуда и т. п. Домашних животных было известно пять видов: коровы, овцы, козы, лошади и собаки. Основными хлебными злаками были ячмень, просо и пшеница. Землю обрабатывали мотыгами. Хлеб жали кремневыми серпами. На свайных поселениях найдены разнообразные изделия из льна и шерсти: нитки, шнурки, веревки, тесьма, сети, ткани и вязаные вещи. Найдены также и орудия текстильного производства. Отдельные находки свидетельствуют о развитом обмене с другими областями Европы. Свайные постройки свидетельствуют о том, что их создатели были организованы в первобытнообщинные коллективы, вероятно, позднеродовые общины. Только такому коллективу было под силу организовать труд, необходимый для создания и защиты свайных поселений. Свайные постройки известны не только в приальпийских областях, но и на севере Европы — от Германии до Швеции. Известны они и в СССР — в Вологодской области и на Урале.
Реконструкция ткацкого станка из свайных поселений.
Есть основания полагать, что в послеледниковое время в Северную Америку пришла новая волна переселенцев, проследовавших из Сибири через Берингов пролив и долины Юкона и Мекензи в лесные области юго-востока Северной Америки. Характерный для лесных культур инвентарь содержит шлифованные каменные топоры, сделанные из кости и рога гарпуны, наконечники стрел и рыболовные крючки, весьма близкие к сибирским образцам. Из Старого Света попала в Америку и прирученная собака. Как полагают многие советские и американские ученые, из смешения вторгшихся из Азии в эпоху неолита монголоидных племен с донеолитическим населением возникли различные индейские племена, многие из которых сохранились поныне. Индейские племена поглотили или оттеснили далеко на север реликтовые группы носителей арктических культур, которые смешались с позже переселившимися из Азии протоэскимосами. На Арктическом побережье Америки, по археологическим данным, хорошо прослеживаются этапы развития эскимосской культуры, от наиболее древней, датируемой рубежом новой эры берингоморской, вплоть до культуры современных эскимосов. Переселенцы с севера проникают также в Центральную и Южную Америку, смешиваются с коренным населением и создают новые формы культуры, достигающие высшего развития в индейских цивилизациях доколумбовой Америки.
Особенностью перехода от присваивающего к производящему хозяйству в Новом Свете было то, что здесь возникло не смешанное земледельческо-скотоводческое хозяйство, а преимущественно земледельческое и притом основанное на возделывании маиса. В тех областях Америки, где возможно было возделывание растений, не было пород скота, годных для приручения и использования в сельском хозяйстве в качестве тягловой силы. Поэтому долго его основой был человеческий труд без помощи животных, без плуга и колесного транспорта.
В Мексике в долине Тегуакана археологами открыты наиболее яркие памятники, рассказывающие о длительном процессе возникновения земледелия в Месоамерике. В VIII в. до н. э. эта область была занята небольшими группами охотников и собирателей, менявших места расположения своих лагерей в зависимости от времени года.
В пещерах, где жили племена охотников-собирателей, в слоях VIII–VII вв. найдены семена одомашненной агавы, тыквы и перца: возможно, что огородничество здесь предшествовало выращиванию зерновых. К этому же времени относятся фрагменты сетей, тканей и плетеных корзин. Наиболее ранний культивируемый маис найден в слоях 5200–3400 гг. до н. э. Однако до середины 3 тысячелетия охота и собирательство остаются главным источником существования. Только в это время появляются первые оседлые поселения земледельцев, и только в начале 2 тысячелетия земледелие становится основой хозяйства. Таким образом, понадобилось почти 5000 лет, чтобы начальное примитивное земледелие превратилось в эффективную отрасль производящего хозяйства. Длительность этой эволюции объясняется отчасти тем, что простой маис малоурожаен и посевы его давали небольшие преимущества по сравнению с собирательством. Положение изменилось, когда (около 2000 г.) в результате селекции были получены урожайные гибриды маиса. Между 2000 и 1900 гг. до н. э. долина Тегуакана была заселена земледельцами, жившими в маленьких деревнях, состоявших из глинобитных домов. В это время появляется первая толстостенная и плохообожженная керамика. В период между 1900 и 1500 гг. до н. э. керамика совершенствуется, появляется красочная роспись. В это время повсеместно на территории Мексики и Гватемалы земледельцы, используя подсечно-огневой способ подготовки почвы и обрабатывая ее землекопалками и мотыгами, выращивают маис, бобовые, перец и другие овощи и фрукты. В последние века 1 тысячелетия до н. э. на основе этой культуры возникает классическая цивилизация майя.
Сходная картина развития земледельческих культур открывается в Эквадоре, Боливии и Перу с поправками на время, когда был достигнут тот или иной этап, и с учетом местных элементов культуры, как, например, выращивания клубней ачиры, картофеля, или редкой в Америке доместикации животных — главным образом гуанако.
Высокоразвитые культуры Месоамерики и области Анд были неолитическими, так как орудия труда были сделаны из камня, кремня или обсидиана и металл долго оставался неизвестным. Первые кованые изделия из золота относятся к III в. до н. э., а подлинная металлургия с литьем металла возникла лишь в 1 тысячелетии н. э.
Обширные пространства Северной Америки были заселены индейскими племенами охотников и собирателей. Земледелие — выращивание маиса — как основа хозяйства было известно здесь только в двух районах: на юго-западе (в области, примыкающей к Мексике) и на востоке (в долине Миссисипи). Однако уже в 1 тысячелетии до н. э. большинство племен, основой хозяйства которых оставались охота и собирательство, были знакомы и с земледелием — выращивали тыкву, кабачки, табак, маис, бобы. Такая картина долго оставалась неизменной, и в период первых контактов с европейцами Америка представляла пеструю мозаику культур — от находящихся на сравнительно высоком уровне развития культур Месоамерики и Анд, через различные формы промежуточных культур, сочетающих охоту и собирательство с примитивным земледелием, до рыболовческих племен на Северо-Западном побережье или эскимосов с их тщательно продуманной циркумполярной экономикой.
Пережиточные образцы обществ мотыжных земледельцев-скотоводов зарегистрированы этнографией у племен Меланезии, индейцев Америки, племен Тропической Африки. Ограничимся данными по племенам Меланезии и по ставшим со времен Моргана и Энгельса классическими представителями этой стадии развития североамериканским индейцам-ирокезам.
Основным занятием меланезийцев почти повсеместно являлось выращивание клубневых растений (ямс, таро) и плодовых деревьев (кокосовая и саговая пальма, хлебное дерево, банан, пизанг). Земледелие было мотыжным, подсечно-огневого типа. Наметив удобный участок леса, мужчины топорами вырубали кусты и деревья, которые затем сжигались. Толстые деревья засушивали на корню, обрубая сучья, сдирая или сжигая кору. Удобренную золой почву — «огнища» тщательно взрыхляли землекопалками и лопатками. По словам Миклухо-Маклая, наблюдавшего эту работу, несколько мужчин становились в ряд, глубоко втыкали землекопалки в землю и потом одновременно одним взмахом поднимали большую глыбу земли. За мужчинами шли женщины, размельчавшие поднятую мужчинами землю лопатками, и, наконец, дети, растиравшие оставшиеся комья руками. Все последующие работы — посадка растений, уход за ними, уборка урожая выполнялись женщинами. Меланезийцы знали разведение домашних животных — свиней, собак, которых употребляли в пищу, кур.
Папуас-свиновод.
Большое значение в хозяйстве прибрежных племен сохраняли ловля рыбы с помощью крючков, острог, вершей, сетей, запруд и охота на морских черепах. Значительно меньшую роль из-за скудности островной фауны играла сухопутная охота (главным образом на диких свиней и птиц). Охотничьим, а вместе с тем и боевым оружием служили лук со стрелами, копье (местами с копьеметалкой), палица, праща, иногда боевой топор. Орудия и оружие изготовлялись из шлифованного камня, раковины, кости, свиных клыков, черепашьего щита, дерева.
Каменные и костяные орудия папуасов.
Островитяне Меланезии, за исключением наиболее отсталого племени байнинг, постоянно переносившего свои жилища от одних огнищ к другим, жили оседлыми поселениями, чаще всего в прямоугольных столбовых домах с плетеными из бамбука или другого материала стенами и крытой листьями кровлей. Домашняя утварь ограничивалась преимущественно циновками и посудой, сделанной из дерева, бамбука, тыквы, скорлупы кокосового ореха, раковин и т. п. Изготовление керамики из-за ограниченности залежей гончарной глины практиковалось лишь на некоторых островах — путем формовки или налепа с последующим обжигом на костре. Пищу поджаривали над огнем, пекли, тушили в земляных ямах, варили. Одежда в условиях тропического климата сводилась к минимуму: фаллокрипту, прикрывавшему половой орган, или набедренной повязке у мужчин, переднику, или короткой юбочке у женщин. Местами для защиты от дождей носили большой зонтообразный капюшон. Одежда изготовлялась из травы, листьев, циновок, а также из тапы — размягченной колотушкой древесной коры. Выделка домашней утвари, одежды, приготовление пищи, а подчас в значительной степени и строительство жилищ — все это было занятием главным образом женщин.
Ирокезы также занимались мотыжным подсечно-огневым земледелием. Главной выращиваемой ими культурой был маис, поля которого окружали ирокезские селения в радиусе до десятка километров. Вспомогательное значение имели посадки бобов и тыквы, реже гороха, кабачков, земляной груши, подсолнечника, конопли, табака. И здесь расчистка леса под пашню была делом мужчин, все остальные земледельческие работы — занятием женщин. Важнейшими орудиями земледелия были топор и землекопалка, к XVII в. сменившаяся настоящей мотыгой. Домашних животных, за исключением собаки, ирокезы не знали: в фауне Северной Америки доколониального периода не было сколько-нибудь легко поддающихся одомашнению видов.
Земледелие у индейцев юго-востока Северной Америки. Старинная гравюра.
Второстепенное, но заметное место в жизни ирокезов продолжали занимать и доземледельческие виды хозяйственной деятельности. Женщины собирали всевозможные ягоды, грибы, орехи, желуди, молодые побеги, съедобные корни и клубни, птичьи яйца, кузнечиков, раков и т. п., на берегах озер практиковался сбор дикого риса, в лесах — кленового сока, из которого варили патоку и сахар. Мужчины весной и летом ловили рыбу, осенью и зимой охотились на оленя, лося, медведя, бобра, выдру, зайца, перелетных птиц.
Техническое оснащение ирокезов имело уже энеолитический характер. Орудия производства — топоры, рабочие части мотыг, ножи, молоты, наконечники копий и стрел, рыболовные крючки и др. — в большинстве случаев еще изготовлялись из камня, кости или рога, но ко времени европейской колонизации в обиходе имелись также орудия, сделанные из самородной меди методом холодной ковки. Значительное развитие получили и другие, преимущественно женские домашние промыслы. Из глины лепили горшки для варки пищи, сосуды для выпекания хлеба, курительные трубки. Из дерева делали ступки для дробления зерна, чаши, ложки и пр.; из коры вяза — корыта, лотки, высокие цилиндрические сосуды для хранения маиса. Из растительных волокон плели корзины, мешки, циновки, ткали пояса и лямки для переноса тяжестей. Искусно обрабатывали звериные шкуры, шедшие на изготовление одежды. Последняя и в доколониальный период была уже дифференцированной, но еще не сшивной. Мужчины и женщины носили набедренные повязки из оленьей или лосиной замши, дополнявшиеся летом замшевым, а зимой меховым плащом; обувью служили наговицы и мокасины, головным убором — повязки и шапочки, у мужчин украшенные перьями.
Очень интересны детально описанные Морганом жилища ирокезов-так называемые длинные дома. Это были вытянутые прямоугольные строения с каркасом из столбов и жердей, обшитым большими кусками древесной коры. Внутри дома вдоль стен были устроены три яруса помостов: в первом, устланном циновками и шкурами, спали, во втором держали домашнюю утварь, в третьем хранили запасы необмолоченного маиса. Помещения отдельных супружеских пар, разделенные перегородками из коры, открывались в сторону тянувшегося во всю длину дома центрального прохода, где располагались очаги — по одному на каждые четыре помещения. Над очагами висели общие котлы для варки пищи. Количеством этих очагов и определялась длина дома. Обычно в одном доме было 5–7 очагов, а длина его достигала 10–15 м, но имелись дома и вдвое больших размеров. Вблизи дома располагались амбары и подземные хранилища маиса. Ирокезское селение состояло из нескольких десятков длинных домов и было огорожено частоколом.
«Длинный дом» ирокезов.
И у меланезийцев, и у ирокезов важнейшие трудовые процессы были коллективными. При подсечно-огневом земледелии, в особенности при подсеке леса, требовались организованные усилия родовой общины. Совместные действия оставались необходимыми и в таких видах производственной деятельности, как загонная охота, ловля рыбы запорами или сетями. Меланезийцы коллективно строили большие лодки, ирокезы — свои длинные дома.
Выше говорилось, что природные условия некоторых областей ойкумены препятствовали возникновению здесь земледелия и скотоводства. Так, в частности, обстояло дело на севере Евразии и Америки, где развитие неолитической экономики пошло по пути дальнейшего усовершенствования охоты и рыболовства.
На севере Восточной Европы и в Северной Азии уже в 4 тысячелетии до н. э. складывалась та охотничье-рыболовческая культура, которая затем на долгие тысячелетия осталась типичной для ряда народов Крайнего Севера, Сибири и Дальнего Востока.
Загонная охота на оленей у североамериканских индейцев. Французский рисунок начала XVII в.
Характерную особенность неолита в этих областях представляет керамика с орнаментацией из ямок и отпечатков зубчатого или гребенчатого штампа. На Севере эта керамика сохраняется до весьма позднего времени — начала 1 тысячелетия до н. э. Изучены древнейшие стоянки с ямочно-гребенчатым орнаментом на керамике, датирующиеся 3 тысячелетием до н. э., в Волжско-Окском междуречье. К этому же и более позднему времени относятся памятники культур с ямочно-гребенчатой керамикой, представленные по берегам Белого моря и Ладожского и Онежского озер, в Приуралье и Зауралье, в бассейне Лены, в Прибайкалье, на Камчатке, на Сахалине и на Курильских островах. Несмотря на элементы сходства, эти культуры все же явственно различаются между собой формами керамики, некоторыми особенностями орудий и утвари. Это неолитические памятники «лесного» охотничье-рыболовческого населения без всяких признаков земледелия или скотоводства. Так как последние являются наиболее характерной чертой неолитического хозяйства, то неолит северных областей иногда называют «субнеолитом». Однако не следует северные охотничье-рыболовческие племена по этой причине считать стоящими на низкой ступени развития. Наоборот, их экономика в это время представляет наиболее эффективное использование всех возможностей их территории. Надо заметить, что в Европе, даже в период, когда земледелие и скотоводство распространялись с юга к северу до своего конечного предела, граница между земледельческо-скотоводческими и охотничье-рыболовческими племенами совпадала с границей между умеренной и полярной зонами.
Там, где природные условия позволяли, на промежуточных территориях велось смешанное хозяйство. Так, земледельцы Юго-Западной Норвегии, имевшие небольшие участки земли и стада домашнего скота, уходили из своих поселков на рыболовный сезон, занимали пещеры и скальные навесы, откуда отправлялись на ловлю трески, мерлана и другой рыбы; жители о. Готланд и Южного побережья Швеции большую часть труда вкладывали в сельское хозяйство, но значительно пополняли свой рацион за счет охоты на тюленей. В приполярной Европе пережиточный мезолит, или, как его называют, арктический неолит, сохраняется вплоть до середины 1 тысячелетия н. э.
На севере Скандинавии в 3–2 тысячелетиях до н. э. жили племена неолитических охотников и рыболовов, оставившие многочисленные изображения на скалах (петроглифы). На территории СССР наскальные изображения известны на берегах Белого моря и Онежского озера. Наскальные рисунки позволяют представить себе образ жизни их создателей, объекты охоты и других промыслов, орудия труда, средства передвижения (лыжи, лодки) и т. п. Из животных наиболее часто изображались лось, олень и медведь, в прибрежных областях дельфин, тюлень, палтус и водоплавающая птица. Люди (только мужчины, изображений женщин нет) представлены в сценах охоты, в кожаных челнах, передвигающимися на лыжах и т. п.
Поселения 3–2 тысячелетий до н. э. свидетельствуют о сезонных передвижениях охотников и рыболовов, соответствующих миграциям рыбы, дичи и т. п. Для жилья использовались пещеры и скальные навесы, но известно также множество поселений под открытым небом. На некоторых из них сохранились лишь следы костров. Это позволяет предположить, что здесь жили в крытых шкурами каркасных жилищах. Но найдены остатки и более прочных искусственных жилищ. На Северном побережье Норвегии были расположены большие поселения, состоящие из группы полуземлянок, прямоугольных в плане, с земляными стенами, снаружи обложенными камнями, и крышами из деревянных конструкций, покрытыми дерном. Полуземляночные жилища того же времени известны и в лесных областях европейской части СССР. Кроме постоянных жилищ об известной стабильности социальной жизни, несмотря на сезонные миграции, свидетельствуют большие могильники с богатым инвентарем, сопровождающим погребения.
На карте мира в эпоху неолита кроме вышеназванных евразийских можно указать много других охотничье-рыболовческих культур, носители которых не знали земледелия и скотоводства. Такова, например, среднеазиатская кальтеминарская культура в Приаралье, существовавшая в 4 тысячелетии до н. э. наряду с раннеземледельческими культурами в южных районах нынешних Туркмении и Таджикистана.
Высокоспециализированное охотничье и рыболовческое хозяйство поздненеолитического типа в недалеком прошлом сохранялось у многих племен субарктической полосы Старого и Нового Света. Таковы, например, сибирские охотники юкагиры, долганы и нганасаны, рыболовы ханты, манси, нивхи (гиляки), негидальцы, ульчи и нанайцы, а в Северной Америке — охотничьи племена алгонкинов и атапасков и рыболовческие племена индейцев Северо-Западного побережья.
В хозяйстве юкагиров важнейшее значение имела охота на дикого оленя. До прихода русских на охоте широко применялись луки стрелы, а также самострелы, петли-западни и другие ловушки, настороженные на оленьих тропах. Весной и осенью во время оленьих миграций устраивалась коллективная охота; так называемая плавь, когда вошедших в воду животных окружали и били копьями, и загон в ременные сети. Зимой была в ходу охота с помощью прирученного оленя-маньщика, прячась за которым охотник подкрадывался к оленьему стаду. Заметное места занимали также охота на водоплавающую птицу с помощью лука, дротиков и соединенных ремнями камней и рыболовство. Транспортными средствами были нарты, в которые запрягали собак (позднее оленей), долбленые лодки или плоты, различного типа лыжи. Жилищем зимой служили землянки и полуземлянки, летом — конические чумы, крытые оленьими шкурами или лиственичной корой. В пище преобладала оленина, которую консервировали вяленьем, мороженая или вяленая рыба, сезонным подспорьем служили коренья и ягоды, в особенности голубика. Одежда делалась главным образом из шкур животных, утварь — из кожи, дерева, бересты, камня и рога.
Алгонкинские племена канадской тайги до европейской колонизации жили главным образом охотой на оленя-карибу, лося, медведя, дикого барана, зайца, птиц. Для охоты наряду со стрелами и копьями с каменными или костяными наконечниками широко использовались всевозможные, иногда довольно сложные ловушки. В зимней охоте важную роль играло применение ступательных лыж — овальных или ракеткообразных деревянных рамок, оплетенных кожаными ремнями. В качестве транспортных средств употреблялись также деревянные бесполозные сани — «тобогган», в которые впрягали собак, и берестяные лодки. Жилищем алгонкинам Канады служили конические шалаши, крытые зимой шкурами карибу, а летом — березовой корой; одежду шили из шкур карибу или вязали из полосок заячьего меха; утварь делали из бересты и кожи. Дополнением к рыбной и мясной пище являлись продукты собирательства, но это занятие по своему значению далеко уступало охоте.
Иначе было организовано хозяйство преимущественно рыболовческих племен, например, индейцев Северо-Западного побережья Северной Америки (тлинкитов, хайда, цимшиян и др.). Их основным занятием было развитое рыболовство в море и устьях рек. В XVI–XVII вв. северо-западные индейцы пользовались орудиями из шлифованного камня, кости, рога и раковин; известна была и медь, но производственного значения она почти не имела. Техника рыболовства отличалась высокой степенью специализации. Для разных условий лова и различных видов рыбы имелись особые остроги, крючки, сети, запруды; применялось несколько типов долбленых из кедра лодок. Эффективные приемы лова давали много рыбы, которую вялили, сушили и коптили впрок. Подсобную роль играли морская и сухопутная охота, а также собирание ягод, плодов, кореньев, водорослей, моллюсков. Из домашних животных была известна только собака, использовавшаяся для охоты и получения шерсти. Существовало четкое разделение труда между полами. Рыбная ловля, охота, изготовление промысловых орудий, сооружение жилищ являлись делом мужчин, собирательство, обработка и заготовка впрок всей промысловой добычи, плетение, ткачество, изготовление одежды — занятием женщин. В целом северо-западные индейцы достигли такого относительно высокого уровня развития специализированного рыболовческого хозяйства, что позднее, как мы увидим ниже, перешли на стадию разложения общинно-родового строя и становления раннеклассового общества.
Рост производительных сил, выразившийся, в частности, в переходе от присваивающего хозяйства к производящему, способствовал дальнейшему развитию общинно-родового строя. На смену раннеродовой общине охотников и рыболовов пришла позднеродовая община земледельцев-скотоводов.
Экономическую основу общества по-прежнему составляла родовая собственность на землю. Поля и огороды, охотничьи, рыболовные и собирательские угодья в одних случаях прямо принадлежали роду, в других — рассматривались как принадлежащие племени, но были закреплены за входившими в него отдельными родами. Прочие средства производства находились как в коллективной, так и в индивидуальной собственности, причем значение последней постепенно возрастало по мере появления относительно регулярного избыточного продукта, часть которого теперь поступала не в равнообеспечивающее, а в трудовое распределение. Общинник, получивший хороший урожай или приплод скота, преуспевший на охоте или в рыбной ловле, имел возможность оставить себе часть продукта или же делиться им только с теми, с кем хотел сам.
Развитие индивидуальной собственности, в свою очередь, вызвало к жизни новый вид экономических отношений, названный американской исследовательницей К. Дю Буа «престижной экономикой». Престижная экономика существовала только в системе избыточного продукта и проявлялась главным образом в обмене дарами, или в дарообмене. Этот обычай зародился еще в конце эпохи раннеродовой общины, но получил развитие лишь в последующую эпоху в связи с появлением избыточного продукта и трудового распределения. Обмен дарами совершался преимущественно не внутри общины, где продолжало преобладать равнообеспечивающее распределение, а за ее пределами, связывая между собой много соседних общин. Даритель приобретал общественный престиж — тем больший, чем щедрее был дар, и в то же время ничего не терял, так как действовал принцип эквивалентности дачи и отдачи, так называемая взаимность, или рециприкация[74]. Это стимулировало престижную экономику, часто приобретавшую, казалось бы, бессмысленные формы. Б. Малиновский, первым описавший у меланезийцев Тробрианских островов обычай «кула» — бесконечную циркуляцию двух видов высоко ценимых раковин, писал, что он представляется переходом из рук в руки совершенно бесполезных предметов, но на деле очень важен для упрочения уз родства, власти вождя, социальной организации вообще. Позднее престижно-экономические отношения сыграли свою роль в углублении общественного и имущественного неравенства, и первые предвестья этих перемен стали появляться уже в эпоху позднеродовой общины.
Но пока еще престижная экономика не взорвала преобладание внутри родовой общины коллективной собственности и равнообеспечивающего распределения. Даже индивидуальная собственность после смерти ее обладателя должна была оставаться в пределах рода. Отношения собственности и основанные на них общественные отношения продолжали в основном совпадать с родовыми связями, цементировавшими единство производственного коллектива.
Вследствие относительной обеспеченности средствами существования и роста народонаселения позднеродовые общины, разрастаясь, часто делились на крупные коллективы ближайших родственников по материнской линии — так называемые материнские домовые общины, или материнские семьи. У ирокезов эти домовые общины — «овачиры» — насчитывали несколько десятков, а иногда и более сотни сородичей, живших в одном «длинном доме». Члены овачиры совместно пользовались выделенной им родовой землей и вели общее хозяйство. Совместным было и потребление: по словам Моргана, добыча охоты и продукты земледелия отдавались в общее пользование и все продовольствие складывалось в общий запас. Подобные же материнские домовые общины известны у многих племен Меланезии, северо-западных индейцев, алгонкинов Канады. Важно отметить, что их выделение в составе рода не подрывало родового единства. Они оставались связанными между собой не только общественными и идеологическими, но и тесными хозяйственными узами. В случае нужды вся позднеродовая община выступала в качестве единого производственного коллектива. Так, у некоторых племен Меланезии и ирокезов рубка и выжигание леса обычно производились соединенными усилиями всего коллектива, и лишь последующие земледельческие операции — силами отдельных домовых общин.
С развитием родового строя еще более возросла хозяйственная и общественная роль женщины. Установление прочной оседлости, потребовавшей заготовки большого количества пищевых припасов, сосудов для их хранения, топлива и т. п., существенно повысило значение ведшегося женщинами домашнего хозяйства. В том же направлении действовало распространение мотыжного земледелия, также составлявшего преимущественно женскую область производства. «Без женщин, — говорили ирокезы автору одной из миссионерских реляций, — мы вели бы жалкое существование, так как в нашей стране именно женщины сеют, сажают, взращивают зерно и овощи и готовят пищу для мужчин и детей». Увеличение хозяйственной роли женщины сделало распространенным явлением матрилокальное, точнее уксорилокальное[75], брачное поселение, что, в свою очередь, послужило крупным фактором усиления ее влияния в родовой общине. Действительно, при уксорилокальном поселении именно женщины, братья и сыновья которых жили преимущественно в селении своих жен, оказывались реальными коллективными собственниками принадлежавших роду основных средств производства, подлинными владелицами родовых земель, родовых запасов, родовых жилищ. В этих условиях женщины стали занимать уже не только равное с мужчинами, но и преобладающее положение. «Коммунистическое домашнее хозяйство, — отмечал Энгельс, — в котором все женщины или большинство их принадлежит к одному и тому же роду, тогда как мужчины принадлежат к различным родам, служит реальной основой того повсеместно распространенного в первобытную эпоху господства женщины, открытие которого составляет третью заслугу Бахофена»[76].
В ирокезской овачире вся власть принадлежала совету взрослых женщин-матерей, которые выбирали из своей среды опытных и уважаемых правительниц, ведавших сельскохозяйственными и домашними работами, хранением и распределением припасов, устройством празднеств и т. п. Всем, что принадлежало овачире, распоряжались исключительно женщины. Их сородичи-мужчины были «отрезанным ломтем», а мужья — пришельцами, не имевшими прав на собственность овачиры. Господство женщин, писал об ирокезах и их соседях гуронах Лафито, зиждется на вполне реальной основе. В их руках вся действительная власть: земля, поля и весь урожай. Мужчины, напротив, совершенно изолированы и ограничены, их дети им чужие, домом владеет одна только женщина. Остатки сходных порядков описаны в некоторых областях Меланезии, например, на о. Добу, где также в условиях уксорилокального поселения женщины считались единственными собственницами и распорядительницами всей родовой земли.
Присущее развитой родовой общине известное преобладание женщины часто называют матриархатом. Однако этот термин требует оговорок: в классической первобытности с ее уравнительными порядками еще не могло быть подлинного господства и всевластия одной части общества над другой. В современной советской литературе термин «матриархат», или «поздний матриархат», чаще прилагается к особой, сравнительно редкой форме разложения первобытнообщинного строя, при которой общественное неравенство развивается при сохранении материнско-родовых институтов и сопровождается более или менее выраженным выдвижением на первый план женщины (см. об этом далее).
Возникновение трудового распределения, при котором отец получал возможность материально заботиться о своих детях, повлекло за собой, по мнению одних исследователей, появление, а по мнению других — укрепление парной семьи. Однако, хотя производственные и потребительские функции парной семьи несколько расширились, она по-прежнему имела несоизмеримо меньшее экономическое значение, чем родовая община. Она не имела отдельной от родовой, общей для обоих супругов собственности. Если мужу случалось нанести ущерб имуществу жены, он должен был рассчитаться с ней или с ее родственниками. При уксорилокальном поселении мужчина, переходя в общину жены, не порывал хозяйственных связей с собственной общиной и работал «на два дома». Дети, если даже они и знали своего отца, фактически оставались ему чужими. У некоторых племен, живших материнскими домовыми общинами, как, например, у меланезийцев о. Добу, вообще не существовало особого термина для парной семьи: в понятие «семья» включалась только родня со стороны матери.
Парный брак, как и раньше, был легко расторжим по желанию любой из сторон и дополнялся остатками групповых брачных отношений. У ирокезов и гуронов в XVIII в. женщина могла иметь «добавочных» мужей, а мужчина — «добавочных» жен, у гуронов, кроме того, были еще и особые «охотничьи девушки», сопровождавшие охотников в качестве жен. У тлинкитов и их соседей алеутов, по словам Вениаминова, «женщине дозволялось иметь двух мужей, из них один был главным, а другой помощник, или, как называют русские, половинщик»[77]. У некоторых племен Меланезии сохранялись свобода добрачных связей и обычай искупительного гетеризма.
Как и общественной жизни, семейному быту позднеродовой общины были присущи черты известного превосходства женщины над мужчиной. Мужу, окруженному родней жены, приходилось быть неизменно уступчивым. Нередко, как это имело место у древних ликийцев, папуасов Новой Гвинеи, алгонкинов, женщине принадлежала инициатива в заключении брака. Известны материнско-родовые общества, в которых рождение девочек предпочиталось рождению мальчиков. Но в целом в парной семье сохранялось равенство всех ее взрослых членов. Это обстоятельство, а также ее лишь относительная «парность» (ведь были известны и многоженство, и многомужество) делает оправданным предложенное в современной советской литературе наименование парных брака и семьи первобытно-эгалитарными.
Развитие общиннородового строя сопровождалось дальнейшим развитием родоплеменной организации, типичный образец которой можно видеть в исследованной Морганом организации ирокезов-сенека. Здесь восемь родов группировались в две фратрии, составлявшие вместе одно племя:
Род, фратрия и племя характеризовались следующими основными признаками.
Род был коллективом кровных родственников по женской линии, объединенных, прежде всего, отмеченными выше отношениями общей собственности, взаимного наследования и взаимопомощи. Члены рода должны были оказывать друг другу всяческую поддержку и защиту, в частности принимать участие в кровной мести или в выплате материального возмещения за пролитую кровь. Род имел определенное, обычно тотемное, самоназвание, с которым, как правило, были связаны и личные имена сородичей. Так, дети, родившиеся в роде Ястреба, получали имена Парящего в воздухе ястреба, Длинного крыла, Белоглазой птицы и т. п. Род имел право усыновлять членов других родов или иноплеменников, принимавшихся в этих случаях в одну из материнских домовых общин — овачир. Род имел свой совет, куда входили все его взрослые члены и где решались наиболее существенные вопросы хозяйственной, общественной и идеологической жизни, своего старейшину «сахема» и одного или нескольких вождей, предводительствовавших во время войны. У каждого рода было свое отдельное от других родов кладбище. Наконец, важнейшим признаком рода оставался обычай родовой экзогамии.
Фратрия, как уже говорилось, было первоначальным родом, в процессе разрастания поделившимся на несколько дочерних родов. Однако, распавшись, этот первоначальный род не утратил остатков прежнего единства. У Сенека сохранилось воспоминание о фратриальной экзогамии, лишь позднее сменившейся экзогамией отдельных родов. Роды своей фратрии считались «братскими», роды противоположной фратрии — «двоюродными». Во внутриплеменной жизни члены одной фратрии всегда выступали солидарно, поддерживая друг друга, если это было нужно, против членов другой фратрии. Так обстояло дело, например, когда в племени случалось убийство, когда расходились мнения по поводу избрания нового старейшины или военного вождя, когда составлялись партии для общественной игры в мяч и т. п. Сахемы и вожди родов одной фратрии могли собираться на свои собственные советы, а в совете племени сидели и действовали вместе. Фратрии имели свои религиозно-знахарские братства с особым ритуалом посвящения и особыми культовыми церемониями. Вероятно, фратрии в какой-то мере выступали и в качестве особых военных единиц.
Но сколько-нибудь постоянной организацией самоуправления братских родов фратрия не была. Такой организацией было племя. В противоположность зародышевому племени австралийцев или огнеземельцев ирокезское племя не только обладало самоназванием, территорией, диалектом и определенной культурно-бытовой общностью, отразившейся, в частности, в общности религиозных представлений, но и имело племенной совет, состоявший из сахемов и военных вождей всех входивших в племя родов. Задачей совета было охранять общие интересы племени. Ему принадлежало право утверждать избрание родовых старейшин и вождей и в случае нужды смещать их даже против желания рода. Он улаживал межродовые конфликты и регулировал отношения с другими племенами, принимал и отправлял посольства, объявлял войну и заключал мир, союзы и координировал действия отдельных отрядов во время крупных военных походов. Совет вершил только важнейшие дела и собирался нечасто. В промежутках между его заседаниями племя оставалось лишенным общего руководства. Поэтому у некоторых ирокезских племен одного из сахемов избирали главным, считавшимся как бы постоянным представителем совета. Однако полномочия этого верховного главы были незначительны, а его решения подлежали последующему утверждению на совете племени.
Вся организация власти по-прежнему была проникнута началами первобытной демократии. Каждый взрослый член племени имел возможность свободно высказать свое мнение как в родовом, так и в племенном совете. Старейшины и военные вожди занимали свои должности лишь по праву избрания и до тех пор, пока их действия отвечали интересам соплеменников. Наряду со всеми они участвовали в общественном производстве, не могли требовать от других каких-либо подарков или приношений, или же заставлять на себя работать. Если старейшина или вождь совершал недостойный поступок, сородичи делали ему внушение, если это не помогало, его смещали. Почетное место в этом демократическом родо-племенном самоуправлении принадлежало женщинам. Они были не только правительницами материнских домовых общин, но и в более ранние времена — главами родов. Известно, что у гуронов каждый род возглавлялся четырьмя женщинами и одним мужчиной; совет племени здесь также на четыре пятых состоял из женщин. Женщины — главы родов отмечены и у южных соседей ирокезов натчей. У самих ирокезов этот порядок не сохранился, но женщины продолжали пользоваться огромным влиянием в делах управления. Женщины, писал Моргану миссионер Райт, были крупной силой в роде и повсюду. Они не задумывались, когда это было нужно, по их образному выражению, «обломать рога» вождю и разжаловать его в обыкновенные воины. Первоначальные выборы вождей точно так же были всегда в их руках.
Племя было наиболее широкой социально-потестарной ячейкой времени позднеродовой общины. Правда, ирокезы в XVI в. уже объединялись в союзы племен, но это обстоятельство, как и некоторые другие черты их общественной организации, было признаком начинавшегося разложения первобытнообщинного строя. В классическую пору последнего главная роль в экономической и общественной жизни принадлежала роду, а то, что выходило за пределы рода, решалось в племени. Роды и объединявшие их племена были тесно сплоченными демократически самоуправлявшимися коллективами, позволявшими первобытному человечеству поддерживать свое существование в жестокой борьбе с природой. В этом заключалась сила родового строя, но в этом же состояла и его историческая ограниченность. Сплачивая коллектив, родо-племенная организация ставила вне закона все, что находилось за рамками этого коллектива. Подавляя в интересах общества всякое проявление индивидуализма, она вместе с тем нивелировала и всякую индивидуальность, сковывала личную инициативу и предприимчивость. «Племя оставалось для человека границей как по отношению к иноплеменнику, так и по отношению к самому себе: племя, род и их учреждения были священны и неприкосновенны, были той данной от природы высшей властью, которой отдельная личность оставалась безусловно подчиненной в своих чувствах, мыслях и поступках. Как ни импозантно выглядят в наших глазах люди этой эпохи, они неотличимы друг от друга, они не оторвались еще, по выражению Маркса, от пуповины первобытной общности»[78].
Эти мысли Маркса и Энгельса продолжают находить подтверждение в выросшем по объему этнографическом материале. Они разделяются и современными теоретиками психологии (Л.И. Анцыферова и др.), считающими, что в первобытном обществе человек еще ощущал себя слитым с другими людьми, еще не смотрел на себя со стороны, еще не обладал сколько-нибудь развитым самосознанием.
Вместе с усложнением производственной деятельности первобытного человека увеличивался запас его положительных знаний. Показательны знания, накопленные в процессе освоения новой отрасли хозяйства-земледелия. Меланезийцы Новой Ирландии знали и умели выращивать 10 разновидностей ямса, 14 разновидностей хлебного дерева, 52 разновидности банана, 220 разновидностей таро. Ирокезы выращивали 11 разновидностей маиса; им были известны такие агротехнические приемы, как повышение всхожести семян путем их вымачивания в отваре из определенных кореньев и трав. Заметных успехов достигло поздненеолитическое человечество и в других областях знания. С возникновением скотоводства стали эмпирически накапливаться знания в области животноводческой селекции — искусственного отбора наиболее полезных пород животных. Развитие математических знаний привело к появлению первых счетных приспособлений — вначале связок соломы или кучек камней, а затем особых бирок или шнуров с узелками или нанизанными на них раковинами. Такие приспособления описаны у многих племен Америки, Африки и Океании; существовали они и в первобытной Европе: слово «калькуляция» происходит от латинского
Деревянная бирка с насечками для счета.
Развитие топографических и географических знаний привело к созданию первых карт — обозначения маршрутов, нанесенных на кору, дерево или кожу. Получила дальнейшее развитие пиктография, с помощью которой теперь делались подчас довольно сложные записи. Такие записи известны, в частности, у североамериканских индейцев, народностей Северной Сибири, у племен Тропической Африки, меланезийцев, у микронезийцев. Существовали целые пиктографические хроники, например, знаменитая «Валам олум» («Красная запись») индейцев-делаваров, изобразивших 184 рисунками на древесной коре все свои исторические предания — от начала мироздания до появления в стране европейских колонизаторов. У некоторых племен из счетных шнуров развились своеобразные эквиваленты пиктографии, передававшие мысль формой, цветом и расположением узелков («узелковое письмо») или раковин («вампум» североамериканских индейцев).
Пиктографическое письмо семи индейских племен президенту США с просьбой о разрешении переселиться в район Трех озер. Линии, соединяющие головы и сердца животных, символизируют единство племен.
Пиктографическое письмо юкагирской девушки возлюбленному. Девушка (
Пиктографическая запись эскимоса о событиях охотничьей поездки.
Индейское узелковое письмо.
Вампум.
Фрагмент керамики из неолитического поселения Севера европейской части СССР и реконструкция орнамента.
В изобразительном искусстве поздненеолитических и энеолитических племен в основном продолжался начавшийся ранее переход к условной манере исполнения. Произведения этого времени отражают стремление к нарочитой упрощенности, изображению взамен целого какой-либо его характерной части, нередко к значительной стилизации. Очень широко распространилось декоративное направление в изобразительном искусстве, т. е. украшение всех предметов обихода, в особенности одежды, оружия и утвари, художественной росписью, резьбой, вышивкой, аппликацией и т. п. Так, керамика, в раннем неолите обычно ничем не украшенная, в позднем неолите лесной полосы СССР стала орнаментироваться ямочно-гребенчатыми оттисками, а у энеолитических земледельцев — богатой полихромной росписью.
Известно немало условных изображений эпохи палеолита и реалистических эпохи неолита, но все же можно сказать, что изобразительное искусство палеолита чаще было реалистичным, а неолита — чаще условным. Чем объясняется этот поворот в стиле изобразительной деятельности человека? Одни исследователи связывают его с изменением материала, например, с тем, что люди от росписи стен пещер перешли к украшению керамики, другие — с развитием абстрактного мышления, третьи — с развитием религиозных представлений, требовавших умышленного отклонения изображений от сходства с земными оригиналами. Согласно еще одной точке зрения, поворот в первобытном искусстве был связан с тем, что с переходом от охотничьего хозяйства к земледелию и скотоводству интерес к зверю стал ослабевать, а интерес к человеку еще только зарождался. Все эти моменты могли сыграть свою роль, но в целом вопрос еще недостаточно изучен и остается открытым.
Неолитические глиняные фигурки женщины и мужчины 4 тысячелетия до н. э. Румыния.
Продолжали развиваться и другие формы искусства, в частности устное, музыкальное и танцевальное народное творчество. Так, у ирокезов-сенека насчитывалось более тридцати одних только основных танцев, в том числе одиннадцать мужских, семь женских, четырнадцать общих, шесть в масках и т. д. О развитии музыкального творчества свидетельствует появление усложненных мембранных барабанов и снабженных резонаторами струнных инструментов.
Эволюционировала и усложнилась религия. По мере накопления знаний о своей собственной и внешней природе первобытное человечество все меньше отождествляло себя с последней, все больше осознавало свою зависимость от неведомых ему, представлявшихся сверхъестественными добрых и злых сил. В связи с этим старые представления о дуалистическом разделении предметов и явлений природы вылились в представления о извечной борьбе доброго и злого начал. Силы зла старались умилостивить, противостоящим им добрым силам стали поклоняться как постоянным защитникам и покровителям рода. Содержание тотемизма изменилось: тотемические «родственники» и «предки» сделались объектом религиозного культа. В то же время с развитием родового строя и анимизма стала зарождаться вера в помогающих роду духов его умерших прародителей. Зооморфные прародители стали вытесняться антропоморфными; тотемизм продолжал сохраняться в пережитках (например, в тотемных названиях и эмблемах родов), но не как система верований. На той же анимистической основе начал складываться культ природы, олицетворявшейся в образах всевозможных духов животного и растительного мира, земных и небесных сил.
Эпизод церемонии обеспечения урожая у северо-восточных индейцев. Старинная гравюра.
С возникновением земледелия начал складываться культ возделываемых растений и тех сил природы, от которых зависело их произрастание, особенно Солнца и Земли. Ирокезы, например, почитали духов маиса, тыквы и бобов, называя их «тремя сестрами», «нашей жизнью» или «нашими кормилицами» и представляя их в образе трех женщин в одежде из листьев соответствующих растений. Четыре из шести праздников ирокезов были связаны с земледелием: это были праздники нового года, посева, зеленого зерна и урожая. Солнце обычно мыслилось как оплодотворяющее мужское качало, Земля — как оплодотворяемое женское, причем цикличность благотворного воздействия Солнца породила представление о нем как об умирающем и воскресающем духе плодородия. Начала складываться магическая практика укрепления силы Солнца, усиления плодородия Земли, вызывания дождя и т. п.
Как и на предыдущей стадии, религия отражала и идеологически закрепляла выдающуюся хозяйственную и общественную роль женщины. Дальнейшее развитие получил материнско-родовой культ хозяек и охранительниц домашнего очага; может быть, уже стал зарождаться известный у некоторых более развитых народов культ женских предков-прародительниц. Большая часть духов природы, и среди них, прежде всего, дух матери-Земли, выступала в образе женщин и носила женские имена. Женщины по-прежнему часто считались главными, а у некоторых племен даже исключительными носительницами тайных знаний и магических сил.
Непосредственной предпосылкой разложения первобытного общества было появление регулярного избыточного продукта, что создавало возможность для возникновения отчуждаемого в целях эксплуатации человека человеком прибавочного продукта.
До сравнительно недавнего времени вопрос о генезисе прибавочного продукта был более или менее прост. Представлялось несомненным, что его не только необходимой, но и достаточной предпосылкой на магистральном пути исторического развития был переход к производящему, а на тупиковом пути — к высокоспециализированному присваивающему хозяйству, так как они давали известный избыток производимой продукции. Считалось установленным, что простое присваивающее хозяйство по самому своему технологическому уровню не в состоянии дать регулярных излишков. Однако с середины нашего века полевые исследователи некоторых групп аборигенов Австралии и бушменов выступили с сообщениями, что изученные ими общества могут, но не хотят создавать регулярные излишки. В теоретической Этнографии Запада возникла концепция «первобытного общества изобилия». Вопрос был особенно заострен Э. Сэрвисом, а также М. Салинзом в работе «Экономика каменного века» и по имени последнего даже получил в современной науке название «парадокса Салинза».
Есть ли в этом «парадоксе» рациональное зерно? Концепция «первобытного общества изобилия» развернута на относительно узкой фактуальной базе. Исследовались лишь одна группа бушменов (кунг области Добе) и две группы австралийцев Арнемленда. Не исключено, что как раз эти группы оказались в особых условиях вследствие изменений баланса численности населения и обеспечиваемых данной природной средой жизненных средств в новое и новейшее время. Дальнейшие исследования истории этих групп и областей их обитания могут показать исключительность сложившейся ситуации, и тогда «парадокс Салинза» повиснет в воздухе. Но даже если эти дальнейшие исследования подтвердят полученные выводы, они никак не подорвут наших общих представлений о генезисе прибавочного продукта. Согласно марксистской точке зрения, социально-экономическое развитие определяется, прежде всего, развитием производительных сил. Прежде всего, — но не только. Мы знаем, что свое влияние на базис оказывают и естественная среда, и численность народонаселения, и надстроечные явления. Между тем если даже в области Добе и Арнемленде не был искусственно нарушен демографо-экологический баланс, их социально-экономические условия обладают определенной спецификой. Потребности бродячего охотничье-собирательского хозяйства не создают здесь стимулов для широкой кооперации усилий; общество в значительной степени атомизировано; его разрозненные группы малы и нестабильны; отсутствуют предпосылки для институциализации власти, а, следовательно, и для воздействия надстроечных явлений на базисные. Подробнее обо всех этих процессах речь будет дальше. В подобных условиях не могут возникнуть те тенденции, которые обычно намечаются с возможностью производства избыточного продукта, и сами эти тенденции остаются нереализованными. Иными словами, возникновение отношений эксплуатации, вопреки взглядам технологических детерминистов, не является автоматическим процессом. Таким образом, если даже фактуальная база «парадокса Салинза» подтвердится, этот парадокс окажется направленным не против историко-материалистического понимания процессов разложения первобытного общества, а лишь против их упрощенно материалистического понимания.
Итак, разложение общинно-родового строя было обусловлено, прежде всего, (хотя и не только) дальнейшим значительным ростом производительных сил. Особое значение в этом отношении имели успехи в развитии производящего хозяйства, так как в большинстве случаев только оно давало возможность обеспечить получение устойчивого, регулярного избыточного продукта и его превращение в прибавочный продукт.
Правда, как говорилось, этнографии известны народы, у которых разложение первобытного общества происходило на основе высокоразвитого охотничье-рыболовческого хозяйства. Таковы, в частности, индейцы Северо-Западного побережья Северной Америки, алеуты, некоторые народы Северной Сибири. Но подобных народов было сравнительно немного, и развитие у них значительного социального расслоения на основе присваивающего хозяйства объяснялось особыми обстоятельствами, например, изобилием рыбы или морского зверя. В целом подобные факты можно рассматривать как исключение, не меняющее общего правила.
Напротив, разложение первобытнообщинного строя у земледельцев-скотоводов было закономерным следствием происшедшей в их экономике неолитической революции. Различные, подчас довольно заметные признаки такого разложения имелись уже в позднеродовой общине земледельцев-скотоводов. Но для того чтобы эти тенденции упрочились и выявились в полную силу, требовалось время. Нужно было, чтобы в ходе развития производящего хозяйства успели сложиться новые, передовые трудовые навыки, возросли численность и плотность населения, изменилась психология первобытных коллективов и, прежде всего, прогрессировала важнейшая вещественная часть производительных сил — орудия труда. В этом отношении в большинстве обществ кардинальное значение имели открытие и освоение полезных свойств металлов, вызвавшие настолько разительные культурные и социальные сдвиги, что история человечества обрела совершенно новые формы.
Век металлов делится на два периода: бронзовый век и железный век. Бронзовый век — период истории человечества, когда широко распространились изготовленные из бронзы орудия труда и оружие, употреблявшиеся наряду с каменными или вместо них. Железный век — время, характеризующееся распространением металлургии железа и железных орудий. Так как и поныне железо остается важнейшим материалом, из которого изготовлены орудия труда, современная эпоха также входит в железный век. В археологической периодизации первобытной истории часто применяется термин «ранний железный век».
Бронза — сплав меди и олова, иногда также сурьмы, свинца, мышьяка или цинка в различных пропорциях. Лучшее соотношение — 90 % меди и 10 % олова. Бронзовые орудия не только тверже и острее медных, но и литье их легче, потому что бронза плавится при более низкой температуре (700–900°), чем медь (1083°). Однако так же, как и медным, бронзовым орудиям не удалось целиком вытеснить каменные. Причиной этого было, во-первых, то, что в ряде случаев рабочие свойства камня выше, чем бронзы, во-вторых, то, что камень, пригодный для изготовления орудий, имелся почти всюду, а источники сырья для бронзы, в особенности олово, очень редки.
Орудия для добычи медной руды. Бронзовый век Европы.
Племена, обитавшие в богатых медными и оловянными рудами районах, специализировались на добыче металла и снабжали им население соседних стран. Медь есть в Иране, Малой Азии, Аравии и Армении, олово — в Иране и Аравии. В Европе древние медные рудники открыты в Испании, Франции, Австрии, Венгрии и Англии, древние оловянные рудники — в Испании и Англии. Медь и олово известны на юге Китая и в Северном Вьетнаме. В нашей стране крупные металлургические центры бронзового века известны на Кавказе, на Урале, в Казахстане, Прииртышье и Приенисейском крае.
Литейные формы из погребения кузнеца-литейщика в кургане бронзового века у дер. Калиновки Волгоградской обл.
Самые ранние металлические орудия по своим формам целиком повторяли каменные. Лишь постепенно человечество выработало такие формы орудий, в которых наиболее целесообразно использовались свойства нового материала: топоры, долота, молоты, кайла, мотыги, серпы, ножи, кинжалы, мечи, секиры, наконечники копий, стрел и т. п.
Эволюция металлического топора в энеолите и бронзовом веке.
Точные хронологические рамки бронзового века указать трудно. Раньше всего, в середине 3 тысячелетия до н. э., бронза стала известна в Южном Иране, Месопотамии и в Юго-Восточной Азии. В Египте и Индии древнейшие бронзовые орудия относятся к началу 2 тысячелетия до н. э. В Китае бронза широко применялась с XVIII в. до н. э.; в Америке — лишь в 1 тысячелетии н. э.
На рубеже 3 и 2 тысячелетий бронзовая индустрия распространилась в Малой Азии, Сирии, Палестине, на Кипре и Крите, а в течение 2 тысячелетия — по всей Европе и Азии. Для большинства стран Европы бронзовый век охватывает в основном 2 тысячелетие до н. э. Конец бронзового века наступил тогда, когда бронзу вытеснило железо.
Ранний железный век сравнительно с предыдущими археологическими эпохами хронологически очень краток.
Несмотря на то что железо — самый распространенный в мире металл, оно было поздно освоено человеком, так как почти не встречается в природе в чистом виде и трудно обрабатывается. Еще в глубокой древности человечеству стало известно метеоритное железо, из которого изготовлены единичные украшения, найденные в Египте в могилах начала 4 тысячелетия до н. э. Мелкие предметы из железа земного происхождения встречаются в первой половине 3 тысячелетия до н. э. в Египте, Месопотамии и Малой Азии. Древнейший способ получения железа из руды — сыродутный процесс — был открыт лишь во 2 тысячелетии до н. э. Согласно одному из наиболее вероятных предположений, сыродутный процесс впервые применили подчиненные хеттам племена, жившие в горах Армении в XV в. до н. э. К концу 2 тысячелетия до н. э. относятся находки отдельных железных предметов в Европе — на юге СССР, в Германии и Италии. После 2 тысячелетия началось массовое изготовление железных орудий и оружия в Передней Азии, Греции, Индии, Сибири. В это же время освоило производство железа население Восточной Европы. В Центральной, Северной и Западной Африке начало железного века относится к 1 тысячелетию до н. э. В VIII–VII вв. до н. э. железные орудия начинают господствовать в степях юга европейской части СССР и в Средней Азии, в Месопотамии и Иране, в Европе в областях к северу от Альп. В V в. до н. э. железо проникло на далекий север Европы и в Китай. В Индокитае, в Индонезии железо распространилось на рубеже новой эры. В Америке, Австралии и на большинстве островов Тихого океана железо стало известно лишь во 2 тысячелетии н. э., вместе с появлением в этих областях европейцев.
В отличие от сравнительно редких источников добывания меди и еще более редких — олова железные руды, правда чаще всего низкосортные (бурые железняки, озерные, болотные, луговые и иные), встречаются почти всюду, но получить железо из руд гораздо труднее, чем медь. Плавление железа, т. е. получение его в жидком состоянии, всегда было для древних металлургов недоступным, так как для этого необходима очень высокая температура (1528°). Железо получали в тестообразном состоянии с помощью сыродутного процесса, заключавшегося в восстановлении железной руды углеродом при температуре 1100–1350° в специальных печах, в которые вдувался воздух кузнечными мехами через сопло. На дне печи образовывалась крица — комок пористого, тестообразного железа весом от 1 до 8 кг, которую необходимо было неоднократно проковывать молотом для уплотнения и частичного выдавливания из нее шлака. Кричное железо мягкое; но еще в глубокой древности был открыт способ закалки железных изделий, или их цементации (обуглероживания). Более высокие механические качества железа, а также общедоступность железных руд и дешевизна нового металла обеспечили быстрое вытеснение им бронзы, а также камня, который оставался важным материалом для производства орудий в бронзовом веке.
Примитивная доменная печь. Восточная Африка.
Внедрение в производство металла сыграло исключительную роль в развитии всех отраслей хозяйственной деятельности, и, прежде всего, в развитии земледелия и скотоводства.
В неолите и энеолите рост земледелия тормозился ограниченными техническими возможностями каменной индустрии. Расчистка леса каменным топором требовала неимоверных усилий и огромной затраты времени. Применение уже медного топора, по экспериментальным данным С.А. Семенова, втрое сокращало трудовые затраты. Бронзовые топоры еще более облегчили трудовой процесс и позволили расширить земледельческие площади. Это, а также необходимость лучшей обработки уже истощенных старых участков, в свою очередь, заставили подумать об облегчении процесса земледелия и в конечном итоге привели к переходу от ручных орудий к пахотным орудиям, влекомым тягловыми животными.
Вопрос о том, как совершился этот переход, до сих пор остается предметом научных споров. Вероятно, одни пахотные орудия происходят от мотыги, другие — от заступа, некоторые — от бревна с сучьями, первоначально использовавшегося в качестве бороны. Предполагают, что вначале тягловой силой были сами люди, сообща волочившие бревно, тяжелую мотыгу и т. п., чтобы пропахать в земле глубокую борозду, и только затем силу человека заменила сила осла или быка. Недостаточно изучена и эволюция древнейших пахотных орудий. Чаще всего ее представляют как развитие от орудий (по терминологии советского этнографа Д.К. Зеленина), «черкающих», т. е. лишь бороздящих, почву, к «пашенным», взрыхляющим и загребающим землю, и, наконец, к «орющим»[79], подрезающим и переворачивающим пласт земли. Но эта эволюция во многом зависела от географических условий: орющие орудия применимы только для мягких почв, и здесь они могли появиться очень рано, между тем как черкающие и пашенные орудия, пригодные для твердых почв, проходили свою собственную эволюцию.
Наскальное изображение пахоты. Бронзовый век. Швеция.
В эпоху бронзы пахотные орудия применялись во многих странах Азии и Европы: Египте, Двуречье, Китае, Северной Италии, Швейцарии, Германии, Дании, Польше. Однако хрупкость бронзы не позволяла изготовить из нее рабочие части пахотных орудий; последние оставались целиком деревянными и еще далеко не всегда вытесняли мотыгу. Положение резко переменилось с появлением железа, из которого стали делать не только высокоэффективные топоры для расчистки леса, но и надежные рабочие части орудий. Именно время раннего железа было временем широкого перехода от мотыжного огородничества к пашенному полеводству, а вместе с тем и вообще временем широкого распространения земледелия на большей части ойкумены.
Правда, универсального распространения пашенное земледелие не получило. Многие развитые земледельцы Восточной и Южной Азии и Тропической Африки остались верны ручным орудиям и, снабдив их железной рабочей частью, пошли по линии интенсификации мотыжного земледелия. Это начавшееся в период распада первобытного общества и сохранившееся поныне развитие земледельческой техники по двум разным линиям — более или менее экстенсивной пашенной и интенсивной мотыжной — не поддается исчерпывающему объяснению. Все же можно предполагать, что во многих странах Азии определенную роль сыграл недостаток плодородных земель, а в Тропической Африке — распространение мухи цеце, укусы которой смертельны для крупного рогатого скота.
Вырезанное на камне изображение колесницы. Ок. 1200 г. до н. э. Южная Швеция.
Создавая потребность в тягловой силе, пашенное земледелие стимулировало дальнейшее развитие скотоводства. Среди находимых при раскопках поселений бронзового века костей домашних животных нередко преобладают кости крупного рогатого скота; часты и кости одомашненной к этому времени лошади. Вместе с тем успехи земледелия позволяли использовать часть выращенного продукта для прокорма всех видов скота и тем самым способствовали росту его поголовья. Но рост стада, естественно, опережал кормовые ресурсы оседлых земледельцев. По мере увеличения стад их владельцам приходилось все шире использовать подножный корм и там, где это было возможно, передвигаться в поисках пастбищ. Часть оседлых племен перешла к полукочевому земледельческо-скотоводческому (иногда земледельческо-рыболовческо-скотоводческому) хозяйству, в котором сезоны полевых работ чередовались с сезонами кочевок. Нередко часть племени занималась преимущественно земледелием, другая часть — преимущественно скотоводством. В дальнейшем многие племена, обитавшие в особенно благоприятной для разведения животных природной среде, на границах степей и полупустынь, стали ограничивать земледелие и переходить к кочевому скотоводству, т. е. круглогодичному содержанию скота на подножном корму с периодическими перекочевками с одних пастбищ на другие. В эпохи бронзы и раннего железа полукочевое и кочевое скотоводство широко распространилось в степных районах Западной, Центральной и Средней Азии, Северного Причерноморья, Поволжья, Приаралья, Южной Сибири, Северной и Восточной Африки. Произошло первое в истории человечества крупное общественное разделение труда — выделение из общей массы земледельцев-скотоводов преимущественно скотоводческих, сперва пастушеских, а позднее и кочевых племен.
Естественно, что возникновение общественного разделения труда в форме хозяйственной дифференциации земледельцев и скотоводов могло совершиться лишь там, где имелся пригодный для приручения и одомашнения скот. На большей части территории Америки и на островах Океании первое крупное общественное разделение труда принимало иные формы, например, хозяйственной дифференциации между земледельцами и охотниками, земледельцами и рыболовами. Некоторые советские исследователи считают, что первое крупное общественное разделение труда повсеместно совершалось в форме разделения труда между племенами с присваивающим охотничье-рыболовческим и племенами с производящим земледельческим или земледельческо-скотоводческим хозяйством. При всех обстоятельствах важно, что первое крупное разделение труда, какой бы вид оно ни принимало, было универсальным явлением в истории человечества, определявшимся дифференциацией хозяйственной деятельности взаимосвязанных общин на основе возросшей производительности труда.
Шлем, маска и латы из позднегальштатского погребения.
Применение бронзы и железа дало мощный толчок развитию ремесленной деятельности. Первостепенное значение здесь имела сама металлургия. Из металла выделывали разнообразные орудия труда, предметы домашнего обихода, украшения, оружие. Так, в частности, только с наступлением бронзового века появились меч и боевая колесница, широко распространились защитные доспехи. Железо еще более расширило ассортимент ремесленных изделий и, глазное, произвело коренной переворот в организации ремесла Изготовление каменных и костяных орудий, плетение и ткачество, гончарство и даже литье бронзы — все это были процессы, доступные каждому члену общины, а металлургия железа требовала особых сооружений, сложных навыков, вообще высокой профессиональной квалификации. Этнографически установлено, что в первобытные времена кузнецы повсюду составляли обособленный слой населения. Иногда, как у большинства племен Тропической Африки, они пользовались почетом, иногда, как у берберов, арабов или нуристанцев (кафиров), их презирали, но в обоих случаях к ним питали чувство суеверного ужаса. О том же говорят факты языка: в русском, например, слова «кузнец» и «козни» происходят от одного корня. Археологи часто обнаруживают особняком стоящие кузницы или даже отдельные поселки кузнецов. Все это позволяет считать, что кузнецы с самого начала выделились из среды других общинников, а кузнечество стало первым профессиональным видом ремесла.
Межплеменной обмен. Карта составлена А.С. Амальриком и А.Л. Монгайтом.
Усложнились и другие ремесла. Металл, и в особенности железо, дал новые орудия для обработки дерева, кости, рога, камня. С изобретением в эпоху бронзы ткацкого станка получило дальнейшее развитие ткачество. Изобретение гончарного круга способствовало дальнейшему развитию гончарного производства. Не только металлургия, но и другие виды ремесленной деятельности требовали все больше трудовых затрат, умения, опыта. Из среды общинников стали выделяться особенно искусные умельцы. Началось второе в истории человечества крупное общественное разделение труда — отделение ремесла от земледелия.
Клад металлических вещей бронзового века.
Общественное разделение труда сопровождалось развитием обмена. Обмен как обмен первобытных коллективов специфическими богатствами их природной среды, например, раковинами и охрой, изделиями из ценного дерева и камня, естественно, возникал и раньше, в эпоху расцвета родового строя. «Различные общины, — писал Маркс об этом времени, — находят различные средства производства и различные жизненные средства среди окружающей их природы. Они различаются поэтому между собой по способу производства, образу жизни и производимым продуктам. Это — те естественно выросшие различия, которые при соприкосновении общин вызывают взаимный обмен продуктами, а, следовательно, постепенное превращение этих продуктов в товары»[80]. Однако такой обмен совершался более или менее спорадически. Выше мы видели, что еще в эпоху позднеродовой общины получила широкое распространение другая форма обмена — дарообмен. Теперь же с возникновением общественного разделения труда постоянный характер приобрел не «естественный» и престижный, а подлинно экономический обмен. Земледельцы, которым не хватало своего скота, стремились получить у скотоводов мясо, молочные продукты, кожи, шерсть и особенно рабочий скот, необходимый как тягловое и транспортное средство. Скотоводы, со своей стороны, нуждались в земледельческих продуктах, металлических, гончарных и других изделиях. Развитие регулярного межобщинного обмена даже привело к развитию ряда общественных институтов, прежде всего, института гостеприимства, гарантировавшего чужакам защиту их жизни и имущества.
С разделением земледелия и ремесла обмен получил еще большее развитие и, главное, стал регулярно вестись не только на границах общин, но и внутри последних. Часть продукции начала производиться непосредственно для обмена, т. е. в качестве товара. И престижный, и особенно подлинно экономический обмен способствовал складыванию в обществе представлений об эквивалентности обмениваемых предметов, возникновению мерил стоимости и средств обмена. Ими становились самые различные предметы, представлявшие ценность из-за своей редкости или вложенного в них труда: ожерелья из собачьих, свиных, медвежьих, акульих зубов, связки раковин или красивых перьев, снизки табачных листьев или мешочки с бобами какао, циновки, куски ткани, каменные кольца, орнаментированные кувшины и т. д. В Старом Свете одним из наиболее распространенных средств обмена были добываемые в районе Мальдивских островов сравнительно редкие раковины каури («змеиная голова», «ужовка»). Воспоминание об этом в некоторых языках сохранилось до настоящего времени: современная денежная единица государства Гана седи на языке ашанти означает «раковина». Такую же, если не еще большую, роль играли меха и скот, от наименования которого в ряде древних языков (санскритское рупиа, латинское пекуниа, древнерусское скот) было произведено наименование денег. Позднее для этих целей стали использоваться металлы в виде слитков, пластинок, прутьев или различных готовых изделий. Так, судя по составу сконцентрированных вдоль важнейших торговых путей кладов, вернее, складов материалов или изделий, предназначенных для обмена и спрятанных в землю мастерами или торговцами, в бронзовом веке Европы самым распространенным средством обмена были оружие и украшения из бронзы.
Предметы из кладов бронзового века, служившие в качестве денег (по В.И. Равдоникасу).
Африканские металлические изделия, использовавшиеся в качестве денег.
С развитием обмена совершенствовались средства сообщения. Получили распространение колесные повозки, стали сооружаться дороги, появились корабли на веслах и парусах. С середины 2 тысячелетия до н. э. в качестве упряжного животного стала применяться лошадь.
Полинезийское судно конца XVIII в.
Глиняная модель повозки со сплошными массивными колесами. 2 тысячелетие до н. э. Венгрия.
Будучи обусловлено мощным скачком в развитии производительных сил, общественное разделение труда, в свою очередь, стало решающим фактором дальнейшего повышения производительности трудовой деятельности. Специализация в земледелии, скотоводстве, ремесле способствовала усовершенствованию орудий и навыков, увеличению количества и улучшению качества производимого продукта. Рост массы производимого продукта и обеспечение регулярности его получения создали условия для превращения жизнеобеспечивающего и избыточного продукта в необходимый и прибавочный, т. е. в такой, который производится одним человеком, а присваивается другим, порождая отношения эксплуатации. Поэтому, как отмечал Энгельс, уже «первое крупное общественное разделение труда вместе с увеличением производительности труда, а, следовательно, и богатства, и с расширением сферы производительной деятельности, при тогдашних исторических условиях, взятых в совокупности, с необходимостью влекло за собой рабство. Из первого крупного общественного разделения труда возникло и первое крупное разделение общества на два класса — господ и рабов, эксплуататоров и эксплуатируемых»[81].
В то же время рост производительности труда вел к индивидуализации производственного процесса, создавал возможность «парцеллярного труда как источника частного присвоения»[82]. Чем выше становилась техническая вооруженность человека в его борьбе с природой, чем больше он мог произвести, тем меньше необходимости было в совместной деятельности сородичей. Это толкало к превращению коллективного хозяйства и коллективной собственности родовой общины в частное хозяйство и частную собственность отдельных семей и создавало условия для развития имущественного неравенства внутри рода.
Зарождение частного хозяйства и частной собственности было прогрессивным историческим процессом, стимулировавшим развязывание инициативы и предприимчивости, рост производительности и разделения труда, развитие товарного производства и обмена. Однако родовая община сопротивлялась этому процессу. Родовые обычаи требовали безусловной взаимопомощи, совместного пользования родовой собственностью, равнообеспечивающего распределения произведенного продукта. Общинно-родовые производственные отношения все больше переставали соответствовать обогнавшим их производительным силам. Поэтому власть родовой общины должна была быть сломлена. В условиях развивавшейся парцелляции труда экономически крепкие семьи стремились обособиться и отделиться от своих сородичей. Начались делокализация рода, переход от родовых связей к территориальным, превращение родовой общины в соседскую, или территориальную.
Соседская (сельская, земледельческая) община, как указывал Маркс, была первым социальным объединением свободных людей, не связанных кровными узами. Характеризуя ее как последнюю фазу первичной общественной формации, Маркс отмечал свойственный ей дуализм. В то время как собственность на ряд средств производства — сельскохозяйственный двор с его орудиями у земледельцев, скот у скотоводов — уже становилась частной, собственность на главное условие производства — землю — еще оставалась коллективной. Это и понятно: как ни продвинулся процесс парцелляции труда, отдельная семья еще не могла стать самодовлеющей ячейкой общества. Многие трудовые операции, как, например, подсека леса, ирригация, мелиорация, устройство степных водоемов, продолжали требовать кооперирования усилий большого числа семей. Но территориальные связи в противоположность родовым соответствовали духу новых производственных отношений. Они не препятствовали накоплению частных богатств: если с сородичем нужно было делиться безвозмездно, то соседу давали в долг и часто не без выгоды для себя. Соседская община обеспечивала производственный процесс и в то же время давала значительный простор развитию частного богатства.
Власть родовой общины ломалась постепенно. Делокализуясь и утрачивая экономическое единство, род еще долго сохранял различные черты общественной и идеологической общности. Эти черты сказывались как в отношениях между родственными семьями одной соседской общины, так и в отношениях между осколками рода, разбросанными в разных соседских общинах. В первобытной соседской общине соседские связи еще так или иначе переплетались с распадавшимися, но продолжавшими заявлять свои права родовыми связями. Окончательный распад родовых уз происходил только с возникновением классовых обществ, а зачастую и позже, уже в рамках последних.
Итак, в основе процесса разложения родовой общины лежал новый скачок в развитии производительных сил, выразившийся в особенности в успехах земледелия и скотоводства, во внедрении металла, в росте и специализации ремесел. Правда, в разных обществах эти факторы могли получать неодинаковое развитие, а частью и совсем отсутствовать, компенсируясь развитием других. Так, у полинезийцев, вероятно, знавших металлургию на своей азиатской прародине, после переселения на лишенные руд острова Океании совершенно не было металлов. Тем не менее, создав изощренную технику изготовления орудий из камня, кости и раковин, эффективную систему земледелия с применением ирригации и удобрений и продуктивное рыболовное хозяйство, они достигли высокого уровня развития производительных сил, обусловившего распад общинно-родового строя и складывание раннеклассовых отношений. У племен Западной Тропической Африки, видимо, из-за распространения мухи цеце не было тягловых животных и пахотных орудий. Тем не менее, развитие мотыжного земледелия и металлургии, разделения труда и обмена привело здесь к возникновению ряда раннеклассовых обществ. В доколумбовой Америке, чрезвычайно бедной поддающимися приручению видами животных, животноводство не продвинулось дальше одомашнения собаки, индюка, курицы и (в андских странах) гуанако и морской свинки. Не знали местами и производственного употребления металлов. Тем не менее, и здесь на пространстве от Южного Перу до Центральной Мексики уже в первых веках новой эры возникло несколько очагов ранних цивилизаций, обязанных своим происхождением интенсификации земледелия и ремесленного производства. Следовательно, как ни велико было значение названных видов производительной деятельности, ни один из них в отдельности не имел определяющего значения. Решающую роль во всех случаях играло не направление, а общий уровень развития хозяйства. Это показывает ошибочность такого упрощенного, механического понимания исторического процесса, при котором какому-либо одному отдельно взятому явлению, например, плужному земледелию, приписывается исключительное и самодовлеющее воздействие на ход общественного прогресса.
Несомненно, однако, что то или иное сочетание факторов непосредственно влияло на развитие населения различных экологических зон, ускорявшееся там, где имелись благоприятные условия для развития всех наиболее прогрессивных видов производительной деятельности — земледелия, скотоводства, металлургии. Поэтому эпоха разложения родового строя — эпоха первобытной соседской, или протокрестьянской, общины — была временем, когда впервые проявились разительные различия в темпах исторического процесса, возникла значительная неравномерность в поступательном движении человечества.
Человеческие сообщества бронзового века вне территории древнейших государств известны нам большей частью по названиям археологических культур. Лишь очень редко удается археологические культуры бронзового века связать с известными по письменным источникам племенами и народностями или даже определить, к какой языковой семье принадлежали носители той или иной культуры.
Наивысшего расцвета культура бронзы достигла в странах Эгейского мира, как принято называть страны Балканского полуострова (к югу от Македонии), Западного побережья Малой Азии, о. Крит и другие острова Эгейского моря. Наибольшее количество археологических памятников эгейской культуры открыто на о. Крит и в Пелопоннесе — в Микенах. Поэтому и весь этот мир называется иначе крито-микенским. Древний, энеолитический период развития этих культур относится к 4–3 тысячелетиям до н. э. Бронзовый век начался на Крите около 2200 г. до н. э., и развитие его протекало безусловно под сильным влиянием ближневосточной цивилизации. В материковой Греции этот же процесс начался в XVIII–XVII вв. до н. э.
Плавильный тигель. Анды. Южная Америка.
Археологические культуры бронзового века стран Дунайского бассейна представляют продолжение местных энеолитических, главным образом земледельческих, культур. Однако теперь помимо лесса начали обрабатываться и менее плодородные земли. Большое хозяйственное значение сохраняли охота и скотоводство. Поселения стали строить не только в долинах, но и на вершинах холмов и часто их укрепляли.
К рубежу неолита и бронзового века (3 тысячелетие до н. э.) относится баденская культура, распространенная по среднему и верхнему Дунаю, в Чехословакии и в верховьях Вислы. Носители этой культуры — земледельцы, уже обладавшие тележным транспортом; как ездовое животное использовалась лошадь. Типичными для этой культуры являются каменные сверленые боевые топоры, керамика с каннелированным орнаментом, бронзовые витые шейные гривны.
Из отдельных культур раннего бронзового века в Европе особое значение имела унетицкая культура, названная так по обширному могильнику возле Праги. Она охватывала нынешние Чехию, Нижнюю Австрию, Силезию и Саксонию с Тюрингией. К ней примыкал ряд сходных культур, занимавших территорию всей Средней Европы. Племена, создавшие унетицкую культуру, в основном земледельческие, занимались также бронзолитейным делом, опираясь на богатые месторождения Рудных гор, Судет и Западных Бескид. Формы бронзовых изделий унетицкой культуры стали распространенными во многих областях Европы. Отсюда они шли на юго-восток до Трансильвании, на юг до долины По и Роны, на север до Саксо-Тюрингии. Западной Польши и Прибалтики, на запад до Бретани и Британских островов.
Деревянная погребальная камера под курганной насыпью. Богатое погребение унетицкой культуры середины 1 тысячелетия до н. э.
Поселения унетицкой культуры-небольшие, открытые, с наземными прямоугольными домами, стены которых сделаны из плетня и обмазаны глиной, или округлыми землянками, вырытыми в лессе.
В начале 2 тысячелетия до н. э. в Северной и Средней Европе были распространены племена, украшавшие свои сосуды отпечатками шнура (шнуровая керамика) и пользовавшиеся прекрасно полированными боевыми топорами. Для большинства этих племен основной отраслью хозяйства стало скотоводство. Хотя по уровню развития они находились еще в эпохе позднего неолита, хронологически их культура уже заходит в бронзовый век. Группа этих племен, характерными элементами культуры которых являются сверленые каменные боевые топоры, бронзовые топоры древневосточного типа и высококачественные шаровидные глиняные сосуды, расселилась среди охотничье-рыболовческих племен лесной полосы европейской части СССР.
На территории современной Германии, Верхней Австрии, Голландии, Дании, Южной Скандинавии в бронзовом веке обитали многочисленные племена с очень близкими по характеру культурами курганных погребений. Среди разнообразных бронзовых изделий общими для этой группы племен являются топоры с закраинами (краями, завернутыми для закрепления рукояти), так называемые пальштабы. Основным занятием этих племен было скотоводство при подсобном земледелии. Возможно, что они были предками позднейших германских племен.
Интересное явление в истории Европы начала 2 тысячелетия до н. э. представляет распространение памятников культуры колоколовидных кубков. Эта культура первоначально зародилась в Испании и названа по характерным небольшим глиняным сосудам в виде опрокинутого колокола, украшенного поясками гребенчатых вдавлений. Население, оставившее эти памятники, распространилось в Западной и Центральной Европе до Польши, Закарпатья и Венгрии и до Британии и Италии. По-видимому, передвижение скотоводческих племен — носителей культуры колоколовидных кубков было вызвано ростом населения, увеличением поголовья скота и поисками новых пастбищ. По мнению некоторых ученых, распространение культуры колоколовидных кубков было связано с торговлей медными изделиями, в изготовлении которых носители этой культуры были большими мастерами.
Важным центром металлургии в раннем бронзовом веке была юго-восточная часть Пиренейского полуострова, где существовала культура эль-аргар. Это была земледельческая культура, но горное дело и металлургия играли большую роль в хозяйстве, и эль-аргарские бронзовые изделия широко распространялись за пределами Пиренейского полуострова, доходя до Северной Италии. Эль-аргарские поселения строились на возвышенностях и обносились каменными стенами. Дома были многокомнатными и даже двухэтажными.
Во второй половине 3 тысячелетия до н. э. в прирейнских областях Германии, в верховьях Дуная и в Восточной Франции возникает так называемая михельсбергская культура. Ее отличают мощные и чрезвычайно обширные укрепления — рвы, валы, а во Франции и каменные стены. На севере Франции и в Англии в 3–2 тысячелетиях распространились культуры строителей мегалитов. Племена мегалитической культуры были скотоводами и земледельцами и жили в небольших поселках, группировавшихся вокруг укрепленных городищ, служивших в случае опасности убежищем. Около поселений расположены курганные могильники.
Создатели материковых культур бронзового века Франции были оседлыми земледельческими племенами, также оставившими огромное количество курганов со сложными погребальными сооружениями. В этих курганах похоронены люди разного общественного положения — от рядовых общинников, вооруженных только топорами, до военных вождей, в могильном инвентаре которых находят по нескольку мечей, копий, шлемов и щитов.
В позднем бронзовом веке, во второй половине 3 тысячелетия до н. э., обширные области Центральной Европы составляли в некоторых отношениях единство, которого Европа не достигала ранее в эпоху неолита и ранней бронзы. Это единство проявлялось в сходных типах оружия и орудий труда, украшений и погребальных обычаев, технологических процессов и декоративных мотивов. Это видимое единство, за которым, однако, скрывались десятки племен с различными традициями и самостоятельными путями развития, возникло в результате широкого развития обмена, объектами которого были бронзовое оружие и украшения, золото и янтарь. Развитые сношения способствовали также распространению из Эгейского мира иноземных вещей, орнаментальных мотивов и вместе с тем культурных идей.
Некоторые группы племен позднего бронзового века могут рассматриваться как предки известных нам в более позднее время по письменным источникам народов. Так, вероятно, предками иллирийцев были придунайские и североитальянские племена бронзового века. Характерной формой поселений подунайских племен были поселки (так называемые террамары), состоящие из деревянных хижин, сооружавшихся в долинах рек на помостах, опиравшихся на сваи и окруженных валом и рвом. Террамары распространились также в Северной Италии, особенно в долине реки По.
Во второй половине 2 тысячелетия до н. э. складывается лужицкая культура (названная по лужицкой области в Германии), памятники которой в нескольких локальных вариантах занимают обширную территорию от Заале до Вислы и от Шпрее до австрийского Дуная и Словацких гор. Она принадлежит земледельческому населению и характеризуется особым видом кладбищ — полями погребальных урн, содержащих сожженные остатки покойников. Поселки лужицких племен состояли из так называемых столбовых домов, стены которых делались из вертикальных столбов с плетнем, обмазанным глиной, или забранных досками. Обширность и большое количество полей погребений свидетельствуют о значительном росте населения Европы и увеличении его плотности по сравнению с эпохой неолита. Развитая горнодобывающая индустрия и высокий уровень изготовления бронзовых изделий обеспечивали более прочный базис для ведения хозяйства. Хотя появление сохи или легкого плуга с упряжкой волов относится к более раннему периоду бронзового века, несомненно, что это достижение было использовано племенами полей погребений для создания системы комплексного оседлого хозяйства, которое преобладало на значительной части континента вплоть до римского времени. Значительное увеличение продовольственных ресурсов в конце бронзового века определялось усовершенствованием техники земледелия, но главным образом ростом поголовья домашнего скота. По-видимому, к эпохе полей погребений относится начало использования лошади в Европе.
Наибольшими по занимаемой ими территории археологическими культурами бронзового века были андроновская (названная по поселению у с. Андроново) и срубная (названная по форме полукурганных могил в виде срубов) культуры. Андроновские племена жили на территории Казахстана и Южной Сибири. Срубные племена, занимавшие первоначально огромные пространства Среднего Поволжья и Южного Приуралья, позже расселились на запад до Днепра и низовьев Южного Буга. Это скотоводческие племена, занимавшиеся также примитивным земледелием. Им было известно стойловое содержание скота зимой. Жители андроновских и срубных поселков составляли общины, которые вели натуральное хозяйство и сами изготовляли орудия труда и предметы домашнего обихода. Обработкой бронзы занимались специалисты-литейщики, достигшие больших успехов. Некоторые из них, возможно, уже оторвались от общины и превратились в странствующих мастеров, работавших на заказ. Развитие бронзолитейного дела способствовало оживлению межплеменной торговли. Племена и общины, на территории которых имелись месторождения металлов, стали специализироваться в их разработке. Во второй половине 2 тысячелетия до н. э. андроновские племена расселились в южном направлении до Южного Казахстана и Киргизии.
Основные типы вещей, встречающихся в памятниках андроновской культуры (по М.П. Грязнову).
В последней четверти 2 тысячелетия до н. э. в Южной Сибири, Забайкалье, на Алтае распространяются типы бронзовых орудий и оружия, которые особенно характерна для карасукской культуры Алтая и Среднего Енисея. В хозяйстве племен карасукской культуры наряду с земледелием особое значение получило скотоводство, и, прежде всего, овцеводство, что сделало население более подвижным.
Кавказ в бронзовом веке был центром высокоразвитой местной металлургии и в то же время играл важную роль как связующее звено между степными районами на территории СССР и культурными центрами Древнего Востока.
В Индии в бронзовом веке возникает культура раннего рабовладельческого общества, так называемая культура хараппы (по населенному пункту в провинции Пенджаб, где было открыто первое из поселений этой культуры; другим важным пунктом является Мохенджо-Даро в провинции Синд). Расцвет культуры хараппы относится к концу 3 тысячелетия до н. э. Это земледельческая культура. При пахоте использовались плуг или соха. Тягловым скотом служили буйволы и зебу. Важное значение в хозяйстве древних обитателей долины Инда имело скотоводство. Значительного развития достигло ремесло: обработка металлов, прядение, ткачество, гончарное и ювелирное дело. Поселения культуры хараппы представляют собой настоящие города, занимавшие иногда площадь в сотню гектаров и укрепленные мощными стенами. Здания, обычно двухэтажные, были построены из обожженного кирпича. Уровень развития производительных сил и наличие письменности позволяют предполагать, что здесь уже сложилось классовое общество, однако это общество еще находилось на самых ранних стадиях развития, что дает основание упоминать о культуре хараппы и в истории первобытного общества.
В Китае во 2 тысячелетии до н. э., когда появляется бронза, происходят разложение первобытнообщинного строя и постепенный переход к классовому обществу, завершившийся в XVIII в. до н. э. возникновением государства Шан (Инь).
Население древних цивилизаций, сложившихся в Месопотамии, Египте, Индии, Китае и Греции, раньше, чем в других странах, освоило добычу и обработку металлов. К северу от этих цивилизаций обитали племена Европы и Азии, в эпоху раннего железного века переживавшие стадию разложения первобытнообщинного строя и находившиеся накануне возникновения классового общества и государства.
Железо на территории СССР впервые появилось в конце 2 тысячелетия до н. э. в Закавказье (Самтаврский могильник) и на юге европейской части СССР (памятники срубной культуры). К глубокой древности восходит разработка железа в Раче (Западная Грузия). Жившие по соседству с колхами моссинойки и халибы славились как металлурги. Однако широкое распространение металлургии железа в нашей стране относится уже к 1 тысячелетию до н. э.
Наиболее развитая культура железного века на территории СССР, сложившаяся в VII в. до н. э. и достигшая расцвета в V–IV вв. до н. э., принадлежала скифским племенам Северного Причерноморья. Признаки металлургического производства обнаружены при раскопках ряда скифских городищ. Наибольшее количество остатков железоделательного и кузнечного промыслов найдено на Каменском городище близ Никополя, служившем, по-видимому, центром специализированного металлургического района древней Скифии. Железные орудия способствовали широкому распространению у скифов пашенного земледелия и развитию всевозможных ремесел.
В состав Скифии в V в. до н. э. входили кочевые племена Причерноморья от Днепра до Дона и оседлые земледельческие племена, которые жили между Ингулом и Днепром вперемежку с кочевниками, а также в верховьях Южного Буга. Скифские земледельцы, по словам Геродота, сеяли хлеб не только для себя, но и на продажу. Скифские поселения занимали очень большую площадь (Каменское городище около 12 кв. км) и были обнесены мощными укреплениями (валами, рвами, стенами из сырцового кирпича и т. п.). Жилища представляли собой наземные столбовые дома, прямоугольные и круглые полуземлянки, юрты. Вооружение скифов состояло из бронзовых шлемов, чешуйчатых панцирей, обитых железом или медью широких поясов, коротких мечей со сплошной железной рукоятью, двухметровых копий с мощными железными наконечниками. Но главным оружием были лук и стрелы. К V в. до н. э. скифы еще сохраняли первобытнообщинный строй, но спустя сто лет в их социальном строе наступили резкие изменения. В Приднепровье к этому времени относится появление грандиозных «царских» курганов, достигавших в высоту более 20 м. В них были погребены «цари» и их дружинники. Погребения аристократии сопровождались умерщвлением и захоронением жен или наложниц, слуг (рабов) и лошадей. В могилы клали богатое оружие, золотую и серебряную посуду, амфоры с вином, украшения и т. д. Скифский союз племен постепенно перерождался в государство рабовладельческого типа.
К скифам по своему происхождению и культуре были близки кочевые племена савроматов, жившие в VII–IV вв. до н. э. в поволжско-приуральских степях.
В результате перегруппировки племен и включения в их союзы пришельцев с востока образовались новые союзы племен, известные в III в. до н. э. — IV в. н. э. в степях от Тобола до Дуная под именем сарматов. Основу хозяйства сарматов составляло кочевое скотоводство (овцеводство, коневодство); оседлые племена на Кубани занимались и земледелием. Сарматам были известны обработка железа, литье бронзы, ткачество, гончарный промысел, выделка кож и т. д. Во II в. утвердилась гегемония сарматов в степях Восточной Европы, что было связано с их широким расселением в поисках новых пастбищ. У сарматов происходило разложение общинно-родового строя, однако этот процесс не завершился возникновением государства. В III–IV вв. сарматы были вытеснены готами и гуннами.
К тому же времени, когда сарматские племена господствовали в Северном Причерноморье, относятся распространившиеся в западных областях Северного Причерноморья, Верхнего и Среднего Приднепровья и Приднестровья культуры «полей погребения» (зарубинецкая и черняховская). Эти культуры принадлежали земледельческим племенам — потомкам земледельцев лесостепной полосы скифской поры.
Обитавшие в центральных и северных лесных областях европейской части СССР племена были знакомы с металлургией железа с VII–VI вв. до н. э. В VII–III вв. до н. э. в Прикамье была распространена ананьинская культура, для которой характерно сосуществование бронзового и железного оружия при несомненном преобладании последнего. В Верхнем Поволжье и в области Волго-Окского междуречья к железному веку относятся городища дьяковской культуры (середина 1 тысячелетия до н. э. — середина 1 тысячелетия н. э.), а на территории к югу от Оки в ее среднем течении и в Западном Поволжье, в бассейнах рек Цны и Мокши, — городища городецкой культуры (VII в. до н. э. — IV в. н. э.), принадлежащие древним финно-угорским племенам. В Юго-Восточной Прибалтике известны многочисленные памятники железного века, принадлежащие предкам древних летто-литовских и эстских (чудских) племен.
В Южной Сибири и на Алтае вследствие обилия здесь меди и олова железо появилось позже, чем в других местах, — в IV–III вв. до н. э. Широко распространяется железо лишь на рубеже н. э.
На севере европейской части СССР, в таежных и тундровых областях Сибири, железного века собственно не было. Только в XVI–XVII вв., после проникновения на север русского населения, большинство народов Севера начало широко применять железо.
Железный век в Западной Европе делится обычно на два периода — гальштатский (900–500 гг. до н. э.) и латенский (500 г. до н. э. — начало н. э.). Давшая название ранней поре железного века Западной Европы гальштатская культура была распространена в пределах современной Австрии, Югославии, отчасти Чехословакии, где ее создателями выступали древние иллирийцы, Южной Германии и прирейнских департаментов Франции, где жили племена кельтов. К эпохе гальштатской культуры относятся близкие к ней культура фракийских племен в восточной части Балканского полуострова, культуры этрусских, лигурийских, италийских и других племен на Апеннинском полуострове, культуры иберов, турдетанов, лузитанов и других племен на Пиренейском полуострове и позднелужицкая культура в бассейнах рек Одера и Вислы. Для гальштатской эпохи характерно сосуществование бронзовых и железных орудий труда и оружия и постепенное вытеснение бронзы. В хозяйстве все большее значение приобретало земледелие, в технике которого в середине 1 тысячелетия до н. э. совершился переход от мотыги к сохе и плугу. Хорошо исследованы гальштатские соляные копи, медные рудники, железоплавильные мастерские и кузницы. Гальштатские жилища — деревянные столбовые дома с внутренним двором, окруженным постройками, а также полуземлянки и свайные поселения. Наиболее распространенный тип поселения — слабо укрепленная деревня с правильной планировкой улиц.
С начала V в. распространяется латенская культура, расцвет которой продолжался до завоевания римлянами Галлии (I в. до н. э.). Район ее распространения — земли к западу от Рейна до Атлантического океана, по среднему течению Дуная и к северу от него. Латенская культура связана с кельтами. В латенское время бронзовые, орудия уже не встречаются, но наибольшее распространение железо получает в Европе только в период римских завоеваний. Развиваются ремесла, в особенности кузнечное и ювелирное. Появляется гончарный круг. Значительно совершенствуется техника земледелия благодаря появлению железных плужных лемехов, серпов, кос. Возникают так называемые оппидумы — расположенные на возвышенных местах и укрепленные племенные центры, или убежища. Некоторые из них превратились в города — центры управления со значительной концентрацией населения, развитым ремесленным производством и торговлей.
Латенская культура оказала большое влияние на культуру ряда европейских некельтских племен. Сами кельты не создали государства. Они переживали период распада первобытнообщинного строя и перехода к классовому обществу, но политического единства у них не возникло. В начале новой эры в завоеванных Римом областях латенскую культуру сменила так называемая провинциальная римская культура.
На севере Европы железо распространилось почти на 300 лет позже, чем на юге. К концу раннего железного века принадлежит культура германских племен, обитавших на территории между Северным морем, Рейном, Дунаем и Эльбой, а также на юге Скандинавского полуострова, и культура западных славян, потомков лужицкого населения, получившая название пшеворской культуры (III–II вв. до н. э. — IV–V вв. н. э.). Полагают, что пшеворские племена были известны древним авторам сначала под именем венедов, а позднее склавинов.
Среди тех областей земного шара, где даже с распространением железа долго не исчезали, хотя и разлагались, первобытнообщинные отношения, следует назвать Тропическую Африку. По новейшим данным, металлургия железа была известна различным племенам Африки с глубокой древности, по-видимому, со 2 тысячелетия до н. э. Несомненно, уже в VI в. до н. э. железо изготовлялось в Нубии, Судане, Ливии. Во II в. до н. э. железный век наступил в центральных областях Африки. Большинство африканских племен перешло от каменного века к железному, минуя бронзовый.
В наиболее благоприятных экологических зонах (Месопотамия, Египет, бассейн Инда) процесс разложения первобытного общества закончился к 3–2 тысячелетиям до н. э., в наименее благоприятных (некоторые районы Океании, Африки и Америки) он не завершился полностью до настоящего времени. Естественно, что при своей огромной пространственной и временной протяженности этот процесс в различных конкретно-исторических обществах отличался своеобразием, связанным с особенностями природной среды, направлением хозяйственной деятельности, влиянием ранее сформировавшихся цивилизаций на окружающие первобытные племена, наконец, с темпами самого данного процесса. Но как ни своеобразны были варианты разложения первобытного общества, в конечном итоге они сводились к двум основным, которые, исходя из форм распада родовой организации, могут быть названы патриархатом[83] и поздним матриархатом.
Охарактеризованный выше новый подъем производительных сил коренным образом изменил порядок разделения труда между полами. В противоположность мотыжному земледелию пахотное земледелие было сферой преимущественно мужского труда. Скотоводство, как правило, было исключительно мужским делом: у некоторых народов, как, например, индейцев-тода и южноафриканских зулусов, женщине даже запрещалось подходить к домашним животным. Мужским занятием было и получившее огромное общественное значение металлургическое производство. Но даже и там, где сохранялись прежние направления хозяйственной деятельности, их развитие неизменно поднимало значение мужского труда, например, при подсеке леса, мелиорации или ирригации в мотыжном земледелии. Труд женщины постепенно ограничивался рамками домашнего хозяйства, причем и здесь он начал терять свою прежнюю исключительность, так как некоторые области домашнего хозяйства, прежде всего, гончарство и ткачество, стали превращаться в специализированные отрасли ремесленного производства.
В соответствии с изменениями в разделении труда стало меняться и общественное положение полов. Играя ведущую роль в производстве, мужчина стремился занять господствующее место в семье и обществе, заменить присущие материнскому роду начала началами патриархата. Борьба этих двух начал свойственна эпохе разложения первобытного общества у всех народов мира, но, хотя ее конечным результатом всегда была смена материнско-родовых порядков отцовскими, проходила она по-разному. В одних обществах, особенно скотоводческих и плужно-земледельческих, патриархальные тенденции относительно быстро получали преобладание, и тогда разложение родового строя проходило в форме патриархата. В других обществах, особенно мотыжно-земледельческих, наступление патриархата надолго задерживалось материнско-родовыми традициями, и тогда разложение родового строя проходило в форме позднего матриархата. Различие в формах распада родового строя могло иметь и другие не связанные с направлением хозяйственной деятельности и полевым разделением труда причины. Так, у занимавшихся кочевым скотоводством туарегов Сахары позднематриархальные отношения переплетались с патриархальными, видимо, только потому, что, стремясь избежать смешения с окружающими арабскими племенами, туареги консервировали многие культурные традиции своих оседлых предков, в том числе материнско-родовые порядки.
Процесс перехода от материнско-родовых отношений к патриархату охватывал все стороны хозяйственной, общественной и идеологической жизни рода. Но в первую очередь он коснулся вновь возникавших экономических ячеек — отдельных семей и всей области семейно-брачных отношений.
Ведение хозяйства силами отдельных семей требовало их превращения в устойчивые, целостные коллективы, в связи с чем началось вытеснение непрочного парного (первобытно-эгалитарного) брака и соответствующей формы семьи прочным соединением супругов, которое принято называть единобрачием, или моногамией[84]. Это наименование не совсем удачно, так как аналогичные формы возникают и при многоженстве (полигинии[85]); точнее предложенные в современней литературе обозначения такой брачно-семейной организации, как вириархальная, патриархальная или патриархическая[86]. Вместе с тем возросшая хозяйственная роль мужчины требовала изменения локальности брачного поселения — переселения не мужа к жене, а жены к мужу. Это вызвало переход от уксорилокального поселения к патрилокальному, точнее, вирилокальному, и развитие новых форм заключения брака. Раньше, в эпоху родовой общины, мужчина, вступая в парный брак, ограничивался незначительными подарками невесте и ее родичам. Теперь он забирал женщину к себе и поэтому должен был возместить ее ценность, выкупить ее трудовую силу. Так возник покупной брак, при котором семья жениха давала за невесту выкуп (славянск. — вено; тюркск. — калым; арабск. — махр и т. д.). Более обычной, хотя все же побочной, не получившей широкого распространения, стала и другая, очень редкая в условиях материнско-родового строя форма заключения брака — насильственное присвоение женщины, ее похищение (умыкание).
Предположение, будто заключение брака путем похищения невесты в условиях патриархата был широко распространенной, если не общепринятой формой, некогда развивалось многими этнографами, и отголоски этого можно до сих пор встретить в научной литературе. Доказательства былой распространенности такой формы заключения брака усматривают, например, в имитации насильственного захвата невесты в брачном обряде многих народов и в сходных обычаях, рассматриваемых в качестве пережитков. Однако при этом не учитывают, что ни одному из патриархальных племен, известных этнографии, не свойственно похищение невест как преобладающая форма: это всегда отклонение от нормы, нарушение обычая. Поэтому прежний взгляд теперь полностью оставлен учеными, а объяснение особенностей древних брачных обрядов чаще всего видят в другом. В частности, английский этнограф Э. Кроули убедительно истолковал эти особенности стремлением предотвратить путем имитации похищения воображаемые опасности, связанные с нарушением половых запретов. Кроме того, определенную роль в длительном сохранении таких особенностей могли сыграть факторы психологического порядка — демонстрация естественного нежелания расставаться с родственницей, односельчанкой и т. п.
Развитие вирилокальности проходило в упорней борьбе с уксорилокальными традициями и сопровождалось появлением своеобразных компромиссных форм, многие из которых надолго сохранились в виде окостеневших пережитков. Таковы, например, рецидивы недолговременной (обычно до рождения первого ребенка) дислокальности, возвращение жены домой на время родов или поселение ее хотя и в семье мужа, но в особом изолированном помещении. Таковы же некоторые моменты широко распространенного комплекса обычаев избегания, в частности обычай, по которому жена должна избегать старших родственников мужа, не появляться с мужем в общественных местах и т. п. Таковы, возможно, также некоторые пласты в антагонистических элементах свадебной обрядности, в частности в той же инсценировке захвата или похищения невесты. С.П. Крашенинников, наблюдавший обычаи ительменов на стадии перехода к вирилокальному поселению, описывает их таким образом: «Когда камчадал, высмотрев себе невесту (обязательно в чужом, а не в своем острожке), пожелает на ней жениться, он переселяется в острожек, откуда родом невеста. Явившись к родителям невесты, он сообщает им о своем намерении и после этого работает, показывая свое удальство и проворство, услуживая всем пуще холопа и больше всего будущему тестю, теще и невесте, после чего просит разрешения хватать невесту… Кто схватит невесту, тот безвозбранно приходит к ней в следующую ночь и на другой день безо всяких церемоний увозит ее в свой острожек»[87].
Особый комплекс обычаев этой переходной эпохи связан с тем, что при смене уксорилокальности вирилокальностью, как правило, некоторое время еще сохранялся материнский счет родства. В то время как женщина поселялась в семье и роде мужа, ее дети не принадлежали к этому роду и по достижении известного возраста возвращались в семью и род матери. Здесь их ближайшим реальным родственником становился брат матери, дети которого в силу тех же порядков уходили к своему материнскому дяде. Племянник жил в доме дяди, работал в его хозяйстве, следовал его наставлениям. Семья или по крайней мере, ее дееспособная часть состояла не столько из родителей и их детей, сколько из дядьев и их племянников (авункулатная семья), а затем из одних братьев (выделенная недавно Ю.В. Бромлеем братская семья). Весь этот порядок, равно как и его надолго сохраняющиеся пережитки (преимущественно представления об особой близости между племянником и его дядей по матери), получил название авункулата[88]. Видоизмененным реликтом аванкулата некоторые советские этнографы считают известный у народов Кавказа, кельтов, германцев, славян обычай аталычества[89], предписывавший воспитывать детей не в своей, а в чужой семье. Впрочем, хотя авункулат получает широкое развитие в эпоху перехода от материнско-родового строя к отцовскому, в нем не следует видеть порядок, свойственный исключительно этой эпохе. В той или иной мере он известен и материнско-родовым обществам, где братья матери как доминирующая в коллективе категория мужчин были естественными защитниками и покровителями племянников.
Появление отдельных семей, ведших свое хозяйство, сопровождалось возникновением отдельной, обособленной от родовой, семейной собственности. Эту собственность мужчина стремился передать своим детям. Но материнский счет родства и порядок наследования исключали такую возможность, а развившийся в условиях авункулата компромиссный обычай — наследование от материнского дяди к племяннику-не способствовал, как и вся система авункулата, целостности отдельной семьи. Противоречие могло быть разрешено только коренной ломкой старых порядков. Начался переход от материнского счета родства и порядка наследования к отцовскому, от матрилинейности к патрилинейности. Как и переход к вирилокальности, это был длительный процесс, породивший своеобразные формы. Таков двойной счет родства и порядок наследования (билинейность, или амбилинейность[90]), при котором человек считался принадлежащим как к материнскому, так и к отцовскому роду, и в соответствии с этим претендовал на наследование в обоих родах. У многих племен и народов (меланезийцы, гереро Южной Африки, туареги Сахары и др.) получил распространение обычай, по которому собственность, унаследованная от сородичей, продолжала передаваться по материнской линии, добытая же собственным трудом передавалась от отца к детям. У других народов возник обычай передачи наследства от брата к брату, так как родство между ними было одновременно и материнским и отцовским. Тем не менее, раздел наследства часто сопровождался столкновениями между детьми и племянниками или братьями умершего, и обычно отец еще при жизни старался разными способами закрепить побольше имущества за своими детьми. Старый порядок упорно сопротивлялся новому, но по мере укрепления отдельной семьи как экономической ячейки общества материнский счет родства и порядок наследования постепенно вытеснялись отцовским.
Изменение счета родства и порядка наследования было, по выражению Энгельса, одной из самых радикальных революций, пережитых человечеством. Естественно, что первобытному человеку, в поведении и сознании которого особенно сказывалась сила традиции, это превращение далось очень непросто. Чтобы оправдать отход от заветов предков, он должен был прибегать к всевозможным уловкам и хитростям, помогавшим ему ломать традицию в рамках традиции. Возможно, что именно отсюда ведут свое происхождение некоторые обычаи, которые при всей своей кажущейся нелепости могли облегчить торжество новых начал. Таков широко распространенный в историческом прошлом народов Старого и Нового Света обычай «кувады»[91] — симуляции мужчиной акта деторождения. Яркое описание кувады у индейцев Амазонии оставил путешественник первой половины XIX в. д’Орбиньи: «Тотчас же по окончании родов мать и дитя погружаются в воду, и на другой день индианка отправляется на работу. Если женщина оказывается здоровой после родов, муж ее притворяется больным. Обычай требует, чтобы он лежал в своем гамаке, стонал, соблюдал строгий пост, совсем как наши европейские родильницы. Суетясь около него, соседи приходят поздравлять его с благополучным разрешением, изъявляя желание видеть его скорей на ногах. Он принимает это как должное и выслушивает все, будто в самом деле вытерпел всю муку родов»[92]. Со времен Бахофена большинство исследователей объясняют обычай кувады как борьбу мужчины за признание его отцовских прав и установление отцовского счета родства, хотя предложено и другое объяснение (В.К. Никольский), возводящее куваду ко времени перехода от группового к парному браку. Некоторые этнографы считают отражением перехода от материнско-родовых порядков к патриархату также и обычай «перемены пола» (травестизм[93]), существовавший у ряда индейских и сибирских племен и состоявший в тем, что мужчина стрекался от своего пела, надевал женское платье и выполнял женские обязанности, иногда вплоть до супружеских.
Но наступление патриархата не могло идти только в рамках традиции: рано или поздно оно должно было принять белее прямые и жесткие фермы. Выше говорилось, что уже в раннеродовой общине возникало известное обособление полов, в тем числе и их взаимное обособление на стоянках. В оседлых поселках позднеродовых общин имелись специальные мужские дома, где питалась, спала, проходила искус инициаций, работала неженатая молодежь рода. Еще позднее, в ходе борьбы против материнско-родовых порядков, мужские дома стали организационными центрами возникших на их основе так называемых мужских, или тайных, союзов.
Мужские союзы хорошо сохранились у племен Меланезии и Западной Африки, известны у племен Микронезии и Америки, прослеживаются в пережитках у ряда древних и современных народов Азии и Европы. Это позволяет видеть в них почти универсально распространенный общественный институт эпохи становления патриархата. Союз имел своего главаря, свои сборища и трапезы, своих духов-покровителей и религиозные церемонии, сопровождавшиеся песнями и плясками, иногда даже свой особый «язык». Все это держалось в тайне от женщин и непосвященных, но тайна, конечно, была относительной, так как союз на каждом шагу обнаруживал и даже афишировал свою деятельность, направленную на подрыв устоев материнско-родового строя. Распространенный обряд вступления в союз, в эту эпоху обычно совпадавший с обрядом юношеских инициаций, имел символическое значение «смерти» члена материнского рода и «воскресения» члена отцовского рода. Члены мужских союзов, как, например, союзов Дукдук и Ингиет в Меланезии, терроризировали женщин и непосвященных, нападая на них в масках духов, вымогая или захватывая их имущество, совершая насилия и даже убийства. В то же время мужские союзы защищали своих членов, охраняли их собственность, обеспечивали им влиятельное положение. По сути дела, это были внеродовые организации, узурпировавшие права материнского рода и способствовавшие его разрушению.
Мужской дом в Меланезии.
Местами в противовес мужским союзам создавались более или менее сходные с ними женские союзы. Однако они не могли противостоять экономическим тенденциям эпохи и, как правило, не получили сколько-нибудь заметного общественного влияния.
Пришедший на смену материнско-родовой организации патриархат был сложной и противоречивой общественной формой. Внешне он во многом напоминал родовой строй, на деле же был формой его разложения. Это сказывалось, прежде всего, в том, что патриархальные родоподобные структуры с самого начала распадались на самостоятельные в экономическом отношении отдельные семьи, одним фактом своего существования подрывавшие основы родового общества.
Поселение раннего железного века начала 1 тысячелетия до н. э., состоящее из жилищ отдельных патриархальных семей. Перлеберг, ГДР.
Первой формой отдельной семьи была большая семья, называемая также семейной, большесемейной или домашней общиной. Ее называют еще патриархальной семьей, однако этот термин применим не ко всем стадиям ее развития, потому что, как отмечалось выше, ее начальными разновидностями были авункулатная и братская большие семьи. Но они были семьями переходного типа, и с наступлением патриархата большая семья действительно стала патриархальной.
Большая патриархальная семья состояла из нескольких, обычно трех-четырех, поколений ближайших родственников по отцовской линии, одного или нескольких братьев с их детьми, внуками и правнуками и жен всех взрослых мужчин семьи. В состав семьи входили также рабы. Известны случаи, когда такая семья достигала 200 и даже 300 человек. Члены семьи жили в одном дворе. Они сообща владели землей, скотом и другими средствами производства, совместно вели хозяйство и сообща потребляли произведенное, питаясь и одеваясь из общих запасов. Семью возглавлял «старший», ее женскую часть — «старшая», обычно его жена. Чаще всего они действительно были старшими по возрасту, но в случае их дряхлости или непригодности семья могла выбрать и кого-нибудь другого. «Старший» и «старшая» распределяли хозяйственные работы между отдельными членами семьи и руководили их ходом, распоряжались расходованием запасов, наблюдали за порядком и нравственностью, возглавляли отправление семейного культа. Важнейшие дела семьи, как, например, отчуждение или приобретение имущества, женитьба или выдача замуж, решались на общем совете, состоящем из всех взрослых мужчин и женщин. Таким образом, это была ячейка, хотя и обособившаяся внутри рода и качественно отличавшаяся от него своим составом, но внутри себя еще сохранявшая начала первобытнообщинного коллективизма. Это определялось экономическими условиями эпохи: начавшейся, но еще ограниченной в своих возможностях парцелляцией труда. Подобного рода большие патриархальные семьи хорошо известны как из этнографического, так и из исторического материала. Так, в Полинезии до недавнего времени существовали большие семьи (фале, паито и др.), состоявшие из 30–50 человек, живших в одном или нескольких расположенных по соседству домах. Фале владела своим земельным участком, лодками и т. д., вела общее хозяйство и совместно потребляла продукты своего труда. Руководил фале старший мужчина, который должен был, однако, считаться с мнением семейного совета. Классическим, неоднократно описанным в литературе примером большой семьи была югославянская задруга. Известны большие семьи и у некоторых кочевников (точнее, полукочевников) скотоводов, например, у южноафриканских банту, гереро, готтентотов.
Разрастаясь, патриархальная семья делилась на другие патриархальные семьи, основной состав которых был связан близким родством. Обычно они продолжали жить по соседству, образуя отдельный поселок или отдельный квартал селения, и сохранять совместное владение землей, например, частью пашен, покосами или другими угодьями. Они были объединены хозяйственной взаимопомощью, общественной солидарностью, общим культом, наконец, особым наименованием, как правило, восходившим к имени общего предка кровнородственной части больших семей. Такие группы, впервые изученные советским этнографом М.О. Косвеном, получили название «патронимий»[94]. В западной литературе они обычно называются линиями, или патрилиниями. Различаются два основных аспекта патронимий: генеалогический (объединение только кровных родственников) и локальный (объединение родственников вместе с их женами, своего рода субобщина).
Все члены патриархальных семей и патронимий, ведшие происхождение от одного предка, составляли патриархальный род (по иному мнению, родоподобное новообразование). Ему также были свойственны определенные черты внутренней общности. Роду принадлежала верховная собственность на земли, разделенные между патронимиями и семьями, сородичи наследовали имущество при отсутствии прямых наследников, обладали правом преимущественной покупки — преэмпции и т. п. Как правило, род был строго экзогамен, но у ряда народов (часть банту, арабы, малагасийцы Мадагаскара, некоторые народы Дагестана и др.) переход к патриархату разрушил экзогамию, а стремление сохранить имущество внутри патриархальных семей и патронимий даже породило обратный порядок — патронимическую эндогамию в форме браков между двоюродными, троюродными и т. д. братьями и сестрами по отцовской линии (так называемые ортокузенные[95] браки). В общественном отношении члены рода были связаны обязанностью взаимопомощи, взаимной ответственности и защиты, в идеологическом отношении — общим культом предков-родоначальников, теперь уже не тотемических, а антропоморфных, общими религиозными церемониями, празднествами и т. д.
Но в целом связи внутри патриархального рода имели скорее общественный и идеологический, нежели экономический характер. Да и они быстро терялись, так как в процессе перехода от материнско-родового строя к патриархату род в большинстве случаев утрачивал свое территориальное единство. Смена уксорилокального брака вирилокальным и материнского счета родства отцовским приводила к тому, что род делокализировался, распадался на отдельные группы сородичей, разбросанные по разным селениям и жившие здесь вперемешку с другими такими же группами. Повсюду, где разложение первобытнообщинного строя не принимало затяжного характера, функции патриархального рода как общественной ячейки сравнительно быстро переходили, с одной стороны, к патриархальным семьям, с другой — к первобытной соседской, а затем к соседской общине.
Установление патриархата сопровождалось постепенным ухудшением семейного и общественного положения женщины. Этому, в частности, способствовало развитие покупного брака. Если поначалу брачный выкуп до некоторой степени еще напоминал традиционные подарки родне невесты, то в дальнейшем размеры выкупа увеличились и на женщину стали смотреть как на обычный предмет купли-продажи. Девушка должна была беспрекословно повиноваться своим старшим родственникам, замужняя женщина — купившей ее семье: своему мужу, «старшему», «старшей». Если женщина хотела вернуться в родительский дом, ее родственники должны были вернуть выкуп; поэтому развод стал для женщины практически невозможен. Даже после смерти мужа она продолжала принадлежать купившей ее семье: установился обычай левирата, по которому вдова должна была вступить в брак с одним из братьев умершего. Уменьшение имущественных и наследственных прав женщины привело к тому, что у многих народов ее собственность свелась к одному приданому; ограничились и ее права на детей, в случае развода остававшихся с отцом. Патриархальный порядок наследования, требуя бесспорности факта отцовства, породил новые правила брачной морали. Супружеская неверность жены наказывалась отсылкой домой, членовредительством, даже смертью; напротив, муж продолжал пользоваться остатками прежней половой свободы. Состоятельные люди стали брать наложниц; местами как побочная форма брака возникло многоженство. Все это не могло не сказаться на бытовом положении женщины. В частности, появился ряд специфически патриархальных обычаев, предписывавших женщинам есть после мужчин, уступать им дорогу и т. п. Вслед за семейной сферой женское неполноправие распространилось на область общественной жизни и идеологии. Женщина была в большей или меньшей степени устранена от участия в общинных сходах, судах, в отправлении религиозных культов; многие патриархальные племена стали смотреть на нее как на нечистое существо, которое одним своим присутствием, особенно в период специфически женских отправлений — менструаций, родов, — может осквернить окружающее. Так, у гольдов женщине запрещалось переступать через орудия охотничьего и рыболовного промысла, во время менструаций подходить к охотникам и укладывать нарты, рожать в домах и т. п.
Энгельс охарактеризовал установление патриархата как всемирно-историческое поражение женского пола. Муж захватил в доме бразды правления, а «жена была лишена своего почетного положения, закабалена, превращена в рабу его желаний, в простое орудие деторождения»[96].
Как говорилось, разложение первобытного общества не всегда проходило в форме патриархата. Советскими этнографами (А.М. Золотарев, С.П. Толстов) было установлено, что первобытное общество нередко перерастало в классовое непосредственно в условиях распадавшегося материнского рода. Этот вариант развития, поздний матриархат, меньше распространен и все еще хуже изучен, чем патриархат, но бесспорно зафиксирован в ряде этнографических обществ. Таковы, например, микронезийцы, малайцы — минангкабау Суматры, гаро и кхаси Горного Ассама, ашанти, дагомейцы и некоторые другие народы Тропической Африки. У всех этих народов в условиях более или менее значительного социального расслоения сохранились сильнейшие остатки материнско-родовых порядков, показывающие, что частная собственность, классы и государство вызревали здесь без предварительного превращения материнского рода в отцовский.
Микронезийцы ко времени и в начальный период колонизации занимались на одних островах преимущественно мотыжным земледелием, на других — преимущественно рыболовством; их единственным домашним животным была курица. Скудная природа островов ограничила их ремесла главным образом обработкой камня и раковин, дерева и растительного волокна; существовал зато довольно развитый обмен. В целом островитяне стояли на грани перехода от первобытнообщинного строя к классовому: они знали частную собственность, общественное неравенство, власть наследственной аристократии, местами рабство. Но в то же время у них еще не исчез и материнско-родовой строй. Так, островитяне Восточной Микронезии делились на делокализированные матрилинейные роды и материнские домовые общины. Последние были основаны на уксорилокальном или дислокальном браке и состояли из 30–40 человек, ведших общее хозяйство под руководством старшего мужчины и старшей женщины. Порядок наследования был строго матрилинейным. Женщины сохраняли равноправие и независимость вплоть до свободы внебрачных связей; дети в случае развода всегда оставались с матерью.
Минангкабау, по крайней мере, с первых веков новой эры, занимались главным образом ирригационным земледелием, выращивая рис, кокосовую пальму и различные огородные культуры. Земледелие было мотыжным, но местами применялся и деревянный плуг.
Подсобную роль в хозяйстве играло разведение крупного рогатого скота и лошадей, а также рыболовство и охота. Высокого развития достигла ремесленная деятельность, в частности обработка меди и драгоценных металлов, гончарство и ткачество; велся оживленный обмен как между различными районами страны, так и с другими островами Индонезии. Уже в XII в. сложилось раннеклассовое княжество Минангкабау, но в то же время здесь вплоть до начала XX в. удерживались многочисленные родовые пережитки, позволяющие реконструировать основные черты позднематриархального строя. Все минангкабау делились на две фратрии («ларас») и четыре рода («суку»), которые распадались на более мелкие родовые группы («кампуэнг») и домовые общины («сабуа паруй», буквально «происходящие из одного чрева»), насчитывавшие до пяти поколений ближайших родственников. Члены рода были связаны нормами экзогамии и кровомщения, но уже делокализировались в разных соседских общинах («нагари») и утратили хозяйственное единство. Собственность на землю принадлежала сабуа паруй, верховная собственность — нагари. Хозяйство велось сабуа паруй или, при разрастании последних, их крупными подразделениями, жившими в одном общем доме. Вся пережиточно сохранившаяся родовая организация минангкабау была строго матрилинейна: счет родства велся от общей родоначальницы и только по женской линии, имущество передавалось родственникам со стороны матери. Брак оставался уксорилокальным или дислокальным; домовая община состояла из женщин с их братьями и детьми и, следовательно, была целиком материнской. Женщины продолжали пользоваться влиянием в семье и обществе. В совете большесемейной общины активную роль играла старейшая из женщин («индуа» — мать), а ее старший брат был официальным главой общины.
Гаро и кхаси занимались подсечно-огневым, реже террасовым земледелием, дополнявшимся разведением коров и свиней. С XII в. оба народа входили в состав раннеклассовых государств Ассама; у них существовали частная собственность и социальная дифференциация. Экономическими ячейками общества были отдельные семьи, объединенные в соседские общины. Род у гаро и кхаси сохранил лишь общественное и идеологическое значение: сородичи соблюдали обычаи экзогамии, отправляли родовые религиозные культы. Однако, как семья, так и род полностью сохранили свой материнский характер. Брачное поселение было уксорилокальным, счет родства — матрилинейным, собственность передавалась по материнской линии и, более того, всегда от женщины к женщине, так как право владеть землей или движимым имуществом имели одни женщины. Собственность семьи считалась принадлежащей ее старшей женщине, собственность соседской общины-жене ее главы. Все добытое мужчиной поступало в распоряжение его матери или жены. Эти обычаи, распространенные и в настоящее время, показывают, что в недалеком прошлом женщина играла руководящую роль в общинах гаро и кхаси.
Ашанти, создавшие свое государство на рубеже XVIII в., занимались преимущественно мотыжным земледелием и лишь местами также скотоводством, рыболовством, охотой. Значительного развития достигли у них ремесла. Все ашанти делились на восемь матрилинейных родов («абусуа»), а те, в свою очередь, — на более мелкие, также матрилинейные, родовые группы. Эти группы уже лишились территориального и хозяйственного единства, но еще считались коллективными собственниками земли, родовых святилищ, предметов родового культа. Главой группы была старшая женщина, фактическим руководителем — ее брат, старший сын или другой мужчина. Сохраняя материнский счет родства, ашанти уже перешли к вирилокальному поселению; поэтому их отдельные семьи («фиэфе»), составлявшие основные экономические ячейки общества, были зародышами патриархальных семей в их очень раннем, осложненном многочисленными остатками допатриархальных отношений виде. В частности, замужняя женщина сохраняла имущественную самостоятельность и независимость, а ее подросшие дети уходили в семью ее брата. Отпечаток позднематриархальных традиций носило на себе даже государственное устройство ашанти: престолонаследие шло по женской линии, очень большим влиянием пользовалась мать царя, нередко имевшая решающий голос в вопросах престолонаследия, политики, судопроизводства.
Подобные же черты, позволяющие говорить о позднематриархальном пути развития, зафиксированы и в ряде других средневековых государств Тропической Африки. Так, в государстве Лунда существовал обычай женитьбы царя на своей сестре, которая считалась законной наследницей престола и оставалась фактической соправительницей государства. Такой же обычай существовал в государстве Буганда, где, креме того, соправительницей была также и мать царя. В государстве Бушонго верховным главой считался не царь, а его мать. В государствах йоруба вследствие борьбы за реальную власть возник обычай ритуального умерщвления матери царя. В государстве Конго царский престол первоначально передавался не по мужской, а по женской линии — от материнского дяди к племяннику.
По-видимому, поздний матриархат может быть реконструирован и в историческом прошлом ряда древних народов. В Древнем Египте на протяжении всей его истории сохранялся и даже преобладал над отцовским материнский счет родства, поэтому большую роль в жизни человека играли его дядя или дед по линии матери. Женщина оставалась юридически равноправной, владела независимым от мужа имуществом, которое могла продавать, покупать, завещать. Она именовалась владычицей дома, а первоначально, вероятно, была и главой государства; по словам Диодора, у египтян царицы всегда имели больше власти или получали больше почестей, чем цари. Во всяком случае, порядок престолонаследия у египтян был в принципе тот же, что и в средневековых государствах Африки: чтобы стать законным правителем, фараон должен был жениться на своей сестре, дочери или мачехе. В Хеттском царстве престол первое время передавался по женской линии. В раннеклассовом обществе этрусков сохранялись материнская филиация и другие материнско-родовые традиции, в том числе «свобода нравов», о которой много рассказывают античные авторы. В Спарте, в противоположность другим государствам Древней Греции, женщина пользовалась большой свободой и значительным уважением. В Древнем Китае у иньцев женщина занимала высокое положение в обществе, а у племен чжоу ко времени завоевания ими царства Инь сохранялись матрилинейность или билинейность с матрилинейной экзогамией.
Уже говорилось, что поздний матриархат недостаточно изучен. В целом для него, по-видимому, характерны материнские домовые общины, выделившиеся в составе делокализованных материнских родов и часто уже объединенные в первобытные соседские или соседские общины, уксорилокальный или дислокальный брак, высокое, иногда даже доминирующее положение женщины. Вместе с тем очевидно, что если никогда не существовало «чистого», не осложненного остатками материнско-родовых традиций патриархата, то тем более не существовало и «чистого», не нарушенного ростом патриархальных начал позднего матриархата. Обеим формам разложения родового строя свойственна борьба этих двух порядков, и особенностью позднематриархального варианта было то, что развивавшиеся патриархальные тенденции получали преобладание лишь ко времени окончательного распада родового строя или даже позже — в процессе складывания раннеклассового общества. В этом случае они, конечно, побеждали уже не в форме патриархально-родового строя, а в специфической форме отцовско-правовых норм, регулировавших только счет родства и наследования, права женщины и т. п.
Наряду с патриархатом и поздним матриархатом выявлены и некоторые другие конкретно-исторические варианты разложения родовых отношений. Так, у чукчей, коряков, эскимосов, полинезийцев, некоторых племен Америки, как это впервые отметил А.М. Золотарев, в процессе разложения родового строя материнский род распался, а отцовский не сложился; их общество состояло из больших семей, объединенных в более или менее выраженные первобытные соседские общины. Однако, как правило, это были патриархальные большие семьи и доминирующее положение в обществе принадлежало мужчинам. Поэтому, видимо, правильнее видеть здесь не особую «безродовую форму» разложения родового строя, а лишь одну из своеобразных разновидностей патриархата.
Каковы бы ни были формы разложения родового общества, основным содержанием эпохи оставалось зарождение частной собственности, классов и государства.
Выше уже говорилось, что вопрос о происхождении частной собственности, классов и государства составляет главный мировоззренческий вопрос первобытной истории. В буржуазной науке еще имеются сторонники теории «естественного» происхождения этих институтов классового общества, якобы свойственных самой человеческой природе. Они усматривают частную собственность в личной собственности членов родовой общины на ручные орудия, предметы одежды, украшения, а государственную власть — в органах родового самоуправления или же в соответствии с патриархальной теорией — во власти главы семейства. Таким образом, эта теория противостоит марксистскому положению о том, что частная собственность, классы и государство зародились лишь в распаде первобытного общества и, следовательно, имеют исторически обусловленный, ограниченный во времени характер. Все еще распространена также так называемая теория насилия, создатели и сторонники которой (австрийский историк права Гумплович, Каутский, Кунов, Р. Люксембург, а из современных зарубежных исследователей Линтон, Бэрнес и др.) считают, что классы и государство возникли из завоевания одного племени другим, составившим господствующий класс и создавшим для закрепления своего господства органы государственной власти. Эта теория также неверна, так как в основе процесса становления классов и государства лежали, прежде всего, внутренние социально-экономические факторы, а такие внешние факторы, как завоевания, могли лишь ускорить этот процесс.
В последнее время получили распространение также и более изощренные теории переосмысления процессов становления классов и государства. Как мы увидим дальше, многие ранние формы эксплуатации постепенно вырастали из обычаев и порядков, свойственных первобытнообщинному строю, долгое время сохраняли обличье общинно-родовых институтов, казались взаимовыгодными обеим сторонам и в какой-то мере действительно были таковыми. Общественно полезными казались, а в определенной мере и были также предполитические институты, которые развивались для нужд перераспределения продукта. Такова основа, на которой выросла концепция «взаимной эксплуатации». В ней есть свое рациональное зерно, но зерно уродливо гипертрофированное. Одно дело — видеть диалектически противоречивый механизм генезиса эксплуатации и отделенной от народа власти и совсем другое — трактовать уже достаточно отчетливые отношения эксплуатации как взаимовыгодные. Идя этим путем, можно найти взаимность эксплуатации и в феодализме (феодал защищает крестьянина), и в рабовладении или капитализме (и рабовладелец, и капиталист организуют трудовой процесс). По существу, теория «взаимной эксплуатации» призвана снять проблему классовых противоречий в антагонистическом, в том числе и в современном капиталистическом обществе.
Рост производительности труда способствовал индивидуализации производства и появлению прибавочного продукта, что давало возможность присвоения одним человеком излишков, произведенных другим человеком. В то же время возросшая производительность и общественное разделение труда делали возможным производство продуктов специально для обмена, товарное производство, создавали практику регулярного обмена и отчуждения. Так стала зарождаться свободно отчуждаемая частная собственность, которая отличалась от личной собственности эпохи классического родового строя, прежде всего, тем, что открывала дорогу отношениям эксплуатации. «В основании ее, — писал В.И. Ленин, — лежит зарождающаяся уже специализация общественного труда и отчуждение продуктов на рынке. Пока, например, все члены первобытной индийской общины вырабатывали сообща все необходимые для них продукты, — невозможна была и частная собственность. Когда же в общину проникло разделение труда и члены ее стали каждый в одиночку заниматься производством одного какого-нибудь продукта и продавать его на рынке, тогда выражением этой материальной обособленности товаропроизводителей явился институт частной собственности»[97].
Начало частной собственности было положено накоплением отдельными семьями излишков продукции в виде богатств. Ими становились некоторые пищевые продукты и ремесленные изделия, металлы, производственный инвентарь и оружие, а у народов, знавших скотоводство, — прежде всего, скот. К наиболее ранним видам частной собственности принадлежали и рабы, речь о которых будет идти ниже. Естественно, что те, кто имел излишки, стремился накапливать их не только в натуральной форме, но и в превращенной форме сокровищ, общепринятых эквивалентов, предметных денег.
Этнографические данные свидетельствуют, что накопление богатств происходило, прежде всего, в семьях родо-племенных главарей и вождей. Это и понятно: именно они были хранителями и распорядителями тех ценностей, которые первоначально принадлежали еще всей общине. Так, у северо-западных индейцев квакиютль родовые сокровища — медные пластины — считались неотчуждаемой собственностью рода, но фактически были передаваемой по наследству собственностью вождя.
Медная пластина северо-западных индейцев.
У меланезийцев полуострова Газели (о. Новая Британия) главари являлись хранителями всех общинных сокровищ — раковин, которые они должны были использовать для общественных нужд, но использовали и для своих целей, ссужая малоимущих. Поэтому еще до того, как главари и вожди стали присваивать себе богатства общины, распоряжение этими богатствами было важным дополнительным рычагом, с помощью которого они усиливали свое влияние и приумножали свои богатства. Собственные сокровища одного из вождей тех же квакиютль состояли из 4 больших лодок, 4 рабов, 40 шкур морской выдры и 120 лыковых накидок; другого — из 4 больших лодок, 6 рабов, 60 меховых одеял и 200 лыковых накидок.
О накоплении частных богатств и зарождении частной собственности косвенно свидетельствуют и данные археологии. Так, вещи, находимые в погребениях додинастического Египта, уже помечены знаками собственности, несомненно не родовыми, а семейными, так как в разных погребениях они различны. Подобными знаками собственности, по-видимому, были и так называемые пуговицевидные печати, известные по энеолитическим культурам Передней Азии и Греции. К энеолиту, бронзовому и раннему железному веку Азии и Европы относятся многочисленные клады металлических слитков, оружия, орудий и украшений, игравших роль сокровищ и, по-видимому, денег. Интересен, в частности, найденный у с. Бородино близ Белгорода-Днестровского клад богатого, вероятно, церемониального оружия вождя, содержавший серебряное копье, серебряный кинжал, позолоченную серебряную булавку, нефритовые топоры — все это, судя по известным аналогиям, не местного происхождения. Наконец, к этой же археологической эпохе относятся общий рост богатств в погребениях и, что особенно важно, их неравномерное распределение, в частности появление наряду с обычными сложных по устройству и богатых по инвентарю погребений родо-племенных вождей. Таков, например, древнейший памятник этого типа на территории СССР — знаменитый Майкопский курган конца 2 тысячелетия до н. э. В нем на 11-метровой глубине, под балдахином, поддерживаемым шестью метровыми серебряными трубками, был захоронен мужчина с множеством украшений из золота, лазурита, бирюзы и сердолика, чеканными золотыми и серебряными сосудами, медным оружием и орудиями. В двух меньших и несравненно более бедных по сопровождающему инвентарю погребальных камерах кургана найдены останки двух женщин — по-видимому, убитых рабынь. Сходные с Майкопским так называемые «княжеские», но несомненно предшествующие появлению государственных образований погребения бронзового и раннего железного века известны во многих областях СССР и зарубежной Европы.
Реконструкция позднегальштатского «княжеского» погребения в Виксе, Франция (по Г. Чепмену).
Становление частной собственности проходило в острой борьбе с традициями общинно-родового коллективизма. Накопление отдельными семьями излишков не нужной им продукции было противно самому духу первобытнообщинного строя, и более имущим приходилось делиться с менее имущими. Разбогатевший человек, в особенности вождь, если он не хотел лишиться своего авторитета, должен был устраивать широкие, так называемые престижные пиры, из тех же престижных соображений щедро одаривать родичей, соседей и гостей, помогать нуждавшимся и т. д. У скупого богача нередко насильно отбирали излишки имущества: так, у некоторых оленеводческих народов Сибири в XVII–XVIII вв. отдельные семьи не могли иметь стад более чем в сто голов — остальные олени, если они не раздавались добровольно, отбирались родичами или соседями. Бывало, что такого скупца убивали: исследователь папуасов Л. Посписил приводит случай, когда общинники заставили ближайших родственников богача убить его стрелами со словами: «Ты не должен быть единственным богатым человеком, мы все должны быть равны, ты всего лишь равен нам».
Ожесточенное сопротивление древних коллективистских традиций тенденциям накопления богатств вызвало к жизни широко распространенные в эпоху разложения первобытного общества своеобразные обычаи массовых раздач и даже уничтожение накопленного имущества. У многих народов при погребении умершего, в особенности главаря или вождя, его богатства уничтожались, погребались, раздавались присутствующим и лишь часть их передавалась наследникам. На некоторых островах Меланезии состоятельные люди демонстративно уничтожали запасы циновок, считавшихся одним из мерил богатства, а во время праздников резали и раздавали своих свиней. У северо-западных индейцев накопленные богатства вначале уничтожались в день смерти владельца, а позднее стали раздаваться на специальном празднике «потлач». Потлач устраивался по самым разным поводам: при получении нового имени, вступлении в тайное общество, свадьбе, похоронах, поминках и т. д. Устроитель потлача долгое время копил богатства — меха, лодки, рабов, а затем выставлял их для всеобщего обозрения и с гордостью раздавал гостям. Однако потлач, как и престижные пиры и другие сходные по содержанию (так называемые потлачевидные) обычаи эпохи, не был лишь актом горделивого саморазорения. Устроитель своей щедростью устранял соперников, обеспечивал за собой или своими наследниками высокое общественное положение, приобретал авторитет и право на занятие общественных должностей; помимо этого, он становился участником ответных потлачей, на которых возвращал обратно по крайней мере, часть розданных богатств. Возможно, потлач выполнял и некоторые другие функции: советский этнограф Ю.П. Аверкиева, исходя из того, что на потлач приглашались члены не своего, а чужого рода или племени, видит в нем своеобразный институт развития обмена. Но так или иначе очевидно, что диалектически сложные и противоречивые обычаи эпохи разложения первобытного общества, даже и ограничивая накопление частной собственности, в конечном итоге способствовали развитию частнособственнических отношений.
Развитие частной собственности тормозилось сохранением общинной собственности на землю, бывшую основным условием и всеобщим средством труда. В то время как движимость, в том числе и орудия производства, уже стала частной собственностью отдельных семей, обрабатываемые земли, пастбища, сенокосы, охотничьи и рыболовные угодья оставались коллективной собственностью распадавшейся родовой или складывавшейся соседской общины. Более того, пока существовала коллективная собственность на землю, частная собственность имела второстепенный, подчиненный характер, не могла получить преобладающего значения, потому что, как отмечал Маркс, «частная собственность как противоположность общественной коллективной собственности существует лишь там, где… внешние условия труда принадлежат частным лицам»[98]. Индивидуализация труда и развитие частнособственнических начал с неизбежностью должны были привести к появлению частной собственности на землю. Она зарождалась в еще более ожесточенной борьбе, чем частная собственность на движимое имущество, и первоначально принимала своеобразные непрямые формы (право первопоселения, заимки и т. п.). Пахотные земли и особенно сенокосные и промысловые угодья еще долго продолжали считаться неотчуждаемой собственностью общины, но отдельные семьи, пользовавшиеся общинными наделами, всячески стремились воспрепятствовать переделам и постепенно закрепляли за собой право наследственного владения и монопольного распоряжения своим участком земли. Такое переходное состояние мы застаем, например, в Меланезии: на большинстве островов семьи владеют общинной землей лишь до тех пор, пока они ее обрабатывают, но на о. Новая Каледония надел уже сохраняется за семьей даже в том случае, если его обработка прекращена. Особенно долго сохраняли фикцию коллективной собственности на землю кочевники-скотоводы, однако и у них монопольное распоряжение вождей пастбищами и степными водоемами в большинстве случаев породило фактически частную собственность на землю. Однако в окончательном виде частная собственность на землю, как правило, складывалась только в классовом обществе.
Развитие частнособственнических отношений проникло и в большую семью, разрушая свойственные ей коллективистические порядки. Ее глава стремился стать единоличным распорядителем семейного хозяйства и собственником семейного имущества, усилить свою власть, стать неограниченным домовладыкой. Это вызывало сопротивление других взрослых мужчин, старавшихся обособить свое имущество и образовать со своими женами и детьми самостоятельные семьи. В связи с этим участились выделы и разделы — большие семьи делились на другие, пока еще также большие, но уже меньшие по размерам семьи. Но и они оказывались непрочными: раздираясь внутренними противоречиями, они делились снова и снова. Большесемейная община неуклонно уступала место малой, или нуклеарной (иногда называемой моногамной), семье, состоящей только из родителей и их детей и воплощающей в себе развившиеся частнособственнические начала.
Таким образом, если сопоставить процесс становления частной собственности с развитием семьи, то в нем могут быть выделены три этапа:
Гальштатская бронзовая фигурка конного воина со шлемом, дротиком и щитом VI в. до н. э.
Появление избыточного, а затем прибавочного продукта способствовало развитию войн. Межплеменные столкновения существовали, конечно, и раньше. Они возникали из-за нарушения племенных границ, из-за убийства или обиды, нанесенной соплеменнику, и по другим поводам. Однако они были относительно редки. Люди классического родового общества не были заинтересованы в войнах и прибегали к вооруженным столкновениям лишь как к крайнему средству, обычно стараясь ограничиться «малой кровью», например, решив конфликт поединком одной или нескольких пар противников либо уравнением счета ранений или убийств. Теперь, с появлением богатств и жажды наживы положение изменилось: грабеж давал возможность быстрого и легкого обогащения. Поэтому эпизодические столкновения приняли характер массовых и организованных, они могут быть названы собственно войнами. Война, которая стала вестись ради грабежа, сделалась, по выражению Энгельса, «постоянным промыслом». Победители забирали с собой все, что представляло ценность, — сокровища, оружие, скот, рабов, а затем в связи с ростом народонаселения стали также захватывать соседние земли — плодородные пашни, лучшие пастбища и промысловые угодья. Начала меняться сама психология людей первобытного общества: грабеж стал считаться почетным занятием, мирный труд — позором для мужчины-воина. Эта идея нашла отражение во многих эпических произведениях, начавших складываться в эпоху разложения первобытнообщинного строя, например, в «Калевале»:
Появление войн как постоянного промысла способствовало развитию военной техники и военной организации. Именно в это время появилось высокоспециализированное, отличное от охотничьего наступательное и оборонительное вооружение — боевые копья и палицы, мечи, щиты, шлемы, панцири, латы. Вокруг селений повсеместно возникли оборонительные сооружения — земляные валы, рвы, палисады. К началу железного века во многих странах Европы и Азии широко распространились особые укрепленные убежища — крепости, боевые башни и т. п., где население спасало свою жизнь и имущество во время вражеских набегов. Усложнились приемы боя, усовершенствовалась тактика нападения и обороны, потребовалось упорядочение ведения совместных военных действий. Племенная организация получила резкое преобладание над родовой и стала превращаться в своего рода военно-племенную организацию. В целях войны и обороны племена повсеместно стали объединяться в союзы и конфедерации частью родственных, частью неродственных между собой племен.
Битва. Изображение на камне эпохи викингов. Остров Готланд.
В этих условиях большое значение приобретал военный предводитель, от искусства которого во многом зависели судьбы соплеменников. Поначалу это был обычный главарь, но в дальнейшем, как правило, появлялся особый военный вождь племени или союза племен, оттеснявший на задний план других старейшин. Военную силу племени или союза племен составляли все боеспособные мужчины, весь вооруженный народ, но и среди них стали выделяться сильные и храбрые воины, постоянно участвовавшие в грабительских походах и постепенно группировавшиеся вокруг военного предводителя в качестве его дружины. Возникла специфическая организация власти, которую Маркс и Энгельс вслед за Морганом назвали военной демократией. Это была еще демократия, потому что еще сохранялись все первобытные демократические учреждения: народное собрание, совет старейшин, племенной вождь. Но с другой стороны, это была уже иная, военная демократия, потому что народное собрание было собранием лишь вооруженных воинов, а военный предводитель, окруженный и поддерживаемый своей дружиной, приобретал все больше влияния и власти за счет других старейшин. Система военной демократии еще предполагала равенство всех воинов: каждый участник грабительского похода имел право на свою долю добычи. Но, с другой стороны, она уже не знала фактического равенства: не только военный предводитель, но и его приближенные и дружинники забирали себе большую и лучшую часть награбленного. Так, у алеутов, у которых в середине XVIII в. начинала складываться система военной демократии, при дележе добычи военный предводитель и привилегированные воины забирали себе всех пленных, в то время как остальные должны были довольствоваться своей долей захваченного оружия и предметов обихода. В племенах арабских кочевников военные предводители и их помощники забирали себе после набега всех угнанных кобылиц или всех беговых верблюдов и т. д.
Более или менее выраженная система военной демократии была свойственна большинству народов мира, переживавших переход от родового строя к классовому обществу. Судя по историческим, археологическим и фольклорным источникам, военную демократию знали общества библейских евреев, древних греков, этрусков, римлян, скифов, сарматов, кельтов, германцев, норманнов, доисламских арабов, героев кавказского нартского эпоса и многие другие. Этнографически военная демократия хорошо известна у племен банту в Африке, а ее начальные этапы — у ряда племен Северной Америки и Сибири.
Панцирь тлинкитского воина.
В то же время часть ученых считает, что военная демократия не была универсально свойственным всем народам мира явлением. Некоторые народы, переживавшие разложение общинно-родового строя (например, жители ряда островов Океании), не знали сколько-нибудь выраженной военной демократии. В последнее время обращено также внимание на то, что военно-демократические порядки и структуры не перерастали непосредственно в порядки и структуры классового общества. Между теми и другими лежали военно-иерархические формы, с развитием которых в военной организации общества оставалось все меньше места былой первобытнообщинной демократии, а на первый план все больше выходило неравенство, иерархическое соподчинение рядовых воинов, младших и старших дружинников, мелких и крупных военачальников.
Это, однако, расхождения по относительно частным вопросам. Роль самих войн в процессах разложения первобытнообщинного строя общепризнана. Грабительские войны, будучи обусловлены появлением богатств, в свою очередь сделались важным фактором развития частной собственности и вместе с тем зарождения классов и государства.
Неизбежным следствием появления регулярного прибавочного продукта и частной собственности было возникновение социально-экономической дифференциации. В то время как у родоплеменных старейшин, жрецов и особенно военных предводителей с их дружинниками скапливались богатства, другие общинники обладали лишь незначительными излишками или не обладали ими совсем. Да и рядовые общинники по разным причинам (условия хозяйственной деятельности, численность и половозрастной состав семей) оказывались в неравных условиях. Это неравенство углублялось тем, что престижные экономические отношения, в прошлом в основном межобщинные, стали все шире проникать в общину. Тем самым сюда стал проникать и принцип эквивалентности дачи и отдачи, вытеснявший прежний принцип безвозмездного, уравнительного распределения. За материальную помощь, полученную сородичем или однообщинником, ему теперь приходилось расплачиваться — сперва в том же, а затем и в большем размере.
Фактором, который в значительной степени усилил и ускорил начавшееся имущественное расслоение, стало рабство. В ненарушенной родовой общине, не располагавшей регулярным избыточным продуктом, рабство было невозможно. Поэтому пленные мужчины здесь обычно умерщвлялись, а женщины и дети усыновлялись, становились полноправными членами племени победителя. Иногда, особенно в тех случаях, когда нужно было возместить потерю убитых в бою, усыновляли и мужчин. Так, по одному из сообщений XVII в., у некоторых племен североамериканских индейцев военнопленных передавали тем семьям, которые потеряли близких родственников. «Если пленников принимали, наступал конец их бедам: их одевали наилучшим образом, они были совершенно свободны, хотя и не могли вернуться в свою страну, и пользовались всеми правами того, на чье место были приняты. Но чаще их отвергали, и они погибали в пытках».
Сосуд, изображающий военнопленного или раба. Древние Анды.
Появление регулярного прибавочного продукта сразу же сделало возможным использование труда военнопленных, которых теперь стали обращать в рабство. Существует мнение, что первоначально рабы становились собственностью всей общины (так называемое общинное, или коллективное, рабство). Но этнографически такая форма нигде четко не зафиксирована; следовательно, если общинное рабство и существовало, то оно очень быстро вытеснялось частным рабовладением. На первых порах рабы использовались преимущественно в домашнем хозяйстве. У юкагиров первые рабы выполняли все женские работы, у нивхов — носили воду, заготовляли дрова, готовили пищу, кормили собак. Рабы жили вместе с хозяевами, спали с ними под одной крышей, ели за одним столом. В других случаях они могли поселяться в отдельных хижинах и иметь свое небольшое хозяйство, продолжая помогать своим владельцам. Обращение с ними было сравнительно мягким, и в большинстве случаев раб пользовался известными имущественными и личными правами. Обычаи, существовавшие у разных народов, разрешали рабу наследовать своему хозяину, вступать в брак со свободными, участвовать в общественной и религиозной жизни, часто запрещали продажу, убийство и даже жестокое обращение с рабом, который в случае недовольства хозяином мог жаловаться старейшинам, уйти к другому владельцу и т, д. Особого присмотра за рабами не было, так как, находясь в сносных условиях, рабы обычно не стремились к побегам. Рабство вначале не было пожизненным: у многих народов раб, проработав несколько лет, становился полноправным членом племени. Так, у ассамских лушеев раб вождя работал на него от трех до шести лет, после чего получал свободу, у алеутов освобождение раба считалось достойным поступком. Став пожизненным, рабство вначале не было наследственным: в зависимости от степени развития рабовладения дети, внуки или правнуки раба считались свободными. Эта примитивная форма рабства, при которой рабы еще не занимают особого места в производстве и выступают как бы в качестве младших Домочадцев, младших членов семьи, получила название домашнего, или патриархального, рабства. Термин «патриархальное» здесь следует понимать условно, в смысле «примитивное», так как домашнее рабство в одинаковой степени существовало как в патриархальных, так и в позднематриархальных обществах.
Постепенно количество рабов увеличивалось, их труд начинал выходить за пределы домашнего хозяйства и приобретать большее значение. У северо-западных индейцев рабы использовались уже не только для Домашней работы, но и при устройстве рыболовных запруд, постройке домов и лодок, изготовлении различной утвари, ловле и заготовке впрок рыбы, сборе полезных растений, в качестве гребцов и т. д. Сравнительно мало применялся рабский труд лишь в работах, считавшихся почетными, например, в охоте и китобойном промысле. В соответствии с таким широким применением рабов количество их у северо-западных индейцев достигало 15–20, а в некоторых племенах — даже 30 % населения. К первоначальному источнику рабства — захвату военнопленных — здесь уже добавились новые источники — работорговля и рождение от родителей-рабов. Рабское состояние стало наследственным. Положение рабов резко ухудшилось. Рабы не владели никакой собственностью и не могли жениться по своему усмотрению. Брак их не имел общественного значения и считался простым сожительством. В знак отличия от свободных они должны были коротко стричь волосы. С рабами обращались жестоко; как и в древней Спарте, периодически практиковались массовые нападения на их хижины, чтобы посеять среди них ужас и предотвратить восстания. Широко практиковалось ритуальное умерщвление рабов — при постройке новых домов и лодок, во время инициаций и похорон. Это был пережиток более архаического обычая убивать пленников, но и он приобретал новое содержание — помогал терроризировать рабов. Таким образом, домашнее рабство постепенно преобразовывалось в рабство производственное. Из младших домочадцев рабы превращались в лишенную средств производства бесправную группу населения, начинавшую занимать особое место в общественном производстве.
Однако возникновение рабства имело и другие последствия: уже патриархальное рабовладение ускорило расслоение среди свободных общинников. Рабы, как и другие виды военной добычи, становились собственностью, прежде всего, племенной верхушки — главарей, вождей, дружинников, их ближайших сородичей. Эксплуатируя рабов, те умножали свои богатства и увеличивали свой общественный престиж. В условиях развития института частной собственности и обмена это приводило к тому, что в руках родо-племенной верхушки оказывались большие и лучшие табуны скота, пашни, промысловые угодья, запасы ремесленной продукции. Естественно, что одновременно происходило обеднение другой части общинников, часто полностью нищавших и утрачивавших возможность вести самостоятельное хозяйство. Прибегая к займам, некоторые из них поредели в долговую кабалу, кончавшуюся продажей или самопродажей в рабство. У многих народов положение долговых рабов-соплеменников поначалу отличалось от положения других рабов; их рабское состояние было ограничено во времени, обращение с ними было более мягким, их личные права — более широкими. Но так или иначе, прежние источники рабства — захват на войне, рождение в неволе, работорговля — пополнились принципиально новым источником — долговым, или кабальным, рабством соплеменников.
Другая часть обедневших общинников сохраняла свое маленькое хозяйство и личную свободу, но должна была время от времени прибегать к натуральным или денежным займам у богатых соплеменников. На этой основе возникли такие формы эксплуатации, как отработка в хозяйстве заимодавца, ростовщичество и в особенности издольная аренда средств и орудий производства, при которой малоимущий общинник, позаимствовав у богача, например, зерно для посева, тягловую упряжку или несколько голов молочного скота, расплачивался с ним частью произведенного продукта. Такая издольщина в одних случаях также, в конце концов, приводила к долговому рабству, в других, напротив, надолго консервировалась и прикрывалась архаическими традициями, позволявшими придать эксплуатации видимость родовой или соседской взаимопомощи. Подобный порядок получил, в частности, универсальное распространение в пастушеских и кочевых скотоводческих обществах, где крупные собственники, наделяя бедноту скотом «на подой», «в настриг», «под съезд» и т. д., одновременно обеспечивали себе и получение прибавочного продукта, и зависимость «облагодетельствованных» родичей или соседей. Некоторые советские историки называют эту форму эксплуатации кабальничеством и считают ее особым способом производства, характеризуемым слиянием экономической и личной зависимости в положении человека, фактически работающего не в собственном хозяйстве, а в хозяйстве эксплуататора. Однако это положение очень спорно: соединяя в нерасчлененном виде различные зародышевые формы эксплуатации, кабальничество вряд ли может считаться самостоятельным способом производства.
Объектом эксплуатации постепенно становились и вполне самостоятельные в экономическом отношении общинники. Выше говорилось, что еще до того, как главари и вожди стали присваивать себе богатства общины, распоряжение последними давало им возможность приумножать свое имущество и влияние. С усилением старейшин, военных предводителей, жрецов усиливался их контроль над хозяйственной жизнью коллектива, а вместе с тем и их возможности получения относительно большей доли в совокупном продукте общины, племени, союза племен. Расходы, которые несло общество на содержание лиц, занимавшихся организаторско-управленческой деятельностью, все больше превышали их непосредственные потребности и из формы, выражающей разделение труда между работниками и организаторами-управителями, становились рычагом эксплуатации первых вторыми. Зарубежные и некоторые советские исследователи применяют для этого перераспределения продукта по вертикали термин «редистрибуция»[99]. Подобная эксплуатация могла быть более или менее завуалированной — от традиционных отчислений на нужды общины или племени до приношений и даров непосредственно главарям, вождям и т. п. Но во всех случаях отчуждение прибавочного продукта у экономически самостоятельных, располагавших всеми средствами производства общинников их руководящей и главенствующей верхушкой, олицетворявшей в себе власть общины над землей и людьми, по сути дела было уже прафеодальной, или примитивно-феодальной, эксплуатацией. Отсюда начиналось развитие к собственно феодальным формам, связанное с присвоением вождями непосредственных прав на землю и сидящих на ней людей. Весь этот процесс сравнительно хорошо виден, например, на океанийском этнографическом материале, отражающем последовательные этапы вызревания прафеодальных отношений и феодализации. У меланезийцев главари, как правило, не получали никаких приношений, но, ведая богатствами общины, широко использовали их для собственного обогащения. У маори Новой Зеландии вожди получали от рядовых общинников посильные дары, их земельные наделы были больше наделов других общинников, однако они еще не посягали на общинные земли. На Фиджи вожди уже пытались претендовать на земельную собственность общин. На островах Тонга вся земля рассматривалась как собственность вождей, а простые общинники под угрозой смерти не должны были менять своих вождей-землевладельцев и несли в их пользу обязательные, хотя и не зафиксированные точно, повинности. На Таити процесс продвинулся еще дальше: подати были зафиксированы.
Еще один вид эксплуатации порождали грабительские войны. Чтобы избежать грабежей, слабые общины и племена нередко соглашались платить своим более сильным соседям, фактически их вождям, сначала единовременную контрибуцию, а затем и более или менее постоянную дань. Так возникло данничество — форма эксплуатации, состоящая в регулярном отчуждении прибавочного продукта победителями у побежденных, но в основном не утративших прежней экономической и социально-потестарной структуры коллективов. Данники располагали собственными, не принадлежавшими получателям дани средствами производства и эксплуатировались посредством внеэкономического принуждения, которое распространялось не на отдельные личности, а на весь коллектив. Как и грабительские войны или контрибуции, данничество было особым примитивным способом эксплуатации. В то же время по своей сути (производство прибавочного продукта в собственном хозяйстве работников, внеэкономическое принуждение) оно ближе всего к феодализму, в который по большей части и перерастало в своем дальнейшем развитии. Так обстояло дело, например, у раннесредневековых славян, кельтов, германцев, норманнов, арабов, японцев, у которых одним из источников феодализации было данничество. В других случаях данничество было одним из источников Складывания рабовладельческих отношений, однако в таких их своеобразных полурабовладельческих-полукрепостнических формах, которые лучше всего известны на примере спартанской илотии.
Многое в понимании начальных форм эксплуатации и механизмов их развития ждет еще дальнейших исследований. Это относится и к классификации самих этих форм и, прежде всего, к различению понятий внутренней и внешней эксплуатации (эндо- и экзоэксплуатации). Их не всегда легко дифференцировать, так как в процессе возникновения межобщинных структур границы собственно общин постепенно стирались. С этой точки зрения трудно определить даже место домашнего рабства: ведь хотя его основным источником был внешний захват, по характеру использования оно было эндоэксппуатацией. Все же с известной долей упрощения следует различать, прежде всего, внутреннюю и внешнюю эксплуатацию, а домашнее рабство отнести скорее к первой, чем ко второй из них. К внутренней эксплуатации помимо домашнего рабства относятся различные типы эксплуатации экономически неполноценных общинников и эксплуатация основной массы общинников организаторско-управленческой верхушкой общины, а к внешней эксплуатации — военный грабеж, контрибуции и данничество.
Еще сложнее вопрос о историческом соотношении этих форм, так как все они возникли очень рано. Этнография застала их не всегда в одних и тех же, но приблизительно в одинаковых по уровню своего социально-экономического развития обществах Меланезии, Тропической Африки, Южной и Северной Америки, стоявших на начальных ступенях разложения первобытнообщинного строя. Поэтому вопрос о историческом приоритете различных форм эксплуатации остается дискуссионным: одни исследователи считают начальной формой рабство (С.П. Толстов, Ю.И. Семенов), другие — эксплуатацию рядовых общинников (И.М. Дьяконов, В.Р. Кабо), некоторые — данничество (С.А. Токарев), хотя ни одна из этих точек зрения не подкреплена сколько-нибудь широким историко-этнографическим материалом. Решить этот вопрос с уверенностью пока еще невозможно. Однако обращает на себя внимание тот факт, что у племен с развитым присваивающим хозяйством постоянно встречаются домашнее рабство, эксплуатация экономически неполноценных общинников и внешняя эксплуатация, а у племен с производящим хозяйством наряду с этими формами — также и эксплуатация основной массы общинников организаторско-управленческой верхушкой общины. Первая группа форм вообще проще, так как не требовала общественной организации труда и упорядоченной сети перераспределения продукта по вертикали. Это косвенно указывает на сравнительно большую элементарность, а тем самым и легкость возникновения форм первой группы. Можно думать, что во многих случаях именно они подготовили почву для сложения более развитых форм второй группы, хотя пока нет достаточных оснований считать такой путь универсальным.
Но важнее всего другое. Различные формы эксплуатации обладали разными потенциальными возможностями. Примитивные данничество и кабальничество, какое бы широкое развитие они ни получали в распаде первобытного общества, не составляли исторически самостоятельных способов производства и в дальнейшем всегда превращались в побочные и второстепенные методы отчуждения прибавочного продукта. Напротив, зачатки рабовладения и феодализма в своем развитии перерастали в классические рабовладельческий и феодальный способы производства антагонистического классового общества. Не случайно их историческое значение было отмечено Энгельсом, рассмотревшим в «Анти-Дюринге» два сопутствующих друг другу основных процесса классообразования, из которых один связан с обособлением в господствующий класс лиц, занятых организаторско-управленческой деятельностью, а второй — с развитием рабовладельческих отношений[100].
С ростом социально-экономического неравенства и развитием форм эксплуатации в обществе началась поляризация групп, различавшихся по своему месту в системе производства и отношению к средствам производства, т. е. общественных классов. Появление классов было тем рубежом, который отделял первобытнообщинную формацию от рабовладельческой или феодальной, но их зарождение происходило еще в процессе распада первобытного общества, когда общество постепенно раскалывалось на рабовладельцев и рабов или феодалов и феодально зависимых крестьян. Параллельно этому классовая дифференциация постепенно получала общественное и идеологическое оформление, входила в традицию, институциализировалась. На исходе эпохи разложения первобытного общества свобода и рабство часто уже настолько противополагались друг другу, что в принципе несопоставимыми считались статусы не только свободного и раба, но и свободнорожденного и несвободнорожденного. Подобная же противоположность складывалась и в среде свободных. Богатая и влиятельная верхушка обособлялась в наследственную знать, претендовавшую на неизменное главенство, благородство происхождения, особое почетное положение, специфические знаки отличия и другие привилегии. Беднота, рядовые общинники противопоставлялись им как безродные, простолюдины, чернь. Возникали и более сложные системы, генетически связанные с соподчинением старших и младших линий родства, родов, племен, замкнутых профессиональных групп — каст, но в конечном итоге все они сводились к противоположности между богатой наследственной знатью и более или менее зависимой от нее беднотой.
Социальное расслоение порождало социальные противоречия. Богатства и привилегии знати нуждались в охране от посягательства со стороны бедняков и рабов. Традиционные родо-племенные органы, проникнутые духом первобытного народовластия, были для этого непригодны. Они должны были уступить место новым формам организации власти.
Первыми зачатками такой организации были тайные союзы. У многих племен тайные союзы превратились в своем развитии в союзы главным образом богатых людей, так как вступление в них обусловливалось крупными натуральными или денежными взносами, устройством пиров и т. п. За деньги приобретались и общественные ранги в союзе, а иногда, как, например, кое-где в Меланезии, — даже должность его главы. Зато тайные союзы вырывали своих членов из-под власти родовой общины, защищали их собственность и влиятельное положение, терроризировали всех недовольных. В ряде случаев, например, в странах Западной Африки, тайные союзы почти полностью узурпировали прерогативы родо-племенных органов и превратились в мощные межродовые и межплеменные организации, присвоившие себе функции охраны общественного порядка, отправления суда, решения вопросов войны и мира. Значение их здесь было настолько велико, что они сохранились даже в раннеклассовых обществах, составляя один из важнейших элементов уже возникшей политической организации.
Булава сарматского вождя.
Развитие грабительских войн, потребовавших сплочения племен для набегов и обороны, вновь усилило значение племенных органов власти, но в уже известной нам специфической форме военной демократии, а затем военной иерархии, содержащих в себе зародыш классовой диктатуры. В характере власти военного предводителя на первый план выступал не освященный традициями личный авторитет, а реальное могущество — богатство, господство над рабами, бедняками, зависимыми общинниками, сила военной дружины. Его дружина, в которую наряду с сородичами и соплеменниками могли входить лично преданные ему чужаки, даже избранные рабы, была частным объединением, спаянным не родо-племенными связями, а только общностью военно-грабительских интересов и верностью своему предводителю. Опираясь на нее, последний имел возможность преступать обычаи племени и навязывать ему свою волю. Родо-племенной верхушке постепенно приходилось уступать место ближайшим родичам и старшим дружинникам вождя, но, будучи заинтересована в надежной защите своей собственности, она не слишком решительно сопротивлялась новым тенденциям. Постепенно происходило глубокое превращение военной демократии как формы организации власти. По мере перехода верховной власти от собрания военачальников к верховному военному предводителю с его ближайшими родичами и приспешниками военная демократия перерастала в лишенное последних остатков первобытного народовластия военно-иерархическое правление.
Как говорилось, в некоторых обществах (например, на многих островах Полинезии) военная демократия и выраставшая из нее военная иерархия не получили заметного развития. Здесь старинная родо-племенная знать сохранила свое господствующее положение и сама сосредоточила в своих руках всю власть, постепенно отобрав ее у народа. Еще один путь институциализации власти был связан с выдвижением на первый план религиозных руководителей общины — жрецов или с освящением (сакрализацией) власти родо-племенных вождей, что нередко имело место, например, в Тропической Африке, а в какой-то степени и у многих других племен и народностей. Некоторые исследователи абсолютизируют этот путь, считая его главным и универсальным механизмом институциализации власти.
Спорным вопросом развития предполитической потестарной организации остается вопрос о соотношении ненаследственной и наследственной власти. В последние десятилетия этнографией хорошо изучены два типа главарей, за которыми закрепились названия «больших людей» и «вождей». Власть «больших людей» остается как бы неинституциализированной: она основана на их богатстве, щедрости, влиянии на сородичей и соседей и не передается по наследству, хотя понятно, что сын «большого человека» имеет больше, чем другие, возможностей самому стать «большим человеком». Власть вождей уже институциализирована, что, в частности, выражается в ее наследственной передаче, подчас независимо от личных качеств наследника. Часть ученых видит здесь два разных пути эволюции потестарной организации, но это едва ли верно, так как «большие люди» чаще встречаются в менее развитых, а вожди — в более развитых обществах. Все же подчас и в очень продвинутых предполитических обществах мы встречаемся с институтом не вождей, а «больших людей».
Таким образом, конкретные механизмы становления государственности могли быть различны, но при всех обстоятельствах процесс состоял в том, что органы власти все больше отрывались от родо-племенной организации и превращались в самостоятельные органы господства и угнетения, направленные против собственного народа.
С возникновением открытой классовой диктатуры завершилось становление государственного, или политического, устройства. Его важнейшим признаком было появление особой, не совпадающей непосредственно с населением, отделенной от него общественной, или публичной, власти, располагающей аппаратом принуждения. По-видимому, чаще всего это были коренным образом трансформированные органы военной иерархии. Военный предводитель крупного союза племен превращался в правителя — князя, короля, царя и т. п. Его приближенные становились советниками и наместниками. Дружина превращалась в войско, с помощью которого государство осуществляло свои основные функции: подавления сопротивления эксплуатируемых масс и ведения войн. Особым органом государственной власти становился суд с его неизбежным придатком — тюрьмами; судопроизводство велось как самим правителем, так и его помощниками и наместниками. Еще один рычаг государственной власти, предназначенной для идеологического воздействия на массы, составили органы подвергшегося классовой трансформации религиозного культа; к нему мы еще вернемся ниже.
Другим важнейшим признаком государственного устройства было разделение населения не по родо-племенному, а по территориальному принципу. Возникли округа, волости и т. д., не совпадавшие с прежними родо-племенными единицами, хотя еще иногда и сохранявшие их названия. Это было конечным результатом и оформлением давнего процесса перехода от кровнородственных связей к соседским. Вместе с тем введение территориального деления ослабляло остатки родоплеменной солидарности и влияния родо-племенной знати. Правда, на первых порах подразделение населения по территориальному признаку было еще неполным и непоследовательным: так, согласно раннесредневековым «варварским» узаконениям каждый человек судился по своему племенному праву. Известны общества, главным образом в Тропической Африке, где и после появления государства в основном сохранялось родо-племенное подразделение подданных. Но в целом политическое и территориальное устройства настолько взаимосвязаны, что большинство исследователей рассматривают территориальное деление как критерий возникновения государственности.
Эти критерии чаще всего позволяют отличить уже возникшие ранние государства от предгосударственных образований (в этнографии их нередко называют «вождествами»), хотя выявление четкой грани между ними по большей части непросто и требует особых углубленных исследований.
Возникновение государства было результатом непримиримости классовых противоречий и заключительным актом становления классового общества. «История показывает, — писал Ленин, — что государство как особый аппарат принуждения людей возникало только там и тогда, где и когда появлялось разделение общества на классы — значит, разделение на такие группы людей, из которых одни постоянно могут присваивать труд других, где один эксплуатирует другого»[101].
Возникновение государства было и тем рубежом, который отделял первобытную соседскую, или протокрестьянскую, от собственно соседской, или крестьянской, общины. Первая хотя и входила в племя или в союз племен, но еще в той или иной мере оставалась социальным организмом, т. е. относительно самостоятельной единицей социального развития. С возникновением государства таким социальным организмом стало само государство, а община превратилась в суборганизм, пользовавшийся самоуправлением под эгидой верховной политической власти. Первобытная соседская и соседская общины различались и экономически: для одной характерна групповая, для другой — частная собственность домохозяйства. Но перерастание одной формы собственности в другую внешне было менее заметно, чем превращение потестарной организации в политическую, и это повышает значение возникновения государства как критерия общественного развития.
В процессе становления государства происходило также расщепление первобытной мононорматики на право, т. е. совокупность норм, выражающих волю господствующего класса и обеспеченных принудительной силой государства, и нравственность, т. е. совокупность норм, обеспеченных только силой общественного мнения. Право, в том числе и становящееся право, в каждом обществе едино; мораль различна в разных общественных слоях или классах. В процессе разделения общества на классы господствующая верхушка отобрала наиболее выгодные для нее социальные нормы и, видоизменив их применительно к своим нуждам, обеспечила их силой государственного принуждения. Это были в первую очередь нормы, защищавшие собственность и привилегии знати. Так, если раньше в случае кражи большое значение придавалось тому, сородичем или чужаком совершен проступок, и сородича обычно лишь принуждали вернуть похищенное, то теперь всякое посягательство на собственность влекло за собой наказание, а посягательство на собственность знати каралось особенно жестоко. За него брали многократное возмещение, калечили, убивали, обращали в рабство. Тягчайшее в прошлом преступление-нарушение экзогамных запретов — перестало быть преступлением, зато нарушение сословно-кастовых брачных запретов теперь подчас влекло за собой суровое наказание. При нанесении побоев, увечье, убийстве первостепенное значение теперь приобрел вопрос не о родо-племенной, а о социальной принадлежности сторон.
Первоначальное право составилось главным образом из санкционированных государством мононорм, или обычаев, эпохи распада первобытного общества. Поэтому оно получило название обычного права. Иногда обычным правом называют и сами обычаи эпохи распада первобытного общества или еще шире — социальные нормы первобытного общества вообще, но это неточно, так как права в строгом смысле этого слова не могло быть там, где еще не было государства. В других случаях обычным правом называют уже санкционированное государством, но еще не записанное, не кодифицированное, так называемое неписанное право. Это также не совсем точно, потому что определяющим признаком является не форма существования, а классово обусловленный и государственно-принудительный характер права.
Бурные экономические и социальные процессы эпохи распада первобытнообщинного строя способствовали дальнейшему росту начатков положительных знаний. Развитие земледелия, в особенности ирригационного, требовавшего точного определения сроков полива, начала полевых работ и т. д., привело к упорядочению календаря, а, следовательно, и астрономических наблюдений. Если меланезийцы не пошли дальше различения звезд и планет, то полинезийцам уже были известны многие отдельные звезды и созвездия. Возможно, что на рубеже классового общества стали применяться простейшие астрономические приборы: по крайней мере, древние майя уже пользовались для фиксации точки наблюдения двумя перекрещенными палками. Первые календари обычно были лунными, т. е. были основаны на наблюдениях за изменением фаз Луны, воспоминание о чем сохранилось во многих современных языках (ср., например, русск. месяц — Луна и календарная единица, английск.
Подобным же образом обстояло дело с развитием других отраслей положительных знаний. Создание укреплений и постройка таких усовершенствованных сухопутных и водных транспортных средств, как повозка и парусный корабль, способствовали развитию не только математики, но и механики. С возникновением выплавки рудных металлов зародились металловедение и в какой-то степени химия. Сухопутные и морские походы, связанные с грабительскими войнами, послужили накоплению тех же астрономических наблюдений, а также географии и картографии. Полинезийцы во время своих длительных морских походов пользовались картами из палочек и камешков, изображавших острова, морские пути, направления течений и ветров. Война сыграла свою роль в развитии хирургии, теперь уже не только справлявшейся с ампутацией поврежденных конечностей или трепанацией черепа, но и подходившей к таким сложным операциям, как известные древним индийцам и майя пластические операции носа (ринопластика). Рост народонаселения и развитие скотоводства увеличили опасность заразных заболеваний, эпидемий и эпизоотий; борясь с ними, первобытная медицина местами, как, например, в Восточной Африке, эмпирически пришла к примитивным предохранительным прививкам ослабленной формы болезни.
Значительно медленнее развивались зачатки обществоведческих знаний. Здесь по-прежнему господствовали тесно связанные с религией мифологические представления о чудесной природе всех основных явлений хозяйственной, общественной и идеологической жизни. Вот как, например, звучит в передаче Геродота так называемая первая этногоническая легенда скифов, объясняющая их происхождение, занятия, этносоциальный состав и политическое устройство. «Скифы говорят, что их народ моложе всех других и произошел следующим образом: в их земле, бывшей безлюдной пустыней, родился первый человек, по имени Таргитай; родителями этого Таргитая они называют, по моему мнению неверно, Зевса и дочь реки Борисфена. Такого происхождения был, по их словам, Таргитай, а у него родились три сына: Липоксай, Арпоксай и младший Колаксай. При них упали-де с неба на скифскую землю золотые предметы: плуг, ярмо, секира и чаша. Старший из братьев, первым увидев эти предметы, подошел ближе, желая их взять, но при его приближении золото воспламенилось. По его удалении подошел второй, но с золотом повторилось то же самое. Таким образом, золото, воспламеняясь, не допускало их к себе, но с приближением третьего брата, самого младшего, горение прекратилось, и он отнес к себе золото. Старшие братья, поняв значение этого чуда, передали младшему все царство.
И вот от Липоксая-де произошли те скифы, которые носят название рода авхатов: от среднего брата Арпоксая — те, которые называются катиарами и трапиями, а от младшего царя — те, что называются паралатами; общее же название всех их сколоты, по имени одного царя; скифами назвали их эллины»[102].
В этой легенде есть элементы и историко-этнографической концепции (представление о местном происхождении и этническая характеристика скифов), и социально-политической доктрины (представление о божественном происхождении царской власти и главенства царских скифов — паралатов), но они еще почти не выделились из общего религиозно-мифологического миропонимания. Все же некоторые начатки обществоведческих знаний, по преимуществу те из них, которые имели практическое значение для идеологического оформления процессов классообразования, стали получать в эту пору заметное развитие. Такова в особенности представленная в той же скифской легенде генеалогистика — знание родословий, в котором нуждалась родоплеменная знать как в доказательстве чистоты и благородства своей крови. Развитая генеалогистика и особые знатоки родословий этнографически засвидетельствованы во многих разлагавшихся родовых обществах; своеобразный рекорд, по-видимому, принадлежит полинезийцам о. Раротонга, у которых обнаружена генеалогия, насчитывающая 92 поколения.
К этому же времени относится зарождение правовых знаний, также еще с трудом отделимых от религиозных представлений. Это хорошо видно на примере первобытного (да и раннеклассового) судопроизводства, в котором решающую роль часто играли не обстоятельства дела, а «знамения свыше». Чтобы получить такие знамения, тяжущимся предлагался поединок или «божий суд» (ордалии[103]) — испытания клятвой, освященной пищей, ядом, погружением в воду со связанными руками и т. п. Предполагалось, что виновный погибнет, а невиновный останется невредим. Иногда даже подобные способы установления истины имели свое рациональное зерно: страх перед карой свыше не давал виновному принести клятву, проглотить освященную пищу или сковывал и делал его менее ловким, чем невиновный. Однако важнее другое: наряду с поединком и ордалиями в практику входили (например, у племен Западной Африки) и вполне рациональные методы дознания — осмотр места преступления, ознакомление со свидетельскими показаниями и вещественными доказательствами.
Появились или получили развитие новые формы искусства. Постройка оборонительных сооружений и рассчитанных на тысячелетия усыпальниц-дольменов положила начало монументальной каменной архитектуре. Отделение ремесла от земледелия сопровождалось замечательным расцветом прикладного искусства. Для потребностей родоплеменной знати создавались ювелирные украшения, дорогое оружие, посуда, одежда. В связи с этим получили распространение торевтика[104], т. е. художественная чеканка, выбивка, тиснение металлических изделий, а также применение эмали, инкрустация драгоценными камнями, перламутром и т. д. Начальный этап художественной обработки металла отражен в искусно выкованных и гравированных тотемными знаками медных пластинах северо-западных индейцев, расцвет — в знаменитых скифских и сарматских изделиях, украшенных реалистическими или условными изображениями людей, животных, растений.
Изображение пантеры на скифской золотой бляхе из Келермесского кургана.
Из других специфических для этой эпохи видов искусства отметим пышно расцветающий в связи с развитием грабительских и оборонительных войн героический эпос. Древневавилонские сказания о Гильгамеше и эпический раздел Пятикнижия, Илиада и Одиссея, Эдда и ирландские саги, Рамаяна и бедуинские предания об Антаре, Калевала и нартские сказания — все эти и многие другие классические образцы эпоса, сложившись в основном в эпоху разложения общинно-родового строя, донесли до нас воспоминания о нескончаемых войнах, героических подвигах, дележе военной добычи.
— говорится в кабардинских нартских сказаниях. В устное народное творчество стали проникать классовые начала: поощряемые родо-племенной знатью певцы и сказители прославляли ее благородное происхождение, военные подвиги, заслуги, богатство.
В процессе распада первобытнообщинного строя возникали или получали развитие адекватные новым условиям жизни формы религии. Переход к патриархату сопровождался становлением культа мужских предков-покровителей, как семейных, так и родовых. В некоторых позднематриархальных обществах, в частности у микронезийцев и кхаси, развился аналогичный культ женских предков. С распространением земледелия и скотоводства утвердились характерные для соседской общины сельскохозяйственные культы плодородия с их эротическими обрядами и человеческими жертвоприношениями, символизирующими передачу земле половой потенции человека, и особенно широко распространившимися образами умирающих и воскресающих духов. Отсюда в какой-то мере ведут свое начало позднейшие образы древнеегипетского Осириса, вавилонского Думузи, финикийского Адониса, фракийско-греческого Диониса и, наконец, Христа. Усиление племенной организации и образование союзов племен утвердило культ племенных покровителей, в образах которых причудливо сплелись черты духов инициаций, культурных героев, олицетворенных явлений природы, духов-воителей и т. д. Особые, специфичные для данной эпохи формы религии составили культ устрашающих духов тайных союзов и культ племенных вождей. Этот последний у многих народов Океании, Африки, Южной Азии доходил до прямой сакрализации власти и особы вождя. В нем видели носителя благополучия племени, верили, что он может повелевать явлениями природы, обеспечить хороший урожай, удачный улов рыбы, военный успех. Вожди оставались объектом культа и после своей смерти: считалось, что они превращаются во влиятельных духов, помогающих своим соплеменникам и, прежде всего, своим потомкам и наследникам. Но еще бывало, что вождя, не оправдавшего ожиданий племени, развенчивали и смещали, а у некоторых народов Африки даже существовал обычай ритуального умерщвления одряхлевших и, следовательно, утративших свою священную силу вождей.
Человеческое жертвоприношение в древней Мексике.
Все эти виды религии соединились и переплелись между собой, образовав политеистическое[106] почитание одновременно семейно-родовых и племенных покровителей, аграрных и космических духов, страшных духов тайных союзов и окруженных священным ореолом вождей. Возникла иерархия объектов культа — от обычных духов до нескольких особо могущественных божеств. С развитием военной демократии и военной иерархии главенствующее положение чаще всего занимал культ племенного бога-воителя, черты которого обычно сливались с отдельными чертами других культов. Так, восточноафриканское племя масаи почитало как свое главное божество племенного бога-воителя Нгаи, имевшего в то же время и черты божества плодородия, дождя, неба; у другого восточноафриканского племени ваджага племенное божество Рува соединяло в себе черты бога войны, солнца, неба, плодородия, духа предка-родоначальника.
Одновременно с развитием религии выделялась особая группа служителей культа. Если некогда способность воздействовать на силы природы в принципе приписывалась всем или по крайней мере, многим членам рода и религиозные функции выполнялись старейшинами лишь как представителями рода, то теперь этой способностью наделялись определенные лица, считавшиеся обладателями сильных предков-покровителей, чудесных качеств, тайных знаний и т. д. Такие лица становились профессиональными служителями культа — жрецами. Обычно они в той или иной степени монополизировали не только религиозные функции, но и некоторые положительные знания, толкование обычаев племени, судопроизводство. В одних случаях их иерархию возглавлял вождь, являвшийся главным жрецом, в других жрецы создавали собственную верхушку, соперничавшую со светской властью. Однако во всех случаях жрецы, в соответствии с общими тенденциями эпохи использовавшие свое положение для обогащения, смыкались с общественной верхушкой и обращали религию в орудие устрашения рядовых общинников, бедноты, рабов. Религиозная практика этого времени до такой степени способствовала укреплению власти вождей, что в буржуазной науке даже возникла теория сакрального, т. е. идущего от священнослужителей, происхождения государства. В действительности, как мы видели, дело обстояло не так просто: возникновение теократии было лишь одним из путей становления государственной власти.
Так в распаде первобытнообщинного строя религия постепенно стала средством идеологического воздействия на эксплуатируемые массы, средством освящения классового неравенства и государственного принуждения.
В процессе разложения первобытнообщинного строя началось выделение профессионального умственного труда. В число таких профессионалов, прежде всего, вошли лица, занятые организаторско-управленческой деятельностью, главари и вожди общин и племен, которые в связи с усложнением хозяйственной и социальной жизни стали сначала частично, а затем и полностью освобождаться от непосредственного участия в производстве. Такую же возможность получили и другие представители правящей верхушки — военачальники и жрецы. Постепенно процесс разделения умственного и физического труда шел дальше, захватывая различные области культурной деятельности. Выдающиеся певцы, сказители, постановщики театрализованных мифологических представлений, знахари, знатоки обычаев, а до известной степени и мастера прикладного искусства получали возможность жить за счет преимущественно умственного труда. Их содержали как община в целом, так и в особенности правящая верхушка, начавшая использовать различные виды духовного творчества для укрепления своей власти над народом. Многие сказители, знатоки обычаев и другие профессионалы тяготели к вождям, становились их прихлебателями. Другие, напротив, оставались с народом и своим мастерством помогали ему в борьбе с развивавшейся эксплуатацией и произволом. Но каковы бы ни были ценностные ориентации этой древнейшей интеллигенции, сам факт выделения профессионального умственного труда, как и другие виды специализации, в огромной степени способствовал развитию и обогащению духовной культуры.
Судья-индеец. Племя черноногих. Северная Америка.
Возникновение письменности. Апогеем развития духовной культуры первобытного общества, а вместе с тем и одной из наиболее четких граней, отделявших его от классовых цивилизаций, было создание упорядоченной письменности. Как правило, это происходило путем постепенного превращения пиктографической «предписьменности», передававшей лишь общий смысл сообщения, в идеографическое, или логографическое[107], письмо, в котором строго фиксированные знаки обозначали отдельные слова или, как в наших ребусах, их знаменательные слоги. Таково древнейшее так называемое иероглифическое[108] письмо шумеров, египтян, эламитов, критян, китайцев, майя и других народов. Позднее из идеографического письма возникли более развитые слоговые и буквенно-звуковые (алфавитные) системы письменности, почти полностью лишившиеся картинного характера первоначальной письменности. Идеография удержалась лишь в Китае.
Древнейшая иероглифическая надпись майя. Лейденская таблица.
Возникновение упорядоченной письменности было связано с потребностями формировавшихся классовых обществ и государств, нуждавшихся в организации деловой и официальной переписки, записи религиозных ритуалов, норм поведения, деяний правителей. В отличие от общедоступной примитивной пиктографии идеография требовала длительного специального обучения и была недоступна широким массам. Более того, хранители идеографии (а очень часто, вероятно, и создатели) — жрецы на первых порах держали ее в строгой тайне и окружали мистическим ореолом. Во многих раннеклассовых обществах письменность была привилегией жрецов и знати. Однако и в их руках она отныне стала новым мощным средством накопления и передачи знаний, новым орудием развития культуры.
Древнейшие идеографические системы возникли в 4 тысячелетии до н. э. в Шумере и Египте. Они обнаруживают некоторое сходство между собой и с другими идеографическими системами Старого Света, в особенности с протоиндийской и крито-минойской. Поэтому многие зарубежные исследователи диффузионистского направления считают, что первоначально идеография возникла в одном месте, скорее всего в Шумере, и распространилась отсюда в другие очаги цивилизации. Однако сторонники теории конвергентного возникновения письменности объясняют это сходство идентичностью отраженных в идеограммах реальных объектов внешнего мира, например, людей, частей человеческого тела, животных. Следует думать, что по крайней мере, в нескольких культурных центрах древности — Шумере, Египте, Китае, Месоамерике — письменность появилась конвергентно на пороге возникновения здесь классов и государства. В других случаях вступавшие на этот порог народы заимствовали письменность у соседей. Бывало, впрочем, что народы (например, некоторые народы Тропической Африки) входили в классовое общество бесписьменными и развивали ее (или заимствовали у соседей) уже в условиях ранней государственности.
Основным типом этнической общности, свойственным классической первобытности, было племя. Как и другие исторические типы этносов, племя было осознанной общностью языка и культуры, сложившейся на определенной территории в процессе материального производства и воспроизводства самого человека. Но по сравнению с другими, позднейшими типами этнической общности племя отличалось двумя особенностями. Во-первых, оно не было расчленено на общественные классы и соответственно этому его культура еще была вполне однородной. Во-вторых, оно было или по крайней мере, считало себя кровнородственной общностью и соответственно этому его самосознание было самосознанием кровных родственников, потомков одного предка.
Разложение первобытнообщинного строя повело к стиранию племенной специфики этноса. С развитием внутриплеменного расслоения и вызреванием классового неравенства началось расщепление общенародной культуры, стали складываться различия в культуре социальной верхушки и широких слоев населения. Это было началом процесса, заключительную стадию которого В.И. Ленин образно назвал наличием двух культур в каждой национальной культуре. Одновременно вступили в действие многочисленные механизмы разрушения кровнородственной общности племен. В процессе перехода от родовой общины к соседской стали ослабевать и рваться связи между сородичами. С развитием грабительских войн, сопровождавшихся передвижением населения и завоеваниями, началось массовое смешение родов и племен. Этническому смешению способствовало также примитивное рабовладение с его широко практикующимся отпуском рабов на волю, браками между свободными и рабами, и использованием рабынь как наложниц. Племенная эндогамия переставала быть нормой, рядом с общеплеменными родословиями возникали отличные от них благородные генеалогии знати. Словом, социально однородные кровнородственные общности — племена сменялись новыми этническими образованиями, в которых, по характеристике Энгельса, «повсюду были перемешаны роды и племена, повсюду среди свободных граждан жили рабы, лица, находившиеся под покровительством, чужестранцы»[109].
Эти возникавшие в распаде первобытнообщинного строя новые образования обозначаются в этнографии различными терминами: группа или семья племен, межгрупповая или межплеменная общность. Наиболее удобен предложенный С.А. Арутюновым и Н.Н. Чебоксаровым термин «соплеменность». Соплеменность занимала промежуточное место между племенем и первым историческим типом этнической общности классовых обществ — народностью, была переходной формой от племени к народности. Поэтому ее специфика была противоречива. В соплеменностях уже имелось социальное, но еще не было классового расслоения; уже существовала культурная дифференциация, но еще отсутствовало противостояние двух классовых культур. Соплеменности еще по большей части состояли из родственных между собой, близких по происхождению, языку и культуре племен, но в них уже нередко включались также и чуждые по происхождению племена и роды, которые в целях консолидации объединения обычно привязывались к другим племенам вымышленными родословиями. Как и всякая этническая общность, соплеменность характеризовалась определенным единством языка, культуры и самосознания, однако это единство было теперь выражено слабее. Составлявшие соплеменность племена имели свои диалектные отличия, особенности материальной и духовной культуры, сохраняли остатки прежнего племенного самосознания.
Некоторая часть советских этнографов (Н.Н. Чебоксаров, В.Ф. Генинг и др.) считает, что соплеменности как совокупности родственных племен были характерны уже для классической первобытности, более того, именно они, а не племена являлись основным типом этнической общности в эпоху первобытнообщинного строя. Часть зарубежных исследователей (В. Нэррол, М. Фрид и др.) идет еще дальше. Они обращают внимание на иерархичность племенной организации и считают искусственным разграничение соподчиненных племенных структур по территориальному, языковому, культурному, брачно-регулирующему, потестарному и другим признакам в их совокупности или хотя бы даже только в их преобладающей части. Действительно, уже у аборигенов Австралии некоторым группам племен была свойственна известная языковая и культурная близость, возникшая отчасти вследствие их родства, отчасти вследствие тесных контактов. Но эта близость имела очень ограниченный характер (по свидетельству одного из крупнейших австраловедов А. Элькина, главным связующим звеном была общность мифологии) и еще далеко не привела к сложению единого надплеменного самосознания. Кроме того, даже такие зачатки межплеменной общности имелись не всюду. Часть зарубежных этнографов вообще усматривает в племени «вторичную» общность, обязанную своим происхождением главным образом сплочению аборигенов в борьбе с европейскими колонизаторами. Но это несомненное преувеличение, основанное на смешении собственно этнического (культурно-языкового) и потестарного (организационного) аспектов племени. Первый из них, как сказано было выше, зародился вместе с дуальной организацией; второй действительно определился сравнительно поздно, в эпоху позднеродовой общины, и вскоре стал теряться в соподчинении племенных структур. Тогда же начал меняться и этнический облик племени. Поэтому скорее правы те исследователи (Ю.В. Бромлей, В.И. Козлов, Л.П. Лашук и др.), которые связывают возникновение соплеменностей как особого типа этнической общности с охарактеризованными выше социально-этническими процессами и относят его только к эпохе разложения первобытнообщинного строя.
Соплеменности хорошо известны по античным и раннесредневековым историческим источникам. Ими были, например, ахеяне и доряне древнейшей Эллады или летописные восточнославянские «племена» полян, древлян, вятичей, кривичей, дреговичей и др. Процесс складывания соплеменностей прослеживается и на этнографическом материале, например, у одной из групп южноафриканских племен банту. В XVII–XVIII вв. они жили родо-племенным строем, уже перешедшим в стадию своего разложения. В начале XIX в. вождь одного из племен, Дингисвайо, чтобы дать отпор английской агрессии, стал «вооруженной рукой» объединять соседние племена. Ему, а затем его знаменитому полководцу Чаке и их преемникам, продолжавшим бороться с англичанами и бурами, удалось подчинить себе несколько племен и создать сильную военную организацию.
Чака — вождь зулу.
Подобное же сильное объединение создали в тех же целях другой вождь — Моселекатсе и его сын Лобенгула. В ходе межплеменной и внутриплеменной борьбы усиливалась социальная дифференциация, развивались отношения эксплуатации, происходило массовое перемещение и смешение отдельных групп. В то же время в ходе объединения завязывались экономические связи, шли процессы языковой и культурной интеграции. Весь этот процесс, значительно ускоренный необходимостью обороны от внешнего врага, уже к началу XX в. привел к образованию четко выраженной межплеменной общности, по наименованию родного племени Чаки получившей название амазулу, или зулу (зулусов).
Превращение соплеменностей в народности в основном совпадало с расколом общества на антагонистические классы и появлением государства. Это сопровождалось дальнейшей социально-культурной дифференциацией и замещением еще сохранявшихся кровнородственных связей территориальными. Большую роль в этом процессе играло само государство, почти всегда вводившее взамен племенного деления деление по территориальным округам и в той или иной степени регламентировавшее культурное развитие. В тех случаях, когда государственные границы охватывали несколько соплеменностей, последние превращались в областные общности («земли», «княжества», «графства» и т. д.), долго сохранявшие, но и постепенно изживавшие свои языковые, культурно-бытовые и иные особенности и свое особое самосознание. Соплеменности, разрезанные государственными границами, также постепенно утрачивали свое этническое единство. Но вообще конкретный механизм становления народности изучен пока плохо, как, впрочем, и сам этот тип этнической общности докапиталистических классовых формаций. Ведутся споры о критериях выделения народности вообще и рабовладельческой и феодальной народности в частности; нет единства мнений даже по таким кардинальным вопросам, как правомерность включения в состав античных народностей рабов, а в состав средневековых — феодальной аристократии.
Ко времени превращения языков племен и соплеменностей в языки народностей уже сложилось большинство языковых семей, т. е. семей языков со сходным грамматическим строем и основным словарным фондом, восходящим к общим корням. По вопросу о начале и путях сложения языковых семей существуют две основные точки зрения. С.П. Толстов, развивая гипотезу советского языковеда Д.В. Бубриха, выдвинул положение о так называемой первобытной языковой непрерывности. По его мнению, человечество первоначально говорило на многочисленных языках, на границах коллективов постепенно переходящих один в другой, но уже в конце позднего палеолита — начале мезолита начавших концентрироваться в более крупные группы — языковые семьи. Часть советских специалистов считает, что это косвенно подтверждается остатками языковой дробности и непрерывности у аборигенов Австралии, у населения внутренних областей Новой Гвинеи и у некоторых других сравнительно изолированных древних этно-лингвистических массивов. Иная точка зрения представлена так называемой ностратической[110] теорией, по которой многие языковые семьи восходят к одному общему мезолитическому корню (В.М. Иллич-Свитыч), Большинство же советских и зарубежных ученых придерживаются мнения, что образование языковых семей в основном приходилось на эпоху разложения первобытного общества и было связано с характерными для нее процессами массовых миграций, перемещения и смешения населения. Эти процессы приводили, с одной стороны, к дифференциации языка некоторых крупных племен (языка-основы, или праязыка) при их расселении, с другой стороны, к неполной ассимиляции племенных языков, в дальнейшем давшей начало новому разделению языка-основы. Впрочем, все эти взгляды не исключают друг друга. Образование языковых семей могло зародиться в период расширения первоначальной ойкумены и значительно ускориться в бурную эпоху разложения первобытного общества.
Так или иначе, к концу первобытной истории уже существовали крупнейшие языковые семьи. В Северной и Восточной Африке и в Передней Азии сложилась семито-хамитская семья, к которой относятся языки древних египтян, народов семитской (аккадийцы, вавилоняне, ассирийцы, финикияне, древние евреи, арабы и др.), кушитской (сомалийцы, галла) и берберской групп. К северу от нее образовалась кавказская языковая семья, к югу, в срединной Африке, — семья банту, затем распространившаяся во всей южной части Африканского материка.
В Южной Азии выделились языковые семьи дравидов, мунда и мон-кхмер, в Юго-Восточной Азии и Океании — австронезийская (малайско-полинезийская) семья. В Восточной Азии сложилась китайско-тибетская семья, подразделившаяся на таи-китайскую и тибето-бирманскую группы. Центральная Азия стала очагом распространения языков алтайской семьи, носители которых, тюркские, монгольские и тунгусо-маньчжурские народы, широко расселились по Азиатскому континенту. В Юго-Западной Сибири сформировались языки уральской (финно-угро-самодийской) семьи, распространившиеся затем на север и запад.
Наконец, где-то в пределах между Балтийским морем и Средней Азией возникла крупнейшая в мире индоевропейская языковая семья, к которой помимо ряда уже мертвых языков древних цивилизаций принадлежат современные славянские, балтийские, германские, кельтские, романские, иранские, индо-арийские, а также армянский, греческий и албанский языки.
Языки племен, заселивших окраины первобытной ойкумены и в меньшей степени затронутых процессами языковой ассимиляции и дифференциации (в особенности австралийцев, американских индейцев, ряда малых народов Сибири, многих племен Западной Африки), не образовали крупных семей, однако и они в большинстве случаев составили особые, пока еще недостаточно изученные группы.
Возможно, что именно эти языки, удержавшие некоторые архаические черты, в том числе черты лингвистической непрерывности, сложились раньше других.
Классовые общества начали складываться более 5 тыс. лет назад. В конце 4 тысячелетия возникли государства в долине Нила и в Месопотамии, в середине 3 тысячелетия — в бассейне Инда, во 2 тысячелетии — в бассейне Эгейского моря, в Малой Азии, Финикии, Южной Аравии, в бассейне Хуанхэ, в 1 тысячелетии до н. э. и 1 тысячелетии н. э. — на большей части территории Старого Света и в Центральной Америке.
С точки зрения периодизации всемирно-исторического процесса появление уже древнейших государств означало конец первобытной истории и начало истории классового общества. Ведь возникновение, например, Древнеегипетского государства было решающим фактором в истории не только самих египтян, но и их многочисленных соседей, так или иначе подвергавшихся влиянию египетской цивилизации. Но, конечно, первобытнообщинные отношения разложились еще далеко не полностью и не всюду. Во-первых, их остатки надолго сохранились в самих классовых обществах (главным образом институты эпохи разложения общинно-родового строя); во-вторых, и это еще важнее, они продолжали господствовать у племен, живших на постепенно сужавшейся периферии классовых обществ.
Понятно, что остатки первобытнообщинных отношений сильнее всего ощущались в раннеклассовых обществах. Это относится как к древнейшим раннерабовладельческим, так и в особенности к возникавшим позднее раннефеодальным государствам. Всем им свойственно сохранение соседской общины, которую многие исследователи считают в какой-то мере наследием первобытнообщинного строя, — земельной, или земельно-водной, у оседлых земледельцев, и так называемой аульной[111], или пастбищно-кочевой, у кочевников-скотоводов. Также характерны для них примитивные, полупатриархальные формы эксплуатации рабского или крестьянского труда. Специфика многих раннеклассовых обществ Азии, Африки и Америки, отличавшихся от классических античных обществ относительной устойчивостью общинной собственности и неразвитостью рабовладения, даже привела к возникновению споров об особом присущем им способе производства, обычно называемом азиатским. В феодальную эпоху оживленная «варварскими» завоеваниями соседская община в том или ином виде удерживалась на самых различных этапах развития, иногда, как, например, в России, доживая до эпохи капитализма. И в рабовладельческом, и в феодальном обществе наряду с малой длительно сохранялась большая семья: классический образец ее существования в классовой среде представляет древнеримская
В некоторых раннеклассовых обществах, в силу относительной изоляции или других причин развивавшихся замедленными темпами, остатки первобытнообщинных отношений в их поздней патриархальной форме сохранялись особенно долго. Таковы, например, нуристанцы (кафиры) Афганистана и некоторые народы Южного Китая, до недавнего времени жившие патриархально-рабовладельческим строем. У большинства горских народов (например, народов Северного Кавказа, припамирских таджиков, ягнобцев, курдов и др.) длительно сохранялись патриархально-феодальные отношения, что позволяет некоторым авторам говорить о специфической разновидности «горского» феодализма. Так же обстояло дело у степных кочевников-скотоводов, входящих в состав феодальных государств. Кочевники-скотоводы рано развивали у себя примитивные, патриархальные формы феодальной эксплуатации, но в силу ограниченных технических возможностей кочевого хозяйства удерживали их значительно дольше, чем оседлые земледельцы; в связи с этим иногда даже говорят о «кочевой» разновидности феодализма. В условиях патриархально-феодального строя у горцев и в особенности у кочевых скотоводов стойко удерживались родо-племенное деление, остатки патриархально-родовых традиций, племенной и военно-демократической или военно-иерархической организации власти.
Такое широкое сохранение остатков первобытнообщинных отношений у разных народов, й различных обществах, в разные времена, конечно, не было простым пережитком. Остатки доклассовых отношений и институтов в классовых формациях частью составляли один из укладов этих формаций (мелконатуральное или мелкотоварное хозяйство свободных крестьян-земледельцев), частью же служили оболочкой, прикрывавшей угнетение и насилие. Большая семья, патронимия, соседская община, традиции родовой и соседской взаимопомощи — все это претерпело глубокую классовую трансформацию и использовалось господствующими классами для обеспечения взаимоответственности общинников, частичного вуалирования их эксплуатации и т. п. Так, распространенный в кочевом скотоводческом хозяйстве вид эксплуатации — наделение бедноты скотом на условиях издольщины, как уже говорилось, внешне часто напоминал родовую или соседскую взаимопомощь.
В классовом обществе, преимущественно в тех же раннеклассовых образованиях, в кочевнической и горской среде, удерживались и другие подвергшиеся соответствующему превращению остатки первобытности. Таковы обычаи кровомщения или материального возмещения (композиций[112]) за кровь, увечье или обиду, гостеприимства, усыновления патронимией или родом, побратимства, аталычества. Очень многочисленны были остатки патриархальных, а отчасти и более ранних брачно-семейных традиций — покупной брак, умыкание, многоженство, левират, сорорат, кросскузенный и ортокузенный брак, избегание и др. Наконец, сохранялись и многие первобытные культы, частью самостоятельно (как, например, культ семейно-родовых предков), частью включившись в позднейшие более развитые формы религии.
По крайней мере до второй половины 1 тысячелетия н. э., на которую падает становление большинства феодальных государств, первобытная периферия по своим размерам значительно превосходила очаги древних цивилизаций. Однако и после этого она оставалась очень широкой. В Старом Свете к ней принадлежали вся Арктика, Субарктика и почти вся зона тропических лесов, не говоря уже об отдельных труднодоступных горных и пустынных районах. Новый Свет, за исключением сравнительно небольшой области древних цивилизаций Центральной Америки и Андского нагорья, входил в нее целиком. В Новейшем Свете древних цивилизаций, по-видимому, вообще не было, хотя загадочная письменность о. Пасхи и оставляет место такому допущению. Самое развитое общество Океании (полинезийцы о. Таити) даже ко времени европейской колонизации не продвинулось далее стадии возникновения ранней государственности.
Причиной такого широкого и длительного сохранения первобытнообщинного строя частью человечества после перехода другой части к классовому строю, иначе говоря, причиной отсталости многих народов мира был, прежде всего, затяжной процесс освоения окраин ойкумены. Племена, оставшиеся обитать на исторической прародине человечества в Старом Свете, и племена, заселившие Америку, Австралию, Океанию, оказались в неравном положении: в то время как первые развивались относительно нормальными темпами, вторым пришлось потратить многие века и на само расселение, и на приспособление к новой природной среде. В худшем положении оказались также те племена Старого Света, которые были оттеснены в неблагоприятные географические условия: в тропические джунгли, в пустыни и полупустыни, в горы, в Арктику и Субарктику, в области, не пригодные для земледелия, лишенные подходящих для одомашнения видов животных, не имеющие легкодоступных рудных богатств. В дальнейшем на культурном развитии племен, населявших окраинные, обособленные и труднодоступные части ойкумены, сильнейшим образом отразились условия изоляции, отсутствие или недостаточность контактов с более развитыми племенами.
Однако возникновение и постепенное расширение ареала классовых обществ повело к постепенному ослаблению этой изоляции. Уже древние, а затем средневековые государства так или иначе взаимодействовали со многими первобытными племенами. Они оказывали непосредственное социально-экономическое и культурное влияние на своих ближайших соседей, которые, в свою очередь, как-то передавали его другим племенам. Г. Чайлд хорошо показал, как племена бассейна Эгейского моря, будучи втянуты в сферу влияния древнейших ближневосточных цивилизаций в качестве поставщиков сырья для бронзолитейного производства, затем сами развили металлургию бронзы и, в свою очередь, сделали поставщиками сырья племена Центральной Европы. Археологические находки предметов материальной культуры, сравнительное изучение изобразительного и устного народного творчества, религиозных культов и т. д. показывают, что подобного рода связи подчас устанавливались на огромных пространствах, Достаточно сказать, что у племен северных окраин Евразии обнаружены отдельные следы влияния древних и средневековых цивилизаций Юга. Так, на скалах Южной Швеции и Карелии, побережья Белого моря и многих сибирских рек вплоть до Амура и Уссури есть изображения, прототипом которых могла быть только так называемая солнечная ладья, иллюстрирующая древнеегипетские представления о причинах смены дня и ночи.
Сопоставление изображений солнечной ладьи.
Для государств древности первобытная периферия была одним из важнейших источников приобретения рабов; и рабовладельческие, и феодальные государства, как правило, ставили своих первобытных соседей в отношения даннической зависимости. С другой стороны, племена, уже перешедшие к военной демократии и военной иерархии, нередко нападали на соседние государства и своими завоеваниями ускоряли переход одряхлевших рабовладельческих обществ к феодализму («варварские» германские, славянские, арабские и другие завоевания). Таким образом, в широком историческом плане многие доклассовые общества как-то включались в систему рабовладельческих и феодальных отношений, находили своеобразное, но вполне определенное место в развитии классовых формаций.
Взаимодействие доклассовых и классовых обществ в огромной степени возросло после великих географических открытий, в результате позднефеодальной и капиталистической колониальной экспансии европейских держав. Составляя значительную часть колониального мира, первобытная периферия сыграла заметную роль в первоначальном накоплении капитала и в последующем развитии капиталистического способа производства. Но для нее самой это имело поистине катастрофические последствия.
Не поддающаяся сколько-нибудь точному исчислению, но несомненно очень значительная часть доклассовых обществ была стерта с лица земли. Были полностью истреблены тасманийцы, почти полностью погибли прибрежные племена Австралии, бушмены, огнеземельцы, племена Вест-Индии и Центральной Аргентины, исчезло более 30 племен Юго-Восточной Бразилии и приблизительно две трети индейского населения США. В Африке, с XV в. превратившейся, по выражению Маркса, в «заповедное поле охоты» на рабов для американских колоний, в результате одних только последствий работорговли погибло, как считают некоторые исследователи, около 100 млн. человек. Другая часть населения, жившего первобытнообщинным строем, сделалась объектом рабовладельческой, феодальной и капиталистической эксплуатации. Условия, в которых протекали эти процессы, были различны: туземцев вывозили на плантации, сгоняли с земли или оттесняли на неудобные земли, загоняли в резервации (США), резерваты (Австралия), «бантустаны» (ЮАР) и т. д. Но в конченом итоге это повсюду приводило к тому, что они включались в структуру классового общества, как правило, образуя в нем обособленные и грубо дискриминируемые группы крестьянства или сельского пролетариата.
Избиение индейцев. Гравюра XVI в.
Во многом сходны судьбы племен, смешавшихся с пришлым европейским населением, как это было, например, в странах Латинской Америки или на Гавайских островах. В большей степени сохранила первобытнообщинные порядки та часть населения, которая осталась на своих землях и эксплуатировалась колонизаторами путем неэквивалентного обмена, установления даннических отношений, налогообложения и т. п. Наконец, некоторым племенам удалось бежать от колонизаторов, изолироваться в особенно труднодоступных районах тропических джунглей, пустынь и гор и в основном сохранить свою самобытность. Небольшое число таких племен еще и теперь обитает в бассейне Амазонки в Бразилии, во внутренних областях Новой Гвинеи и даже в Австралии.
Работа индейцев на рудниках. Гравюра XVI в.
Объективно законы развития капитализма разрушали доклассовые общества. Но в целом колониальный гнет, истощавший отсталые народы, стал еще одной и очень важной причиной сохранения первобытной отсталости, а, следовательно, отношений и форм, свойственных первобытнообщинному строю.
Более того, колонизаторы часто старались удержать и законсервировать такие племенные институты, как племенная организация и власть вождей, чтобы опираться на них в своей административной деятельности. Эта система так называемого непрямого, или косвенного, управления широко применялась во многих британских, нидерландских и других колониальных владениях.
Новый этап в развитии народов, стоящих на различных ступенях разложения общинно-родового строя, открыла Великая Октябрьская социалистическая революция, положившая начало эпохе социалистических и национально-освободительных революций. Еще на II конгрессе Коммунистического Интернационала В.И. Ленин призвал «установить и теоретически обосновать то положение, что с помощью пролетариата передовых стран отсталые страны могут перейти к советскому строю и через определенные ступени развития — к коммунизму, минуя капиталистическую стадию развития»[113]. В ходе социалистического строительства в СССР было доказано, что при благоприятных условиях к социализму могут перейти даже народы, не достигшие ступени классового общества. Многие народы Крайнего Севера и Дальнего Востока СССР, представлявшие в прошлом патриархальный уклад сперва в феодальной, а затем в капиталистической царской России, с помощью передовых народов страны сумели осуществить социалистическую перестройку своего хозяйства, культуры и быта. Тем более осуществимым оказалось это для многих народов Южной Сибири, Северного Кавказа, Средней Азии, живших в большинстве своем патриархально-феодальным строем. Переход отсталых в прошлом народов СССР к социализму был осуществлен на строго научной основе: советские этнографы и историки провели большую работу по изучению архаических традиций у этих народов и помогли отделить положительное достояние от того, что мешало их продвижению вперед.
В наши дни национально-освободительное движение в странах Африки, Азии, Латинской Америки, Океании привело к распаду колониальной системы империализма. Значительную часть населения молодых суверенных государств составляют отставшие в своем развитии племена и народности, в экономике которых преобладают патриархальные или патриархально-феодальные черты. В большинстве новоразвивающихся стран сохранились мелконатуральный и мелкотоварный социально-экономические уклады, большесемейные и соседско-общинные отношения, остатки родовых и племенных связей. Одни из молодых государств становятся на капиталистический, другие — на некапиталистический путь развития. Однако всем им в ходе государственного, экономического и культурного строительства приходится сталкиваться с многочисленными явлениями, характерными для первобытнообщинного строя, и оценивать их роль. Особенно актуальна эта задача для государств Тропической Африки, во внутренней жизни которых заметную роль играют родо-племенная солидарность и племенная рознь, влияние вождей и деятельность мужских союзов, всевластие родо-племенной идеологии и другие родо-племенные институты и традиции, получившие название трибализма[114]. В последние годы в большинстве государств Тропической Африки, и особенно в тех из них, которые стремятся быстрее преодолеть свою отсталость на некапиталистическом пути развития, все определеннее вырабатывается отрицательное отношение к трибализму, плохо сочетающемуся, например, с принадлежностью к политическим партиям или профессиональным союзам. В то же время многие ученые и государственные деятели Африки считают, что некоторые общинные порядки, как, например, традиции взаимопомощи, могут сыграть положительную роль в кооперировании сельского хозяйства или промыслов.
Перед человечеством еще стоит задача уничтожения последних остатков колониализма и действенной помощи многим отставшим в своем развитии, живущим доклассовым и раннеклассовым строем народам.
Возникновение человеческого общества. Палеолит Африки. Л., 1977.
Ископаемые гоминиды и происхождение человека. — ТИЭ. М., 1966, т. 92.
Исследования по общей этнографии. Сб. М., 1979.
Ленинские идеи в изучении истории первобытного общества, рабовладения и феодализма. Сб. М., 1970.
Охотники, собиратели, рыболовы. Сб. Л., 1972.
Первобытная периферия классовых обществ до начала Великих географических открытий. Проблемы исторических контактов. М., 1978.
Первобытное общество. Основные проблемы развития. Сб. М., 1975.
Первобытное искусство. Сб. Новосибирск, 1971.
Проблемы истории докапиталистических обществ. Сб. М., 1968, кн. 1.
Проблемы истории первобытного общества. Сб. — ТИЭ. М., 1960, т. IV.
Проблемы этнографии и антропологии в свете научного наследия Ф. Энгельса. Сб. М., 1972.
Происхождение человека и древнейшее расселение человечества. Сб. — ТИЭ. М., 1951, т. XVI.
Ранние земледельцы. Этнографические очерки. Сб. Л., 1980.
Ранние формы искусства. Сб. М., 1972.
Родовое общество. Этнографические материалы и исследования. Сб. — ТИЭ. М., 1955, т. XXV.
Становление классов и государства. Сб. М., 1976.
Этнография как источник реконструкции истории первобытного общества. Сб. М., 1979.
Этнос в доклассовом и раннеклассовом обществе. Сб. М., 1982.
См.:
От греч.
См.:
См.:
См.:
От франц.
От англ.
От лат.
От греч.
От греч.
От греч.
От лат.
См.:
От лат.
От греч.
От греч.
От греч.
От греч.
О значении этого труда Энгельса см. гл. 2, § 1.
Обзор их см. там же.
От греч.
От греч.
От греч. heteira — подруга; у греков так назывались женщины, ведущие свободный образ жизни.
От греч.
Там же, с. 169.
От лат.
От лат.
Многие из названных в этом разделе этнографов продолжали жить и работать в советское время. Мы упоминаем их в данном месте, так как все они в той или иной степени примыкали к эволюционистской школе.
От лат.
От лат.
От лат.
От лат.
От греч.
См.:
От греч.
От греч.
Мы не можем еще точно установить абсолютную хронологию для этих отдаленных эпох, но, по вычислениям одного из крупнейших специалистов в области геохронологии, английского ученого Ф. Цейнера, шелльская эпоха началась 550 000 лет назад, а ашельская относится к периоду от 430 000 до 150 000 лет назад. По вычислениям других специалистов, шелльская и ашельская эпохи датируются временем от 400 000 до 100 000 лет назад. В настоящее время наблюдается, правда, тенденция к удревлению этих дат.
Ученые колеблются в определении хронологии мустьерской культуры: начало ее датируют 100-80 тыс. лет назад, конец (в Европе), по радиоуглеродным данным, — 55–53 тыс. лет назад.
От лат.
От греч.
От лат.
От лат.
От лат.
От греч.
В последнее время на основании радиоуглеродного метода предложены более поздние даты: 15-8 тыс. лет до н. э.
Эпоха мезолита иногда также называется эпипалеолитом (греч.
От лат.
От греч.
От греч.
Избеганием, или ограничительными отношениями, в этнографии называются традиционные запреты общения между родственниками по крови или по браку. Таковы, например, обычаи, запрещающие разговаривать между собой, показываться друг другу на глаза, находиться в одном помещении, совместно принимать пищу и т. п.
От греч.
От греч.
От лат.
От лат.
Неудачно введенный Бахофеном термин «гетеризм» утвердился для обозначения различных пережитков промискуитета и группового брака.
От лат.
От лат.
Термин «потестарный» (от лат.
От греч.
От лат.
От алгонкинск. слова «от-отем» — его род.
От лат.
От португ.
От греч.
От лат.
От лат.
От старорусского «орать» — пахать.
От греч.
От греч.
От греч.
От лат.
От лат.
От тюркск.
От лат.
От франц.
От франц.
От греч.
От греч.
От лат.
См.:
От позднелат.
От греч.
Хаса (кабардинск.) — совет, собрание мужчин-воинов.
От греч.
От греч.
От греч.
От лат.
Аульная община (от тюркск. «аул» — селение, кочевье) — термин, установившийся в советской науке для обозначения соседской общины у кочевников-скотоводов.
От лат.
От лат.