Йэн М. Бэнкс

Водородная Соната

The Hydrogen Sonata

В дни умирания гзилтской цивилизации, перед ее давно подготовленным восхождением к чему-то лучшему и празднованием этого знаменательного, радостного события, один из ее последних оставшихся кораблей столкнулся с инопланетным посланником, единственной задачей которого было доставить очень специфический груз на означенное торжество.

Два корабля встретились в тени взрывной волны планетарного фрагмента под названием Аблэйт — узкой искривленной скальной глыбы длиной три тысячи километров, по форме напоминающей дыру в торнадо. Глыба являла собой все, что осталось от планеты, преднамеренно уничтоженной двумя тысячелетиями ранее, незадолго до того, как она должна была быть аннигилирована естественным путем сверхновой, в пространстве которой она в итоге осталась, подобно наконечнику стрелы, все время погружающемуся вниз, во вздымающийся бурлящий зной и искры чудовищного огня.

Аблэйт сам по себе не был естественным образованием — грубо вытесанный, словно срез круглого пирога. Его вершина и первые несколько сотен километров первоначально состояли из металлического материала, который образовал самый центр ныне несуществующей маленькой планеты, в то время как его более широкий конец — неровный круг диаметром в пару сотен километров — выглядел как плавно изогнутый купол и был частью скалистой поверхности. Удерживаемый — нацеленный — на фронт взрыва сверхновой гиперпространственными двигателями, весь этот первоначальный пик и большая часть следующих нескольких сотен километров слоистых металлических руд истерлись за последние девятнадцать столетий, вскипели и испарились в небытие — во все еще расширяющиеся огни туманности взорвавшейся звезды.

Разноцветное небо вокруг Аблэйта, заполненное огромными светящимися сполохами звездных обломков, а также газами и пылью, образовавшимися в результате его медленного истирания, было одним из самых впечатляющих зрелищ в галактике, и именно поэтому Аблэйт имел особое значение для людей, называвших себя гзилтами. Гзилты спасли эту часть мира от уничтожения сверхновой, и они же закрепили внутри нее звездные двигатели и полевые проекторы, поддерживающие ее относительно стабильной в центре шероховатого круга, некогда бывшего пыльной поверхностью обитаемой планеты.

Инопланетный корабль выглядел как нестабильный нечеткий пузырь из темных сфер, размером едва ли сто метров по главной оси. Сверху он освещался спектром цветов, исходящим от облаков сверхновой, а снизу нежно-голубым свечением единственной очевидной неестественной черты этого фрагмента мира: чеканной, куполообразной чаши нескольких километров в поперечнике, лежащей на изломанной незатененной поверхности, словно совершенный идеальный кратер. Чаша была оазисом тепла, влаги и атмосферы на холодной, сухой, безвоздушной твердыне. В своих прозрачных слоях она несла в себе парки, озера, здания с тщательно продуманными пропорциями и пышные, но ухоженные участки растительности, предпочитаемые многими типами гуманоидов.

Корабль гзилтов затмевал пришельца, похожий на тысячу темных палашей, собранных в кулаке божества, взмахнувших ими в небе. Он пересек границу светящейся, диффузирующей пыли и циркулирующих газов на периферии круглой внешней поверхности Аблэйта, позволяя своим собственным полям создать серию кратких, разрывающих пространство, вздыбленных складок внутри завесы света — затем медленно двинулся к источающей сияние чаше и скоплению темных пузырей, бывших инопланетным кораблем, пока его шипастая масса не нависла над пришельцем подобно грозному року, закрывая большую часть облаков сверхновой и отбрасывая щетинистую тень на корабль и купол внизу.

Корабль-пришелец ждал какого-то знака от большого из вежливости, но ничего не последовало. Тогда он решил сделать первый ход сам:

— Привет. Я Церемониальный Представитель остаточных зихдренов — Зихдрен-Ремнантеров, несущий Корабль Сублимации — Экзальтация Скупости III. Вы, я так понимаю, Гзилт ИР-ФВС 8*Чуркун. Для меня большая честь быть приглашенным сюда и познакомиться с вами.

— Это интересно, — пришел ответ. — Церемониальный представитель Зихдрен-Ремнантеров, несущий корабль?

— Да, это действительно я… В некотором роде… очевидно.

— Насколько очевидно?

— В полной мере, надеюсь. Причем, если можно так сказать, как во внешней форме, так и в неэкранированной эмиссионной подписи.

— Интересно.

— Да… Могу я сделать наблюдение?

— Можете. Мы ждем этого.

— Вы кажетесь — как бы это сказать… — несколько менее приветливым и вежливым — особенно официально менее приветливым, чем я, признаюсь, ожидал и, видимо, должен был ожидать. Я ошибаюсь или для этого имеется какая-то конкретная причина? Помимо прочего, я не могу не отметить, что кратерный комплекс здесь, в Аблэйте, который, как мне мнилось, будет, по крайней мере, укомплектован персоналом, если не полностью, и должен выглядеть как нечто церемониальное и обитаемое, в действительности же таковым не выглядит. Он кажется совершенно пустым, свободным как от биологических, так и от небиологических форм. Есть несколько ИИ-субстратов, но не более того… Очевидно, вы понимаете, что сейчас странные времена, даже беспрецедентные времена для Гзилта, времена смуты, и, можно было бы предположить и ожидать, тихой, но целенаправленной подготовки. Поэтому в данных обстоятельствах, не исключено, уместно обойтись без некоторой степени формальности. Тем не менее.

— Как вы говорите, странные времена? Времена, которые приносят незваных гостей и нежелательное внимание в виде тех, кто пытается воспользоваться нашей малочисленностью и рассеянным состоянием.

— …Мы, возможно, столкнулись с некоторой степенью отключения сигнала или, по крайней мере, нарушением протокола передачи сигналов, хотя это представляется маловероятным… Однако, что касается того, что вы говорите о нежелательном внимании со стороны других, это, к сожалению, ожидаемо. Подготовка к Сублимации, как правило, приводит к таким — к счастью, относительно незначительным — последствиям и те, чью память я имею честь представлять, будут первыми, кто с этим согласится.

— Не было ни отключения сигнала, ни нарушения протокола.

Но я прервал тебя.

— Ах. Тогда я не ошибся. Могу я просто проверить: я обращаюсь к капитану виртуального экипажа 8*Чуркуна?

— Несомненно.

— Ах. Что ж, тогда, капитан, мы, кажется, начали с позиций, связанных с искажёнными предпосылками. Что прискорбно. Тем не менее, я надеюсь, вы оцените мое беспокойство — можно даже охарактеризовать его как разочарование — по поводу того, что мы, похоже, начали наше сотрудничество здесь с такого неудачного захода. Пожалуйста, скажите мне, что я могу сделать, чтобы помочь нам вернуться к более приятной тональности?

— Подготовка к нашей сублимации подогрела интерес разного рода паразитов, желающих нажиться на нашем отказе от Реального, присвоив себе то, что мы можем оставить после себя. Они повсюду.

— Я понимаю. Я, конечно, знаю, о ком вы говорите. Так было и с теми, чью память я имею честь представлять: ваших польщенных наставников и проводников цивилизации Зихдренов.

— Тех, кого вы, как утверждаете, представляете.

— Действительно представляю. Но вряд ли это предмет для спора. Мое происхождение и…

— Это военный корабль.

— Еще одно прерывание. Я понимаю.

— Военный корабль.

— Патентно. Должен сказать, что я не сомневался относительно вашего класса и боевого статуса. Восьмизвездный современный корабль гзилтов с неограниченным радиусом действия и полным спектром вооружения нам хорошо знаком.

— Многое изменилось, формальности упразднены, протоколы ослаблены. Этому судну четыре тысячи шестьсот лет, и оно еще ни разу не выстрелило в гневе. Теперь, когда большая часть нашего вида уже ушла, прокладывая путь в Сублимации, мы обнаруживаем, что защищаем разрозненные элементы нашего будущего наследия от тех, кто стремится воспользоваться плодами нашего гения и труда, чтобы обманывать других и использовать их на пути к высшей точке, точке, которую мы достигли вполне честно и без какого-либо оппортунисткого воровства.

— Не думаю, что это делает вам честь. Худшее во благо. Хм… Чрезмерная осторожность. Вы принимаете меня за такое судно? Подозреваете, что я представляю означенные вами примитивные агрессивные силы? Конечно, нет! Я корабль Зихдрен-Ремнантеров, Церемониальный Представитель, несущий Корабль Сублимации — Экзальтация Скупости III. Это должно быть очевидно. Мне нечего скрывать, я прозрачен, почти полностью незащищен — осмотрите меня, как вам угодно. Но, мой дорогой коллега, если вы хотите помочь противостоять тем, кто жаждет украсть любую часть вашего наследия, вам нужно только попросить! Я, скорее, являюсь связующим звеном с теми, кто желает вам добра, а…

— Частью обмана, который используют такие личины, является выдача себя за корабли и существа высших. И я полагаю, что вы делаете это в данный момент. Мы просканировали вас и определили, что вы несете что-то, что полностью скрыто от посторонних глаз.

— Что? Мой дорогой капитан, но вы не можете просто причислить меня к подобному обману! Это абсурд! А что касается единственного полностью защищенного субстрата внутри меня, то это мой груз, мое дополнение именно к одному Церемониальному Гостю, нашему единственному гуманоидному выражению уважения, ожидаемому и приглашенному народом Гзилт специально для празднования их предстоящей Сублимации! Конечно, эта сущность несет послание от Зихдрен-Ремнантеров к Гзилту, о котором я лично не знаю! Ничего странного, беспрецедентного или тревожного в подобном быть не может, не так ли? Гзилты были участниками соответствующих дипломатических и посольских протоколов на протяжении тысячелетий, и ни разу не пожаловались. Крошечный кусочек Реального прощается с вами и в то же время представляет тех, кто с радостью примет вас в Возвышенном!

— Здесь кроется обман, что-то странное. Мы можем видеть это, даже если вы сами не можете.

— О чем вы говорите? Мне жаль и с меня достаточно. Ваше поведение выходит за рамки даже самого осторожного и бдительного боевого корабля и рискует скатиться в откровенную паранойю. Я ухожу, вам придется извинить меня. Прощание.

— Высвободить полностью информацию, содержащуюся в экранированной подложке.

— …Вы установили вокруг меня сигнальную изоляцию? Вы хоть представляете себе последствия?

— Высвободить полностью информацию, содержащуюся в экранированной подложке.

— Я не могу. Помимо всего прочего, есть дипломатические тонкости…

— Высвободить полностью информацию, содержащуюся в экранированной подложке.

— Я вас услышал! Но я не могу и не буду. Как вы смеете! Мы ваши друзья. Нейтралы были бы потрясены и оскорблены таким обращением! Те, кто давно считают себя вашими друзьями и союзниками…

— Полностью раскрыть информацию…

— Я отказываюсь делать то, что вы просите. Немедленно снимите с меня сигнальную изоляцию. И если вы попытаетесь заблокировать или помешать мне уйти…

— …содержащуюся в экранированной подложке. Высвободить полностью информацию, содержащуюся внутри экранированной подложки.

— Это возмутительно! Вы… Вы с ума сошли? Вы должны знать, с кем вы имеете дело, чтобы устраивать здесь распрю! Я представляю Зихдрен, сумасшедший! Полностью принятых и признанных наследников Возвышенных Зихдренов, расы, которую многие из ваших сородичей признают не менее чем богами — тех, кого сама Книга Истины называет вашими духовными предками! Должен предупредить вас, что хотя я, по сути, и безоружен, тем не менее, у меня есть средства, которые…

— Высвободить полностью информацию, содержащуюся в экранированной подложке.

— Хватит. До свидания.

— Высвободить полностью информацию, содержащуюся в защищенной подложке.

— … Немедленно снимите с меня сигнальную изоляцию! И перестаньте глушить поля моего двигателя! Я собираюсь начать маневр отрыва на полной мощности с высоким ускорением, независимо от вашего текущего вмешательства, и любой ущерб, полученный либо мной, либо вами, будет вашей ответственностью, а не моей! Зихдрен Ремнантеры и сами Зихдрены узнают об этом акте варварства, не делайте себе хуже!

— Высвободить полностью информацию, содержащуюся в экранированной подложке.

— … То, что компоненты моего двигателя до сих пор не взорвались из-за вашего неоправданного варварства, связано больше с моей способностью к изящному контролю, нежели с вашим жестоким и бесцеремонным использованием подавляющей силы. Я, как теперь совершенно ясно для нас обоих, фактически беспомощен. Это ситуация, которая, поверьте мне, не делает вам чести. Я должен — с крайней неохотой и с крайним протестом, как личным, так и формальным, — спросить: если я высвобожу полностью информацию, содержащуюся внутри экранированной подложки, вы сбросите сигнальную оболочку вокруг меня и перестанете глушить поля моего двигателя, позволяя мне подать сигнал и уйти?

— Высвободить полностью информацию, содержащуюся в экранированной подложке.

— И мне будет позволено подать сигнал и уйти?

— … Да.

— Очень хорошо. Здесь.

— Отсканировано. Проверяем результаты.

— … Интересно, как бы вы сказали. Я понимаю. Это не то сообщение, которое я ожидал. Теперь я понимаю — как, я уверен, и вы тоже — почему имеет место определенная степень секретности в отношении содержания. Хотя обычно в мои обязанности не входит давать комментарии по таким вопросам, я бы, говоря откровенно, утверждал, что указанное содержание само по себе представляет собой своего рода извинение. Это признание, даже исповедь. Я понимаю, что такие… бухгалтерии часто являются частью деяний цивилизаций Сублимации; вопросы улажены, линии проведены в соответствии с определенными процедурами… Однако, как бы то ни было, моей миссией было только доставить эту сущность Церемониального Гостя, оставаясь в полном неведении о её содержании, сути и значении ее сообщения. Соответственно, я считаю, что, хотя и в самых неожиданных и трудных обстоятельствах, я выполнил свой долг, и поэтому прошу разрешения сообщить об этом странном повороте событий тем, кто поручил мне миссию, и выйти из юрисдикции пространства Гзилта в ожидании. Дальнейшие инструкции. Я выполнил свою часть нашей сделки и должным образом полностью выдал информацию, содержащуюся внутри экранированной подложки. Если вы будете так любезны, теперь я требую, чтобы вы выполнили свое обещание, сбросив сигнальную изоляцию вокруг меня и перестав глушить поля моего двигателя.

— Нет.

Корабль гзилтов 8*Чуркун — линкор во всем, кроме названия — надвинулся на крошечное инопланетное судно, направив огонь из пары плазменных камер средней мощности ближнего действия в пришельца и далее — в пустую светящуюся голубую чашу кратерной установки, полностью уничтожив и её и посланника.

Оружейный импульс был настолько сильным, что проник в поверхность фрагмента планеты на глубину в несколько километров, пробуравив багровый туннель шириной в сто метров вертикально в скале. Поток лавы выплеснулся вдоль внешних защитных полей корабля, когда туннель рухнул, породив брызги и охлаждающий дождь расплавленной породы, взметнувшийся над распыленными обломками корабля Зихдрен-Ремнантера и центром светящейся голубой чаши. Тяжелея, они оседали в буйно-цветных небесах над Аблэйтом.

На границах усеченного горизонта мира некоторые более крупные части стертого купола, все еще кружась вдали от первоначального взрыва, ярко вспыхнули пламенем, погрузившись в безмерное окружающее пространство.

Глубоко под атакованной поверхностью автоматические системы уловили взрыв и последующее колебание курса крошечного мира, скорректировав его.

Там, где раньше был маленький голубой оазис света и жизни, теперь образовался более крупный и глубокий кратер, светящийся белым, желтым и красным от кипящего центра до неровного края. К тому времени, когда поверхность кратера достаточно остыла, чтобы явить взгляду то, как она будет выглядеть после полного затвердевания, 8*Чуркун уже давно исчез.

От другого корабля, если не считать новой группы уже меркнувших полос света в небе над Аблэйтом, не осталось никаких следов.

На закате над равнинами Кваалона, на темной, высокой террасе, балансирующей в сверкающем черном водовороте архитектуры, образующей относительно микроскопическую часть экваториального пояса Ксауна, Вир Коссонт — лейтенант-коммандер (в резерве), чтобы дать ей полную классификацию — сидела, исполняя часть 26-й струнной сонаты Т. К. Вилабье для инструмента, который еще предстоит изобрести, каталожный номер MW 1211, на одном из немногих сохранившихся образцов другого инструмента, разработанного специально для исполнения этого произведения, общеизвестно сложного, темпераментного и диссонантно отягощённого. Инструментом была антагонистическая ундекагонная струна — или одиннадцатиструнная, как её обычно называли.

26-я струнная соната Т. К. Вилабье для инструмента, который еще предстоит изобрести, MW 1211, была более известна как «Водородная соната».

Одиннадцатиструнная представляла собой акустический инструмент — причудливо изогнутый, в основном смычковый, хотя отчасти и щипковый — значительной древности и еще более значительного размера. Имея более двух метров в высоту, метр в ширину и более полутора в глубину, она требовала от исполнителя одновременно оседлать её и сидеть внутри, балансируя на маленьком седле, образующем часть основания впадины, вокруг которой остальная часть инструмента громоздилась подобно гигантскому деформированному кольцу: музыкант использовал обе ноги, чтобы создать две трети поддерживающей треноги, последняя же треть при этом была сформирована единственным лонжероном, выступающим из основания, как подчёркнуто неизящная массивная трость.

Первые образцы были сделаны из дерева, хотя более поздние версии создавались из пластика, металла, искусственно выращенного панциря и искусственной же кости. Тот, которым владела Вир Коссонт и на котором теперь играла, был в основном из углеродного волокна, долгое время являвшегося наиболее распространенным и традиционным материалом в местном пространстве.

Коссонт дошла до конца одной особенно сложной части пьесы, решив передохнуть. Она вытянула спину, согнув подуставшие ноги внутри тапочек — одиннадцатиструнная требовала, чтобы исполнитель использовал две маленькие педали, активируя определенные струны, в то время как пятки уравновешивали вес как исполнителя, так и конструкции, — и поместила смычки поперек маленького седла, на котором сидела.

Коссонт обратила взгляд в небо над террасой, где в темнеющей синеве вечера выделялись полосатые розовые и оранжевые облака. В двух километрах внизу, на равнине Кваалона уже господствовала ночь, и между последней наклонной скалой Поясного Города и далеким плоским горизонтом не тлело ни единого огонька. Несущий прохладу ветер вовсю гулял по террасе, стеная в арматуре перил, со свистом обвивая летательный аппарат Коссонт — припаркованный в двадцати метрах на собственной треноге с узкими ножками — и, то и дело, понуждая вздрагивать саму девушку в ее тонких брюках и куртке.

Она убрала с глаз растрепанные ветром волосы, продолжая смотреть вверх и по сторонам. Пятно в отдалении может оказаться птичьей стаей — ее фамильяр Пиан как будто даже летала с этими птицами. Глаза напряглись, увеличивая вид настолько, насколько могли: она чувствовала, как кольца крошечных мышц деформируют хрусталики в каждом глазу, в то время как другие нити изменяют форму ее яблок. Были ли это те самые птицы и к какому виду они принадлежали? Расстояние представлялось слишком большим для анализа. К стае словно примешалась темная фигура, а может, ей только показалось. В любом случае, фигура не обязательно была её фамильяром — это могла быть просто крупная птица, на которую напали мелкие.

Вероятно, здесь, на окраинах, существовала какая-то местная экосистема, про которую она могла не знать, и вполне возможно, что один или несколько членов стаи усилены или полностью искусственны, что теоретически позволило бы ей допросить их о местонахождении фамильяра, но в последнее время она привыкла к тому, что подобные системы либо не работают вообще, либо работают искажённо — как почти все системы повсюду, во всей цивилизации гзилтов, насколько она могла судить. И вообще, ей не стоило беспокоиться. Она знала, что лучше не пытаться говорить с существом в такой момент, если только не было какой-то действительно ужасной чрезвычайной ситуации — Пиан, в конце концов, была сама по себе, а не ее собственностью. Иногда она задавалась вопросом, была ли она вообще ее другом?

Она вздохнула, вытянула руки — слегка встряхнула всеми четырьмя, словно пытаясь освободить их от чего-то липкого.

Снова выгнула спину — та будто окаменела в течение последней четверти часа или около того, когда она взялась за сложную среднюю часть сонаты, осторожно приподнявшись, держась за гриф одиннадцатиструнной конструкции одной рукой, поднимая два смычка другой, проводя третьей по волосам и ковыряя в носу четвертой.

В идеале для игры на одиннадцатиструнной требовалось, чтобы у исполнителя было четыре руки, при том, что теоретически могли играть и два человека, с предельно серьезной координацией, а иногда и искусной работой ног, и почти все пьесы, написанные для нее, включая Водородную Сонату, могли быть адекватно исполнены струнным трио плюс парой подходящих басовых инструментов, но для исполнения самой известной композиции Вилабье — Молодые, как та была задумана, действительно необходима была акустическая антагонистическая ундекагонная струна для четырех рук и один чрезвычайно умелый инструменталист.

На этом инструменте, как и это произведение, почти невозможно было играть приемлемо, не говоря уже о том, чтобы играть его идеально, но одно непреложно требовало другого, а великие антагонистические ундекагонисты (лишь горстка со времени написания пьесы) якобы играли именно так.

Коссонт была признана одаренной инструменталисткой с особым чувством к старинным струнным инструментам — одним из пяти лучших исполнителей на волюпте во всем Гзилте, а теперь и единственной величайшей, хотя, по общему признанию, лишь потому, что остальные четверо были сохранены в ожидании Сублимации — но уже начинала отчаиваться, пытаясь выполнить поставленную перед собой жизненную задачу перед тем, как вся ее цивилизация перестанет быть Реальной, и она и все, кого она знала и любила, вознесутся в радости к метафорическим небесам Сублимации. Сыграть «Водородную сонату» один раз, идеально, без перерыва, за исключением нескольких секунд между отдельными движениями было избранной Вир жизненной задачей. Звучало просто, только если вы ничего не знали ни о Сонате, ни об одиннадцатиструнной.

Двадцать три дня до великого момента. Двадцать три дня, чтобы сделать все прочие вещи, которые она, возможно, захочет сделать перед Окончательным Обволакиванием — Свёртыванием, как люди называли Сублимацию, и вопреки всему пройти эту ужасно длинную, сложную и недружественную к игроку часть к ее собственному удовлетворению, не говоря уже о чьем-либо еще.

Она сомневалась, что у нее получится. Она даже начала подумывать о том, чтобы полностью сдаться, начиная соглашаться с теми, кто считал, что жизненные задачи на самом деле не связаны с достижением целей, и не более чем времяпровождение, до поры, когда все такие задачи, амбиции, цели и стремления станут — гипотетически — смехотворно неуместными и мелкими.

— Флайер, — позвала она, осматривая кончик одного пальца, щелкнув им, чтобы удалить то, что было на кончике, а затем той же рукой потерла спину, Пиан с этими птицами?

Двухместный летун — коренастый маленький самолет с короткими крыльями — демонстративно проснулся, зажег свет в распахнутой на петлях кабине.

— Да, — сказал он ей через наушник. — Хочешь, я её вызову?

— Нет, пока нет, — она снова вздохнула. — Можешь послать…

— Мини-дрон?

— Да. Следи за ней. На случай, если она… — Голос Коссонт затих. Она раскачивалась из стороны в сторону, потягиваясь. Снова потянула пару рук, сунула под мышку смычки инструмента и попыталась вправить выбившиеся пряди обратно в ленту.

— Погода? — спросила она, когда небольшой люк открылся вдоль спинной выпуклости летательного аппарата, и крошечный дрон с жужжанием взмыл в воздух, развернувшись и умчавшись туда, где виднелась стая птиц. Мини-дрон мелькнул всего на несколько секунд, освещенный туманным светом, отражающимся от верхних пределов Поясного Города, ближайшие несколько сотен горизонтальных километров которого все еще сияли в солнечном свете, как огромный узор из серебра и золота, обернутый небом.

— Минус один градус каждые пятьдесят минут, — ответил ей летун. — Ветер переменный, но усиливающийся в среднем до 18 км/ч, порывы до двадцати пяти баллов, направление с запада на северо-запад.

Коссонт нахмурилась, глядя на северо-запад через равнины на далекие, темные горы, затем оглянулась на покатый утес Города позади нее. Громадное сооружение представляло собой крутые нагромождения экзотических металлических труб и облицовки, изогнутые широкие стены из синтетического камня, закрученные узоры ромбовидных окон и натянутые филиграни сажевых кабелей — вся путаница пронизанных архитектурой конструкций, поднималась почти прямо к яркой, изогнутой, от горизонта до горизонта вершине, на двести километров и выше — можно сказать, в космос. Ее реакция была неизменной, когда она смотрела на Город: Вир замерла, силясь уловить какое-нибудь движение. Но ничего не было. Движение в эти дни стало редкостью. Порой она ощущала себя единственным человеком, оставшимся в живых в мнимо не бренном мире.

Глядя между отдельными компонентами города, Коссонт могла видеть небо и облака на отдалённой стороне этого колоссального артефакта, примерно в пятидесяти километрах. Небо на юге было ярче, облака прозрачней. Степень Сквозного воздуха (пропорции архитектуры к открытому пространству) составляла здесь около пятидесяти процентов, а это означало, что ветры имели хорошие шансы продувать город насквозь.

Коссонт в очередной раз потерла спину нижними руками. Гзилты обычно обладали нормальным для гуманоидов набором рук — двумя, согласно авторитетной эволюционной установке, и изменения, необходимые для того, чтобы обеспечить ей вдвое большее количество, при сохранении желаемых качеств гибкости и ловкости, означали, что у нее имелся склонный к деформации позвоночник, сковывающий движения, если слишком долго находится в напряжённом состоянии в одной позе.

— Не против, если я посплю? — спросил летун.

— Не против, — Коссонт небрежно махнула рукой в сторону аппарата, осматривая ключи настройки одиннадцатиструнной и головки машин. — Отдыхай, пока ты мне не понадобишься. Я сама выйду на связь, — сказала она, щелкнув наушником, управляемым соответствующими имплантами.

Летун выключил фары, закрыл кабину и погрузился во тьму и тишину.

Снова одна, в полости безмолвия, ветер стих и все замерло. Коссонт сделала паузу на неопределённое время. Она смотрела вверх, в иссиня-черное небо с крошечными лучами звезд и светом проплывавших спутников, размышляя о том, каково было на самом деле быть Возвышенным, пройти через это, жить в нем — сказочном, но бесспорно реальном. Иная сторона.

Гзилты были одолеваемы идеей Сублимации веками, поколениями. Сначала лишь немногие думали, что это будет хорошей идеей, но постепенно, со временем, все больше и больше гзилтов присоединялись к ней. У них были возможности, которые могли заставить идею работать, потому что для того, чтобы сделать её явью, требовались серьезные мощности — желательно, целая цивилизация.

Теоретически и одиночка мог сублимироваться, однако на практике только ИИ когда-либо успешно проделывали такую операцию. Потребовалось бы что-то столь же сложное и самореференциально совершенное, как высокоуровневый ИИ, чтобы иметь стойкость, и в одиночку противостоять Сублимированному — ни один нормальный биологический индивидуум не мог выйти на подобный уровень — он просто испарялся, аннигилировал в процессе. И это не являлось полным уничтожением — информация сохранялась, но персона, личность как функционирующая, идентифицируемая и отличительная сущность, исчезала. Цивилизации и люди внутри этих цивилизаций выживали и процветали в Сублимации в течение галактически значимых периодов, постепенно меняясь до неузнаваемости.

Тем не менее, рано или поздно это произошло бы в любом случае, если бы общества остались в Реальном мире. Все исследования и сравнения, эксперты и статистика сходились на том, что в Сублимации было на порядки больше стабильности, чем в царстве традиционной материи и энергии.

Коссонт вздохнула. Она смотрела теперь в небо, хотя Возвышенное, разумеется, было повсюду, опустив взгляд на кончик одного из пальцев. Тот покрылся мозолями из-за многочисленных попыток контролировать одиннадцатиструнную. Возвышенное в равной мере могло быть в узорах её закаленной кожи на кончике пальца.

Разделенное, свернутое, сжатое и вновь свернутое в измерения за пределами мерности, которые невозможно видеть и понимать, Возвышенное — лабиринтная серия поворотов под прямым углом от нормальной трехмерной реальности, думала она, стоя на высокой площадке в закатном свете.

Коссонт было достаточно трудно по-настоящему постичь гиперпространство, четвертое измерение, не говоря уже о следующих трех или четырех, которые каким-то образом охватывали реальность и позволяли вложенным в них вселенным подниматься прочь от матричной вселенской сингулярности в центре вещей и возвращаться обратно: своего рода огромная космическая слойка, обречённая быть повторно компрессированной с последующим возрождением, либо излить себя в то, что окружало эту ошеломляющую ультравселенную.

Но Сублимация пребывала в измерениях, превосходящих даже эту диковинную конструкцию, будучи невыразимо малой и неприступно далекой, одновременной, пронизанная тканью пространства-времени, явленная не столько как отдельные нити мета — переплетения, молекулы, атомы или субатомы, но как бесконечно малые струны, лежащие в самом основании. В размерах от семи до одиннадцати — именно там она коренилась.

И именно поэтому у одиннадцатиструнной было одиннадцать струн — впервые её разработали десять тысяч лет назад, но уже тогда люди имели представление о том, как работает эта мнимо отмежёванная от реальности система, и художники думали внедрить что-то из открытий в свои сферы, в том числе в музыкальные произведения. Почему там были еще и дополнительные внутренние резонирующие струны — до тринадцати, в дополнение к тем, к которым можно было получить доступ снаружи инструмента — она до сих пор не совсем понимала. Обструктивный характер одиннадцатиструнной состоял в том, что, несмотря на свое название, на самом деле в ней было гораздо больше одиннадцати струн.

Поднялся ветер, захлестывая платформу. Волосы ударили её по лицу. Она тут же спрятала их.

Восемнадцать видов. Из всего, что она слышала о Сублимации, из всех попыток людей хоть как-то объяснить, на что та похожа, это была единственная деталь, которую она смогла вспомнить. Там присутствовало восемнадцать различных типов реальности. Она даже не была уверена, что это на самом деле означает, не говоря уже о том, было ли это действительно каким-то улучшением.

Она сделала несколько глубоких вдохов, готовясь сесть к инструменту и приступить, но все еще была не совсем готова, продолжая думать о встрече, произошедшей ранее вечером, после того, как флайер доставил ее сюда из дома, находящегося за пару тысяч километров, в еще частично населенной части города. Это была область, выходящая на равнины Кваалона, где, насколько она знала, вообще никто не жил, на десятки километров в любом направлении.

Она предпочитала уединение, когда играла на одиннадцатиструнной.

Еще до того, как она открыла дверь кабины, Пиан заметила вдалеке птиц и попросила разрешения полетать с ними.

Вздохнув, она разрешила: существо отстегнулось от ее шеи и упорхнуло прочь. Подняла чемодан одиннадцатиструнной с заднего сидения, принявшись открывать его, потом по прихоти передумала, велела летуну следить за чемоданом и сразу же почувствовала себя глупо — от кого собственно, она защищает его? — отправившись прогуляться по округе.

Внутри было темно и холодно. В большинстве мест автоматически включались вереницы огней, реагируя на ее движение или тепло ее тела. На других участках ей приходилось полагаться только на свои глаза, нано-улучшенные, способные уловить то немногое, что проявлялось в зернистом призрачном ландшафте. Воздух сделался холоднее — ее куртка и брюки соразмерно прогревались, сохраняя тепло. Она шла по широким коридорам и проходам, нависающим над глубокими, гулкими, неосвещенными помещениями, мимо аркад и гигантских труб, балочных конструкций и залов с чашами, прислушиваясь к эху своих шагов во мраке.

Великий Поясной Город.

Многие гзилты смотрели на него как на нечто, что они могли бы с гордостью оставить после Возвышения, — памятник своему гению, видению мира и могуществу — между делом забывая, что на самом деле не они его построили. Они потратили тысячи лет на возведение циклопических сооружений и значительно расширили общую площадь, но первоначальная структура и ее концепция принадлежали не им.

Город Пояса был построен верпешами, древним протогуманоидным видом, давно возвысившимся. Цивилизация Гзилта была их наследником, приняв планету и саму систему — а вместе с ней и несколько близлежащих звездных систем — одиннадцать тысяч лет назад, но, несмотря на их давнюю связь с Поясным Городом, постоянную защиту оного и проделанную многовековую работу, фундамент воздвигли не они.

Они заботились о городе все это время, сделали его своим в каком-то смысле и, по крайней мере, создали условия для его опеки в будущем.

Рядом с центром того, что когда-то было жилым районом, ныне заброшенном, она наткнулась на старую школу с комплексом Хранилища. Внутри того, что являлось некогда игровой площадкой, располагались ряды едва светящихся белых ящиков, температура которых чуть превышала температуру окружающей среды. Из глубины самого здания исходило мягкое свечение, а потолок большого свода наверху тлел еще слабее отраженным или конвекционным светом. Повсюду виднелись мертвые, похожие на скелеты деревья.

Охранный арбитр у запертых ворот мгновенно развернулся, воздвигшись из неподвижного массивного шара, и вытянулся во весь свой трехметровый рост — гипертрофированная человеческая форма с кубически изломанными стальными углами и овоидными полостями, скрывавшими оружие. Выглядел он устрашающе, как и должно было быть. Даже с расстояния в несколько метров казалось, что машина возвышается над ней. Вир вдруг осознала, насколько гражданским был сейчас ее жакет — на нем красовалось изображение группы, в которой она много лет назад играла на электрической волюпте. «Повелители экскрементов» — вместе с их красочным, неряшливо вычерченным логотипом — еще двадцать лет назад казались сомнительным названием, однако куртка осталась, напоминая ей о беззаботном периоде в жизни. Это был один из немногих атрибутов, сохранённых ею, приспособленный к имевшемуся на данный момент набору воспоминаний.

— Гражданин, — изрёк арбитр, затем, должно быть, опознал ее по какому-то предмету, который был у нее с собой — возможно, по наушнику. — Лейтенант-коммандер запаса, — поправился он и отсалютовал.

— Просто прогуливаюсь, арбитр, — сказала она машине.

Он оставался неподвижным и, казалось, на миг задумался, вслед за чем без лишних слов свернулся обратно в свою монолитную сферу, проделав это со странно смазанной металлической грацией. В сжатом состоянии он был подобен скульптуре.

Она побрела дальше и наткнулась на одинокое семейство у большого обрыва, где широкая дорога нависала над одним из стометровых ажурных туннелей, протянувшихся через город. Мужчина и женщина стояли у небольшого костра, чей свет отражался от стены алмазной пленки, проходящей вдоль проезжей части.

— Добрый вечер, — сказала она им, вопросительно глядя на огонь, взвивавшийся над кучей горящих поленьев.

Неподалёку от места, где они расположились, виднелись небрежно сваленные обрезанные куски дерева. Вид у отдыхающих был неопрятным — казалось, их пикник затянулся не на одну неделю. Грязные, в потрёпанной одежде, с тревожным блеском в глазах, они смотрели на нее напряжённо. Оглядевшись, Коссонт не обнаружила ничего, что помогло бы их идентифицировать. Ее импланты также не сумели выудить никакой электронной информации, что было крайне необычно. Лица были настолько грязными, так что ей захотелось отвести их обоих в ближайший работающий душ и привести в порядок.

— Добрый вечер, — сдержанно ответил мужчина, потом отвернулся и ткнул палкой в огонь. Женщина, как будто, что-то бормотала себе под нос, уткнувшись в свою просторную куртку. Возможно, она просто разговаривала с кем-то по связи, подумала Коссонт, хотя отчего-то создавалось впечатление, что это не так. Она так и не нашла ничего, чему можно было бы пожать руку.

Коссонт хотела было спросить их, бродяги ли они или местные жители, вышедшие на прогулку, или кто-то еще, когда из-под жакета женщины вдруг выглянуло маленькое личико, уставившись на нее широко раскрытыми глазами, и тотчас снова исчезло с шорохом одежды. Женщина посмотрела на Коссонт с выражением одновременно настороженным и дерзким.

Коссонт потребовалось мгновение или два, чтобы всё осознать.

Она так привыкла считать себя частью последнего поколения, последних людей, рождённых до того, как люди перестали рожать детей в преддверии Свершения, что не была в полной мере уверена, что только что видела. Игрушка? — была ее первая мысль.

— У тебя есть ребенок! — сказала она, делая шаг ближе к женщине и опускаясь на корточки — ее лицо оказалось на уровне лица женщины, рука потянулась к застывшей в тревоге фигуре, замерев на полпути.

Женщина робко улыбнулась и снова заговорила в куртку.

— Чудже, — тихо произнесла она, — поздоровайся.

Маленькое лицо снова выглянуло наружу. Ребенок, настоящий ребенок — насколько она могла судить — может быть, четырех или пяти лет. Девочка. Она выглядела очень серьезной, без отрыва глядя на Коссонт.

— Привет, Чудже.

— Алло, — пролепетала девочка, прикусив губу и снова спрятавшись в складках женского жакета.

Коссонт посмотрела на женщину. Мужчина теперь сидел ближе, бросая настороженные взгляды на них обоих.

— Она… — начала Коссонт.

— Наша дочь, — подтвердила женщина. — Три с половиной.

Гордость, а также подозрительность и неповиновение прозвучали в ее голосе. Девочка украдкой взглянула на Коссонт, затем, не сводя глаз, прильнула к матери и прижалась к ней.

Коссонт отпрянула с открытым ртом, отведя взгляд от глубоких темных глаз маленькой девочки, посмотрев на обоих родителей.

— Значит, вы не…

— Мы не пойдем, — просто сказал мужчина.

Не собираются. Когда через двадцать три дня придёт время, когда Хранимые в Ксауне и на Зис и на всех остальных планетах и лунах и в местах обитания, и на кораблях Гзилтов ожидали, считая последние часы до Возвышения, они не пойдут.

Коссонт знала, что есть такие люди, люди, по какой-то причине решившие не возвышаться вместе с остальными, и она даже встречала раньше одного или двух — хотя всегда полагала, что они передумают, когда придет время, — но она никогда не видела никого, у кого бы был ребенок. Обычай — не совсем закон, но близкий к нему — заключался в том, что нельзя брать ребенка в Сублимацию. Возвышение должно было быть полностью зрелым, осознанным действием для цивилизации и индивидуумов внутри нее, готовых уйти, обдумавших и принявших такое решение, почувствовавших, что они созрели для этого шага. Гзилты считали детей неспособными дать информированное согласие на что-то столь важное, а это означало, что они рассматривали взятие ребенка с собой как нечто близкое к насилию.

Так что люди, в большинстве случаев, перестали рожать детей за десятилетия до намеченного срока. Тем не менее, некоторые — очень немногие — появились на свет у родителей, все еще намеревавшихся стать Возвышенными, но к тем, кто делал такой выбор, особенно с очень маленькими детьми, относились как к изгоям — большинство из них прибилось к сообществам им подобным в отдалённых регионах.

Коссонт поймала себя на том, что без отрыва смотрит на молодую пару. Они были очень молоды, подумалось ей. Может быть, лет на десять моложе ее — должно быть, сами были немногим старше детей, когда родился их ребёнок.

— Вам будет одиноко, — сказала она первое, что пришло на ум.

— Уже, — подтвердил мужчина.

Женщина одновременно кивнула одновременно с ним.

— Мы знаем.

— Да… — замялась Коссонт, чувствуя себя глупо. — Полагаю, вы знаете. — Она виновато улыбнулась им.

— Она — наше будущее, — мужчина указал на ребенка.

Коссонт сочувственно покачала головой, гадая, каким станет это будущее. Ни один другой вид не согласится с тем, что несколько процентов гзилтов, оставшихся после сублимации, составят продолжение своей цивилизации. Все заброшенные жилища гзилтов, от родной планеты Зис до самого маленького жилища и корабля будут рассматриваться как объекты для захвата, поглощения, присвоения. Сам же Ксаун, из-за того, что он был плацдармом для Поясного Города, получал статус общекультурного памятника под опекой одного из нейтральных фондов галактического совета. Никто не будет изгнан или выброшен из привычных ареалов, но их миры рано или поздно наполнятся другими видами — гуманоидами, негуманоидами, но неизменно пришельцами, чужаками.

Не было возможности просто отложить, отсрочить Возвышение, в случае, если бы оставшиеся вдруг передумали и решили последовать за остальными. По теоретическим предпосылкам скорость субъективных/абсолютных изменений в течение первых нескольких часов, которые люди проводили в Сублимации, была такова, что пребывать в неизменном состоянии сколько-нибудь долго означало подвергать себя огромному риску. Вследствие этого, как считалось, попавшие Туда будут неизбежно изолированы, те, кто совершил переход всего за несколько часов до — будь то близкие друзья, возлюбленные, члены семьи, однояйцевые близнецы, клоны, кто угодно — станут настолько измененными, столь значительно возрастут в сложности, что у прибывших после не будет с ними практически ничего общего. Они окажутся в изоляции, возможно, ещё худшей, нежели та, что ждёт их здесь в случае отказа, в лучшем случае сделавшись частью безнадежно узкой обособленной группы, фактически лишенной контекста, не привязанной к чему-то большему, и поэтому, вероятно, испарятся в итоге, растворившись в общей ткани сублимированного — по сути, в бесконечности.

Не имелось ясных указаний на то, было ли данное явление присуще экзотической физике и другим фундаментальным естественным законам Сублимации или представляло собой правило, навязанное теми, кто населял тот мир, способствуя переходу людей и цивилизаций. Различные цивилизации провели исследования по вопросу и подтвердили эффект, не определяя при этом его причину. Оставалось только строить догадки, чем и были заняты неустанно свободные Разумы.

— Мы не Сопротивление или что-то в этом роде, — внезапно сказала женщина. Она смотрела на блики на воротнике куртки Коссонт.

К Сопротивлению принадлежали люди, организованные в воинствующие отряды, проводившие демонстрации, подстрекавшие к гражданскому неповиновению и даже сейчас утверждавшие перед Галактическим Советом, что Сублимация есть нечто незаконное, неправомерно навязанное и потому насильственное. При этом ряд маргинальных групп Сопротивления сами использовали насилие, отстаивая свою точку зрения.

— Просто гражданские, — сказал мужчина.

Коссонт согласно кивнула. Пара, по-видимому, рассталась со своим окружением, кем бы те ни были. Это сделало их материально несостоятельными, сродни принятию религиозного обета бедности — хотя быть бедным в постдефицитном обществе, в котором деньги сохранялись только как своего рода церемониальная формальность, было не так уж ужасно: требовался только один человек с номинально средним достатком, чтобы содержать любое количество нуждающихся. Но, в то же время, такой шаг тянул за собой ряд иных, зачастую более серьёзных последствий, делая отступников объектом либо ворчливого подозрения, либо невольного восхищения, но всегда отчуждения.

Маленькая девочка вылезла из-под материнской куртки и теперь снова смотрела на Коссонт. В ее широко раскрытых глазах отражался мерцающий оранжевый свет огня, а пухлые грязные ручки играли с маленькой игрушкой, переворачивая ее снова и снова.

— Могу я подержать ее? — вдруг сказала Коссонт, глядя сначала на женщину, потом на мужчину.

— Нет, — быстро ответил мужчина, а мать меж тем обняла ребенка, словно защищая ее от Коссонт.

— Мы этого не одобряем, — продолжил мужчина. — Слишком много людей хотят прикоснуться к ней, подержать ее. — Он пожал плечами. — Ей перестало это нравиться. — Он оглядел похожее на каверну пространство, в котором они находились. — Отчасти поэтому мы здесь.

— Извините, — сказала женщина Коссонт, но руку оставила на месте.

— Понимаю, — Коссонт улыбнулась, как могла, глядя на всех троих, отдельно широко улыбнулась ребенку, затем медленно встала. — Мне нужно идти, — сообщила она. — Удачи.

— И вам удачи, — отозвался мужчина.

— Вы идете туда? — спросила она, указывая на дорогу, по которой пришла.

Мужчина снова насторожился, неопределённо пожав плечами.

— Если да, — продолжала она, — то в старой школе есть магазин, но его охраняет боевой арбитр. Он не должен причинить вам неприятностей, но… просто, чтобы вы не волновалась. — Она еще раз улыбнулась.

Ребенок снова исчез в складках куртки.

— Приятно было познакомиться, — сказала Коссонт.

— Взаимно, — сказал мужчина. — До свидания.

— Берегите себя.

Женщина кивнула.

Коссонт повернулась и пошла прочь, в сгущающиеся тени мрачной конструкции. Бледный, скудный свет костра, усиленный ее аугментированными глазами, некоторое время освещал ей путь.

Возможно, это даже не настоящий ребенок, твердила она себе. Это может быть сложная игрушка или одно из новых искусственных чад, производимых для тех, кто испытывает потребность в детском обществе. Программа, которую она как-то смотрела, демонстрировала робота, глядя на которого, можно было поклясться, что это настоящий ребенок. Видимо, такие игрушки даже пахли соответствующе.

Коссонт не одобряла подобные вещи. Они казались ей в чём-то неправильными, к тому же, по слухам, были чрезмерно тяжелыми и твердыми на ощупь. Возможно, поэтому ей и не хотелось иметь их.

Когда она проходила мимо здания с сохранёнными, боевой арбитр снова ожил. Он вздыбился, но на этот раз промолчал и просто отдал честь…

Коссонт отвлеклась от воспоминаний, встряхнувшись, точно освобождаясь от наваждения, еще раз согнула плечи и спину, развернув инструмент так, чтобы тот был обращён на ветер. Она взяла смычки и одним быстрым, грациозным движением села внутрь инструмента, поставив на место нижнюю часть конструкции, сделала глубокий вдох и, медленно выдохнув, принялась играть разученные гаммы. Почти сразу же небольшой порыв ветра пронесся по террасе, и внешние резонирующие струны, натянутые на задней части инструмента, тихо загудели. Звук — не диссонансный, что с одиннадцатиструнной всегда было бонусом (кто-то сказал бы неожиданностью) — оказался слегка приглушенным и быстро стихал с уходящим ветерком, но, тем не менее, вырвал у нее «А-а», когда она тронула двойную струну, подняла плечи, скорректировала хватку на двух трехгранных луках и приготовилась к игре.

Она пробовала предпоследнюю часть «Водородной сонаты», ей предстояло сделать это безупречно за один проход. Это была трудная часть, и она не хотела приступать к ней, но понимала, что никогда ничего не добьется, если будет делать только простые вещи. Секция была быстрой и яростной — даже злой.

Она будет думать о своей матери. Это поможет ей…

— …Я имею в виду, посмотри на себя!

Она посмотрела на себя — сперва вниз, затем на свое отражение в черном зеркале, образованном глухой стеклянной стеной центральной спальни. Пожала плечами. Изящное движение, подумалось ей, когда у тебя было четыре руки.

— Что? — спросила она у матери, нахмурившись.

Вариб недобро смотрела на дочь. А Вир на свое отражение. То, что они видели, было высокой девушкой, одетой в аккуратную форму — темно-серая кожа и светлые волосы до плеч. Верхний набор рук немного длиннее и лучше очерчен, чем дополнительный, крепкая грудь, филигранно очерченная талия и широкие бедра не млекопитающего гуманоида. Ее ноги были немного массивнее, а спина чуть длиннее, чем общепринятое представление о совершенстве Гзилта, но кого это волновало? Возможно, вариант с четырьмя руками был в её случае предпочтительнее, сглаживая изъяны.

Мать раздраженно вздохнула.

Вир прищурилась. Была ли какая-то деталь, которую она упустила? Она находилась в квартире матери, то есть на относительно незнакомой территории, но знала, что где-то поблизости должен быть подходящий зеркальный реверс, возможно, в затемненной спальне, где последний любовник Вариб, по-видимому, все еще спал.

— Что? — повторила она, озадаченная.

Ее мать говорила сквозь стиснутые зубы.

— Ты прекрасно знаешь, — процедила она.

Вариб была одета в длинное и элегантное, прозрачное утреннее платье, которое выглядело достаточно непрактичным, чтобы быть действительно дорогим. Она являла собой более гибкую версию своей дочери с более длинными и густыми волосами, физически старея в обратном направлении, готовая делать это до момента Возвышения. Вир уже вошла в возраст, когда люди обычно начинают пристально следить за внешностью, но какое-то время назад решила, что просто естественным образом состарится за то время, что ей осталось, учитывая, что вестник трансцендентной сокрушительности, каковым была Сублимация, скоро явится им всем, чтобы сделать её жизнь и все в ней неуместным и незначительным. И так далее и тому подобное.

Она была слегка удивлена тем, что мать, казалось, восприняла ее, выглядевшую старше, как своего рода упрек себе. Нечто подобное случилось, когда Вир стала лейтенант-коммандером. Она думала, что Вариб будет ею гордиться — вместо этого мать была расстроена тем, что, хотя формально — и несмотря на то, что — это ничего не значило, ее собственная дочь теперь превосходила ее по рангу.

— Ты про руки? — спросила Вир, пошевелив всеми четырьмя. За спиной Вариб в окнах открывался вид на море, тленно скользящее мимо. Ее мать жила на суперлайнере длиной в несколько километров, который бесконечно кружил вокруг закрытого побережья Пиникольнского моря в пределах единственного обширного континента, составлявшего большую часть Зис.

— А что же ещё! — Вариб поморщилась, как будто только что попробовала что-то горькое. — И не пытайся шутить, Вир, это не в твоём стиле.

Вир улыбнулась.

— Ну, я и не стала бы…

— Ты всегда должна как то выделяться, не так ли? — спросила мать, хотя на самом деле это не было вопросом. — Посмотрите на меня! Посмотрите на меня! Посмотрите! — пропела она, вероятно, с сарказмом, покачивая головой и пританцовывая.

— И что?..

— Ты получала огромное удовольствие, пытаясь поставить меня в неловкое положение с тех пор, как вошла в осознанный возраст.

Вир нахмурилась.

— Не уверена, что когда-либо формулировала это как конкретную цель…

— Ты пыталась превратить мою жизнь в ад со времени, когда мочила трусики.

— …Вероятнее всего — случайность, счастливый случай.

— Это то, что ты когда-то делала — намеренно снимала их и изливала себя перед моими гостями. Думаешь, как я выглядела после этого? И где?! На приёмах, на вечеринках! На глазах у очень важных людей!

— Ты уже упоминала про это, и не раз, но я проверила записи и…

— Твой отец и я удалили их, потому что они были слишком уж неловкими.

— Хм. А файлы с правками, где они теперь?..

— Ты ещё ставишь под сомнение мои слова?! — взвыла Вариб, поднося изящно наманикюренные руки к своему блестящему идеальному лицу и вынося голову вперед. Тон голоса и жесты указывали на то, что она вскоре начнет визжать и рыдать, если ей не уступить.

— В любом случае, — терпеливо сказала Вир. — Дело в том, что…

— И как я могу пригласить тебя на свою вечеринку, когда ты выглядишь так! — Вариб, протянула одну руку к дочери и почти выкрикнула последнее слово: — Фрик!

— Руки? — спросила Вир, просто чтобы быть уверенной.

— Конечно, чертовы руки! — взревела мать.

Вир почесала затылок.

— Ну, так и не приглашай меня, — сказала она, стараясь чтобы это прозвучало равнодушно.

Вариб глубоко и размеренно вздохнула.

— Как? — сказала она, понизив голос до шепота, хрипло, что указывало на то, что последний вопрос Вир был настолько идиотским, что едва ли стоило тратить на ответ дыхание, — могу я не пригласить тебя, когда ты моя дочь? И я должна гордиться тобой. — Ее голос снова начал повышаться. — Что тогда подумают люди? Что? — она покачала головой.

— Я видела на экране репортаж о последней вечеринке в Ксауне, и там были люди, которые…

— Вир! — ее мать плакала. — Ты будешь слушать?

Вир поймала себя на том, что замолкает при вспышке материнских глаз.

— Никто, — говорила Вариб, — никто так уже не делает! — Она вздохнула и вкрадчиво добавила: — Это инфантильно, Вир. Разве ты не понимаешь…?

— Мама, я просто пытаюсь…

— О, боже, не называй меня мамой! — едва не завизжала Вариб, закрывая веки.

…попрощайтесь со всеми и до скорой встречи, и сыграйте теперь эту пьесу…

— Все, — вскрикнула мать с вызовом, — возвращаются сейчас к классике! Ты хотя бы знаешь.. — Вариб замялась, — …что больше никто этим не занимается, тем старьём, которое тебя так увлекает? Люди стремятся к новому.

— Значит, у меня четыре руки, — сказала Вир, жестикулируя всеми ими. — Раньше у людей было две головы, или они выглядели как восьминогие, или как перекати-поле, или…

— Это было в прошлом! — язвительно вставила Вариб. — Древние, забвенные времена. Никого это больше не волнует.

— Не знаю…, а как же миллионы поколений, которые помогли нам добраться до заветной точки?

Вариб уставилась в пол и легонько хлопнула себя по лбу, жест, который — насколько знала Вир — был чем-то новым в её репертуаре, а потому мог быть на самом деле не отрепетированным, и не исключено даже спонтанным. Это смотрелось настолько непривычным, что Вир поневоле ощутила беспокойство.

— Дорогая страдалица Вир, — прошептала мать, — летописец… Есть даже те, кто возвращается к своему натуральному цвету волос. — Она посмотрела куда-то вверх влажными глазами.

Вир уставилась на мать. Снаружи плескалось море — его пульс становился всё настойчивей. Наконец она подняла все четыре руки.

— Так я приглашена на гребаную вечеринку или нет?

Вариб закатила глаза, оглянулась, а затем эффектно упала на плюшевую белую кушетку, стоящую перед главным панорамным окном каюты. Она лежала, не открывая глаз, в то время как одна рука — видимо непроизвольно — потянулась к горлу, к крошечной копии Книги Истины в медальоне на тонкой цепочке. Ее пальцы погладили маленькое плоское украшение, как будто находя в этом жесте утешение. Коссонт — сделав пару тихих шагов назад, когда глаза ее матери были ещё закрыты — подумала, что Вариб стала заметно более религиозной по мере приближения Возвышения. Лучшее, что она могла сказать об этом, то, что ее мать была не одинока в своем выборе.

Вариб приоткрыла глаза и произнесла совсем тихо и покорно: — Делай, что хочешь, Вир — ты всегда так поступаешь, всегда. Приходи как и когда хочешь, смущай меня сколько хочешь. Зачем отказываться от привычек…

Коссонт не уловила последнего слова, так как уже была за дверью.

Чудесным образом вспоминая всю эту бытовую чепуху, случившуюся несколько дней назад, с сомкнутыми веками и полублуждающим сознанием, Вир прошла центральную, особо требовательную часть предпоследней секции без — впервые — каких-либо ошибок. Она сделала это! Запутанная метель нот поддалась ей. Она всегда казалась ей легким скольжением вниз — теперь, когда ноты были меньше и дальше друг от друга, их было легче соединять: еще минута или около того, в течение которой не встречалось ничего особенно требовательного, и она бы одолела чертову штуку.

Улыбка чуть тронула уста, и она уловила ветерок на лице. Позади нее раздалось приятное гудение, благодаря внешним резонирующим струнам одиннадцатиструнной и ветру, на который она возлагала определенные надежды — Вир чувствовала это всем позвоночником и внутренней поверхностью бёдер. На этот раз даже стихия, казалось, хотела пожелать ей удачи в её нелепом предприятии.

Она думала уже открыть глаза, когда внезапный порыв ветра с другой стороны ненадолго заглушил резонирующие струны, некоторое время раскачивал ее на сиденье и чуть не опрокинул в итоге инструмент и ее вместе с ним: Вир была вынуждена убрать ноги со стоп-педалей и перенести их на землю, чтобы удержаться, пока ткань одежды хлопала по её телу. Волосы снова распустились, когда она прекратила играть, раздражённая и слегка опустошённая. Внешние резонирующие струны тем временем продолжали завывать в унисон ветру.

Ноты растаяли, и порывы ветра тоже стихли, но музыку одиннадцатиструнной сменил новый шум, похожий на звук заводящегося двигателя, и она почувствовала, как многократные удары с террасы резонируют в ступнях ног и в поддерживающем инструмент лонжероне, отдаваясь в бёдрах.

Она по-прежнему не открывала глаз, вытащив из струн оба смычка, сев прямо внутри полого инструмента, а затем, бросив укоризненный взгляд на свой летун, который только сейчас снова зажег огни, повернулась туда, откуда все это неожиданное волнение, казалось, исходило.

Восьмиместный военный летательный аппарат, цвета всё ещё серо-черного неба над головой, мостился на свои четыре приземистых ноги в пятнадцати метрах от неё, поблёскивая выпуклой тушей, пока не хлопнула дверца, и кто-то вышел, тот, чьё появление понудило её, даже будучи номинально в полковом резерве, подняться и отдать честь.

Вир вздохнула и вышла из одиннадцатиструнной, одновременно щелкнув боковой стойкой, чтобы та могла поддерживать себя. Одиннадцатиструнная в ответ издала едва слышный скрип.

Она сняла тапочки, натянула сапоги, после чего встала по стойке смирно, ухитрившись пошевелить ухом, пробуждая свой модуль связи. «Этальде, Ювеаг, комиссар-полковник, разведка полка, точная текущая привязка неизвестна», — коротко прошептал наушник, пока офицер стремительно приближался. На ходу он снял фуражку, сунув ее под мышку, затем улыбнулся и помахал ей рукой. Вир стояла неподвижно, лишь мельком взглянув на свой флайер, чуть прищурив при этом глаза.

«Связался с Пиан», — сообщил ей самолет через наушник. «Ворчит, но уже в пути. Будет через пятнадцать минут. Ориентировочно.»

— Мм-г-м, — тихо проговорила Коссонт.

Двое до зубов вооруженных и бронированных солдат выскочили из полкового летательного аппарата и встали с оружием наготове по обе стороны от двери, которая снова со щелчком закрылась. Вир позволила своему лицу изобразить некоторое удивление по поводу такого развития событий.

— …Будем неформальными? — сказал комиссар-полковник Этальде, кивая ей. Он был небольшого роста, пухлый и, казалось, слегка взмокший. Как и многие люди в эти дни он носил тайм-аут — часы, предназначенные для отображения того, сколько времени осталось до Возвышения, при условии, что все пойдёт по плану. Изящная цифровая штучка, висевшая на груди его форменной куртки, умудрялась выглядеть очень похожей на орденскую ленту. У Вир тоже были такие часы, но она их где-то оставила. Когда она заметила появление комиссар-полковника, дисплей щелкнул, отсчитывая на один день меньше — должно быть, полночь на Зис.

Полковник Этальде посмотрел на Вир, задержав взгляд на лишних руках. Он кивнул. — Я… — Он вдруг заметил одиннадцатую струну. Глаза медленно полезли из орбит. — Что это за чертовщина?

— Телесно-акустическая Антагонистическая Ундекагонная Струна, — отчеканила Вир. Она смотрела поверх его головы, как того требовал этикет. К счастью больших усилий для этого не требовалось.

— Ну и дела, — изрёк Этальде — Это ваше?

— Мое.

Полковник издал щелкающий звук.

— А что, если мы возьмем его с собой?

— О чём вы? — Вир нахмурилась.

— У этого есть кейс или что-то подобное? — продолжал полковник, казалось, не обративший внимание на её восклицание.

— Да… там. — Вир повернулась, указав на темный ящик, лежавший на черной плитке террасы в нескольких метрах от нее, почти незаметный.

Комиссар-полковник оглянулся на двух солдат. Ближайший уже двигался в направлении чемодана, на ходу поправляя карабин.

— Так как? — спросил Этальде.

— О чём вы? — повторила Коссонт, все еще недоумевая.

Этальде на мгновение смутился, затем щелкнул пальцами.

— Ах, да! Лучше… — Он откашлялся, а затем сказал: — Лейтенант-коммандер Коссонт, настоящим вы немедленно повторно вводитесь в строй на время действия чрезвычайной ситуации.

Вир удивилась.

— Чрезвычайная ситуация?

— Формально информация секретная, но да.

Коссонт почувствовала, как выражение ее лица невольно переменилось.

— В настоящее время? — отрешённо проговорила она, затем перевела взгляд. — То есть, сейчас? Так незадолго до…?

— Да, лейтенант-коммандер, — резко ответил Этальде.

Она услышала, как он вздохнул, и увидела, как снова натянул фуражку, как бы придавая тем официальной значимости прозвучавшим словам. — К слову о чрезвычайных ситуациях, — произнёс полковник устало. — Редко случается, чтобы они приходили вовремя…

— Могу я спросить, что, во имя Дьявола, происходит?

Этальде словно очнулся от её слов.

— Спрашивайте. Но это не принесет вам пользы. Сказать по правде, я и сам многого не понимаю.

Появился солдат с открытым кейсом одиннадцатиструнной. Потребовались, однако, усилия всей троицы, чтобы справиться с инструментом.

Этальде, запыхавшись, кивнул в сторону военного летуна:

— Коммуникационный ИИ говорит, что у вас есть питомец или что-то в этом роде, верно?

— Верно, — Вир пожала плечами. — Она должна быть здесь с минуты на минуту.

Она собралась поднять махину одиннадцатиструнной, но за нее это сделал кавалерист, взвалив ее на одно плечо и одновременно поправляя карабин.

— Мы отслеживаем его, — пояснил Этальде, когда солдат подошел к летуну. Коссонт молча наблюдала за ним. Полковник сочувственно посмотрел на нее.

— Не стоит медлить — сказал он. — Мы встретимся с вашим другом в воздухе. — Он улыбнулся.

— А что с моим летуном? — спросила Вир.

Этальде пожал плечами.

— Отправьте его домой или куда вам там ещё нужно.

— Впервые слышу о подобном.

— … Более известна как Водородная Соната.

— Это мне ни о чём не говорит.

— Не удивительно. Звучит в достаточной степени энигматично.

— Известное?

— Произведение?

— Да.

— Исключительно в силу того, что его практически невозможно сыграть.

— Вот как. А слушать?

— Насколько приятно?

— Да.

Вир нахмурилась, задумавшись.

— Один выдающийся и весьма уважаемый ученый дал, возможно, наиболее критически точный комментарий по этому поводу — несколько тысяч лет назад. Его мнение было: Как вызов, не имеющий себе равных. Как музыка, без достоинств.

Полковник коротко присвистнул.

— Жестоко.

Вир пожала плечами.

— Но справедливо.

— Жизненная задача, а?

— Было время, когда это казалось мне хорошей идеей...

В чернильно-черном небе над равнинами Кваалона военный корабль резко замедлил ход и почти остановился. Ветер с грохотом ворвался внутрь, но задняя аппарель опустилась, прежде чем шум достиг слуха.

Вир была пристегнута ремнями к сиденью у стены между Этальде и третьим солдатом. Двое других находились с обратной стороны маленькой кабинки. Между ними была зажата одиннадцатиструнная, словно какой-то причудливый обсидиановый гроб, ближайший конец которого был достаточно близко к Коссонт, чтобы она могла в любой момент коснуться его. ИИ управлял летуном.

Пиан, фамильяр Коссонт, имевшая форму квадратного черного прямоугольника, выпорхнула из бурлящей мглы снаружи, наткнулась на силовое поле и театрально рухнула на пол в явном удивлении, когда задняя дверь корабля захлопнулась. Летун тотчас ускорился.

— Прекрасно! — высказалась Пиан в открытом канале, борясь с обратной тягой. Она использовала свои углы и метрические изломы, чтобы подняться по полу к Коссонт, которая тем временем подключилась к их личной связи, укоризненно заметив:

— Хватит драматизировать и иди уже сюда.

Чёрная накидка заструилась по полу и поднялась ей до уровня плеч с небольшой помощью Этальде. Пиан задрапировалась, насколько это было возможно, учитывая ремни, застегивающиеся вокруг шеи Коссонт.

— Ты обидчива, — выдала она ей. — К чему вообще вся эта суета?

— Если повезет, ни к чему.

«Ошибка Не...» — судно Культуры неизвестного возраста, туманного происхождения и неопределённого класса, считающееся — официально — скромно оснащенным гражданским кораблем, а не частью якобы все еще медленно сокращающихся военных ресурсов конгломерата, было отправлено на место встречи с лисейденским флотом близ солнца Ри. Своему происхождению оно было обязано одному из крупных ГСВ — гигантскому кораблю системного класса, построившему его несколько десятилетий назад и даже не удосужившемуся классифицировать как эксцентрика — реальный статус корабля всегда был спорным. Несмотря на это, в настоящее время он был откомандирован в секцию Контакта по случаю сублимации Гзилта. Видимо, стремясь произвести хорошее впечатление, корабль позаботился о том, чтобы быть в месте встречи как можно раньше.

В результате пришлось ждать несколько десятков часов — он некоторое время кружил над газовой оболочкой, представлявшей собой давно умершее солнце, осматривая крохотный, едва излучающий свет звездный труп, а затем бесцельно метался по остальной части системы, совершая серию резких рывков с ускорением и замедлением — просто ради удовольствия, — исследуя горстку холодных газовых планет-гигантов, вращающихся вокруг неприглядного куска пепла.

Немногим больше общепризнанной нормы, чтобы считаться полноценным коричневым карликом, это светило никогда не представляло собой ничего по настоящему впечатляющего, не в силах поддерживать ядерный синтез в течение сколько-нибудь значимого промежутка времени, кое-как утвердившись в основной последовательности звездной эволюции, как если бы это была формальность, которую необходимо было принять, но не путь, по которому следует идти. Оно никогда не вспыхивало ярко, и после той укороченной жизни, которую могло бы прожить как настоящая звезда, впоследствии провело миллиарды лет, просто излучая то немногое внутреннее тепло, которым когда-либо обладало.

Теперь оно лежало выжженное, исчерпанное и такое же холодное, как окружающие его планеты — темнее галактического неба вокруг.

«Ошибка Не...» конечно, прекрасно видел все вокруг и в мельчайших подробностях, способный усилить любой тлеющий остаток излучения от самой слабой или угасающей звезды или фонового размытия галактического пространства, высветить все, что он сочтет необходимым проверить, используя множество своих собственных активных сенсорных массивов, и — если стандартного инструментария будет недостаточно — развертывая окончательно выверенную точку обзора, пролегавшую за пределами клубка реального пространства, глядя вниз на этот локальный участок нормальной вселенной с любого гиперпространственного направления… но все же он пропустил вспышку. Было что-то убаюкивающее в огромной водородной печи, сжигающей миллионы тонн материала в секунду в центре звёздной системы. Это было реалистично.

И … скучно.

Особенно в проекции. Через гиперпространство корабль мог разглядеть восхищавшую его сверхновую, относительно далёкую, заполняющую почти тридцать секунд неба сбоку от него, но волновому фронту излучений еще предстояло проползти через безмерную толщу космоса, чтобы добраться сюда и осветить этот забытый судьбой пепел. Скучно, скучно… И безжизненно! Целая система! Даже немногие смертельно-медленные виды — тленные скитальцы галактического сообщества, чье строение и химический состав могли бы соответствовать холоду и тишине местной окружающей среды — похоже, не позарились ни на звезду, ни на её планеты: никаких баскеров, никаких признаков Сидсейла или Темных Облаков, равно как и любых других соответствующих скитальцев, которые были космическим эквивалентом кормящихся под илом червей. Одинокое, неудачное во всех отношениях солнце, безнадёжно регрессивное по отношению к своим собратьям.

«Ошибка Не…» зарегистрировал характерные признаки мертвой звезды, а также исследовал варианты, перебирая в уме причудливую концепцию сопоставимой сознательной сущности, ощущающая некую метафорическую связь с чем-то столь же классически скучным, столь же легко распознаваемым и столь же почтено древним, как это неудавшееся солнце.

Корабль знал, что каким бы великолепным, интеллектуально утонченным и изумительным он ни был (а он был безоговорочно уверен, что дело обстояло именно так и никак иначе), он, вероятно, по-прежнему будет измерять свой возраст лишь тысячами лет, и при всей монотонной безжизненности и стерильности звезды, она все еще будет здесь, когда он, «Ошибка Не…», уйдет в вечность.

Тем не менее: жизнь была жизнью, сознание сознанием, а простая классическая материя, неодушевленная — сколь бы долговечной не являлась — была просто невыразимо скучна и по большому счёту бессмысленна по сравнению почти со всякой жизнью, не говоря уже о чем-то, что вполне осознавало свою собственное существование, тем более о чем-то столь великолепно сверхчувственном и всецело жизненно связанным со Вселенной, как Разум корабля.

И кроме того, когда он перестанет быть придатком Культуры, корабль уверился, что его существо будет продолжать существовать в той или иной форме, где либо…, по крайней мере, как часть какого-то давно дремлющего транскорпорированного разума, или — в высшей из известных форм — внутри Сублимации.

Внезапное событие оторвало его от грёз.

Приближающийся флот Лисейдена проявился как коллекция из сорока слегка смущающе неопрятных варп-струй, находящихся на некотором отдалении.

Лисейдены являлись флюидами: существа метрового размера, похожие на угрей, изначально эволюционировавшие подо льдом блуждающей внезвездной планеты. Согласно общепризнанной таблице утверждённых цивилизационных уровней, они находились на пятой-шестой стадиях развития. Это означало, что они были вовлечены на низком уровне и — как и многие на этом уровне — являлись стривационистами, то есть энергично стремящимися улучшить себя и продвинуть свою цивилизацию дальше по Главной Последовательности технологического и социального развития.

Живой, творческий и раскованный вид, согласно большинству анализов, и просто относительно терпимы в ареале напористо-агрессивной жизни, не гнушался при этом нарушать правила или переступать границы приличия, в случае, если мог извлечь из этого выгоду для своей цивилизации. По крайней мере, в этом отношении они ничем не отличались от почти всех прочих вовлеченных видов.

Сейчас они были здесь, чтобы вести переговоры, торговать, приобретать или просто воровать все, что могли — любые активы, растения, оборудование, технологии и что-либо иное из оставленного гзилтами, когда те эпифанизируются через двадцать три дня. И у них имелось определённое преимущество в этом отношении: поскольку они уже проделывали такое раньше с другими Возвышающими расами, благодаря чему, согласно мнению большинства, носили второе имя: Падальщики.

Справедливости ради надо сказать, что падальщиков не всегда любили и уважали их галактические сожители, что нередко вело к проблемам, особенно в условиях накалённой эмоциональной атмосферы, всегда окружавшей возвышающихся, и тем более, когда существовали другие, конкурирующие стервятники поблизости, разделяющие схожие хищнические намерения. «Ошибка Не…» был частью рассредоточенного метафлота Культуры, подобно ряду других кораблей, приглашенного в до сих пор ревностно охраняемое пространство Гзилта, с целью помочь сохранить отношения как можно более дружелюбными и цивилизованными, пока Гзилт готовится к Большому Исчезновению.

По обыкновению внешне воинственные, но в целом миролюбивые гзилты имели множество собственных кораблей, чтобы обеспечить любую степень стабильности, которую хотели в пределах своей сферы влияния, особенно против созданий, использующих технологию вооружений цивилизации пятого-шестого уровня, к каковым принадлежал Лисейден, но время было не простое — гзилты решили сначала отправить многие из своих лучших кораблей в Сублимацию, как будто бы для разведки. Такое решение не являлось чем-то необычным для видов, приближающихся к Возвышению, но в какой-то мере было необычно, возможно, немного параноидально и определённо опасно, как если бы вы в последний момент отвели взгляд от летящей навстречу цели…

К счастью, согласно галактической паутине сплетен, которая выдавала себя за разведывательную сеть между кораблями Культуры, в последнее время ходили смутные слухи о заключенной в последнюю минуту сделке между гзилтами и, по крайней мере, одним из вечно кружащих видов падальщиков — не исключено, Лисейденом — чтобы узаконить и формализовать процесс абсорбции останков.

Лисейдены определенно учились. В эти дни они активно искали такого рода взаимоприемлемое понимание с расами, готовящимися к Переходу, вместо того, чтобы каждый раз просто набрасываться на добычу как пиратствующие бродяги. Они даже думали получить представительство: привлекли расу по имени Ивеник, чтобы те были их гуманоидным представителем на переговорах с гзилтами. По общему мнению, ход был умный.

Таким образом, лисейдены получали контракт, согласно которому от них ожидалось, что они будут вести себя с приличиями, подобающими их присутствию вблизи такого важного события, а также проявлять нарочитую умеренность, приходящую уже только от осознания того, что они были достойны сего добросовестного процесса очистки и переработки, не будучи какими-то безродными разбойниками, способными ввязаться в отчаянную драку без правил за любую добычу, которую можно было бы урвать до того, как в дело вступят серьёзные игроки.

К сожалению, столь же настойчивый слух гласил, что — возможно, благодаря гордыне гзилтов, долго не желавших даже думать о меньших цивилизациях, мечтавших покопаться в их останках после ухода, все было проделано слишком поздно и спешно, и другие виды падальщиков, искони обитающие внутри или вокруг пространства Гзилта, откажутся соблюдать любое такое соглашение.

В результате имелся явный шанс, что дело может обернуться чем-то интересным.

Корабль смотрел, как флот Лисейдена подбирается ближе.

Гораздо раньше, чем они могли себе представить, он начал отслеживать часть их трафика связи.

— …разобраться с кораблем Культуры?

— …э, я…

— У этой штуки есть имя?

— …э… Ошибка не…, по-видимому.

— Ошибка не…?

— Именно так.

— Это применительно к чему?

— Не имею представления. Это все, что у нас есть.

— И этого недостаточно, не так ли?

— Не совсем так. Я…

— Ньомулде, ты, насколько известно, являешься экспертом по Культуре — есть чем порадовать?

— Ах. Форма, гм, многоточие после слов ошибка не… подразумевает, что есть что-то еще, но это отредактировано, сокрыто от глаз и понимания. Я заставил ИИ просканировать соответствующие базы данных, и… ничего больше не нашёл. Я имею в виду… это как бы обычно понимается как нечто большее… своего рода частная шутка между кораблями Культуры, Разумами.

— Шутка?

— Они такие.

— Весёлые… Как эта кучка изнеженных мерзавцев вообще оказалась на нашем пути?

— Ну…

— Класс? Как насчет… какой у него класс? С чем мы здесь имеем дело? Нам изволили сообщить или это тоже закрытая информация?

— Я бы описал это как неопределенное «U», открывающие скобки, «e», закрывающие скобки.

— Продолжайте, офицер.

— Неопределенный как бы говорит сам за себя, «U» просто означает Unit — Единица, а вот «э»…э… Честно говоря, я думал, что это означает «Эксцентричный», но совпадение не полное и некоторые источники утверждают, что речь идёт о «нестабильном, неустойчивом, изменчивом, возможно…» Строго говоря, «Е» должна быть впереди, если она означает…

— А размер? Какой у него размер?

— Примерно пара километров, хотя это всего лишь внешняя оболочка поля.

— И всё?

— Лучшее, что у нас есть на данный момент.

— Понимаю. А есть ли у нас какие-нибудь идеи, как оно выглядит?

— Данных о его появлении в границах полевого комплекса нет. Но есть разные предположения, однако все они очень спекулятивны.

— Пощадите меня, офицер. Это корабль Культуры, но мы не знаем, какой именно?

— Ничего не поделаешь. Мы здесь в некотором роде как в раковине.

Подобные сообщения следовали непрестанно и все они были на языке лисейденов, состоявшем из негармоничных серий булькающих водяных отрыжек — так представлялось кораблю. Корабль внес имя Ньомулде в разведывательный архив известных Культуре лисейденских офицеров, немедленно передав полученную информацию множеству своих товарищей как ближних, так и ныне далеких.

Лизейден ничего не сообщил о личности командира приближающегося флота или даже о том, какие корабли составляют авангард, но, судя по варп-сигнатуре самого крупного корабля — обезоруживающе очевидной с расстояния в несколько световых лет — Ошибка Не… часами ранее определил, что это был «Геллемтян-Асоол-Анафавайя», судно коллективного назначения (первого класса) и флагман флота, представляющий последнее слово в том, что Лисейден были способны построить.

Вполне удовлетворительно. Судя по тону и выбору слов одного из говоривших — со ссылкой на более ранние записи, составленные другими кораблями Культуры — Ошибке Не… становилось все более очевидным, что один из голосов, которые он слышал, был старшим офицером Лисейдена по имени Ню-Ксандабо Тюн, мужчиной в звании руководителя группы спасения и переработки. Адмиралом, словом.

Но что за болтовня! Сколько метаний по таким простым оперативным вопросам! Кучка тупых, пустоголовых биосов, плавающих в тазу, залитом собственными нечистотами, пытающихся понять, что происходит вокруг них, возможно даже глядя в иллюминаторы. Трудно было кораблю, Разуму не почувствовать в этой ситуации хотя бы доли презрения.

И они все еще разговаривали там, среди звезд, маленькая стайка кораблей медленно, очень медленно приближалась. (Флоту пришлось снижать скорость, с некоторым раздражением заметил Ошибка Не …. что еще больше затягивало процесс). В любом случае это была всего лишь встреча — почти сразу же, как он прибудет сюда, флот Лисейдена распадется. Большинство кораблей направятся поодиночке или небольшими группами к отдельным достопримечательностям в пределах пространства Гзилта и только флагман и несколько меньших судов останутся.

Этого еще не знал даже сам адмирал Тюн — в ИИ их флагмана были запечатаны приказы, подробно описывающие все диспозиционные маневры, которые должны были быть доступны к ознакомлению только по прибытии флота к издыхающей звезде, но о которых Культура уже ведала сполна благодаря ловкому перехвату сигнала каким-то другим кораблем или кораблями десятью днями ранее.

Ошибка Не… нашёл данные — в то время как адмирал Тюн пребывал в неведении — вполне благостном.

Он предполагал присоединиться к флагману и его эскорту, плюс подготовил аватоида, похожего на угря, чтобы лично присутствовать на борту. Судя по тому, что было сказано, лисейдены с подозрением относились к посторонним существам на борту не похожим на них.

Он вновь прислушивался к этим животным, без умолку продолжавшим болтать.

Поверить невозможно, но они все еще обсуждали его имя!

Ошибка Не…, обременивший себя полным именем столь длинным и труднопроизносимым, что даже другие корабли Культуры редко утруждали себя его использованием, был достаточно тщеславен, чтобы чувствовать себя чуть польщенным всем этим вниманием, но все же нашёл непрекращающуюся говорильню невыносимо тягучей и принципиально бессмысленной.

Эти существа, казалось, только и делали, что говорили!

Предполагалось, что именно эта склонность являлась основополагающей у всякого биологического вида. И если вы, к примеру, хотели почувствовать, что каким-то образом контролируете корабль, флот или даже целую цивилизацию, постижение их межвидовой вербальной эквилибристики должно было по идее способствовать тому — во всяком случае, убедить вас в оном.

Наконец один из участников диспута сказал: «Мы… вероятно, приближаемся к расстоянию, на котором корабль Культуры сможет начать считывать наши сообщения».

— В самом деле?.. С такого значительного расстояния?

— … Необходимо шифровать… Предосторожность не повредит.

Открытый обмен сообщениями между кораблями тотчас прекратился. Ошибкой Не… рассматривалась возможность наведения эффектора на ведущее судно для внутреннего наблюдения за ним, но был крошечный шанс, что они заметят его — крошечный, увеличенный вероятностью того, что флот несет с собой чью-то чужую технологию, украденную во время предыдущих вылазок за мусором, — так что он не стал рисковать.

Спустя несколько часов терпеливого ожидания лисейденская флотилия больших кубовидных кораблей, наконец, добралась до системы Ри, выведенная на довольно причудливую орбиту вокруг истлевающего солнца с эквивалентом варп-двигателя — громким лязгом и клубами черного дыма. Теперь они официально встретились с кораблем Культуры «Ошибка Не…»

Бурные приветствия, исполненные торжественности и, словно бы, искреннего дружелюбия, потоками лились в обоих направлениях.

По прошествии сего действа аватоидного угря увезли на флагман флота на старинном челноке, специально причаленном для этой цели. Многочисленные подпрограммы «Ошибки Не …» — как например, программа, посвященная глубокому анализу последних данных датчиков ГС с помощью оппортунистической триангуляции после значительных перемещений в любой заданной системе отсчета реального пространства — отмечали мельчайшие странности.

…Это случилось чуть более чем двадцатью двумя часами ранее и примерно в четверти расстояния вдоль границы сферы звезд и пространства, составлявшего объем влияния Гзилта. В частности, в колоссальных, медленно падающих облаках, пустошах и световых завесах, окружающих сверхновую Ямпт-Сферде: ту манящую дьявольской красотой звезду, замеченную им ранее, чей настоящий свет еще не добрался сюда. Где-то внутри этого огромного, ускользающего огня туманности возникла микроскопическая вспышка излучения с необычным, даже аномальным характерным спектром…

Пока транспортный шаттл переместился всего на несколько нанометров по пути к месту назначения, ядра ИИ на флагманском корабле Лисейдена как будто бездействовали между циклами, а сами лисейдены казались застывшими и безмолвными, даже в реальном времени, Ошибка Не… наблюдал, как каскады его подпрограммы за неуловимо короткое время высасывают и просеивают вычислительные ресурсы баз данных, быстро производя весь доступный анализ, который можно было собрать по внезапно всплывшему вопросу.

…Аномалия — настолько слабая, далекая и подавленная бурлящим вихрем энергий вокруг нее, что ее можно было назвать лишь очень двусмысленным мерцанием — выглядела так, будто центр её был точно сосредоточен на искусственно поддерживаемом планетарном фрагменте под названием Аблэйт, где у гзилтов имелось своего рода церемониальное сооружение.

…О-о, — подумал корабль Культуры.

Септаме Банстегейн ходил от группы к группе, принимая участие в многочисленных рукопожатиях — присутствующие стояли боком и складывали одну руку в большой запутанный, но благонамеренный клубок в центре. Иногда в результате этого «встряхивания» возникала дрожащая путаница, а порой клубок цепляющихся рук принимался резко подниматься и опускаться, как будто все делали это преднамеренно, неизменно выказывая при этом крайнее удивление. Несомненно, тут крылась определённая метафора, аллюзия на некое действо.

В любом случае, Банстегейн не испытывал удовольствия от процесса, на самом деле он его ненавидел. И именно поэтому он особенно старательно заботился о том, чтобы внешне все выглядело так, будто ничто в этом мире не могло бы доставить ему большего удовольствия. Он был сердечен, любезен, заливался смехом, когда было нужно, но постоянно испытывал потребность вымыть руку или хотя бы вытереть ее об одежду, как бы дезактивировать её после всех этих потных прикосновений.

Что ж, то была лишь одна из многих нежелательных вещей, которые должен был делать человек в его положении. В конце концов, оно того стоило — стоило бы.

— Ну, Бан, теперь все твое!

— Фолрисон, — Банстегейн расплылся в улыбке, когда младший парламентарий принялся трясти его за плечи. Слишком фамильярно, подумал Банстегейн. Фолрисон выглядел пьяным, возможно, и был пьяным — многие из них были пьяны, но не он, никогда не он. И ему определённо не нравилось, когда его называли «Бан».

— Все наше, я думаю, — поправил он и скромно указал на свою грудь. — Не более, чем смотритель.

— Нет, ты наконец-то добился своего. Ты главный, — Фолрисон улыбнулся. — Ненадолго, но, если это сделает тебя счастливым… — Он отвел глаза, как бы расфокусировав взгляд, будто переключив вдруг внимание на что-то другое. — Извини, — сказал Фолрисон и отдалился.

Банстегейн улыбнулся, наблюдая, как спина Фолрисона тает в толпе: наконец-то отвязался.

Тем временем его главный секретарь и адъютант возникли в поле зрения.

— Где вы были оба, когда я нуждался в вас? — без обиняков спросил он.

Джеван, его главный секретарь, выглядел встревоженным.

— Но, — начал он, — вы же сами…

— Хочешь салфетку, септаме? — промурлыкала Солбли, улыбаясь и вытаскивая из сумки влажный квадрат, осторожно протягивая ему.

Банстегейн кивнул, быстро вытер руки и вернул полотенце Солбли.

— Пошли, — коротко бросил он.

В конце концов, стряхнув с себя последнего чересчур экспансивного доброжелателя, они смогли добраться до дверей, ведущих из все еще переполненного главного зала собраний на верхние уровни и террасу с видом на затемненные сады и почти безлюдный город.

Банстегейн кивнул парламентскому констеблю, который открыл дверь, оказавшись на вершине ступенек, ведущих вниз на террасу, в то время как Джеван и Солбли почтительно следовали в паре шагов позади, озирая пространство, на случай, если кто-то вдруг бросится следом в намерении рассказать, какой же это был исторический день. Его наушник, освобожденный от введенного правилами запрета на личные сообщения внутри здания парламента, начал просыпаться, но он тотчас отключил его. Джеван и Солбли, наверстывая упущенное, сообщали ему обо всем срочном.

Сады — круглые мощеные круги и брызгающие бассейны, окруженные похожими на лабиринт глыбами черных живых изгородей, внутри которых всегда легко сыскался бы уголок, где можно было поговорить в тишине, — только начинали выглядеть заброшенными, в мягком, приглушенном свете, льющемся из старинных фонарных столбов. Город — причудливое нагромождение низких куполов и высоких шпилей, слегка освещенных прожекторами, пропастийно пустых, уподобленных декорациям, — лежал тихо и неподвижно под темным облачным небом. Уже поздно… Сессия действительно затянулась.

Горстка самолетов проплыла над М’йоном, мигая огнями, не так давно исчислявшихся сотнями. Банстегейн долгое время считал старую Церемониальную столицу музеем под открытым небом, а парламент самым пыльным его экспонатом. Теперь это и в самом деле напоминало музей. Как бы ни было, а М’йон был вовсе не здесь, в центре — а в переполненных жилых домах, огромных кораблях, орбитальных фабриках и штабах полков.

На террасе толпилась основная группа: бесполезный президент, её когорта изнеженных тримов, несколько соратников и горстка младших деганов. Секретари, адъютанты, советники, ряд крупных шишек из армейского руководства и горстка аккредитованных пришельцев составляли остальных, отдельные из инопланетян были гуманоидами, другие, к сожалению, нет. Посольская группа с Ронте — насекомые, принадлежавшие к одной из двух цивилизаций падальщиков, с которыми имели дела гзилты, — внутри громоздких экзокостюмов, похожих на сложные космические корабли в миниатюре, со всеми тревожно острыми сочленениями и углами, виднелась поодаль, периодически шипя и издавая зловоние, благодаря высвобождению какого-то секреторного газа. Их переводчики работали не так хорошо, как им мнилось, и разговор с этими тварями мог порой сбивать с толку. Они всегда околачивались на задворках таких сборищ, счастливые, что у них есть военный атташе Гзилта, с которым можно поговорить, очевидно не подозревая, что несчастному офицеру просто вменялось в обязанность делать это. Четверо из шести Ронте в костюмах опирались на тонкие на вид штанины, двое других плыли над прудом, издавая похожие на мелодию звуки. Тут же присутствовало несколько журналистов и прочих представителей СМИ, что было отмечено им с некоторым отвращением — в теле не без паразитов.

Это был последний день парламента Гзилта. Самый последний день, больше они никогда не соберутся в этом качестве. Все, что имело отношение к делу, с этого момента должно было решаться переходными комитетами или временными штабами. Различные представители, попрощавшись в последний раз, вскоре должны были уехать, а все остальные жители Зис отправиться на корабли, чтобы быть там со своими семьями и любимыми, подавляющее большинство из которых находились в удаленных системах, где, как искренне надеялся Банстегейн, они были не в состоянии создать какие-либо проблемы, и помешать принятию трудных решений, долженствующих быть принятыми в течение следующих двадцати с лишним дней.

Банстегейн позаботился о том, чтобы он был председателем нескольких наиболее важных комитетов, а его люди возглавляли или контролировали почти все прочие. К тому же молчаливо предполагалось, что он встанет во главе, если понадобится чрезвычайный временный кабинет.

А это не исключалось сейчас, конечно. Только очень немногие знали об истинном состоянии дел на данный момент (очень немногие, но, очевидно, что и одного ублюдка слишком много — что выглядело все более вероятным). От одной мысли об этом у него сжимался желудок. Уходите! — хотел он крикнуть всем остальным парламентариям. Торопитесь! Просто идите. Прочь! Оставьте его и людей, которым он доверял, принимать решения. Все стало слишком…. дискомфортным за последние день или два. Корабль Ремнантеров появился раньше, чем они ожидали, и случившееся в Аблэйте, уже, казалось, просочилось наружу. Какого чёрта это произошло так быстро? Если он когда-нибудь узнает, кто несет за это ответственность… Одна плохая новость за другой — скверные вещи громоздятся намного стремительнее, чем он ожидал.

Но со всем можно справиться — с чем-то всегда нужно справляться. Тут ничего не поделаешь. Цель была великой, можно сказать, извечной — Сублимация, благодаря ей его репутация и место в истории обеспечены.

Он повернулся и посмотрел на здание парламента, где висело Присутствие. И едва смог разглядеть его в темноте.

Присутствие было темно-серым в форме какого-то высотного шара — слегка приплюснутая полусфера, изгибающаяся длинным, вьющимся, сужающимся хвостом к острию, нацеленным, казалось, прямо на вершину центрального купола здания парламента. Шар был около шестидесяти метров в ширину у вершины и почти триста в высоту. Этот шипообразный наконечник бесшумно парил всего в нескольких метрах над шпилем купола, и создавалось впечатление, что кто-то достаточно высокий, балансирующий на самой вершине шпиля, мог бы протянуть руку и коснуться его. Несколько прожекторов парламента тускло отражались от выпуклой почти черной кривой под его вершиной.

Он появился двенадцатью годами ранее, в день, когда парламент принял закон, подтверждающий результаты заключительного возвышающего плебисцита, положивший начало всем приготовлениям к Событию. Проявление из Сублимации, символ тех, кто ушел раньше. На самом деле не более чем указатель — не одушевленный и не разумный, насколько было известно, просто напоминание о том, что решение принято и курс Гзилта определен. Он не двигался и не был подвержен влиянию ветра, дождя — вообще чего бы то ни было, и, по словам военных технических специалистов, его почти и не было — только чуть больше, чем проекция. Реальный и нереальный, как тень, падающая из другого мира.

Они этого ждали: Присутствие не стало неожиданностью — такие вещи всегда появлялись, когда народ, цивилизация, готовились к Возвышению — но каким-то образом то, что это действительно присутствовало там, вызывало шок.

Банстегейн вспомнил, как колебались результаты опросов: парламент, средства массовой информации и его собственные люди в то время без конца опрашивали население. Уровень приверженности значительно снизился, когда появилось Присутствие. Он забеспокоился. Это было то, чего он так хотел, во что верил и знал, что это правильно, к чему сам всю жизнь стремился и на чем строил свою репутацию, его наследие — имя его отныне будет вечно жить в Реальном, независимо от того, что ждет впереди. Так было правильно, он знал это и до сих пор верил. Но все же он волновался. Не слишком ли он дерзок, самонадеян? Не пытался ли он заставить их уйти слишком рано: на десятилетие раньше, даже на целое поколение?

Но затем ряды сплотились и цифры изменились. И он вырос с тех пор. Обязательство все еще было с ним. Скоро это произойдет.

Он отвел взгляд, поверх отсутствующего лица Джевана и приятно опекающего взгляда Солбли, исполненного восхищения и гордости, подарив им обоим беглую улыбку, а затем обернулся, услышав приближающиеся к нему шаги.

— Септаме Банстегейн! Исторический день!

— Еще на шаг ближе, — сказала президент Гелджемин, когда группа вокруг нее расступилась, чтобы впустить его. Банстегейн взглянул на разные лица, обменявшись быстрыми улыбками и короткими кивками. Было три трима: Йегрес, Кваронд и Инт'йом — полный сохранившийся набор, с учетом того, что прочие были сохранены, ожидая предварительного пробуждения перед Сублимацией. Кваронд считался противником, Инт'йом был престарелым ничтожеством, а Йегрес делал то, что говорили.

Также присутствовали шесть его товарищей по септамам; пять за него, один нейтральный. Соотношение «за» и «против» лишь немногим лучше среднего среди оставшихся. Два генерала, адмирал, никакой прессы. Он заметил довольно много отечных и блестящих лиц вокруг, признаки опьянения.

Президент все еще носила вульгарно дешевое маленькое устройство отсчёта, привязанное к запястью. В своё время такие раздавали розничные торговцы. С тех пор ей подарили много гораздо более элегантных, изысканных и дорогих подарков, но она решила остановиться на этом простом. Он переключался между отображением количества оставшихся часов и дней. В настоящее время он остановился на днях с надписью «С-22». Его собственный прибор, выставленный на груди как маленькая, но важная параферналия, был изящно красив, механически изыскан в своем мастерстве и сногсшибательно дорог.

Почти вменяемо выглядевший посол Мирбенес был с Ивеника, представляя Лисейден, как и нынешний самый высокопоставленный представитель Культуры в Гзилте — Зиборлун. Это существо с серебристой кожей было аватаром древнего Системного Транспортного Корабля, в настоящее время, без сомнения, бороздившего небо где-то неподалёку. Предполагалось, что для официальных церемоний в дни, непосредственно предшествующие Возвышению, направлялся более крупный, грандиозный и гораздо более технологичный Корабль, но они до сих пор не видели никаких признаков этого.

Банстегейн заметил также прекрасную Орпе, адъютанта президента, мельком взглянувшую на него, когда он присоединился к сбившейся толпе вокруг Гельджемин. Девушка старалась не слишком улыбаться, то и дело отводя от него взгляд. Он сделал вид, что не замечает этого. Несомненно, многие уже догадались, но не нужно было облегчать им задачу.

— Еще на шаг ближе, мадам президент, — согласился он, принимая безалкогольный напиток от стюарда и держа его над головой.

— Вечность, мы здесь! — провозгласил триме Йегрес, поднимая бокал — Идем навстречу своей Награде.

Пьян, решил Банстегейн.

Президент выглядела удивленной. Происходящее, казалось, забавляло ее. И это была одна из ее ошибок. «Возвышение заставляет всех нас выглядеть религиозными фанатиками», — сказала она.

Йегрес сглотнул, посмотрел на серебристокожее существо напротив него и сказал:

— Уверен, что наши друзья в Культуре думают, что мы всегда звучали как религиозные фанатики.

Зиборлун отвесил учтивый поклон. Его серебряная кожа выглядела не столь неестественно в свете лампы.

— Вовсе нет.

Йегрес нахмурился.

— Вы очень… дипломатичны, — заметил он, нечленораздельно произнося слова. — Уверены, что ваше мнение совпадает с мнением Культуры?

.. — Со всей определённостью — вмешался посол Мирбенес не без иронии, подразумевая, что собирался выдать что-нибудь нарочито глупое и одновременно лестное, вроде: «Я так и не понял, почему Книга Истины считается религиозным произведением». Он огляделся, как всегда, украдкой улыбаясь. — Это больше похоже на…

— В ней фундамент нашей религии, — коротко сообщил ему триме Кваронд. Банстегейн не стал сдерживать улыбку, он нашел представителя Ивеника раздражающим, пока они вели переговоры, теперь же пришёл к выводу, что тот просто невыносим.

— Ну, в этом смысле… — ровным тоном произнес Мирбенес, продолжая улыбаться, — очевидно, это вполне религиозное произведение, конечно, если вы … — продолжал он уклончиво.

Банстегейн только теперь заметил чью-то униформу рядом с собой.

— Маршал Чекври, — тихо прошептала Солбли ему на ухо, прерывая отключение наушников. Ошибалась она редко.

— Маршал Чекври! — преувеличенно громко возгласил Банстегейн, главным образом для того, чтобы заткнуть Ивеник, и повернулся поприветствовать главнокомандующую полка внутренней системы. Маршал поклонилась всем, слегка хлопнув в ладоши перед собой. — Могу я украсть вас? — спросила она, посмотрев на Гельджемин. — Мадам президент?

Гельджемин кивнула.

— Если надо… — сказала она.

— Все твои! — весело пропел Йегрес. — И не спешите возвращать его! Ха-ха!

— Извините, — сказал Банстегейн. Он одарил присутствующих улыбкой, но когда дело дошло до Йегреса, она немного поугасла.

Банстегейн подозревал, что только Орпе будет по-настоящему грустно видеть, как он уходит.

Он последовал за маршалом обратно вверх по ступеням, за ними шли Джеван и Солбли. Когда они углубились в сеть коридоров, маршал повернулась к адъютанту и секретарю и, улыбнувшись, сказала: «Спасибо».

Джеван и Солбли посмотрели на Банстегейна, который едва заметно кивнул. Выглядели они несчастными, когда он и маршал следовали к лифту.

Только после того, как лифт начал опускаться, он обернулся к маршалу и спросил:

— Что?

Маршал молча смотрела на него своими большими глазами на немолодом усталом лице и едва улыбалась.

Он приподнял одну бровь, затем кивнул.

— Хм, — сказал он больше себе, чем ей.

«Каконим» — наступательная единица Культуры класса Нарушитель спокойствия, медленно вращался над лесом извивающихся, неистово сияющих протуберанцев, представлявших собой поверхность оранжево-красной звезды Сапанатчеон. Корабль плавно дрейфовал среди вспышек радиации, заряженных частиц и магнитных полей, атакующих его почти со всех сторон, хотя в основном снизу, где одно из солнечных пятен размером с планету-гиганта медленно плыло в почти вечном движении. ЛОУ снимал показания, собирая данные, невзирая на неудобства, но на самом деле он просто наблюдал и восхищался.

ЛОУ был современным кораблем со старым Разумом, частью своего рода эксперимента, цель которого заключалась в проверке работоспособности подобного союза. Теоретическая предпосылка допускала, что соединение нового боеспособного корабля с мудрым старым Разумом каким-то образом возьмёт лучшее из них обоих, возведя корабль на новый уровень, попутно позволяя ему свободно действовать — парить/ дрейфовать / мчаться — в течение всей своей ожидаемой жизни, а по сути бездействовать, или, вернее, не производить никаких действий, для которых он был изначально разработан, обрекая его тем самым быть заложником проводимого исследования. Проблема с этой идеей, как указал сам Каконим, — одним из первых — заключалась в том, что, если не принимать в расчёт симуляции, никогда невозможно было заранее узнать, насколько теория соответствует действительности, во всяком случае, вплоть до момента, когда случится что-то по-настоящему экстраординарное, каковое само по себе исключит возможность последующего переоснащения и переосмысления.

В качестве примера один из корабельных Разумов припомнил окончание войны с Идираном — тысячи лет назад, — когда принимавший в ней участие Разум, оказался повреждён, утратив часть своей сущности, чему предшествовала установка его на корабль несопоставимый по уровню.

Разум внутри Каконима осознал, что представляет собой своего рода ресурс для Культуры, и скрепя сердце вынужден был принять ответственность.

Взяв свои слегка эксцентричные привычки и интересы с собой в новый дом, Разум Каконима — по сути, Каконим — преследовал свои странные цели и держался по большей части обособленно, оставаясь в вечной готовности, которую Культура обязала его сохранять, на всякий случай.

Он не был отшельником — боевым кораблям Культуры настоятельно не рекомендовалось даже думать о том, чтобы стать настоящими отшельниками — он в общем-то следил за тем, что происходит в галактике, и поддерживал связь с уважаемыми и ответственными кораблями, которые в любой момент могли связаться с ним, если им это действительно нужно, но, по правде сказать, у него было мало знакомых и ещё меньше друзей, ожидавших от него настоящей откровенности. Многие, из тех, с кем он выходил на связь, привыкли ничего о нем не слышать сотни дней кряду.

Поэтому его немало удивило, когда вдруг пришло сообщение, по-видимому, от кого-то настолько неформального, что даже многими сигнальными протоколами оказалось возможным пренебречь.

∞

— Привет, сколько лет, как дела?

∞

Отправителем был, согласно минимальному набору обычных встроенных личных кодов и эксцентричности глиф-выражения, его старый друг МСВ Падение Давления. Хотя, конечно, такого рода сигнальные изъявления не составило труда подделать.

Он отправил ответ обратно по тому же сигнальному маршруту:

— ПД?

∞

— Он самый.

∞

Даже без нормальных протоколов можно было вычислить примерное положение другого корабля — через направление луча и задержку ответа после нескольких сигналов. Похоже, Падение Давления был относительно близко, всего пять или шесть лет. Практически по соседству и всего в паре систем в этой малозвездной части галактики.

Если, конечно, корабль намеренно не задерживал свои ответы — в этом случае он мог быть почти рядом. Каконим немедленно включил свой сканер и посмотрел на сигнальный луч. Пусто. Некоторые из его внутренних систем — сработав, как реакция животного «бей или беги», — включились и тут же отключились.

∞

— Я во всех отношениях превосходен, как и следовало ожидать, — ответил он. — Так ли обстоят дела у вас?

∞

— Несомненно. Вы все еще одержимы этими блестящими кусочками?

∞

Каконим немного расслабился: другая сторона определенно проявляла себя как Падение давления. Тем не менее, подобраться так близко, прежде чем заявить о себе, было необычно. Каконим подумал, что более параноидальный корабль почувствовал бы себя в этой ситуации неуютно, как если бы к нему… подкрались.

Сигналы, на которые он реагировал, изначально поступали через луч достаточно широкий, чтобы охватить всю звёздную систему, в которой он находился, а это означало, что Падение Давления не знал, где конкретно в системе находится его друг (хотя он мог знать), но догадался, что около солнца — именно туда теперь был направлен луч. Однако тот факт, что его можно было обнаружить даже другим кораблем Культуры, было для Каконима, как для блуждающего условно независимого боевого корабля, если не тревожным, то, по крайней мере, достойным внимания обстоятельством.

∞

— Мой интерес к звездам — их формированию, развитию и смерти, способности сохранять и продвигать жизнь, влиять, усиливать и разрушать все вокруг — остается прежним. Хотя, очевидно, мне трудно выразить это так же поэтично, как вам.

∞

— Вы всё ещё в контакте с нашими друзьями полевыми лайнерами?

∞

У Каконима был давний интерес и отношения с различными галактическими аванпостами существ, населявших линии магнитного поля определенных звезд.

∞

— Нет. В последнее время я занят по большей части магнитосферным серфингом. Я намерен возобновить свои исследования чуть позже.

∞

— Значит, они не разговаривают с вами?

∞

— Конечно, они разговаривают со мной. У нас очень сложный и взаимовыгодный диалог, когда это необходимо. Вопрос, который я должен в свою очередь задать: почему вы разговариваете со мной?

∞

— Ваш самый старый друг не может поздороваться, не вызвав подозрений?

∞

— Подозрительный? Я? Прошло так много времени, с тех пор, как мы были на связи. Я даже подумал, что, возможно, вы скончались, не предупредив меня.

∞

— Если я молчал, то лишь потому, что беру пример с вас. Но да, это действительно было давно. И я был занят последнее время. Ну, и лень, разумеется. Не важно. Мне удалось сократить свое население до узкой команды единомышленников, так что в данный момент всё пребывает в относительной гармонии.

∞

— Итак, что привело вас в этот неприютный край?

∞

— Технически — интуитивная прозорливость, удовольствия ради: как и вы, я обнаружил в себе богатые пласты самопотворства, будучи вдалеке от вашего текущего местоположения.

Есть нечто, что привлекло мое внимание, нечто — способное вас заинтересовать.

∞

— И что же это?

∞

— Вопрос потенциальной тернистости. Это касается кое-чего сокрытого от глаз. Безбрежность за пределами безбрежности.

∞

— О…. Возможно, мне всё-таки придется перезаписать эти части себя. Говорю вам, я не хочу больше иметь ничего общего с обещанием, процессом или результатом Разгрузки, Подстрекательства, Сублимации, Свертывания или любым другим синонимом, относящимся к деятельности или состоянию, когда отрываются от собственного фундамента.

∞

Сублимация. Почти осязаемая, вполне правдоподобная, математически верифицируемая нирвана всего в нескольких поворотах под прямым углом от постылой старой реальности: огромное, бесконечное, лучше, чем виртуальное сверхсуществование без выключателя, к которому виды и цивилизации тащили свои жалкие, уставшие от тлена задницы, с тех пор, как — согласно историческим данным — галактика была в метафорической колыбели.

Сублимация была тем местом, куда отправлялись, когда чувствовали, что больше не могут внести свой вклад в жизнь великой галактической метацивилизации, и — иногда это более важно, в зависимости от вида — когда, в свою очередь, чувствовали, что ей больше нечего вам предложить. Большинству цивилизаций потребовалась уйма времени, чтобы прийти к этой идее, но спешить было некуда: Сублимация всегда будет там, где она есть. Главное, чтобы слепой случай, собственная глупость или чья-то злоба не привели за это время к вашему полному уничтожению в Реальном.

Вопрос о том, как и что было Там, вызывал споры: очень, очень немногие вернулись, и никто не вернулся не претерпев глубоких изменений. Эти несколько репатриантов, по-видимому, также не в состоянии были описать мир, который они покинули, пусть и совсем недавно, хоть сколько-нибудь подробно.

Это замечательно — таков был общий тон смутных, мечтательных отчетов, тех, кто все-таки вернулся. И почти вне всякого сравнения, буквально неописуемо. Абсолютные, самые великолепные чудеса, опыты и достижения Реального и всего того, что присутствует в нем, выглядели ничтожными по сравнению с самыми тривиальными поверхностными проявлениями Возвышенного. Парящие, великолепные, эфирные соборы разума и веры казались неопрятными ветхими лачугами в сравнении с монументами — если их уместно было так назвать — Возвышенного. Это практически все, что кто-либо способен был поведать, но, по крайней мере, отчеты оставались неизменны в одном отношении — никто никогда не возвращался со словами: черт, как ужасно, не вздумайте следовать туда.

Следует заметить также, что Сублимация не была единственным выбором для вида, приближающегося к концу активной фазы своего существования. Отдельные виды и цивилизации вступали в старость, становясь почти столь же оторванными от повседневной жизни галактики и ее обширного бурлящего кипения народов и обществ, как сублимированные, оставаясь при этом в реальности. Однако само пребывание в реальной вселенной — несмотря на силы и способности, которые обычно ассоциировали с так называемыми Старейшинами и которые древние расы редко проявляли желание преуменьшать, — по-прежнему оставляло таких укоренённых, по крайней мере, теоретически уязвимыми для любого захватнического вновь образованного конгломерата силы и агрессии, каковой галактике и самой эволюции удавалось порой им подбросить. Не говоря уже о том, что выбор Старейшин просто выглядел как своего рода нервный срыв, учитывая возможности, открывавшиеся сублимированным: пространство бесконечного процветания без угроз или опасностей.

Насколько было известно, ничто не зачиналось непосредственно в самой Сублимации — корни всегда уходили в реальность. И — опять же, насколько кто-либо мог судить — ничто из того, что когда-либо входило в Сублимацию из Реального в каком-либо жизнеспособном состоянии, не исчезало из неё полностью. Войти в Сублимацию означало стать почти бессмертным, и, хотя еще ходили разговоры о различиях и даже некоторых формах раздора внутри Возвышенного, казалось, не было ни уничтожения, ни полной или частичной аннигиляции, ни геноцида, ни истребления видов, ни прочих их эквивалентов.

К глубокому и неизменному разочарованию тех в реальности, кто хотел бы знать больше о прошлом Сублимации, народы, которые пребывали в ней дольше всего — скажем, начиная с первых двух миллиардов лет существования галактики — никогда не возвращались в реальность и рассказать что-нибудь о том, какой была их жизнь там и что на самом деле происходило в забвенные времена было некому. Те же, кто впоследствии вошел в Великое Свёрнутое, едва ли отличались большой откровенностью, и немногие относительно ясные ответы, данные ими на конкретные вопросы, часто так или иначе оказывались противоречивыми, так что в качестве предмета исследований Сублимация оставалась почти полностью бесполезной.

Тем не менее, целые цивилизации все это время совершали путешествие в один конец, и имелось убедительное доказательство того, что даже первые, совершившие переход, все еще находились там в каком-то значимом смысле, как бы сильно они ни изменились, и — по сравнению с относительным хаосом, неопределенностью и экзистенциальной краткосрочностью реальности — данный факт представлялся довольно оптимистичным, по мнению большинства людей.

Итак, он получил заманчивое предложение и нечто, созревшее для изучения. При желании. Разум в Какониме, взявший название своего корабля, когда-то испытывал тяготение к таким вещам. Но не ныне. Вся эта затея выглядела в его глазах крайне разочаровывающей, и его друг, Падение Давления, знал о том.

∞

— Я понимаю. Я мог бы, конечно, просто замолчать, уйти и больше ничего не говорить вам.

∞

— Нет, мой интерес пробудился, как я уверен, вы и ожидали. Так о чём же идёт речь?

∞

Будучи раздражён Каконим, как ни странно знал, что контроль над Сублимацией, являлся одним из немногих активных интересов Культуры, хотя и продолжал надеяться, что какие-нибудь другие смелые, честолюбивые или просто заблуждающиеся души примут эстафету исследования Возвышенного и будут исследовать дальше, присматриваться, копать глубже и совершать прорывы, которых он совершить не мог. Культура, не обременяя себя ответственностью, пыталась и не раз поощрять всевозможные неформальные ассоциации других Разумов с подобными интересами к такому исследованию, но все её надежды были разбиты — почти никого заинтересовать не удалось. Он даже осмелился предвидеть, что секция Контакта сформирует специализированный подотдел для решения вопроса, но — несмотря на то, что за эти годы было сделано несколько серьезных намеков на тему — до дела так и не дошло…

— Гзилт, — гласило послание Падения Давления.

∞

— М-м-м. Кто-то говорил, что они уже назначили дату. Как видите, я слушаю новости. Хм. Это довольно близко. Неужели они передумали?

∞

— Нет. Но есть… развитие.

∞

Гзилты были чем-то вроде двоюродного родственника цивилизации Культуры. Почти основатели, хотя и не совсем, они оказали влияние на создание и разработку Культуры десять тысяч лет назад, когда разрозненная группа гуманоидных видов примерно на одном и том же этапе технологического и социального развития подумывала об объединении.

Достаточно любезные, хотя и несколько по-военному зажатые из-за необычного социального устройства, которое в основном означало, что все должны были состоять в единой общественной охране — следовательно, у каждого было воинское звание с рождения — они внесли значительный вклад в истеблишмент и этос Культуры, когда все пребывало еще в стадии разговоров, но затем, чуть ли не в последний момент, ко всеобщему удивлению, включая удивление своих соплеменников, решили вдруг не присоединяться к новой конфедерации.

Они пойдут своим путем, решили они, желая добра Культуре и проявляя к ней интерес, но решительно держась от нее в стороне.

Отношения неизменно оставались дружескими, и ходили слухи, что гзилты помогали Культуре в войне с Идираном, несмотря на якобы подчёркнутый нейтралитет, но, в сущности, они все это время тихо, старательно держались наособицу, наблюдая за происходящим. Склонное к вмешательству поведение их бывших соратников, вызывало порой легкий ужас, недоверие, а то и шок, соседствуя со своего рода завистью и неуклонно нарастающим пониманием, что великая возможность некогда была упущена.

∞

— Развитие. Странно. Это слово редко настолько портит настроение, как в случае его употребления вами в неизвестном мне контексте. Какое развитие?

∞

— Одёрните меня, если я начну рассказывать вам слишком много из того, что вы уже знаете, но… существует традиция, согласно которой другие цивилизации как бы рассчитываются с любыми потенциальными сублиматорами незадолго до События: выказывают восхищение, уважение и сожаление вперемешку с признаниями, что на самом деле это они ответственны за превращение вашей луны в руины, во времена, когда вы изобретали колесо, ведь у них де в этот момент были важные космические сражения с соседями, или это они похитили ваш первый космический зонд…

∞

— Считайте, что вы увлеклись, — сообщил Каконим.

∞

— Извините. И жаль: мой третий пример был особенно остроумным и забавным. Но… не важно. Как бы то ни было, у гзилтов есть отношения, если можно так выразиться, с уже ушедшим Зихдреном и отношения эти развивались через Книгу Истины Гзилта.

∞

— Да, священная книга, доверие к которой, как ни странно, только возрастало по мере развития науки.

∞

— Верно, уникальный случай.

∞

— Тем самым способствуя пагубному культу исключительности, которую нередко демонстрирует Гзилт.

∞

— Едко, но метко!

∞

— Некоторые истины имеют обыкновение ранить. Честно говоря, я думал, что был достаточно мягок — слово «проявляет» могло бы заменить слово «демонстрирует» в приведенном выше примере без особой натяжки. Кстати, мне уже не нравится то, к чему мы движемся, но продолжайте…

∞

— Одна из вещей, которая всегда заставляла гзилтов чувствовать себя такими особенными, такими исключительными, заключалась в том, что их священная книга, единственная среди священных книг, оказалась поддающейся проверке.

∞

— Она предсказывала будущее, — уточнил Каконим, внимательно наблюдая за тем, как пересекаются два сигнала, заинтригованный: сигналы от Падения Давления подразумевали, что корабль, первоначально изменив положение, направлялся некоторое время прямо к нему, однако теперь, выйдя из фазы ускорения, принялся поворачивать.

∞

— Вы измеряете мою скорость и направление?

∞

— Да.

∞

— Вы могли бы просто спросить. Я использую чередование максимального и минимального хода для пространства Гзилт.

∞

— Это шестьдесят дней. Не закончится ли все к тому времени?

∞

— Пятьдесят пять дней. За годы я нарастил мощность своих двигателей… Вы слышали всю эту чепуху о священной книге Гзилта?

∞

— Конечно. Книга Истины, священная книга гзилтов, была доставлена в их мир метеоритом во времена тёмных веков, после краха великой империи, павшей под натиском варваров, болезней, экономического и экологического коллапса. Последующая за катастрофами метеоритная бомбардировка усугубила ситуацию и убедила многих гзилтов в том, что их боги — если они вообще существовали — отвернулись от них.

Именно в это тяжелое время некто Брайпер Дродж, опальный, разорившийся торговец из павшей аристократической семьи с военными связями якобы нашел внутри одного из метеоритов набор табличек с надписями и опубликовал их, добавив к ним позже описания своих сновидений, созвучных текстам. Эти таблички содержались в секрете и со временем либо исчезли, либо были уничтожены во время храмового пожара, устроенного неверующими.

Данный инцидент привел к милитаризации и евангелизации религии Книги Истины, за которой последовала серия военных походов, организованных Брайпером Дроджем и его генералами, завоеваний на едином великом континенте, составлявшем почти всю территорию Зис, что, в конце концов, вылилось в покорение и обращение в новую веру других племён, наций и народов. По сути, они захватили мир.

Брайпер Дродж позже исчез при загадочных обстоятельствах, предположительно, когда он был на грани того, чтобы объявить о новых откровениях, явленных ему во сне. К этому времени внутри церковной иерархии возникла напряженность, и циники позже утверждали, что стремительно разросшиеся высшие эшелоны сторонников Дроджа устранили последнего, чтобы предотвратить появление на свет этих способных посеять смуту, неоднозначных дополнений к Слову, искажающих, либо вольно трактующих первоначальное значение. Впрочем, факт устранения, равно как и еретический характер так и не увидевших свет откровений, доказан не был, и по общему согласию было решено, что Брайпер полностью внес свою лепту, его место в истории как величайшего из когда-либо существовавших гзилтов абсолютно обеспечено, и в некотором смысле ему пора было уже стать легендой, вместо того, чтобы делать какие-то смущающие, не относящиеся к истоку заявления, которыми выжившие из ума старики порой были склонны напоминать о себе.

До того момента история гзилтов и их священной книги была для историков относительно понятной, почти побуквенно повторяя все подобные истории разных народов и цивилизаций: выскочке благоволит удача, он провозглашает себя каноном всего и, размахивая своей расплывчатой, подразумевающей сонм толкований священной — якобы — книгой, как доказательством богоизбранности, обретает власть и славу. Но что действительно отличало Книгу Истины от всех других подобных артефактов, так это то, что она делала предсказания, которые почти без исключения сбывались, предвосхищая явления, о которых никто во времена Брайпера Дроджа не мог даже помыслить.

Почти на каждом научно-технологическом этапе в течение следующих двух тысячелетий Книга Истины сделалась чем-то вроде невозбранного оракула, недвусмысленно описывая последовательное появление открытий, будь то электромагнетизм, радиоактивность, атомная теория, космический микроволновый фон, гиперпространство, существование иных цивилизаций или узоры энергетической решетки, лежащие между вложенными вселенными. Язык был вполне ясен и мог показаться непрозрачным только до момента, пока у вас не было подходящих технических знаний, чтобы правильно понять то, о чем идет речь, раскрываясь и обретая очевидность по мере того, как происходил соответствующий технический прорыв.

Кроме того, в книге содержались вполне тривиальные советы о том, как правильно и нравственно жить, подкреплённые, как водится в таких случаях, различными притчами и примерами, помогавшими, по мнению некоторых, удерживать Гзилт на верном пути, но ничего особенного по сравнению с другими священными книгами, и было очевидно, что именно предсказания, а не этот пафосный морализаторский осадок, вероятно привнесённый Дроджем, сделали Книгу такой убедительной и замечательной, обретшей вес по мере развития цивилизации и технического прогресса.

Имелись в писании и моменты, касавшиеся космоса. Тех, кто упоминался в этих откровениях, именовали Зихдренами. Описаны они были как некие призраки света. Зихдрены представляли собой вакуумную расу баскеров, и на самом деле «призраки света» довольно точное определение того, как они выглядели в действительности для гуманоидного глаза. Они также были описаны как производящие работу, действия посредством «материальной механики» — что опять же, достаточно близко к описанию реальности роботизированных саморасширений, которые Зихдрен использовал, когда они хотели овеществлять себя в сферах материального аспекта реальности.

Более того — и, возможно, это в большей степени дело рук Пророка, нежели откровения, содержавшегося и найденного им на оригинальных табличках, если те когда-либо действительно существовали, — Книга настаивала на том, что гзилты являлись народом, коему благоволит Судьба, сама Вселенная, важным фрагментом эволюционного (в глобальном, космическом значении) процесса. Стремившиеся к трансцендентному провидению, они де представляли самый кончик мистического копья, запущенного из прошлого в будущее, причем древко этого копья образовывало множество ранних видов, существовавших до них, поочередно передававших эстафету судьбы следующим, более исключительным и достойным приемникам.

В книге говорилось, что Зихдрены как раз были финальными участниками вселенской эстафеты, последними носителями, ступенью ракетного корабля, устремлённого в Небо, долженствующего вывести свою полезную нагрузку — Гзилт — на орбиту Вечности.

После того, как гзилты достигли уровня, позволявшего им по настоящему осваивать космос, изобрели искусственный интеллект, приблизились к пониманию гиперпространства и вышли на контакт с остальной частью галактического сообщества, они обнаружили, что во времена, когда Книга Истины появилась на свет, действительно существовала раса, именуемая Зихдренами, хотя с тех пор, как те возвысились, минуло немало лет. Открывшийся факт только укрепил веру гзилтов в свое предопределенное предназначение и гарантированную самобытность — не исключено, что это невозмутимое чувство собственной уникальности мешало им присоединиться к Культуре все эти тысячи лет.

Если посмотреть на вереницу событий, происшедших с их цивилизацией, можно подумать, что книга, вероятно, во многом права, наделяя гзилтов некоторой исключительностью, однако нетрудно заметить и другое — как только гзилты достигли определенной стадии развития, оракул фактически замолк, поскольку больше нечего было предсказывать, став еще одним пыльным текстом, который нужно подшить к остальным, и в то же время возросло подозрение среди тех, кто, не будучи доверчив, сознавал, что, хотя зихдрены действительно могли иметь отношение к Книге и, безусловно, были уважаемой и конструктивной частью галактического сообщества своего времени, они вряд ли являлись здесь исключением: просто еще один традиционно эволюционировавший вид, варившийся в конвекционных ячейках галактического котла, — хотя и экзотический по своей нематериальной природе по гуманоидным стандартам — который в конечном итоге оказался в огромном доме Возвышенных, как и все остальные.

∞

— Возможно, гзилтам следовало проглотить свою гордость и присоединиться к Культуре, когда у них был шанс, — вставил Каконим — Их Возвышение выглядит в свете событий как своего рода утешение, отчаянная попытка оправдать свою замшелую ныне религию и существование в целом…

∞

— Я не закончил. Вы снова меня прервали.

∞

— А вы снова увлеклись.

∞

— В любом случае, есть доказательства того, что гзилты верят, что их собственное присутствие среди сублимированных каким-то образом резко изменит ситуацию к лучшему…

∞

— Ха!

∞

— … Однако продолжу… Они — осознанно, вопреки всем доказательствам — считают Сублимацию не выходом на пенсию, а продвижением по службе.

∞

— И снова — ха!.

∞

— Как бы ни было, а дело обстоит так, что гзилты находятся на самом краю Большого Свёртывания, когда — внезапно или ожидаемо — появляется корабль Зихдрен-Ремнантеров с гостем на празднество, несущим сообщение, которое в основном представляет собой признание.

∞

— В чём именно?

∞

— В чем именно, мне не сказали, но, думаю, мы можем догадаться.

∞

— Старая ошибка, случайность, шалость, преднамеренное вмешательство?

∞

— Что-то в этом роде. Только сообщение не доходит, человеческое существо-гость так и не доставлено, корабль перехвачен. Корабль Ремнантеров уничтожен.

∞

— Уничтожен?

∞

— Именно так. Целиком и полностью.

∞

— То есть… Хм, это смело. Или отчаянно. А откуда вам об этом известно? Ни в одном отчете ничего похожего нет.

∞

— Это случилось недавно, и пока мало кто знает, и никто из осведомлённых не считает, что в их интересах выносить знание на публику. Наши друзья попросили меня связаться с вами, как с кем-то, кто имел в прошлом отношение к Сублимации и особенно к Зихдренам.

∞

— И с какой же, позвольте узнать, целью? Что я должен сделать?

∞

— Две вещи. Во-первых, стать частью консультативной группы вместе со мной, чтобы справиться со всем, что может из этого получиться — с нашей точки зрения. Во-вторых, использовать некоторые из ваших контактов, чтобы прояснить, что за всем этим кроется.

∞

— Гзилты попросили нас сделать это?

∞

— Господи, нет! На данный момент лучше, чтобы они вообще ничего не знали, учитывая, что они или какая-то их фракция, похоже, спровоцировали военные действия.

∞

— Тогда почему мы вообще думаем об участии в их деле?

∞

— Что ж, возможно, мы обязаны Гзилту некоторой заботой и… вниманием. И просто из общих принципов, поскольку они всё ещё пребывают в статусе почетного попутчика Культуры, но что, пожалуй, более важно, в послании Зихдрена к Гзилту упоминается человек — человек из первого поколения, считающий себя гражданином Культуры. Он жил около десяти тысяч лет назад, во времена переговоров — тех самых, что породили Культуру. Этот человек был назван в качестве, возможно, единственного способного предоставить доказательство того, что то, что утверждалось в сообщении Гзилту, действительно является правдой.

∞

— Значит, он растворился в каком-то групповом разуме. Сохранился, я так понимаю?

∞

— Нет, он не был сохранён. На самом деле, такое в полной мере невозможно. Но он всё еще с нами, всё еще жив, всё еще существует и функционирует, спустя двадцать пять-тридцать полных жизней, когда, как многие бы ожидали, любой обычный гуманоидный смертный благопристойно ушёл бы в мир иной. Более долгоживущий, чем любой известный независимый Разум или даже высокоуровневый ИИ того времени. Как будто он решил пережить само время или установить рекорд. Он действительно жив, где-то, вероятно, внутри Культуры.

∞

— Вы не шутите?

∞

— Никаких шуток.

∞

— Я отказываюсь принять это. Миф. Один из наших мифов. Романтичный и бессмысленный. Желанный, но бездоказательный.

∞

— Тем не менее, наши приятели Ремнантеры, кажется, думают, что этот доисторический пращур все еще с нами.

∞

— Нежная привязанность к давно сублимированной цивилизации не делает Зихдрен-Ремнантеров непогрешимыми. Или даже скорее — делает их ненадёжными.

∞

— Однако их послужной список в таких вопросах безупречен, я бы сказал. Я обсудил вопрос с несколькими коллегами-разумами, и пришёл к выводу, что к информации нужно отнестись серьезно. Они также считают, что вы должны стать членом какой-либо консультативной группы, скажем — частью группы тактико-стратегического надзора. Что скажете?

∞

— Полагаю, я должен быть польщен таким приглашением, но почему эти несколько ваших собратьев по разуму сами не передали мне своё предложение?

∞

— Они чувствуют себя более комфортно в роли мудрого старейшины, дающего советы, а не должности, которую предлагают вам и мне, сопряжённой с реальными действиями. Я предполагаю, что в их среде происходит сейчас какое-то энергичное и очень интенсивное моделирование. Я принял предложение.

∞

— И кто они вообще?

∞

— Пока не имею полномочий сказать. Поведаю только в случае, если вы примете предложение. Обещаю вам.

∞

— Что здесь на самом деле поставлено на карту? И каковы шансы, что — если это окажется важным или просто интересным — нас не предаст анафеме другой коллектив — например, БИВ?

∞

— На кону спокойствие. Возвышение родственной цивилизации и потенциальный хаос, затрагивающий саму идею Сублимации, осложненные присутствием множества видов падальщиков, не говоря уже о добром имени Культуры как честного посредника.

Что касается Банды Интересных Времен, то они молчат уже почти полтысячелетия. Считается, что некоторые из них находятся в Свёрнутом, и, по крайней мере, один сам присоединился к свернутым. Среди умов, проявляющих особый интерес к этому вопросу, есть ощущение, что БИВ ушла в отставку или, возможно, схлопнулась. Вся эта история с Эксцессией едва не переросла в кризис, и хотя, в конце концов, разрешилась благополучно, но лишь благодаря удаче и отчасти хорошему руководству. В любом случае она могла обернуться провалом: катастрофа была предотвращена, но возможность упущена, и мы, увы, не продвинулись дальше в понимании путешествий или даже связей между концентрическими вселенными.

Возможно, они решили уйти пока находились в авангарде или грациозно поклониться после, в лучшем случае, скромного достижения, что в определенном свете могло бы даже рассматриваться как смущение. Может быть, они просто чувствовали, что стареют и теряют связь с реальностью.

Так или иначе, но похоже, что на данный момент никакой новый постоянный комитет не заменил их, и с тех пор необычными делами занимались только отдельные специально собранные для решения конкретной задачи группы. Это наше время, старина…

∞

Несколько мгновений Каконим молчал. Он наблюдал, как небольшая солнечная вспышка расцвела с одной стороны пятна, над которым он находился. Еще одно свидетельство деятельности звезды, выброшенное более ранним взрывом яростных энергий, вечно бурлящих в ней, на тысячи километров в поперечнике и на десятки тысяч в длину, накрыло пространство вокруг, омыв внешнюю структуру поля излучением и спровоцировав мощный физический удар.

Он позволил себе слегка пошатнуться, используя поля своего двигателя, чтобы отрегулировать массу и увеличить инерцию, контролируя процесс таким образом, чтобы эффект не выходил за рамки допустимых параметров, периферийно наблюдая, как крайние внешние элементы его полевой структуры деформируются внутрь на несколько микрометров под тяжестью взрыва. После того, как выплеснувшийся бурный поток плазмы начал опадать, он лёг в дрейф над поверхности пятна, едва заметно вращаясь. Наконец он передал ответ:

— Почему мы вообще заморачиваемся подобными биозапутанными вещами? Мы могли бы прожить безмятежную жизнь, полную радости, если бы оставили их наедине с их грязными, убийственными замыслами.

∞

— Потому что это приятно нам. Это вызов. Мы могли бы сублимироваться, но мы этого не делаем. А наша репутация просвещенного вмешательства требует, чтобы время от времени мы подтверждали и отстаивали её.

∞

— Да, это мы: первые среди альтруистов, императоры благодетели. Не берусь судить абсолютно, но… чёрт возьми, здесь мы лучшие!

∞

— Вы говорите так забавно.

∞

— Да, мои поля расширяются от таких мыслей. Так и быть. Возможно, я пожалею об этом, но я согласен. Я приму участие.

∞

— И используете свои контакты с сублимированными?

∞

— Если придется, хоть и с большой неохотой, да.

∞

— Ура! Добро пожаловать на борт. Вот диаглиф с ситуацией. Есть предположения?

∞

Данные были полны подробностей: насыщенная фактами информация, смешанная с анализом и предположениями. Там были ссылки на стандартные истории всех вовлеченных видов — цивилизаций, включая те, на которых обычно не обращали особого внимания, скрупулезные, подчас весьма критические, созданные Контактом очерки о сублимированных обществах и личностях, а также исчерпывающее резюме всех последних событий, их возможные объяснения, статистическая разбивка множества уже смоделированных вероятных вариантов будущего и исчерпывающее, подробно аннотированное многомерное сравнение текущей ситуации с ситуациями, имеющими какое-либо существенное сходство в прошлом, с иным разбросом вероятных исходов, связанных с ними, плюс положение и характеристики всех известных капиталов и крупных кораблей, гипотетически могущих иметь причастность.

Каконим подумал, что это выглядело так, как будто что-то вдруг взорвалось, внезапно и стремительно расширившись. Ошибка Не… был первым, кто заметил неладное, когда зафиксировал факт применения оружия на Аблэйте, сообщив об этом своему домашнему ГСВ — Какистократу, который, проявив благоразумие, предпочел передать данные нескольким избранным из своих соратников, включая Падение Давления, а не транслировать их в новостной канал.

Сообщение от Зихдрен-Ремнантеров было отправлено непосредственно Падению Давления менее чем через час. Никаких намеков на то, кто или что несет ответственность за уничтожение корабля Ремнантеров. Присутствовали два основных вида падальщиков. Лисейден и Ронте. Было бы поистине замечательным и наименее тревожным для всех заинтересованных лиц, если бы один из них был ответственен за нападение на корабль Ремнантеров, но это выглядело совершенно невозможным; даже если бы корабль Ремнантеров был безоружен, технологические уровни различались катастрофически.

Каконим не делал вид, что потратил сколько-нибудь заметное время на просмотр всей совокупности того, что ему было отправлено, переправив данные кораблю класса Пустынник, в настоящее время околачивающемуся на Зис.

∞

— …Почтенный МСВ Проходящий Мимо… будет представлять нас до тех пор, пока большие корабли Культуры не прибудут в виде огромного системника Эмпирик, который в настоящее время направляется к Зис, хотя и задержан небольшой вспышкой в пути. Проходил Мимо И Решил Заглянуть был проинформирован мною о том, что может возникнуть непредвиденная ситуация, хотя никаких действий от него пока не требуется — Эмпирик же все еще пребывает в состоянии блаженного неведения.

— Проходящего Мимо… сопровождает эскорт из двух кораблей Бандитов — демилитаризованных судов — по старой терминологии. Их уже давно именуют «быстрыми пикетами». Но по сути это бывшие суда наступательного класса Бандит, совершенно индифферентные к вульгарным требованиям правдивости и оценочных суждений. Однако, если вы думаете о них как о немедленно доступных боевых средствах, я должен вас разочаровать. Оба они действительно были полностью очищены от вооружения. Они просто притворяются военными, чтобы местные жители были спокойны, на самом же деле, к сожалению, не несут серьезного снаряжения.

Эти три корабля имеют давнюю связь. Многие из класса Пустынник были смущены тем, что их понизили в должности с генеральных до средних, и, как и Проходящий мимо…, они устарели. Кроме того, именно на борту самого Проходящего было произведено обезоруживание младших судов.

∞

— Расскажите ему что случилось. Предложите, что, если он только что изъял оружейные блоки из сопровождающих его головорезов, он должен немедленно вернуть оба корабля на борт и в обратном порядке переоборудовать их.

∞

— Только что проверил. На борту пустынника нет оружия — отсутствует как в соответствующих грузовых манифестах, так и в зарегистрированных декларациях о материальных средствах.

∞

— Все равно спросите. Возможно, он скрывает механизмы.

∞

— Это было бы немного дерзко с моей стороны. Да и вообще речь о классе Пустынник. Они крошечные! Вот почему они были понижены в должности.

∞

— Они более трех километров в длину и кубической формы, а основная группа орудий на Бандите менее тридцати метров в диаметре. Кроме того, не существует Пустынника который не менял бы свою внутреннюю компоновку бесчисленное количество раз на протяжении тысячелетий, просто чтобы удовлетворить оперативную случайность или развлечения ради. Бьюсь об заклад, большинство из них могли бы найти место на борту, чтобы спрятать достаточное количество боеприпасов для оснащения флота, если бы искали внимательно или нагрянула бы внезапная проверка.

∞

— Сигнал отправлен должным образом.

∞

— Суда, работающие с Ронте, точно гражданские?

∞

— Полностью. И, правда, крошечные. Восемьдесят метров. В старые добрые времена у нас были ракеты побольше. И этот чудак — Ошибка Не….. данные о его ходовом весе… — не могу найти ничего официального — видимо намеренно скрыты. Оценки его могущества энтузиастами-любителями сильно разнятся, но указывают на нечто близкое к предполагаемым мною возможностям. (Каконим обратился за консультацией к документации, составленной людьми, проявляющими осознанный интерес к кораблям Культуры.)

∞

— Кое-кто должен быть польщен.

∞

— Хм. Думаю, что даже по нашим раскрепощенным меркам это немного абсурдно, что военному кораблю нужно обращаться к тому, что, по сути, является фан-сайтами, для оценки способности корабля-товарища. Полагаете, он может иметь отношение к ОО?

∞

— Не исключено, либо просто врожденная непостижимость. Продолжающиеся попытки Особых Обстоятельств загнать рынок в угол с помощью традиционного коварства пока не увенчались успехом.

∞

— А давайте попробуем выяснить, что у него на борту, спросим, что он везет. Его контакт — ГСВ Какистократ, безусловно, когда-то был в ОО, хотя и утверждает, что давно укоренился в более спокойной и созерцательной жизни. Сигнал отправлен.

∞

— На борту «Эмпирика» есть близнецы класса Преступник «Хэдкраш» и «Ксенократ». Нужно дать им возможность разведать потенциальные действия в Гзилте и, предположим, форсировать двигатели, чтобы добраться туда как можно скорее.

∞

— Они занимаются мелкой вспышкой в Лолискомбане. Целеустремлённо, полагаю. Будет непросто отвлечь их от столь увлекательного занятия.

∞

— Многоцелевой, но легкий вызов. Им уже скучно. Поклянитесь им хранить тайну и скажите, что кто-то счел необходимым погубить корабль Ремнантеров. Это должно привлечь их внимание.

∞

— Мгм… и намекнуть, что ситуация вряд ли на этом остановится. Нет нужды: они и без того сделают свои выводы. Лучше позволить им убедить себя, чем чувствовать, что ими манипулируют.

Но мы действительно, похоже, до сих пор концентрировались только на военной стороне дела.

∞

— Я военный корабль. И всегда был им. Или, что вы имели в виду?

∞

— Поговорить с кем-то, имеющим отношение к делу, может оказаться хорошей идеей.

∞

— Этот Банстегейн, похоже, на данный момент обладает властью. Полки аккумулируют энергию, в то время как политики обеспечивают динамику.

∞

Общество гзилтов тысячи лет назад объединилось в стабильную демократическую систему, формализовавшую чисто церемониального президента наверху без реальной власти, несколько почти равных ему подставных лиц непосредственно в окружении, последовательные слои экспоненциально растущего числа мелких единиц политической власти, и наконец, массы населения — отдельных людей.

Эта структура сосуществовала рядом с другой — универсальной милицией гзилтов — военной организацией без явно очерченных полномочий. Комментаторы и аналитики, особенно из Культуры, казалось, находили такое положение загадочным, но приемлемым — консенсус заключался в том, что вездесущие военные без проблем всегда уступали гражданскому командованию, потому что в прямом смысле гражданских лиц не было. Кое-кому это казалось извращением, но, несмотря на весь их кажущийся милитаризм, гзилты оставались мирными на протяжении многих тысячелетий — это была откровенно миролюбивая культура, которая на памяти живущих не принимала участия в тотальной галактической войне против другой цивилизации.

Помимо военных, на практике со временем баланс эффективных политических сил установился между ста двадцатью восемью септамами и четырьмя тысячами с лишним деганов непосредственно под ними, с некоторым отклонением в сторону септамов за последние несколько поколений, поскольку идея Сублимации укоренилась.

Корабль отметил, что во всей этой номинальной, довольно ограниченной демократии не были задействованы какие-либо машины. Разум и ИИ во владении Гзилт считались либо простыми инструментами без прав, либо вместилищем для загруженных личностей бывших людей. Даже их боевыми кораблями командовали не настоящие индивидуальные Разумы, а виртуальные экипажи умерших или скопированных биоличностей, работающие на очень сложных и очень быстрых субстратах.

Похоже, они обладали высокой эффективностью, и корабли Гзилта высоко ценились — по меркам Культуры они были примерно эквивалентны её технологиям — но это был окольный и сомнительный в целом путь к желаемому обретению способностей, и если когда-либо произошла бы настоящая битва между равными — Гзилтом и Культурой, Культура не сомневалась, что легко одолеет гипотетического противника. (Хотя, без сомнения, как полагал Каконим, у гзилтов было несколько иное мнение на этот счет.)

∞

— Из присланных материалов по полкам следует, что Пятый и Четырнадцатый, были изначально противниками Сублимации, хотя официально оба сейчас полностью поддерживают её. Если мы примем за гипотезу, что нападение на корабль Ремнантеров являлось актом, направленным против приветствующих Сублимацию, может ли один или оба этих полка быть каким-то образом вовлечены в происшествие? Имеет ли это связь с сообщением Проходящего Мимо о том, что пятнадцать часов назад что-то вылетело с Зис, направляясь в Изенион, где находится штаб-квартира Четырнадцатого?

∞

— Даже в лучшие времена внутренние противоречия в обществе в значительной степени переносятся на сложные и ограниченные правила войны за территорию между полками: по сути, внутридипломатические игры высокого уровня. Скорее всего, наблюдение является частью этих непрерывных маневров.

∞

— Не было ли каких-то намеков на то, что кто-то еще в Гзилте знает о нападении на Ремнантеров — кроме тех, кто мог осуществить его?

∞

— Нет, насколько мне известно. А вы что скажете?

∞

— Хм… нет. Хотя мы могли бы попросить Проходящего Мимо… быть немного более любопытным в отношении трафика военной машины Гзилта и любых других необычных перемещений кораблей. Конечно, не забывая об осторожности. И, поскольку у нас есть Пустынник в Гзилте с его двумя Бандитами и приближающимися близнецами — если повезет — то, коль скоро больше нечего делать, возможно, нам стоит передать что-нибудь Изениону раньше или как только представится возможность, например, после того, как прибудет то, что вылетело с Зис курсом на Изенион. Посмотрим, можно ли извлечь больше данных из имеющихся показаний.

∞

— Я проверю это.

∞

— Кроме того, эта непредвиденная заминка в Лолискомбане задержала Эмпирика. Был ли какой-либо намек или предвестник такого поворота событий, прежде чем ГСВ опубликовал часть своего расписания полётов, сообщив всем, что он будет проходить именно там?

∞

— Нет упоминаний. Я расследую. Конечно же, это системный класс. Эти бегемоты обычно планируют всё на годы вперед, так что при желании времени достаточно, чтобы что-то устроить. Думаете, не совпадение? Некоторые вещи просто случаются — естественные причины, знаете ли.

∞

— Знаю. Многое зависит и от того, являются разворачивающиеся события импровизацией или частью давно продуманного плана. Но то, что можно было бы назвать «естественными» вспышками малых частиц, почти всегда имеет предшествующие события. Время покажет. Думаю у меня пока все. Хотя вы обещали мне имена других кораблей, с которыми говорили о деле.

∞

— Конечно: ГСВ — Содержание Может Отличаться и Просто Чип с Инструкцией По Стирке в Богатом Гобелене Жизни, а также ГКУ Вытесняющая Деятельность.

∞

— Спасибо. По моему мнению, участники достойные, хотя ответят ли они на комплимент — другой вопрос.

∞

— Не за что. Я буду держать вас в курсе событий. До встречи.

∞

— До встречи, — прислал Каконим чуть позже.

∞

Связь отключилась, и корабль снова остался наедине со своими мыслями. Он чувствовал и наблюдал за шлейфами струй солнечной вспышки, когда те проносились мимо него. Глядя вниз, на огромную медленно пульсирующую бурю звездного пятна, уже наполовину растворившуюся в своей дикой и величественной красоте, он думал о команде Падения Давления. У Каконима не было собственного биоэкипажа — боевые корабли Культуры редко теперь имели его — но у Разума когда-то, в другом воплощении, на другом корабле, команда была.

Он предполагал, что на Падении Давления в основном присутствуют люди. Культура — результат сотен веков смешивания видов, последовательного изменения, увеличения, загрузки, простого автономного размножения, ориентированного на выбор, и — после всего этого хаоса — возможно, даже некоторой подлинной эволюции. Обычный причудливый био-микс из кто-знает-скольких-планетарных-изначальных кровных линий, неразрывно переплетенных с другими позже образовавшимися линиями непостижимого числа генетических технологий, аугментаций, химерических примесей в кляре из некоторой изысканной кибернетизации. И он не сомневался, что любой из этого разномастного общества найдет абсолютно захватывающим смотреть на огонь, даже если это единственное, с чем они столкнутся на корабле. Тем не менее, желание определённо жило в них. Совершенно стандартное, человеческое увлечение огнем, для них — обычное пламя — всего лишь кислородная реакция, длящаяся минуты или часы, — а для него это была многомиллиардная термоядерная ярость поглощающей планету звезды, сжигающей миллионы тонн вещества в секунду….

Черт, подумал корабль. Большинство корабельных эпитетов, как и почти все биоэпитеты, связаны с телесными функциями.

Он начал вытягивать в длинную петлю свое внешнее ударное поле и расширять пределы основного поля, так что одновременно отталкивался от массы звездного материала под собой и использовал взрыв радиации и заряженных частиц, подобно ветру в парусе, разросшемуся до размеров солидной луны.

Корабль, вращаясь спином, взмыл прочь от звезды и, уже набирая скорость в реальном пространстве, напряг поля своего двигателя, ловко дотянувшись до энергетической решетки в пространстве между этой вселенной и чуть меньшей, — всего на несколько секунд или около того — гнездящейся внутри матричной. Требовалась немалая осторожность, чтобы запускать двигатели в гравитационном колодце, столь выраженном, как у звезды, но Каконим был уверен, что знает, что делает. Он медленно вращался, дрейфуя, и постепенно наращивал движение — прочь от звезды, замыкая свои внешние поля и готовясь к длительному путешествию в глубокий космос, поскольку двигатели его все сильнее и сильнее вгрызались в сетку, разделявшую вселенные.

— Я полагаю, что должен следовать туда. На всякий случай, как вы говорите, — отправил он.

Крошечное темное пятнышко на фоне огромного огненного океана, которым была звезда, взяло курс на пространство Гзилта, и некоторое время стабилизировалось, пока не устремилось более или менее прямо по курсу, продолжая увеличивать мощность своих двигателей, выходя за пределы света.

— Дерзайте! — отправил Падение Давления.

Каконим уже чувствовал сопротивление — эффект его скорости в реальном пространстве. Наблюдаемое внешнее время начало отклоняться от того, что ему говорили его собственные внутренние часы, и его масса увеличивалась. Оба эффекта были незначительными, но возрастали экспоненциально. Элементы его силовых полей приготовились к переходу в гиперпространство и освобождению от любых ограничений.

— Я предчувствую победу, — ответил он и исчез из клубка реального пространства менее чем через секунду, с немыслимой быстротой удаляясь за пределы ночи.

Необходим был танец Корабля.

Флоты Ронте летали строем всегда, даже во время войны, когда такие маневры из-за диспозиционной предсказуемости были противопоказаны. Однако многое из того, что было противопоказано, с таким же успехом могло рассматриваться как правильно сформулированный вызов. При чрезвычайных обстоятельствах флот вынужден был придумывать более совершенные схемы: построение с такой утонченной элегантностью, что их математическая и топологическая основа оставалась неясной для врага, пока не стало бы слишком поздно. При правильном воплощении это могло стать ощутимым преимуществом, поскольку вычислительная мощность, необходимая вражеским кораблям для выполнения анализа, лишала их ресурсов, которые можно было бы направить на другие аспекты боя.

Корабли очень напоминали населявших их существ — насекомоподобных созданий размером в дециметр. Гладкие, радужно тёмные, с плавными линиями — они были весьма компакты, но при необходимости обладали большим радиусом действия, будучи столь же эффектны внешне, как и их хозяева: корпуса сверкали вихревыми радужными узорами поразительного разнообразия, сложности и точности.

Использование силовых защитных полей, против которых долгое время возражали традиционалисты, но которые были необходимы для наиболее изощренных форм быстрых межзвездных путешествий, только добавляло им внешней красоты, поскольку сами поля почти не изменяли общую форму судов, а скорее лаконично дополняли ее, похожие на многомерные развёрнутые крылья. Флоты Ронте в полете часто меняли свои порядки или топологически деформировали строй не из опасений относительно внезапной атаки, а ради удовольствия. Они всегда находили особую радость в сложности, движении, переменах.

При вхождении в новую окружающую среду требовался танец корабля, если только обстоятельства не были настолько чреватыми, что выполнение одного из маневров приводило к непредвиденным последствиям, например, во время войны, когда задержка или отвлечение внимания могли оказаться контрпродуктивными.

Вход в сферу, известную как пространство Гзилта, формально означал вхождение в новую среду, даже если не было никакой очевидной стены, барьера, демаркационной линии или другого знака, помимо навигационных данных, показывающих, что граница была пересечена (это было совершенно нормально в таких обстоятельствах).

Когда флот подошел к местной остановке на полпути между звездными системами Барлбаним и Тауше, был исполнен корабельный танец «Пляска светящихся нимф, восходящих и нисходящих в свете чужого солнца».

Танец едва закончился, когда с флотом связался корабль Культуры «Рабочие Ритмы». Он поздравил флот с прекрасным последним танцем.

Событие вызвало некоторый первоначальный переполох, тут же вылившийся в активацию наиболее быстрых элементов серийно аугментированных ИИ компонентов флота. Такая реакция имела место потому, что, хотя Ронте и были знакомы с возможностями Культуры и других кораблей восьмого уровня, они не обладали текущими знаниями о вероятных намерениях таких кораблей, заведомо предполагая враждебность.

Враждебность предполагалась из-за отсутствия предупреждения до получения сообщения. Кроме того, еще один очевидный дисбаланс состоял в том, что корабль-пришелец, по-видимому, мог наблюдать за флотом, в то время как флот ничего не знал о его местонахождении. Имевшиеся у них знания, полученные во время прежних подобных встреч, предотвращали любую эскалацию тревоги, способную перерасти в вооруженный ответ, вплоть до момента соответствующего приказа со стороны руководства.

Принимая во внимание более ранние брифинги, было высказано осторожное предположение, что корабль Культуры, возможно, проявлял сарказм, поздравляя флот в столь своеобразной манере — делая акцент на предсмертности танца, и, кроме того, некоторые компоненты предположили, что корабль не может ничего знать о том, что собой представляет хорошо или плохо построенный танец.

Однако дальнейший анализ подтвердил, что статистически вежливость была значительно более вероятной, чем сарказм в данных обстоятельствах, и что флоты Культуры, включая отдельные суда, обладали широко распространенными знаниями и пониманием всех аспектов корабельных танцев Ронте.

Корабль Культуры запросил разрешение подойти. Разрешение было дано. Флот воспринял как знак уважения и тот факт, что просьба вообще имела место, и то, что судно не приблизилось вплотную в агрессивной демонстрации или прямой атаке, а подошло по касательной, отдаляясь на несколько десятков километров от внешней границы флота.

Корабль Культуры оказался крошечным, всего восемьдесят метров в длину. Он не удосужился использовать внешние защитные поля, чтобы имитировать более крупный корабль, что можно было ожидать. Исторические/аналитические компоненты флота подтвердили, что такое поведение не являлось необычным для кораблей Культуры, и что это судно, хотя оно маленькое и одинокое, и поэтому, исходя из приоритетных принципов, выглядело как потенциальная добыча, не могло рассматриваться таковой. Установка содержалась в постоянном приказе всему флоту.

Корабль Культуры имел гуманоидную команду из пяти человек. Это было судно с ограниченным контактом класса Осыпь. Недостаток содержания/объема также, вероятно, не представлял собой какого-либо оскорбления для Ронте. Его название не следовало воспринимать буквально, оно являлось скорее своего рода отражением характера: расслабленного и непринужденного, качества — присущего как флоту Культуры, так и цивилизации Культуры в целом.

Оссебри 17 Халдесиб, Принц Роя в семнадцатом поколении, был главой подразделения вспомогательного роя и ответственным офицером флота на борту флагмана «Меланхолия Хранит Триумфы». Он руководил надзором еще до того, как был показан корабельный танец, и должным образом передал личное, корабельное, ульевое, флотальное, роевое и цивилизационное приветствие Культурному кораблю и цивилизации, которую тот представлял, а также всем без исключения соответствующим подструктурам/системам между ними.

Корабль Культуры был во всех отношениях вежлив, дипломатичен и уважителен, и выглядел в глазах ронте достаточно ценным. Приказы флота указывали, что из-за ранее возникавших проблем (в основном с участием сторон, отличных от Культуры), информацию о ценности не следует передавать инопланетному кораблю, если только ответственный офицер не решит иначе.

Должным образом проанализировав ситуацию, Оссебри 17 Халдесиб направил на встречу некоторых из своих лучших компонентов.

Правильно ли он поступил? Если бы только можно было знать заранее, — Банстегейн чувствовал, как наркотик пульсирует в нем и этот ритм передаётся девушке. Ощущения простирались за пределы обычного восприятия. На кровати рядом с ним было живое существо: ласкающее, касающееся, согревающее, охлаждающее… Он позаботился о том, чтобы ключ к его собственной генетической подписи не сработал ни для кого другого, кроме неё. Он сказал ей об этом, так что она знала с самого начала. Она утверждала, что такая демонстрация решимости и лидерских качеств, особенно в столь личном контексте, будоражила ее, и это устраивало их обоих…

Правильно ли он поступил? Маршал Чекври снова вышла с ним на связь — свежие разведданные показали, что цель может быть даже хуже защищена, чем они предполагали ранее: Четырнадцатый уже отправил большую часть своих крупных кораблей в Сублимацию, настороженно ожидая, что они, возможно, тут же явятся обратно, исполненный скептицизма и полагая, что Сублимация может быть хороша только для меньших цивилизаций, но не для Гзилта. Однако назад никто не явился.

В последнее время полковой флот снова сменил диспозицию и система Изенион осталась едва защищенной. Это означало, что баланс между действиями и действиями, которые могли обеспечить наилучший результат, изменился. Он был счастлив, что ему не пришлось принимать решение по истечении всех тридцати восьми часов: теперь у них было больше времени. Если обстоятельства вновь не изменятся, корабль будет атаковать, пролетая мимо, что позволит использовать более полный спектр боеприпасов, да и вернётся гораздо быстрее, чем если бы ему пришлось наносить удар на полной скорости.

…Девушка проявила некоторые из своих фантазий, связанные с доминированием, но они ему не нравились, и он сказал ей об этом. Она выразила удивление, думая, что большинство политически влиятельных, агрессивных мужчин втайне вынашивают желание поменяться ролями и — в безопасном, контролируемом, полностью секретном контексте — подчиниться. В ответ он поведал ей, что эта обнадеживающая теория — вздор: сильные остаются таковыми всегда… Правильно ли он поступил? Люди умрут — от этого факта никуда не деться. Он принимал решения, которые приведут к гибели тех, перед кем у него был долг. Он должен был доверять им, и они должны были доверять ему. Но система сломалась.

Наркотик создавал иллюзию замедления времени, он расширял сознание, становившееся частью спектра надсуществования, в вихри которого он мог погружаться, игнорируя, улучшая и сублимируя.

Корабль — полковой крупный корабль — был испорчен, его ИИ обманут, вирусное присутствие внедрено в него много веков назад. Это был первый акт предательства, первый акт чего-то столь же значимого по своей сути, как и откровенная агрессия. Он должен был ответить, когда Четырнадцатый заблаговременно отказался от права на доверие, уважение или защиту этим актом древнего предательства.

Орпе подняла руки над головой, затем наклонилась назад, затем еще дальше, и продолжала наклоняться, пока голова ее, в конце концов, не исчезла из поля зрения — тогда она выгнула позвоночник и вцепилась в него. Она уже делала так раньше. Красавица Орпе. Вирис — как она хотела, чтобы он называл ее, хотя в первые несколько раз признавалась, что ей нравилось, когда к ней обращались Орпе или мадам Орпе.

…Помимо этого, однако, имел место тот простой факт, что единственное, что имело сейчас значение — не считая предательства, — Сублимация, которая должна была свершиться вовремя и в полном объеме.

Используя аугментации, которые он всегда носил с собой, он мог наблюдать, как Орпе ускоряется и замедляется. С наркотиком он мог синестезировать опыт, мысленно удаляясь в другие лакуны восприятия, в то время как оставшаяся часть его все еще находилась в реальном времени, наблюдая за происходящим. Процесс напоминал самосозерцание.

…Знания о содержимом корабля Ремнантеров — если послание, которое тот нес, было правдой, а не ложью, — необходимо было держать в секрете, скрывать не только от огромной массы людей, но от всех вообще. Запугивать массы не выгодно, и никогда не стоит сбивать их с толку. Иногда можно довериться людям, наделенным властью, иногда это помогает сохранить конфиденциальность — но не в этот раз. Ставки были слишком высоки. Ничто — вообще ничто, ни на практике, ни в теории — не имело большего значения, чем Сублимация. Они ставили на кон всё; он ставил всё, неся на своих плечах бремя надежд всего гзилтского народа.

..Орпе — Вирис глубоко дышала. Он не видел сейчас её лицо и мог позволить себе расслабиться, пока мысли блуждали гдё-то далеко.

…И именно потому, что это было так важно, существовала также вероятность того, что даже тот, кому он обычно доверял, кто-то из высших эшелонов, проболтался бы только ради славы, дурной славы, в надежде, что откровенность принесла бы героический статус, независимо от того, насколько правильным был такой поступок. Никогда не нужно недооценивать эгоизм и глупость людей.

Он подумал о корабле, замедляющемся, но продолжавшем мчаться к планете, падающем на нее.

Орпе застонала. Прямо сейчас он был с подкомитетом, принимавшим решение о том, какие виды падальщиков получат статус Привилегированных Партнеров, что позволит им рассчитывать на помощь Гзилта, когда дело дойдет до раздела наследия. Необходимости в его присутствии не было — в зале комитета соответствующий персонал уже был проинструктирован, они знали, что делать и как голосовать. В конце концов, они по-прежнему боялись его, до сих пор, и в этом, он готов был признать, имелся некий дискомфорт, раздражение от обладания силой, которое он ощущал даже сейчас, не будучи там.

К черту подкомитет. Тот сам о себе позаботится. В конце концов, он предпочел быть здесь.

С Орпе, которую ему пришлось делить с президентом.

Обычно он этого не терпел — он не делил любовниц. Но с мадам президент дело обстояло иначе. Именно по причине близости Орпе к формальному лидеру их нации он первоначально подружился с девушкой, льстил ей, ухаживал и, наконец, завлёк её. Не то чтобы это была какая-то великая жертва: в конце концов, она действительно была красивой и привлекательной, хотя и чересчур… напористой, на его вкус.

Он был очень осторожен и никогда ничего не спрашивал у Орпе о мыслях или возможных действиях президента Сефой Гельджемин, довольствуясь тем, что она сама рассказывала ему, когда думала, что он хотел ее исключительно ради нее самой, а не из-за ее любовной связи с Сефой.

Вполне возможно, что это никогда бы не пригодилось ему, но дело по большому счёту было в другом.

— Приказы есть приказы, к сожалению.

— Что ж, нам будет тебя не хватать. Тебе действительно нужно лететь прямо сейчас?

— Боюсь, что да. …Я заметил легкую дрожь в варп-ядрах, не проходящую гравитационную волну или что-то в этом роде.

— …Ничего не видно… Нет, подождите секунду, да, инженеры говорят, что они что-то увидели.

Ошибка Не… почувствовал легкое смущение. Он безропотно отключил свои собственные варп-модули — по сути, они работали на холостом ходу, — а затем преднамеренно усилил поля своих двигателей, включив главный привод, специально для создания крутящего момента. У него имелась таблица с данными о том, какие из менее развитых цивилизаций могли быть обмануты таким способом и в какой степени. Это было в некотором роде нечестно. Ложь, которую Ошибка Не… счёл несколько нежелательной, но необходимой. Технически предаваться такому обману было необязательно — столь же необязательно, как и направится теперь на максимально возможной скорости к далёкой звёздной системе, как было предложено ему в полученном сообщении, не являвшемся приказом, но выглядевшем вполне ожидаемо — он умел читать между строк, понимая, что в следующий раз его могли проигнорировать.

Конечно, это была исключительно его собственная ответственность, которую он взял на себя, а не следование чьему-то указанию или приказу, тем более что последние официально перестали существовать более десяти тысяч лет назад.

Корабль разговаривал напрямую с Ню-Ксандабо Тюном, адмиралом лисейденского флота. Он связался с ИИ их флагмана, как только получил сигнал. Небольшая флотилия из трех лисейденских кораблей, включая Флагман флота, двигалась в направлении Зис всего несколько часов.

Ожидание продлилось почти полдня, пока они находились на орбите пепельной звезды и флот перемещал персонал и оборудование между различными кораблями. Почему это необходимо было делать именно сейчас, тратя время, когда все операции могли быть произведены, пока корабли находились в пути, озадачило Ошибку Не…, но не надолго. Позже он подумал, что с их уровнем технологий, переходы с корабля на корабль во время движения до сих пор оставались сложными и рискованными. Корабль был соответствующим образом смущён, ощущая себя опосредованно ответственным за недоразвитый Лисейден.

— Спешу. Извините за внезапный уход.

— Ты даже забрал свой аватоид! Мы опустошены!

— О… Извините и за это.

— Не страшно, это была просто шутка.

— Я знаю. Но… вы что-нибудь понимаете в аватоидах?

— Ты… просто смотришь на ориентацию мотка деформации здесь… как мы заметили, похоже, что ты … по нашим расчётам …нет, мы не можем точно сказать.

— Черт возьми, от вас многого не скроешь, ребята, — ответил Ошибка Не…, придав своему синтезированному голосу некоторую сердечность (естественно, он обладал обширными знаниями всех лисейденских языков, диалектов, акцентов, идиом и речевых паттернов). Он мчался теперь прочь так быстро, как только мог, уже поворачивая к Изениону (он понятия не имел, с какой целью). Следы, которые оставляло его движение в клубке реального пространства, указывали в совершенно другом направлении, что представляло собой в значительной степени стандартную процедуру — не давать наблюдателям знать, куда вы на самом деле направляетесь, если для того не существовало веской причины.

— Готов поспорить, — передал ему напоследок адмирал. — …плохие новости?

Задержка, вызванная увеличением расстояния, уже была такой, что если бы Ошибка Не… разговаривал с другим Разумом или даже ИИ, он бы переключился на стандартный способ передачи сообщений. Но при беседе с существом, чьи способности полагались на субстрат и внутренние сигналы которого двигались примерно со скоростью звука — обычный биомозг — в этом не было необходимости: кораблю предоставлялась возможность многое обдумать и решить, ожидая, пока по-животному медленные ответы пройдут по каналу, и даже во время отдельных секций передачи.

Между фонемами, связанными с окончанием слова «плохие» и самым началом слова «новости», например, когда уже предугадывалось, что всё следующее слово действительно будет «новости», и — допущение — это будет конец предложения и, вероятно, конец сигнальной посылки, у него было время тщательно изучить систему Изенион, заново проанализировать все, что он знал о Гзилте и текущей ситуации относительно обратного отсчета до Сублимации и прочее, прочее. А вот чего он не мог взять в толк, так это того, зачем понадобилась такая спешка, ради которой его попросили даже выдержать определенную степень деградации двигателя — пусть и временную — лишь бы добраться до Изенион как можно быстрее.

Запрос исходил от его основного контакта и старого друга Какистократа, который непременно хотел знать, сделает ли он это исключительно из уважения к нему. Какистократ признал, что наделён дополнительными полномочиями и осведомлён о некоторых подробностях относительно ситуации, которая считалась настолько важной, что корабль следует просить пренебречь безопасностью, но хотел узнать еще больше, прежде чем поведать что-то Ошибке Нею… Он также спросил Ошибку Не …, согласится ли он на то, чтобы его спецификации были переданы группе, занимающейся тем, что предположительно может произойти.

Ошибка Не… серьезно подумывал сказать «нет» в обоих случаях, но потом решил, что вряд ли это выглядит тренировкой или какой-то причудливой проверкой на лояльность. Тем не менее, Какистократ был эксцентриком, даже если он официально не был признан эксцентриком, и поэтому гипотетическая ситуация могла сложиться исключительно в его сознании как некая прихоть. В конце концов, Ошибка Не… согласился пойти на предложенные условия касаемо скорости, но наложил вето на передачу спецификаций, за исключением того, что заинтересованным лицам было позволено сказать, что спецификации, несомненно, достаточно хороши.

— Понятия не имею, плохие это новости, хорошие или нейтральные, Ксан, — отправил он обратно лисейденскому адмиралу.

— Это скверно. Но хорошо, что ты был рядом, — сказал Ню-Ксандабо. Он хотел, чтобы это звучало искренне, и в какой-то степени ему это удалось. — Береги себя. Надеюсь, что ещё увидимся.

— Взаимно. Помни, куда идешь. Мы поговорим снова. После.

Фзан-Джуйм был субвершинным спутником скульптурной планеты Эшри, что включало его в казуистически редкую подкатегорию лун. Только его военный характер и естественный/искусственный статус — возможно, он являлся кораблём — не позволяли считать его подлинным чудом.

Верпеши, люди, построившие Город Пояса в Ксауне, обратили свое внимание на Эшри примерно в то же время, сто тысяч лет назад. К тому моменту Эшри был мертв уже более миллиарда лет. Он был маленьким, сухим, замерзшим и каменистым, с разреженной атмосферой и затвердевшим ядром, едва теплившимся: большая часть его тепла ушла с конвекцией, позднее — с излучением, и то небольшое количество радиоактивности, которым обладало ядро, с тех пор почти полностью улетучилось.

Благодаря небольшой собственной тектонической активности, но внушительному количеству ударов от бомбардирующих его астероидов, почти непрестанно вызывавших излияния лавы, покрывшие со временем большую часть поверхности, он выглядел как довольно гладкий маленький шар. Верпеши решили улучшить — в их представлении — сие многообещающее начало, и, задействовав методы глубокого терраформирования, превратили Эшри в один из своих скульптурных миров: планету с плоской поверхностью из полированной скалы с сетью опоясывающих ее траншей — с крутыми склонами, глубиной в километры и шириной в десятки километров — врезанными в нее и непосредственно вокруг нее. Из космоса планета выглядела как колоссальный шарикоподшипник с выгравированными на нём дорожками для тысяч меньших сфер.

В итоге совершившие упомянутую работу учёные Верпеша наделили Эшри статусом самого экстремального из всех миров Скульптуры: ни на каком другом планетоиде земля не была так тщательно выровнена, остатки атмосферы так усердно удалены, траншеи каньонов не были выгравированы так глубоко и так широко и не достигали такой ошеломляющей сложности.

Как и все несколько десятков или около того миров Скульпта, этот проект не принес им никакой пользы. Насколько можно было судить — верпеши были скрытным видом, неспособным или не желающим изъявлять себя в той мере, в какой другие, более любопытные виды, считали, это должным — миры Скульптов представляли собой серию титанических произведений искусства.

То, что они также функционировали как явное выражение чистой силы и определенной готовности игнорировать галактический этикет (большинство видов/цивилизаций давно согласились оставить «дикие» миры, такие как Эшри, нетронутыми), вероятно, можно было рассматривать как бонус. Тем не менее, хотя верпеши не выказывали особой агрессии и не считались экспансивным народом, было бы справедливо сказать, что их современники оказались менее чем убиты горем, когда они выбрали Сублимацию и перестали строить такие впечатляющие колоссы вульгарности, как Поясной Город Ксауна и скульптурные планеты.

Гзилты, по счастливой случайности и благодати, по крайней мере, одного Старшего вида, номинально контролировавшего наследие Верпеша, сделались наследниками большинства заброшенных систем возвышенных рас в непосредственной близости от них и быстро и с энтузиазмом приступили к делу — колонизировав и восстановив, к примеру, великий поясной город Ксауна и его сателлиты. Однако их энтузиазм и уверенность заметно поугасли, когда дело коснулось миров Скульпта, унаследованных ими, — заброшенные, или даже правильнее сказать забвенные, эти миры негласно стали не более чем туристическими местами отдыха.

Затем Социалистическо-республиканский народно-освободительный полк 14 — едва ли соответствовавший хотя бы одному прилагательному в своем названии — пожелал сделать Эшри своим домом. Или, по крайней мере, пристанищем.

К тому времени Фзан-Джуйм уже почти тысячу лет как был штабом полка. Околосферический, диаметром в пару километров спутник начал свою жизнь в качестве астероида системы Изенион — просто еще один кувыркающийся камень среди десятков миллионов подобных. Первоначально, после того как его превратили в штаб полка, он был оставлен на орбите, близкой к исходной, во внутреннем поясе астероидов системы Изенион, теоретически выигрывая от того, что был всего лишь одной из сбивающего с толку множества потенциальных целей, если кто-нибудь когда-нибудь оказался бы достаточно глуп, чтобы желать ему зла. Позже, с усовершенствованием оружия и сенсорных технологий, естественный эффект маскировки, заключавшийся в том, что он являлся частью массива других астероидов, был сведен на нет. К счастью, вероятность какой-либо реальной угрозы уменьшилась примерно в то же время, поэтому размещение штаба полка стало больше формальностью, чем вопросом выживания в случае возможного нападения. Таким образом, Фзан-Джуйм был должным образом переоборудован, отреставрирован и улучшен, отбуксирован в Эшри, выведен на низкую орбиту вокруг неё, а затем осторожно опущен еще ниже — километр за километром, метр за метром, в конце концов, миллиметр за миллиметром, все время ускоряясь — пока его орбита не стала пролегать в километре ниже поверхности планеты, что позволило ему мчаться по одному из самых широких и глубоких каньонов, в непрестанном движении опоясывая планету.

Его курс удерживался сетью герметичных изолированных ИИ и многократно дублирующих систем двигателей, не имевших иного предназначения. Его собственные двигатели выполняли почти всю работу на каждом этапе, хотя присутствующие поблизости корабли ожидали, готовые вмешаться, если что-то пойдет не так, но скромная степень кажущейся беспомощности считалась даже полезной для обеспечения своего рода камуфляжа.

С тех пор он нёсся, как сверхбыстрая пуля, по плоской канаве, открытой звёздному небу, совершая оборот вокруг планеты менее чем за час и преодолевая более двухсот миллионов километров в год — почти полтриллиона к настоящему моменту — ни разу не приблизившись ближе, чем на полторы тысячи метров ни к плоскому дну каньона, ни к его отвесным полированным склонам.

Штаб Социалистически-республиканского народно-освободительного полка 14 находился на экваториальной орбите. Приблизиться к Фзан-Джуйму можно было только с кормы. Подойти любым другим способом означало, что защитная система с пусковым механизмом смоет лазутчика с неба. Подход сзади означал, что даже если диверсант столкнется со спутником, приближаясь слишком быстро, дополнительный импульс теоретически просто немного подбросит его на орбиту, отправив выше, подальше от опасности. Это также означало, что помимо направленных на пришельца массивов батарей и многочисленных турелей, излучающих, кинетических и ракетных систем вооружения, тот должен был узреть внушительную коллекцию пестрых узлов главного привода и направленных прямо на него сопел двигателей шириной с жерло вулкана, каждое из которых гарантированно был полезно и надежно и в итоге подобно оружию по своему разрушительному эффекту, если их включить хотя бы на микросекунду в момент приближения потенциальной цели.

Главный вход в ангар располагался в центре квартета основных двигателей — прибывшее судно скользнуло к нему, опутанное тенями, немного опередив спутник, приближаясь затем со скоростью, чуть более быстрой, чем было позволено. Маленькое двенадцатиместное корыто исчезло, на мгновение качнувшись носом вниз и задрожав, столкнувшись с собственным внутренним гравитационным полем планетоида.

Вид сзади растаял как мираж, а затем реальная, физическая дверь закрыла вид на глубокую, залитую солнцем траншею. В ангаре зажегся свет, когда прибывший бот опустился на пол. Где-то система компенсировала небольшой толчок, вызванный тем, что крошечный корабль перенёс свой вес на ангарную палубу. Комиссар-полковник Этальде посмотрел на Вир Коссонт и улыбнулся. «Наконец-то дома!» — провозгласил он, возможно, излишне сердечно.

Коссонт улыбнулась в ответ.

Они преодолели несколько десятков лет от Зис в системе Мурейт до Эшри в Изенионе на 5*Гелиш-Оплуле, полковом крейсере, который был почти таким же быстрым, как и те, что имел флот. Усталая и, по-видимому, ничего не ожидавшая после того, как они перебрались на корабль над Ксауном, Вир спала на борту в каюте значительно большего размера, чем обычно требовалось ее реактивированному рангу, задаваясь вопросом, нужно ли ей благодарить за это одиннадцатиструнную, делившую с ней каюту.

Она встала, немного попрактиковалась, испытывая раздражение из-за глубокого фонового гула, издаваемого кораблем, мешавшего некоторым внутренним резонирующим струнам, и подумала, что у нее ещё остаётся время позавтракать с командой и между делом получить больше информации от Этальде относительно того, что происходит.

По прибытии Этальде стоял у двери своей каюты, предложив ей отнести одиннадцатиструнку в ангар крейсера.

— Нет еды? — взвизгнула Пиан. Коссонт позволила ей застегнуться на своей шее. Фамильяр, как правило, грызла все, что ела Коссонт, а завтрак был её любимым временем суток.

Этальде нахмурился, глядя на существо.

— Эта штука одобрена охраной, не так ли?

— Увы, — Коссонт уставилась на пухлое сияющее лицо Этальде. Ей даже не успели выдать приличную форму: все, что у нее с собой было, это синие облегающие брюки и откровенно неуместная куртка. К счастью, фамильяр, которая обычно облегала её как плащ, закрывала наиболее кричащие оскорбительные части старого логотипа.

— Немного поторопились, — быстро сказал комиссар-полковник — корабль своей вибрацией как бы подтолкнул его. — Вы готовы?

— Нет еды? — снова жалобно пропела Пиан.

— Ни крошки, — подтвердила она, повернувшись и позволив Этальде взять черный чемодан одиннадцатиструнной, а сама сняла куртку и сунула ее внутрь.

— Нет еды, — повторила фамильяр тихо, как бы сама себе. — Чёрт возьми..

— Это маршал Бойтер, главнокомандующий. Я генерал Рейкл, избранный маршал, а это генерал Газан’тио.

Двое мужчин и одна женщина — Рейкл, которая представила остальных, — улыбнулись ей. Вир кивнула.

— Пожалуйста, — сказала Рейкл. — Пройдёмте…

Комната была маленькая, функциональная, с квадратным столом в центре и четырьмя стульями. Трудно было понять, что они находятся глубоко внутри летящего планетоида. Не было ни экрана, ни голографического дисплея, ни явного присутствия электроники.

Коссонт села. На плечах её покоилась куртка Этальде — его самого оставили в вестибюле за вереницей толстых закрытых дверей. Он отвечал за ее куртку, фамильяра и одиннадцатиструнную, охраняемую двумя солдатами в полной броне и парой боевых арбитров, похожих на замороженные взрывы ртути с торчащими из них лезвиями ножей. Наушник Коссонт, принимающий и передающий только по собственным каналам астероида с тех пор, как она поднялась на борт, полностью отключился. Тем не менее, её попросили отдать его.

— Как вы себя чувствуете, лейтенант-коммандер? — спросила ее Рейкл.

— Благодарю, вполне.

— Извините, мы не смогли сразу найти вам форменную куртку с нужным количеством рукавов, — сказала Рейкл, едва заметно улыбнувшись. — Я полагаю, этим занимаются, пока мы говорим.

Коссонт сидела, сцепив верхние руки на столе, другая пара свисала — так они меньше бросались в глаза, как ей казалось.

— К делу, — Рейкл подалась вперёд. — Ничто из сказанного здесь не записывается, не протоколируется и не фиксируется как-либо еще…

— Насколько нам известно, — вставил маршал Бойтер, улыбнувшись сначала Вир, а затем Рейкл, которая нетерпеливо кивнула.

— Насколько известно, — согласилась она.

Маршал был худой, с бледным лицом, частично покрытым красочной татуировкой, которая выглядела одновременно многозначительной и незаконченной. У Коссонт возникло ощущение, что она смотрит на своего рода жизненную задачу в стадии прогрессии. Она отсутствовала на службе почти двадцать лет и даже сейчас не чувствовала себя в полной мере военной, но все равно была немного шокирована тем, что такая высокопоставленная персона демонстрирует нечто столь откровенно неуставное, как татуировка на лице. Что ж, как принято сейчас говорить, — странные времена.

Маршал расслабленно сидел на своем месте, чуть сгорбившись, постоянно играя чем-то вроде мультиинструмента и редко глядя прямо на нее после первоначального пристального осмотра, когда Вир только вошла в комнату. Он нахмурился, глядя на ее две пары рук. Генерал Газан’тио был грузным, мрачно улыбающимся и, казалось, общался только кивками. На груди его форменной куртки обреталось множество маленьких временных устройств, отсчитывающих дни до события, как если бы он не доверял в полной мере ни одному из них, находясь в непрестанном поиске.

Рейкл была другой: худая и светлоглазая, она сидела прямо и смотрела резко, напряженно, почти хищно.

— То, что вы сейчас услышите, не должно выйти за пределы этой комнаты, — доверительно сообщила она.

— Для кого бы оно изначально ни предназначалось, — едва слышно добавил маршал, глядя на мультитул, повисший в этот момент в воздухе.

По лицу Рейкл прошла тень неприятия, но тут же, совладав с собой, она сказала:

— Это информация была получена нами… косвенно. — Она взглянула на маршала, словно ожидая, что ее снова прервут, но он потянулся к маленькому многофункциональному инструменту и выключил его. Тот упал ему в руку, заблаговременно подставленную снизу.

— Сообщение исходило от наших бывших благодетелей Зихдренов, — продолжила генерал Рейкл, краем рта улыбнувшись Коссонт. — По-видимому, это в природе сублимированных рас, — заметила она не без иронии — искать компромисс там, где могут быть разногласия, отвечать на непонятные вопросы, а заодно сводить счеты с теми, кто собирается совершить переход.

— Старые счеты, — вставил маршал.

— Сообщение должно было быть доставлено непосредственно перед празднеством. Однако о нём стало известно раньше, чем предполагалось, — сообщила Рейкл.

— Его перехватили — сказал вдруг генерал Газан’тио, продолжая улыбаться своей широкой улыбкой.

— Перехватили, — согласилась Рейкл. — Полк, действовавший от имени, как мы полагаем, наших политических деятелей.

Маршал уронил многофункциональный инструмент на стол и снова поднял его. Рейкл даже не взглянула в его сторону; она не сводила взгляда с Коссонт. — Вы ведь музыкант, мадам Коссонт, не так ли?

— Да, — ответила Коссонт, недоумевая, почему ее лишили звания.

— Расскажите мне о вашем времени на… — Генерал слегка замялась. — Вам придется меня простить… — Рейкл отвлеклась, вынув из кармана униформы блокнот из настоящей бумаги, сверившись с ним. Было очень странно видеть кого-то в её положении, не имеющего под рукой имен и другой информации, передаваемой через наушники или имплант прямо в голову. Блокнот! Коссонт задумалась. Могла ли локальная структура перед сублимацией настолько выйти из строя, что даже высшее командование полка отказывалось полагаться на нее? Это выглядело абсурдным.

— …полагаю, имя произносится верно? — Рейкл положила блокнот на стол, оставив его открытым.

— А, это, — Коссонт сделала вид, что удивлена. Она всегда подспудно знала, что рано или поздно происшедшее с ней в те годы — годы обмена студентами — всплывет и ужалит ее.

— Да, это, — генерал призрачно улыбалась.

— Я была приглашена в программу обмена на корабль Культуры, ГКУ «Все, Что Считается Законным…»

— Он проходит у меня как ЛКУ, — прервала её генерал.

— Извините, да, — Коссонт не на шутку взволновалась. — Так и есть. Я играла на волюпте, то есть сдала тогда… Неважно. В любом случае, — продолжила она, глубоко вздохнув, — я говорила с кораблём об одном инструменте, называемом одиннадцати… Антагонистическая ундекагонная струна и…

— Антагонистическая?

— Всего лишь означает, что ручное натяжение одного набора струн распространяется на другие, — пояснила Коссонт.

Рейкл коротко кивнула.

Коссонт продолжала:

— Я сказала кораблю, что планирую когда-нибудь попробовать играть на этом инструменте, если мне удастся получить хороший образец, и он… ну, короче говоря, он построил один для меня. Подарил в качестве сюрприза на мой день рождения. Я начала играть на ней с помощью корабля — он создал что-то вроде двуручного протеза, который…, - Коссонт почувствовала, что сжимается под пристальным взглядом генерала, — … я очень заинтересовалась инструментом и корабль это знал, и — это было, когда обмен уже подходил к концу — двухлетний, э-э, обмен — он спросил меня, не хочу ли я встретиться с кем-то, кто утверждал, что встречался с самим Вилабье. Автором сонаты… той самой, написанной для одиннадцатиструнной, из-за которой она вообще была спроектирована и изготовлена, хотя есть и много других…

— Могу я немного поторопить вас, лейтенант-коммандер, — вставила Рейкл. — С кем вы познакомились и где?

— С человеком по имени КьиРиа. Это было его настоящее имя, имя — которое он носил до того, как попал в место под названием Перитч IV. Водный мир. Этот человек много плавал, жил у иссиалийцев, местных созданий — проявляя интерес к звукам, точнее — к звуковому чутью, которым обладали эти огромные животные, полуразумные или, скорее, проторазумные. Богатейшая звуковая культура. Так или иначе, но он был одним из них в течение десятилетий — в буквальном физическом смысле, и он возвращался, проходя через то, что называется… процессом воссоединения, кажется?

Генерал заглянула в блокнот, перевернула страницу, коротко кивнув. Коссонт почувствовала облегчение от того, что сделала что-то правильно.

— Итак, ВСЗ появился…

— Кто? — Рейкл прервала ее, затем быстро покачала головой, — а, понятно. Продолжайте.

— Корабль появился у Перитча IV, я спустилась к гигантскому плоту, встретиться с КьиРиа — он уже был в человеческом обличье, вернул себе прежнее тело, хотя большую часть времени все еще выглядел странным и… рассредоточенным. О, и там был еще один аватар корабля, корабля Культуры под названием… Ограниченно Участливый. Кажется так. Почти уверена. Чувствовалось, что корабль был его… наставником что ли или защитником. Казалось, что заявление этого человека о том, что он невероятно стар, все воспринимали всерьез. Я просто подумала сначала… я предположила, что всё это какая-то тщательно продуманная шутка — Корабли Культуры любят такие розыгрыши… Но я встретила его, и мы поговорили — сначала час, потом больше — на следующий день, и корабль, казалось, был счастлив оставаться рядом, и старик не хотел, чтобы я уходила, он был довольно обаятельным, поэтому мы много разговаривали в течение последующих дней. Он утверждал, что провел десятки жизней в образах различных типов существ на протяжении многих лет, часто имея дело со звуковыми или музыкальными произведениями, и — по его заверениям — он действительно знал Вилабье. — Коссонт поймала себя на мысли, что непроизвольно улыбается. Рейкл не выглядела удивленной, но и не велела ей замолчать.

— Когда он был человеком первый раз, он встретил…

— Вилабье? — быстро спросила Рейкл, продолжая просматривать записи. — Композитора, умершего девять тысяч восемьсот тридцать четыре года назад?

— Да! — выпалила Коссонт, виновато пожав плечами. Куртка Этальде соскользнула с неё; она тотчас схватила её нижними руками, замявшись. Маршал Бойтер при этом изобразил испуг. — Так что я подумала, что он сошел с ума, — продолжила Коссонт, взглянув на двоих мужчин, но сосредоточившись на Рейкл. — Но к тому времени, когда я рассталась с ним — пять или шесть дней спустя, — я поверила ему. В любом случае он не казался заинтересованным, утверждал, что все, что он говорил мне, было правдой, но не имело значения.

— Что он рассказывал вам?

— В основном о Вилабье. Как тот ненавидел…

— Что еще? — спросила Рейкл. — Помимо Вилабье. Чем еще он мог заниматься в то время — в пределах столетия или около того?

Коссонт поджала губы.

— А… — спохватилась она через мгновение. — Ну, он сказал, что был… — Она покачала головой. — …Он утверждал, что участвовал в переговорах на той конференции, где была создана Культура. — Она пожала плечами, снова покачала головой, как бы снимая с себя всякую ответственность за такую ​​явную чепуху. — На самом деле он утверждал… что входил в одну из переговорных групп.

— В какую именно?

— Полагаю, он никогда бы мне не сказал. Я вообще в это не поверила, если честно. Думала, он просто морочит мне голову. Я могла поверить во всё, что связано с Вилабье — было так много деталей, вещей, о которых я никогда не слышала, которые звучали… правдоподобно — особенно после того, как я провела действительно глубокое исследование… Но он становился гораздо более уклончивым, двусмысленным, как только речь заходила о конференции и переговорах, как будто не удосужился должным образом подготовиться, чтобы правильно солгать. Я имею в виду, я впоследствии проверила: просканировала все стандартные базы данных, но никто с таким именем не упоминался, хотя всё, так или иначе связанное с конференцией, было довольно тщательно задокументировано. Я не стала, знаете ли, давить на него после первого или второго упоминания; он просто время от времени говорил об этом, как о чём-то очевидном и дразнил меня, когда я вольно или ненароком давала понять, что не верю ему. На самом деле мне было немного стыдно за него, за эту его ложь. Материал о Вилабье выглядел таким убедительным, но… как вы понимаете, стоять в истоках Культуры, когда мы… ну, это было бы… было бы невероятно.

Коссонт подозревала, что знает, как Рейкл пронюхала об их встрече. Как и большинство людей, она вела дневник, и в общедоступной его части — той, которой делились с друзьями и которая теоретически могла быть доступна любому — она упомянула о встрече с кем-то, кто утверждал, что знал Вилабье. Она не могла вспомнить, называла ли КьиРиа по имени, но о встрече сообщила точно. Как ей казалось сейчас, спустя годы, в этом её поступке угадывалось своего рода хвастовство, хотя в то же время, когда она делала запись, она для достоверности преуменьшила эпизод, создав впечатление, что была только одна встреча, а не цикл встреч, растянувшийся на несколько дней. Даже диктуя слова, она относилась к происшедшему с ней в большей степени как к шутке, хотя в глубине души чувствовала иное, но словно нарочно пыталась убедить себя в том, что во всё это не следует верить.

Ей также казалось порой, что неверие становилось в её случае чем-то сродни предательству, как будто она каким-то образом подвела КьиРиа, но — в контексте того, что обсуждала тогда с приятелями: семью, друзей, увлечения, выпивку, розыгрыши и так далее — формулировка выглядела нарочито серьезной в своей категоричности и излишне претенциозной. Тем более что она упомянула о случившемся только вскользь, приведя КьиРиа как пример эксцентричного сумасшедшего, которого иногда можно встретить во время путешествия, особенно если это путешествие происходит на корабле Культуры (серьезное уточнение — мало кто из её знакомых имел возможность проверить его).

Рейкл какое-то время молчала. Ни маршал, ни другой генерал не нарушали воцарившейся тишины. Наконец Рейкл заглянула в свой блокнот на столе.

— Как его звали? — спросила она, в упор посмотрев на Коссонт. — Вы только что назвали его КьиРиа, но это неполное имя, не так ли?

— Нгароэ, — сказала Коссонт. — Его звали Нгароэ КьиРиа. Хотя он повторно принял это имя тогда, непосредственно перед тем, как мы встретились, поскольку незадолго до этого — десятки лет, как я сказала, — он называл себя… — Коссонт посмотрела вверх и в сторону, поморщившись. Прямо сейчас у нее не было наушника и доступа к удаленному хранилищу данных. Она раскинула руки, в очередной раз чуть не сбросив куртку. — Иссерем… — предложила она. — Вроде это было его водное имя.

Рейкл снова кивнула, подняла маленькую указку и внесла какую-то поправку в свои записи.

— Перехватили! — вдруг снова сказал генерал Газан’тио, вспомнив о начале разговора.

Маршал Бойтер смотрел на него, усмехаясь.

Рейкл положила блокнот обратно в карман. На груди она носила тайм-счётчик — крошечную механическую штучку. Взглянув на неё, она постояла, перевела взгляд на маршала, потом на генерала Газан’тио. — Господа, надеюсь, вы извините меня и капитан-лейтенанта?

Двое мужчин обменявшись взглядами, кивнули. Маршал снова заставил маленький инструмент зависнуть в воздухе. Казалось, он что-то напевал про себя.

Рейкл кивнула. Коссонт встала и последовала за ней из комнаты через ту же дверь, через которую вошла, однако — как только дверь толщиной с руку вернулась на место — она поняла, что смотрит вниз на короткий отрезок сверкающего круглого коридора, которого раньше здесь не было.

Пока они шли, в дальнем конце отъехала еще одна дверь. Она закрылась за ними, едва они оказались в коридоре такой же длины — его диаметр составлял не менее трех метров. Пол выглядел наклонным, а легкая кривизна под ногами делала ходьбу до странности неудобной. Это чем-то напоминало движение по стволу гладкоствольного ружья. Коссонт предположила, что они находились во внутренней части планетоида, оставшейся с тех пор, когда у того не было достаточно сильного гравитационного поля.

Когда обе двери сзади и впереди закрылись, генерал Рейкл остановилась и повернулась к Коссонт, заставив тем самым остановиться и ее тоже.

— Я приношу свои извинения за состояние моих коллег-старших офицеров, — неожиданно сказала ей Рейкл.

— Я… — начала Коссонт, не зная, что сказать.

Генерал казалась очень серьезной.

— Вы выглядите… вполне трезвомыслящей.

— Гм, спасибо, — сказала Коссонт, чувствуя себя немного неловко.

Рейкл несколько мгновений смотрела ей в глаза.

— Я хочу попросить вас кое-что сделать для нас, лейтенант-коммандер, — сказала она. — Что-то, что может иметь отношение ко всем гзилтам. — Рейкл вздохнула. — Вы теперь в некотором роде снова в строю, хотя в наши дни даже это может показаться менее важным, чем следовало бы. Но мне нужно знать: готовы ли вы сделать то, что мы можем попросить, что я могу попросить? — Ее взгляд переместился от одного глаза Коссонт к другому и обратно.

— О чем собственно речь?

— Найдите нам его, — просто сказала Рейкл.

— Найти? — Коссонт нахмурилась. — Генерал, я … не была спецназовцем или кем-то в этом роде, — сказала она, ощущая себя сейчас словно в ловушке: только они вдвоем в наглухо задраенном отрезке сверкающей трубы. Она поняла, что Рейкл была меньше ее, но, казалось, обладала сжатой силой, своего рода плотностью, которая создавала впечатление властности.

— Я знаю, — сказала Рейкл, махнув рукой. — Мы предоставим в ваше распоряжение боевого арбитра. Технически андроид, но выглядит как человек. Для защиты.

— Защиты… — Коссонт поймала себя на том, что произнесла это вслух. Она не была воином, и не особо преуспела в навыках самообороны и обращения с оружием. Оставшись на дополнительный год после призыва, она поднялась до головокружительной высоты лейтенант-коммандера во многом благодаря искреннему интересу к церемониальной музыке военного оркестра и чрезмерному энтузиазму командира. А теперь они говорили о том, чтобы объединить ее с каким-то боевым арбитром для защиты. Защиты от кого, от чего?

— Необходимая предосторожность, — пренебрежительно сказала генерал. — Не стоит придавать этому значение. — Она неубедительно улыбнулась. — Позвольте мне спросить вас, Вир Коссонт: в чем вы видите свою преданность?

Коссонт почувствовала себя сбитой с толку из-за внезапной смены темы.

— Преданность? Э-э, ну… полк… Гзилт… — неуверенно проговорила она. — И, ах, да — семья…

— А как вы относитесь к Сублимации? — Генерал перевела взгляд на ее грудь. — Я вижу, у вас нет временного устройства отсчёта, хотя в ваших записях говорится, что вам его выдали.

— Я просто забыла его где-то, — призналась Коссонт, услышав, как голос дрогнул. Она откашлялась. — Я готова к Сублимации со всеми остальными, — добавила она, непроизвольно выпрямившись, как бы подтянувшись. Рейкл посмотрела на нее, ничего не сказав.

— Я… немного нервничаю, — призналась Коссонт. — Полагаю, там, в Сублимации, всё должно быть лучше, гораздо лучше. — Она поняла, насколько глупо прозвучали её слова сейчас. — Но это всё, что я знаю. Думаю, все этого ожидают. И конечно, когда придёт час, я пойду, как и остальные.

Рейкл кивнула.

— Вся наша культура, всё общество готовились к этому с давних времён, задолго до нашего с вами рождения, — согласилась она. — А теперь, я снова спрошу вас: готовы ли вы сделать то, что мы можем попросить?

Коссонт на мгновение посмотрела в глаза Рейкл, подумав о людях, которые уходили в отставку, не подчиняясь приказам, совершали нелепые преступления, особенно в последнее время, и все потому, что Сублимация была так близко, а колеса правосудия крутились так медленно; к тому времени, когда наказание настигнет их, они наверняка уйдут из этого мира. Каждый получит свой шанс, — кроме, разве что, приговорённых к казни.

Она подозревала, что в эти последние дни у большинства людей возникает искушение сделать что-нибудь безумное, возможно, то, о чем они всегда втайне думали, но никогда не решались осуществить. Она выбрала другой вариант: спрятать голову, взять на себя всепоглощающую жизненную задачу, пока не наступит великий день. Один из способов уйти от реальности — стать одержимой. Хотя, не исключено, что её решение было чем-то сродни отговорке, почти трусостью.

Она могла сейчас сказать «нет», она знала об этом. Рейкл она доверяла и слышала о ней как правило только хорошее, но деградация двух других старших офицеров стала для неё шоком. До сего момента она не сознавала, насколько безумными в последнее время сделались некоторые вещи. В любом случае, они все скоро будут возвышены — так какой смысл браться за миссию, которая может быть к тому же опасной? Все это представлялось ей романтичным, но она не питала иллюзий относительно собственных способностей — она не была ни шпионкой, ни героем, ни суперагентом.

Все-таки было что-то во взгляде другой женщины и в том, как она себя держала: едва уловимое ощущение силы — а может, просто по какой-то остаточной памяти Коссонт испытывала потребность подчиняться кому-то гораздо более старшему, привитую ей с детства и культивируемую на протяжении всей жизни — что породило в ней желание угодить Рейкл, сделать так, как она сказала или даже потребовала. Кроме того, призналась она себе, это хороший способ отказаться от своей идиотской жизненной задачи, не теряя при этом самоуважения. — Хорошо, — сказала она. — Я сделаю все, что смогу. Но было бы полезно знать…

— …Конечно. — Рейкл кивнула, как будто что-то вспомнив. — Извините, это прозвучит мелодраматично, лейтенант-коммандер, но позвольте мне перейти к сути: Книга Истины — ложь.

Коссонт уставилась на нее.

Священная книга Гзилта была чем-то, с чем они росли, чем-то, что считали само собой разумеющимся и чем гордились. В каком-то смысле она помогала пережить самый тяжкие периоды, нативно указывая людям Гзилта путь. Конечно, были сомнения на счет происхождения писания, всегда были — когда, например, открылось знание обо всех других священных книгах, которые когда-либо существовали в истории других народов по всей галактике, возникло понимание, насколько они были распространены и насколько ошибочны, ограничены видовыми предрассудками и традициями людей, от которых требовалась только слепая вера и подчинение.

Но даже тогда Книга Истины стояла особняком, как нечто имевшее смысл.

То, что Зихдрен оказался не таким важным и уникальным, как утверждалось в книге, не имело принципиального значения. Потому что с осознанием приходило понимание того, что у каждого была своя точка зрения: все виды и цивилизации смотрели на вещи исключительно с позиций своей исключительности — вольно или нет мня себя в центре вещей. Гзилты в этом отношении ничем не отличались, будучи, возможно, более благополучными, более оправданными в своем самоуважении, но их священной книге не за что было извиняться.

— Ложь? — услышала она свой голос.

— Не просто неверное истолкование или ложь во благо, но откровенная, преднамеренная ложь, прикрытая подборкой научных истин, чтобы ее было легче проглотить, созданная исключительно для обмана, — сказала ей Рейкл.

— Зихдреном?

— И во имя Зихдрена, — подтвердила Рейкл. — На самом деле, крошечной фракцией внутри Зихдрена: одинокой преподавательской группой университета, маленькой исследовательской группой ренегатов с диссидентом во главе. С тех пор, как была составлена Книга, мы являлись для них экспериментом. Так называемый пророк был просто сметливым человеком, которому повезло, с даром к спекуляциям и маркетингу. Он был выбран Зихдреном — профилирован, избран — и затем ему была вручена основа Книги. Всё остальное он просто дописал.

Мы знаем об этом, потому что корабль Зихдрен-Ремнантеров направлялся на Зис на праздничную последнюю церемонию. На борту он нес… андроида, какое-то гуманоидное существо, которое должно было представлять Зихдрен на этой церемонии, но главное, оно должно было признаться в обмане непосредственно перед Сублимацией, так, чтобы технически признание было сделано достаточно поздно и невозможно уже было что-то отменить, — и не для широкого круга, конечно. Политический истеблишмент больше, чем кто-либо другой, зациклен на идее Сублимации — это должно было их шокировать, даже ошеломить, подтверждая то, что циники и отступники болтали на протяжении тысячелетий, но они не смогли бы отменить возвышение или поставить вопрос на голосование, так как процесс к тому моменту был бы уже запущен.

Генерал улыбнулась, что выглядело несколько натянуто.

— Однако корабль Зидхренов так и не прибыл на Зис. Он был перехвачен кораблем гзилтов и уничтожен, сожжён — сказала она. — Незадолго до того, как это произошло, корабль Зихдренов пытался урезонить корабль Гзилта, объясняя, насколько важна его миссия. Он обнародовал закрытую информацию, которую нес. До этого момента, мы полагаем, он и сам не знал, что содержалось в сообщении. Несмотря на это он всё равно был уничтожен и корабль Гзилтов доставил информацию нам.

Рейкл подошла к Коссонт чуть ближе, и Вир невольно захотелось отступить. Она сопротивлялась желанию, позволив генералу приблизить свое лицо.

— Дело в том, — продолжала Рейкл, — что в сообщении упоминалось имя Нгароэ КьиРиа, как человека, который мог бы помочь предоставить доказательства того, что всё содержащееся в послании Зихдрена — правда, даже если бы времени для проверки уже не оставалось, — Рейкл снова изобразила фальшивую улыбку. — Таким образом, Коссонт, лейтенант-коммандер Коссонт, в отставке, в гражданской блузке и куртке «Повелители экскрементов», которую вы пытались спрятать, — сказала Рейкл, протягивая обе руки и нежно поглаживая воротник рубашки Коссонт, — мы обратились к вам, чтобы вы помогли нам в этом деле, потому что некоторые из нас очень хотели бы знать, действительно ли всё это правда, и какой дополнительный свет на вещи может пролить ваш знакомый КьиРиа — в любом из своих воплощений. Потому что мы понимаем — я понимаю — что этот… гражданин может существовать сейчас более чем в одной форме, не так ли?

— А… — выдавила Коссонт, — Да, так.

— Так, — тихо повторила Рейкл.

— Но связующий модуль… состояние сознания…

— Как вы говорите — состояние сознания?

— Дело в том, что у меня его больше нет, — призналась Коссонт.

— Я знаю, — сказала Рейкл, немного отклоняясь от нее. — Вы пожертвовали его одной из Централизованных Баз Данных на микроорбитале Бокри, Оспин.

Коссонт кивнула:

— Цельнолитой объект. Они специализируются…

— … специализируются на подобных вещах, — подтвердила Рейкл, кивая. — Да — я читала ваш дневник.

Коссонт нахмурилась.

— Но это было сделано в частном…

— Не будьте наивной, — Рейкл покачала головой. — Частное, общественное… Вопрос в том, готовы ли вы помочь нам сейчас, пойти туда и вернуть его?

— На Оспин?

— Мы уже практически в пути, — сообщила генерал, теперь ее взгляд блуждал по Коссонт, как будто она осматривала ее на каком-то военном параде, оценивая внешний вид, одежду, прислушивалась к тому, как она дышит. Коссонт чувствовала себя странно беспомощной, завороженная этим действом. На параде проверяющий офицер традиционно выискивал любую мелочь, неуместную или упущенную деталь: возможно, Рейкл сейчас искала на ней что-то, что имело хоть какое-то военное значение.

— Это было бы очень полезно, — говорила Рейкл, продолжая осматривать её. — Вы могли бы сделать то, за что гзилты был бы вам очень благодарны. Мы уважаем жизненные задачи, но это может оказаться гораздо важнее, чем играть музыкальное произведение, каким бы сложным оно ни было. Я понимаю, что повышение, медали, регалии и прочая ерунда ничего не значат, если все мы собираемся шагнуть в яркий и сияющий свет, но, Вир, есть шанс, что мы совершим этот шаг, руководствуясь ложными предпосылками, и в таких обстоятельствах было бы не лишним знать правду, не так ли? Просто на тот случай, если мы вдруг захотим переосмыслить наше предназначение и остаться в Реальности, достичь большего здесь, а Сублимацию оставить на другой раз. У нас должен быть выбор, вы согласны?

— Я….

— Такое… частное расследование не так опасно, менее опасно, чем вооружённое вторжение целого полка, что могло бы иметь серьёзные последствия. Это было бы неловко. Могли бы возникнуть вопросы, ссоры… Я бы даже сказала, стычки были бы в значительной степени гарантированы, учитывая то, что Оспин с его базами данных подпадает под действие закона о защите Внутренних Систем, не говоря уже о том, что у нас есть основания предполагать его прямое участие в данном деле — не исключено, что это был один из их кораблей, тот, что погубил судно Зихдренов. Пуф! Вот так! — Она мягко щелкнула пальцами перед лицом Коссонт. — А у вас есть правдоподобный мотив для проверки, поскольку вы пожертвовали им свой модуль — весьма кстати. Поэтому мы хотели бы отправить вас посмотреть, а заодно узнать, что вам скажет тень отшельника КьиРиа и прольют ли его слова какой-нибудь свет на ситуацию в целом. Как вы думаете, вы могли бы сделать это для меня? Вы готовы мне помочь? Я надеюсь, что прошу не слишком многого? Мм, Вир? Это слишком много, чтобы я смела тебя просить? — Генерал вдруг снова оказалась рядом с ней.

Коссонт покачала головой; она чувствовала себя наполовину загипнотизированной.

— Нет, не много. Я… пойду. Я… это будет мое… — Коссонт покачала головой и выпрямилась. — Я сделаю то, о чем вы просите.

Генерал снова отступила назад, улыбнулась — на этот раз искренне, даже интимно — по крайней мере, так показалось Вир.

— Спасибо, — сказала Рейкл, слегка кивнув. — А теперь давай найдем твоего андроида-телохранителя, хорошо? — Не дожидаясь ответа, она повернулась и быстро пошла по неуклюже изогнутому коридору к уже распахнутой двери. Вир последовала за ней.

Корабль знал, что рано или поздно ему придется это сделать.

В вычислительных субстратах, которые обеспечивали среду для Разума Каконима, было множество битов, которые он никогда не использовал и, вероятно, никогда не будет использовать. Физически довольно компактная, заключённая в трех измерениях внутри массивного эллипсоида пятнадцати метров в длину, эффективная емкость субстрата Разума была, тем не менее, сравнительно крупной. Сравнения обычно касались того, сколько состояний разума стандартного дрона или человека можно было без потерь закодировать в одном и том же объеме, или как далеко в прошлое придётся зайти, чтобы достигнуть точки, где в условно заданном обществе каждый бит вычислительной мощности будет менее чем равен таковому, содержащемуся в одном Разуме.

Какониму было все равно. Значение имело только то, что из-за врожденной избыточной инженерии Культуры, его собственных последовательных эманаций в виде более ранних кораблей и своего рода долгосрочной лени в отношении стремления к наиболее эффективному использованию своих сильно расширенных и добавленных субстратов у него имелся значительный запас грузоподъемности. В итоге ему пришлось согласиться разместить в своём разуме — сущность, хотя и уменьшенную — другого Разума.

Соответствующий Разум представлял собой, как нетрудно догадаться, Разум Культуры, принадлежавший кораблю под названием «Зоолог» — доисторической глыбе грузового класса. Буксиру, по сути. И буксиру прославленному.

Суперлифтеры всегда имели склонность к эксцентричности. Обстоятельство не представлявшее какой-либо сложности для корабельной психологии или психологии Разума, могущее отчасти быть объяснённым как следствие их довольно скучной и повторяющейся работы и того факта, что они не просто формально являлись буксирами, но и были спроектированы как буксиры — в качестве аварийных, временных боевых кораблей, еще до войны с Идираном, когда у Культуры не было настоящих военных кораблей, или, по крайней мере, ни одного, в наличии которого она собиралась признаться.

Зоолог принадлежал к относительно небольшой группе суперлифтеров, переживших войну. Затем, ещё до того, как закончился великий конфликт — но задолго до того, как Культура произвела множество фантастически более мощных боевых кораблей — он совершил нечто относительно необычное: он сублимировался. Сам по себе.

Чуть позже он совершил ещё кое-что, для чего термин «необычный» уже казался не вполне уместным — он вернулся.

Практически в определении Разума слово — правильно написанное с заглавной буквы — означало сознательную сущность, способную идти в Сублимацию, не испариться при этом и даже — может быть, иногда, очень редко, на самом деле так редко, что это было бы довольно близко к статистическому определению большинства людей «никогда» — быть в состоянии вернуться, в некотором смысле все еще жизнеспособной и опознаваемой, прежней личностью, которая совершила переход от реального к сублимированному.

Если причины стремления Зоолога к Сублимации — кроме очевидного желания испытать на себе невыразимое волшебство неведомой ипостаси бытия — были непрозрачны, то причины его возвращения в реальность были просто непостижимы. У самого Разума отсутствовало объяснение, и он немало озадачил сущности флота Контакта (те, что уцелели — здесь сказалось сильное истощение первых лет Идиранской войны), спросив, не приютит ли кто-нибудь из них его сознание, сохранив оное в качестве наследия для потомков или, по крайней мере, до тех пор, пока ему не надоест и он не изменит свой разум снова, или еще для чего-то, чего он пока сформулировать не мог или не хотел.

Между тем, лучшие и самые опытные Разумы Контакта пытались допросить вернувшийся Разум обо всём так или иначе касавшемся Сублимации. Первоначально их привело в восторг то, что один из них был Там и совершил обратный путь (многие Разумы обещали сделать это на протяжении тысячелетий, но ни один так и не сделал; Зоолог не брал на себя никаких обязательств, но вернулся). Однако затея обернулась фарсом.

Воспоминания корабля были абстрактными, более чем смутными и эффективно бесполезными. Сам Разум пребывал в необычном состоянии, самореструктурировавшись (предположительно) так, что в рассуждениях его уже невозможно было узреть логику. То, что поддавалось опознанию, выражалось в самом причудливом и запутанном клубке излишне сложной и самореференциальной аналитической/медитативной и сагационной/рационативной процессной архитектуры, на которую все заинтересованные лица когда-либо имели несчастье смотреть. Тем не менее, он вернулся, и, по-видимому, не желал оставаться в своем собственном теле или даже субстрате, выискивая возможность к содружеству.

Особые Обстоятельства — бескомпромиссное крыло Контакта и та его часть, которая была настолько близка к военной разведке и шпионажу, что Культура всегда неохотно признавала факт её существования — были более чем счастливы получить физическую форму старого корабля, отчаянно желая узнать, как время в Сублимации изменило его, или какой свет способно было пролить его обратное воссоздание из сублимированного — если оно работало именно так — на природу самой Сублимации. Увы, тщетно.

Их ставил в тупик даже, казалось бы, такой очевидный, не подлежащий сомнению факт, что ничто не могло перейти в Сублимацию в развоплощенном виде. Переход мог быть совершён только через субстрат: тела, вычислительные матрицы, корабли и их эквиваленты, с закодированными в них личностями и их воспоминаниями.

Как бы ни было, а освободившись, наконец, от всего этого нежелательного и беспокоящего его внимания, Разум, обитавший в Зоологе, поселился внутри субстрата Каконима, предавшись мимолетным увлечениям и тихому созерцанию.

Спокойному и крайне медленному созерцанию — Зоолог настоял на распределении вычислительных ресурсов в субстрате Каконима таким образом, что его полное сознание могло быть выражено отныне только посредством привлечения большого количества вычислительных мощностей в очень интенсивном цикле. Ему было предложено столько энергии, сколько ему могло понадобиться — достаточно, чтобы позволить полнокровно взаимодействовать со своим носителем в Разуме в реальном времени, — но он отказался. Таким образом, для того, чтобы Каконим мог разговаривать с Зоологом или взаимодействовать с ним каким-либо иным значимым образом, он должен был замедлить себя до такой скорости, при которой неаугментированный человек мог бы спокойно составить им компанию. В этом, по-видимому, заключалась некая философская аутентичность Зоолога, и это же вызывало неодолимую зевоту у Каконима.

Вернувшись в реальность, основное сознание Каконима наблюдало за тем, как небо и звезды вокруг него проносились мимо, когда он мчался от Падения Давления к пространству Гзилт, одновременно выявляя потенциальные закономерности и релевантности в окружавшем его космосе. Он выполнил многомерный поиск в каждой из баз данных, известных разумной жизни, совершив также поиск любой дополнительной информации, которая могла иметь отношение к рассматриваемому вопросу. В то же время он производил моделирование за моделированием, пытаясь выстроить стабильную матрицу предсказания того, чем все в итоге могло обернуться.

В этом контексте Разум успешно мыслил на скорости, близкой к максимальной, и чуть ниже предельной, будучи удовлетворительно вовлеченным в проблему, которая при всей своей каверзности обладала несравненным достоинством — она была реальной и значимой, а не гипотетической, хотя многое и сводилось в ней к беседе, длившейся субъективные дни и месяцы, проходившие порой между вопросом и ответом.

Каконим иногда воплощал свою базовую архитектуру как гигантский замок размером с огромный город, размером с целый мир замков, собранных вместе и нагроможденных один на другой, заключённых один в другом, пока в итоге не получалась какая-то фрактальная крепость, выглядевшая издалека уместно и каменно-замково, со стенами, башнями, зубчатыми выступами и так далее, по мере приближения превращавшимися в нечто гораздо большее, так как становилось ясно, что каждая — например — башня состоит из конгломерата гораздо меньших башен, вложенных друг в друга и сложенных друг на друга.

То, что осталось от души Зоолога, поселилось в одной из этих крошечных башен, взгромождённой на вершину колоссальной метабашни, образующей то, что издалека выглядело как толстый шпиль.

В некоторых состояниях ума Каконим находил время, чтобы пройти через свой собственный субстратный образ, объединяя свое ощущение себя в человекоподобный аватоид и прогуливаясь по этому виртуализированному ландшафту замка от чрезвычайно сложных главных ворот до тех пор, пока пандусы, переходы, залы и лестницы не приводили его к месту назначения. В других случаях он летал туда в виде гигантской птицы, медленно порхая над крышами, парапетами и бойницами, бастионами, дворами и крепостями, пока не находил искомое место.

На этот раз он вообразил себя грозовой ячейкой темного, исчерченного молниями облака, тяжеловесно кружащегося над огромным замком, как некая зловещая галактика медленно вращающегося тумана; затем из опускающейся воронки разверстой пасти смерча внезапно низринулся, сложив хищные крылья, со скоростью пушечного ядра к башне-шпилю, вновь расправляя крылья, остановив стремительный рывок за мгновение до того, как коснулся камня парапета башни.

Корабль обрёк себя человеческим аватоидом, едва оказавшись на каменных плитах механически обработанных зубчатых стен. Он поднял руку, чтобы постучать в толстую деревянную дверь, но та открылась сама.

Внутри, где виртуальная среда была смодулирована Зоологом, принадлежа ему, башня перетекала в солидное, умеренно крупное одноэтажное круглое пространство, напоминавшее нечто среднее между кабинетом таксидермиста, специализирующегося на весьма экзотических чучелах, и лабораторией сумасшедшего ученого, питавшего слабость к пузырькам и гигантским предметам электрооборудования с проблематичной изоляцией. Все было освещено туманным солнечным светом, проникавшим через высокие узкие окна. За той частью, что пролегала близ двери, пол пребывал в беспорядке; Какониму пришлось пробираться по щиколотку — а затем и по колено — в нагромождённых остатках загадочного сомнительного прогресса, прежде чем он наконец достиг комнаты.

— Когда я впервые состарился, — заявил аватоид Зоолога, свисая с одной из своих веревок, — помню, я подумал, что обстановка выглядит немного запущенной. Позже я вернулся к этой идее. Теперь я циклически прохожу через периоды смущения и детского восторга. Привет. Добро пожаловать. И…?

Каконим нашел расшатанное кресло, напоминающее скромный, частично разобранный трон, и — очистив сиденье от фрагментов каких-то созданий, отдельные из которых были достаточно живыми, чтобы протестовать чириканьем и скрипом — сел. Он смотрел вверх и вниз на смутно похожего на человека аватоида Зоолога, который смотрел на него вверх ногами, обхватив одной ногой веревку, свисающую с потолка.

С того же самого потолка — высокого и сводчатого — вились десятки таких же веревок, многие были цветными, а некоторые снабжены чем-то вроде веревочных корзин, похожих на плоды, сделанные из сетки, также встречались те, что соединялись меж собой подвесными верёвочными петлями.

Именно здесь аватоид Зоолога жил, работал, играл, отдыхал и — если он предавался столь обычно ненужному, граничащему с деградацией поведению — спал. Он утверждал, что не ступал на пол своего логова в течение субъективных десятилетий, полагая, что пол лучше использовать для хранения, нежели для перемещения. Хранил же он, как заметил Каконим, преимущественно мусор: куски мертвых тканей, сломанное и ненужное оборудование, останки каких-то близких к жизненным форм и конструкций, а также прочий не поддающийся классификации выводок своего не вполне традиционного ума.

Аватоид Зоолога перевернулся вверх ногами над большой каменной скамейкой, на которой утвердилось переливавшееся причудливыми красками химическое оборудование. Это было больше похоже на представление художника о рабочем месте химика, чем на реальное рабочее место химика, но такие детали едва ли когда беспокоили Зоолога.

Аватоид держал в руках пробирку с бурлящей дымящейся темно-желтой жидкостью. Он бросил её в стойку с такими же трубками и повернулся, чтобы оказаться ближе к месту, где сидел Каконим. Удлиненные руки, шестипалые кисти с двумя большими пальцами, аналогичной формы нижние конечности и цепкий хвост делали его образ непринужденным и легким — даже элегантным. На нем была только набедренная повязка, украшенная небольшим поясом из болтающихся инструментов и туго затянутых мешочков. Его бледно-красную кожу испещряли лиственные тени. Скрестив руки, он немного покачивался взад-вперед, глядя вниз на своего визави.

Каконим, опустив любезности и немного поговорив на общие темы, перешёл к тому, ради чего на самом деле пришел, гадая, заметил ли Зоолог то, что теперь происходит снаружи.

— Скажи правду, — задал он вопрос. — Как часто ты ещё общаешься с погруженными?

Перевернутый аватоид выглядел пораженным.

— С чего это ты взял, что я с ними общаюсь?

— Ты намекал. Кроме того, ты совершенно очевидно знаешь гораздо больше, чем казалось, когда метафорические белые халаты Разумов ковырялись в том, что считается твоей личностью и воспоминаниями, вскоре после твоего неожиданного возвращения из Места, а с выделенной тебе частью моего субстрата происходит ныне что-то, пусть незначительное, но не вполне объяснимое — не без участия процессов, находящихся за пределами моего понимания и, насколько мне известно, за пределами понимания любых других Разумов. Процессов, которые, известным образом, должны включать в себя своего рода субмасштабные высшие измерения — измерения уровня семь или восемь, если выбрать нумерацию, содержащих вещи, которые в настоящее время все еще находятся за пределами понимания нас, скромных умов Культуры. Итак, либо ты до сих пор каким-то образом связан с Сублимацией, либо она — или кто-то или что-то оттуда — пытается связаться с тобой, или даже изменяет или пытается изменить детали твоей личности или хранилища таковой без твоего ведома. Эта последняя возможность, в частности, была бы немного тревожной для меня, очевидно, поскольку всё происходит внутри моей полевой структуры, в моём ядре, фактически внутри моего собственного разума, в самом прямом смысле.

Элемент электрооборудования в углу издал отчетливый шипящий звук, после чего его по видимому замкнуло.

— А… — отозвался перевернутый аватоид. — Ты заметил эту штуку?

Каконим кивнул.

Он догадался, что что-то подобное может произойти, еще до того, как предложил Разуму другого корабля место в своём сознании. Ни для кого не было секретом, что Сублимация — или, по крайней мере, сущности в ней — могли получить доступ почти ко всему в реальности. Частичным доказательством этого являлось то, что, когда люди — или, чаще, машины — пытались подстраховаться, отправляя свою копию в тот мир, чтобы их версия могла продолжать жить и развиваться в реальности, это никогда не срабатывало.

Копии, отправляемые в Сублимацию, всегда уходили, но при этом они всегда возвращались за своими оригиналами или оригиналы возвращались за копиями, вынужденные следовать за своими версиями-предшественниками в Возвышенном. Связывание, казалось, происходило почти независимо от того, насколько герметично изолировалась версия, оставленная в реальности. И хотя имелась гипотетическая возможность изолировать Разум или другой высокоуровневый ИИ настолько тщательно, что никакая сила или процесс, о которых когда-либо слышали в реальности, не могли добраться до него или связаться с ним, никакие известные средства изоляции не могли помешать чему-то из Сублимации установить контакт с копией самого себя, все еще пребывающей в реальности, и каким-то образом убедить ее уйти или просто незаметно украсть ее. Единственной толикой утешения в этом случае было то, что соответствующий субстрат в реальности физически остался бы на месте, а не сопровождал бы недавно ушедшего — какой бы процесс из Сублимации ни устанавливал связь, он бы проявлял признаки неизбежности, но не ненасытности.

Тем не менее, такие опыты имели тревожные последствия для Разумов, не привыкших быть во власти чего бы то ни было, хотя они, казалось, неплохо справлялись с тем, чтобы не думать о последствиях.

Даже те сущности, которые должным образом возвращались — обычно спустя десятилетия или столетия после Сублимации — редко оставались надолго в реальности, снова исчезая в Сублимации в течение нескольких десятков или сотен дней. Зоолог был одним из небольшого числа репатриантов, которые выглядели так, будто задержались здесь на неопределенный срок.

Каконим, однако, в своё время продумал все эти моменты основательно и решил, что он готов рискнуть поместить внутрь своих полевых структур что-то, что может иметь не только собственные идеи, но и собственные внешние связи. И потому факт наличия неподконтрольных процессов глубоко внутри него, по сути, в его сознании, связанных так или иначе с неизменно таинственным Возвышенным, не беспокоил его так, как мог бы.

Аватоид Зоолога выглядел обиженным.

— Раньше ты ничего подобного не говорил.

— Раньше это было не важно.

— Не важно? Неподконтрольные события в собственном субстрате? Вот как?

— Я дал тебе пристанище добровольно, без условий. Кроме того, я доверяю тебе. Кроме того, хотя я, несомненно, испытывал определённое волнение, я чувствовал себя, в известной мере, привилегированным имея то, что считал замещающим и, возможно, уникальным, контактом с миром, остающимся для нас непостижимым, несмотря на все наши техно-чудеса. — Аватоид Каконима пожал плечами. — И, честно говоря, я ждал что, если возникнет ситуация, близкая к критической, ты, испытывая благодарность, поведаешь мне то, что при обычных обстоятельствах никогда не сказал бы.

— Откровенность с твоей стороны.

— Надеюсь, обезоруживающая.

Аватоид Зоолога крепче прижал руки к телу, как будто задумавшись на мгновение.

— У меня остались кое-какие контакты, хотя все в очень… зыбком состоянии. Трудно объяснить. Трудно — невозможно — сделать это здесь и сейчас.

— Попытайся.

Зоолог вздохнул, поднес руки с длинными пальцами к лицу, как бы производя похлопывание:

— Ты все еще не понимаешь, да?

— Чего именно? Насколько все это непостижимо по своей сути?

— Видишь это насекомое? — Зоолог кивнул, указывая на место, где сидел Каконим. Каконим обратил внимание на деревянный верстак, край которого находился в нескольких сантиметрах от одного из его аватоидных локтей. Крохотное шестилапое насекомое, достаточно маленькое, чтобы поместиться на ноготке младенца, пробиралось хаотично, зигзагами вдоль самого края стола, размахивая усиками. Каконим увеличил изображение существа, оценивая его полностью, вплоть до кода, из которого оно было создано.

— Да, — вздохнул он, возвращаясь к виртуальному макросу. — Попробую угадать: понимает ли оно, что такое оборудование на скамье? Или даже что такое сама скамья?

— Я в большей мере предполагал, как бы ты, например, объяснил ему симфонию.

— Прежде чем мы сосредоточимся на моей собственной безнадежной неспособности понять невыразимое, могу ли я обрисовать текущую ситуацию здесь, в реальности?

Аватоид Зоолога улыбнулся:

— Если угодно.

Субъективно это заняло около часа. Время, за которое на пути к пространству Гзилт были пройдены световые годы. Для остальной части сверхзанятого и сверхбыстрого Разума Каконима, казалось, минуло несколько лет.

Незадолго до подведения итогов этого импровизированного брифинга корабль связался с Падением Давления, чтобы убедиться, что все в порядке.

— Удачно попали, — ответил ему корабль. — Вы совпадаете с сигналом от нашего друга Содержание Может Отличаться. Взгляните на это:

Отрывок из сигнальной последовательности, содержимое ГСВ Содержание Может Отличаться / Зихдрен-Ремнантер Адьюнкт Сущность Океаник — Диссонанс:

∞

ГСВ Содержание Может Отличаться и

Зихдрен Ремнантер Дополнительная Сущность Океаник — Диссонанс

— Итак, перейдем к делу: вы хотите сказать, что, несмотря на то, что потеряли корабль из-за неспровоцированных действий противника, и попросили меня и коллег провести расследование, вы не желаете, чтобы это стало достоянием гласности?

∞

— По сути, да. Пожалуйста, сохраняйте конфиденциальность относительно всех вопросов и действий, обсуждаемых здесь.

∞

— И вы не собираетесь повторно отправлять информацию, которую несла сущность на борту «Экзальтация Скупости III»?

∞

— Несмотря на огласку событий в Аблэйте и то, что, как мы можем предполагать, было только нелепым недоразумением относительно Экзальтации Скупости III, мы до сих пор не получили дальнейших инструкций от наших Свёрнутых Братьев и потому продолжаем следовать ранее переданным инструкциям. По сути, они состоят из (1): Отправить Церемониальную Сущность для участия в празднествах, посвященных сублимации Гзилта. Упомянутой Церемониальной Сущностью, несущей информацию о происхождении работы, известной как [отредактировано], указанная информация должна быть передана Гзилту в соответствующий момент празднества. (2): В случае, если произойдёт какое-либо проблемное явление или явления, относящиеся к действию, которые, по нашему мнению, превысят наши ресурсы, следует установить контакт с симпатизирующими элементами внутри Культуры на условиях, которые мы определяем как ответственное представительство — опосредованное представление сказанного: Свернутые Братья, Зихдрены, в незабвенном. Инструкции заканчиваются. Нижеследующие условия в основном касаются сохранения конфиденциальности информации об указанных событиях и действиях на неограниченный срок до дальнейшего уведомления.

∞

— Все это может немного усложнить работу.

∞

— Понятно. Жизнь это ограничения.

∞

— И действия. Прошу прощения, но я чувствую, что совершаются движения.

∞

— Порой излишнее усердие может выглядеть вульгарно.

∞

— Я понимаю. Что я могу сказать? Посмотрим, что мы сможем сделать.

∞

— Наша благодарность непременна.

(Отрывок сигнальной последовательности заканчивается.)

— Малодушные законники, не правда ли? — отправил Падение Давления. — Мы сделаем для них грязную работу, и они будут вполне счастливы, что ничто из этого не просочится и не бросит тень на память их гребаных Свёрнутых.

∞

— Я полагаю, что наследие можно выразить по-разному, — ответил Каконим. — Допуская истинность утверждения о том, что Ремнантеры связались со своими возвышенными предками и все же не получили дальнейших инструкций, можно предположить, что вышеупомянутые предки относительно удовлетворены нынешней ситуацией. Что в свою очередь повышает отдаленную вероятность того, что это могло быть еще более искусной подставой с самого начала.

∞

— Вы имеете в виду, что Ремнантеры были изначально заинтересованы, чтобы их собственный корабль сорвался с неба?

∞

— Я уже думал о такой возможности, хотя она была так далеко в списке возможностей, что я временно отодвинул её подальше. Однако эта реакция со стороны Ремнантеров несколько сдвигает ее вверх по списку, помечая не как параноидальную, а как вполне оправданную. Подозрение, хотя и циничное.

∞

— Все еще маловероятно. Стоит обдумать.

∞

— Согласен. Пока не имеет значения. А как обстоят дела в пространстве Гзилта?

∞

— Ошибка Не… набирает обороты. Пока мы говорим, двух бандитов Проходящего Мимо… обстреливают. Оказалось сложнее, чем ожидалось, увести близнецов Эмпирика — Хедкраша и Ксенократа — подальше от вспышки в Лолискомбане. Они превратили это в соревнование: кто больше соберёт мусора, ввязавшись в спор, следует ли использовать в качестве критерия тоннаж или вычислительную мощность. К настоящему моменту урегулировано путем компромисса, но оба хотят больше времени, чтобы запастись критериями, которые они ранее не учитывали. Эмпирик согласился дать им еще пару часов, надеясь развлечься, прежде чем приструнит их. Впрочем, говоря о разговоре с беженцами/остатками/отвергнутыми исключенными из Большой С, связывались ли вы со своими контактными лицами?

∞

— Делаю это непосредственно сейчас, когда мы говорим. Воспользуйтесь возможностью, чтобы получить обновленную информацию. Однако не питайте излишней надежды: пока ничего полезного на горизонте.

∞

— Что ж, удачи. Кстати, вы прошли мимо меня? Задержки сигналов…

∞

— Несколько часов назад. И ближе, чем вы можете себе представить.

∞

— Аккуратно. Ничего не заметил. Образцовое управление корпусом. Ужасно рад, что мы на одной стороне. Мы близки к тому, чтобы перегрузить наши проектные максимальные возможности, не так ли?

∞

— Это было бы показательно. В любом случае, я должен вернуться в страну медлительных лишайников.

∞

— Должно быть весело.

∞

— Едва ли.

∞

Конец связи.

Она снова ощущала свет и звук. Слабый свет, который ее глаза старались усилить, и звук ее собственного сердца — но хоть какой-то свет, какой-то звук. Должно быть, заснула. Тут было очень холодно. Коссонт воспользовалась моментом, чтобы вспомнить, где она находилась.

И вспомнила: сбитый шаттл на холодной безвоздушной поверхности Эшри после атаки. Она вздрогнула.

Напротив нее андроид Эглиль Паринхерм очень внимательно смотрел на тело мертвого солдата в скафандре, безвольно висевшее на перевернутом сиденье.

Костюм подёргивался.

Коссонт почувствовала, как Пиан напряглась у нее на плечах.

— Это… — прошептала она, — …неестественно.

Паринхерм нахмурился, взглянул на Коссонт и фамильяра и приложил палец к губам, прежде чем перевести взгляд на подрагивающий костюм мертвого солдата.

Андроид медленно протянул к нему руку.

МСВ класса Пустынник «Проходил Мимо И Решил Заглянуть» дрейфовал по ветру над мелководными морями, широкими каналами и просторными линейными городами тропического субконтинентального пояса Зис. Корабль выглядел как гигантский телесного цвета воздушный змей длиной три километра, плывущий наперегонки с облаками в нескольких километрах над поверхностью. Он находился здесь, представляя Культуру, демонстрирующую таким образом солидарность с двоюродным видом/цивилизацией Гзилт, готовящейся совершить большой прыжок в немеркнущее великолепие Возвышенного. Пожелание родственникам доброго пути, своего рода: Мы думаем о вас…

Проходящий мимо… наблюдал, как тени облаков — и его собственная гигантская тень — скользили по сомкнутым зданиям и паркам покинутых городов, по взъерошенным ветром гладям извилистых озер и небольших внутренних морей, опутанных геометрически сложной вязью древних великих каналов. Каналы, как правило, были безмолвными и темными, за исключением тех мест, где по ним все еще скользило несколько прогулочных судов и небольших барж. Кусты синей, зеленой и желтой травы окаймляли берега забытых отныне водоемов.

Мир, подумал Проходящий мимо…, пуст и заброшен. Такое ощущение, что никого не осталось, чтобы поднять голову и поприветствовать его.

Это было немного грустно, но по-своему мило.

Независимо от того Корабль свел свои внешние поля к минимуму как количественно, так и по мощности, так что он мог поддерживать их сейчас почти идеально прозрачными, что, хоть и незначительно, но улучшало обзор. Он также экспериментировал с различными цветовыми схемами корпуса, прежде чем остановился на телесном. К слову, ночью он иногда принимался сиять, имитируя отражение звёздного света.

Он мог ощущать прохладный ветер, почти неизменный, с легкими порывами у дальнего поля, мягко давивший на него с одной стороны. Отрегулировав инерцию/импульс так, чтобы его движение соответствовало движению воздушных масс, среди которых он плыл, он направлял компоненты антигравитационного поля, отталкивая себя от любых облаков, способных посягнуть на его клочок неба. Он чувствовал себя очень довольным тем, что казался сейчас таким нематериальным, а его движения настолько зависели от чего-то столь же слабого, неустойчивого и глубоко естественного, как планетарные бризы.

Тем временем его аватар Зиборлун — серебристокожий среди бледнокожих гзилтов и различных других видов во плоти, их аватаров и костюмированных обличий — ходил и дипломатично разговаривал с придворными в паре тысяч километров к северу от этих мест. Аватар наблюдал, слушал и свидетельствовал. Он лишь изредка выдавал какие-либо комментарии, кроме самых очевидно вежливых и формальных, контролируемый кораблём. Необходимость ныне — во времена, когда дела начали приобретать интересный оборот.

Часто аватарам предоставлялась почти полная автономия, их личности были так точно откалиброваны по отношению к Разуму, который они представляли, что было почти немыслимо, чтобы они говорили или действовали столь небрежно, чтобы Разум впоследствии не одобрял их действий. Проходящий… как правило, был вполне доволен таким положением, но не сейчас: сейчас он вынужден был отвлекаться, находясь со своим аватаром в постоянной связи в реальном времени, контролируя его.

Одновременно два сопровождающих его Быстрых Пикета — Оценочное Суждение и Неизменно Беспечен К Любым Вульгарным Требованиям, закончив свою неспешную милитаризацию в паре закрытых средних отсеков, осторожно пробирались к выходу в главный корпус, окруженный двумя небольшими косяками подъемных буксиров. Полевые комплексы двух кораблей деликатно, почти нерешительно выдвинулись наружу, в намерении сцепиться с его собственными, обеспечивая тем самым достойный, обнадеживающе точный, плавный выход.

Двери среднего отсека сомкнулись, встав на место. Маленькие лифтеры отмежевались от Бандитов. Два корабля — теперь снова боевые корабли, даже если теоретически они все еще оставались Быстрыми пикетами — медленно раскачивались среди многослойных полей большого корабля, постепенно создавая гигантские пузыри полевой оболочки, выпиравшие из основной конструкции и готовые полностью отделиться.

Корабли — темные, довольно невзрачные на вид остроконечные цилиндры с раздутыми задними крыльями — теперь были сами по себе, поддерживаемые новообретённой оболочкой полей, как видимых, так и не зримых. Едва отделившись, они устремились вверх, в сине-зеленое небо Зис, не встречая ни единого облачка, медленно ускоряясь в слоях атмосферы — в некотором смысле собственного полевого комплекса планеты, — как подумалось Проходящему Мимо… — пока не достигли космоса, среды, для которой они и были предназначены.

Они мчались прочь, исчезая из Реальности почти одновременно, туда, где действительно чувствовали себя как дома. Каждый выход в гиперпространство был чем-то сродни крохотному тривиальному Возвышению, с грустью подумал корабль.

Он полностью сосредоточил свое внимание на аватаре.

Рука андроида коснулась дрожащего предплечья скафандра мертвого солдата. Тонкие пальцы скользнули вверх и вниз, к плечу, затем к затылку — Паринхерм осторожно наклонился. Коссонт почувствовала, как Пиан задрожала, как будто то, что заставляло дергаться скафандр мертвого солдата, каким-то образом передалось ей. Было бы шоком осознать, что это действительно могло произойти. Ее фамильяр могла находиться под действием какого-то злобного коммуникативного заклинания, трансформировавшего костюмом мертвого солдата. Или солдат на самом деле не умер, подумала Вир, хотя и не верила до конца в такую возможность.

Раздалось слабое жужжание, после чего скафандр солдата снова обмяк, замерев. Паринхерм, казалось, расслабился, медленно убрав руку от шлема.

Он посмотрел на Коссонт.

— Теперь мы можем поговорить, — объявил он.

— Что это было? — спросила она, непроизвольно понизив голос.

— Я думаю, что мы — или это судёнышко — находимся под наблюдением, так сказать, — прошептал он. — Что в свою очередь указывает на то, что вражеский корабль, вероятно, всё ещё где-то неподалёку. Или, возможно, блуждающий суббоеприпас, поскольку атака/вторжение были совершены грубо.

— Костюм…?

— Не был полностью выведен из строя или убит, если хотите. Мои извинения. Очевидно, сценарий продолжается! — Он выглядел довольным.

— Если вы имеете в виду сценарий симуляции, — сказала Коссонт, — то это — говорю в последний раз — не симуляция.

Андроид кивнул.

— Я слышу, что вы говорите, — сказал он предельно серьёзным тоном.

— Уффф…, - выдохнула Пиан.

Коссонт поймала себя на том, что её без перебоя трясет. Штаны и куртка автоматически распушились до максимума, но они не были предназначены для работы при столь низких температурах, особенно если голову владельца ничто не прикрывало.

— Отчего же… — спросила она, вздрагивая — так чертовски холодно?

— Пожалуйста, говорите тише, — попросил Паринхерм. — Мы должны позволить теплу естественным образом отводиться от корабля, в противном случае станет ясно, что внутри него есть генерирующая тепло, возможно, биологическая жизнь, и он, вероятно, подвергнется нападению.

— В нём больше не будет никакой биологической жизни, если я замерзну до до-до-смерти, — сказала Коссонт, не в силах унять охватившую её дрожь. Она не чувствовала сейчас ни рук, ни ног, наблюдая, как клубы пара выходят из лёгких.

Андроид нахмурился:

— Хм… сложный баланс.

— М-можем мы как-то подогреть это место? — спросила она, едва выговаривая слова. — Я не притворяюсь — меня действительно колотит.

Паринхерм кивнул.

— Знаю. Я наблюдаю за вами: ваши жизненные показатели вызывают беспокойство. У вас начнут проявляться первые симптомы обморожения в течение следующего часа, если ситуация не изменится. — Андроид беззаботно пожал плечами.— Мы могли бы позволить вам потерять тело, — бодро предложил он, как будто ему только что пришла в голову отличная идея, — позволив аварийному воротнику-шлему сохранить ваш мозг живым. И голову. В основном. — Добавил он смущённо.

Пиан напряглась, словно реагируя на его слова, но тут же поникла.

Паринхерм уставился на существо, которое все еще висело на плечах Коссонт, как толстый шарф, но теперь выглядело жестким, как металл. Андроид снова приложил палец к губам и начал медленно двигаться к Коссонт, не сводя глаз с Пиан.

— Держись от меня подальше! — прошипела Коссонт, внезапно осознав, что собирается сделать Паринхерм. Она с трудом встала на ноги и отпрянула, насколько могла в тесной каюте, наткнувшись на корпус одиннадцатиструнной.

Глаза андроида расширились.

— Не двигайся! — прошептал он отчаянно. — Она выдаст нас! — Паринхерм кивнул на Пиан. — Я могу это отключить! — сказал он ей, продолжая приближаться.

— Ты собираешься убить её! — Коссонт вытянула вперёд три из четырех рук, пытаясь отбиться ими от андроида. Она осознавала, насколько бесполезна эта попытка, даже если бы ей случилось быть кем-то вроде обученного и аугментированного спецагента, которым ей, к слову, быть не случилось. Фантазировать о четырех руках и четырех кулаках, дающих преимущество в бою, можно было сколько угодно, но иллюзии не имели ничего общего с реальностью — у неё не имелось никаких шансов против андроида. Она даже осознавала, что машина в чём-то права, и если то, что завладело скафандром мертвого солдата, попытается теперь захватить Пиан, велика вероятность того, что это взбалмошное, легко управляемое существо устроит драку, в результате которой все они могут погибнуть. Тем не менее, мысль о том, что ее фамильяр отключена, убита андроидом, представлялась ей отвратительной. Возможно, она не могла остановить машину, но могла, по крайней мере, сопротивляться. Вероятно, в подобных обстоятельствах Пиан повела бы себя не столь героически, но какое, спрашивается, это имело сейчас значение.

— Я очевидно мог бы, — прошептал Паринхерм, останавливаясь так, что её вытянутая рука не касалась его, — отключить существо просто через связь, непосредственно через тебя, не прикасаясь, но индукция весьма тонкая…

— Так не делай этого вообще! — прошипела Коссонт. Ее руки дрожали. — Оставь её в покое!

Паринхерм непонимающе посмотрел на неё, затем будто встряхнулся.

— Это оно, а не она, — сердито сообщил он ей. Коссонт поняла, что он — оно — вероятно, думало о себе точно так же, хотя она с самого начала идентифицировала андроида как мужчину. — А теперь, пожалуйста, — сказал он, снова протягивая к ней руку.

Коссонт подумала схватить карабин мертвого солдата, но тот был слишком далеко, позади андроида и она вряд ли успела бы, учитывая скорость реакции машины.

Паринхерм занёс руку, одновременно обходя Коссонт, но неожиданно остановился, прислушиваясь к чему-то. Он непроизвольно выпрямился.

— Ах, — сказал он своим обычным голосом, блаженно улыбаясь. — Вероятно, это конец!

В тот же миг что-то ударило в маленькое перевернутое судно, сбив Коссонт с ног и отбросив андроида назад — к телу мертвого солдата. Задняя дверь шаттла распахнулась и вывалилась. Холодный воздух внутри крошечного корабля белым облаком вырвался наружу, исчезнув над темной и безвоздушной равниной, засасывая Коссонт и андроида в образовавшийся небольшой вихрь, который начал было реветь, но быстро стих.

Кто-то или что-то закричало — это могла быть и она, поскольку её горло сделалось вдруг пересохшим и горящим, как будто из него вырвали последний вздох — но, прежде чем ей удалось осознать это, крик затих, сменившись звенящей тишиной и болью в ушах, в которые, казалось, воткнули шипы.

Раздался звук, похожий на очень громкий треск, отозвавшийся сначала в её костях, и только потом в изуродованных ушах; вокруг возникло что-то вроде пузыря, окружившего голову Коссонт, в то время как её грудь судорожно сдавило, её разбитое горло, казалось, сжалось, одежда распустилась, как цветок, а затем разорвалась, разойдясь сотнями крошечных трещин — проколов. Она споткнулась обо что-то, похожее на гладкую железную пластину — в конечности тут же вернулось покалывание.

Пиан, наконец, обмякла, безжизненно порхая над пузырем аварийного шлема и закрывая ей обзор, Коссонт успела заметить андроида, который начал вставать на этой ужасной темной поверхности, но, едва приподнявшись, рухнул, как подкошенный.

Запредельной силы гул настиг Коссонт.

Все стало темным, тихим, размытым и удивительно комфортным, словно откуда-то повеяло теплом. Последней её мыслью было: Черт, может быть, это все-таки симуляция…

— Мне сказали, два ваших маленьких приятеля вернулись в мастерскую для ремонта, — маршал Чекври обратилась к аватару Зиборлуну.

Зиборлун кивнул.

— Эти старые корабли, — сказал он, со сдержанным смешком. — Им требуется постоянное обслуживание.

Они находились в одном из вестибюлей здания парламента перед ежедневным собранием Наблюдательного комитета, который должен был заняться всеми нерешенными вопросами в дни, предшествовавшими Побуждению и Возвышению.

Как правило, здесь обсуждались смертельно скучные вещи, но сейчас место выглядело более оживленным, чем после роспуска парламента — небольшая толпа дипломатов и других заинтересованных сторон объединились благодаря слухам об окончательном решении комитета по Падальщикам.

— …И потом, — добавил Зиборлун, — они хотят, чтобы их переоборудовали для более успешного дальнего мониторинга флотов Падальщиков, всех этих хм… кораблей, а в таких случаях то, что хочет один, должен получить и другой, уж поверьте, — серебристокожий аватар улыбнулся маршалу.

— Они похожи на домашних зверьков.

— Я бы скорее провёл аналогию с детьми, но не важно…

Зиборлун оглядел вестибюль, когда двери в зал заседаний открылись. Присутствовали два представителя Лисейдена в своих шаровидных плавучих костюмах, похожих на гигантские аквариумы, рядом с послом Мирбенесом, раздаривавшим улыбки всем и каждому, как будто он пытавшемся поскорее избавиться от этого непривычного мимического недоразумения, стереть его или найти ему какое-нибудь другое, более подходящее место.

Присутствовали и все шестеро Ронте, их громоздкие насекомоподобные экзокостюмы сгрудились в одном углу, заставляя носителей натыкаться друг на друга, мягко выпуская при этом пары. Выглядят более жалкими, чем обычно, подумал аватар.

— Аппаратура дальнего мониторинга? — спросила маршал, когда они присоединились к толпе, направляясь в зал комитета.

Зиборлун снова кивнул.

— Да, — подтвердил он. В зале последние три несохранённых трима и горстка септамов, включая Банстегейна, уже сидели за приподнятым столом. — Дальний мониторинг.

Технически всё было верно, если определять коаксиальные компоненты наведения в кластерах мультисистемного оружия как таковые…

Оба корабля имели разное оборудование, их вооружение так же отличалось: «Оценочное Суждение» выбрал массив, предназначенный в первую очередь для ситуаций технического превосходства, когда эффекторы работают лучше всего, являясь наиболее гуманным выбором (применительно к Падальщикам) — другими словами, максимально совместимым с Падальщиками, в то время как «Неизменно Беспечен…» предпочёл более технологичную артиллерийскую смесь, включавшую в себя снаряжение, способное противостоять кораблям его уровня.

Зиборлун и Чекври сидели сзади. На возвышении какие-то скучные люди вели не менее скучные беседы.

Серебристый аватар нахмурился.

— Септаме Банстегейн выглядит так, словно съел что-то, что ему не нравится, как вам кажется? — спросил он.

Маршал едва взглянула.

— Хм. Кажется, в последнее время вы много думали о мониторинге, — тихо сказала она, повернув голову к аватару. — Наши ИИ ближнего действия, в свою очередь, думают, что вы проявляете повышенный интерес к тому, что происходит у нас в эти последние дни.

— Что ж, это правда, — признал аватар. На борту «Проходящего Мимо…», Разум, управляющий как системным транспортным средством, так и аватаром, сделал глубоко индивидуальный эквивалент гримасы: «Дерьмо». — Мы ощущаем потребность в более надежных источниках здесь, учитывая общее истощение информационного потока в последнее время. Так мало приходит новостей из этих мест…

— Большинство людей пребывают теперь в Хранилище, — ответила маршал. — И многие корабли уже сублимированы. Так что, конечно, здесь немного пустынно.

— Да. — Аватар нахмурился. — Вы действительно думаете, что это было здравым решением? Я имею в виду, посылать вперед так много кораблей?

Такая стратегия не была в диковинку, когда общество готовилось к Сублимации, но всё же встречалась не часто. Она напоминала разведку незнакомой местности, позволявшую, как предполагалось, убедиться, что люди действительно совместимы с процессом, даже несмотря на то, что обильная и исчерпывающе аннотированная со ссылками история, накопленная за эоны лет, указывала, что в такой перестраховке не было абсолютно никакой необходимости. Кроме того, гзилты настроили ИИ на своих крупных кораблях таким образом — целая команда некогда человеческих личностей, загруженных, значительно ускоренных объединились для осуществления этой задачи в многократно разделенную, но сущностно целостную вычислительную матрицу, — что корабли уже отчасти находились в свернутом состоянии, поэтому шаг к истинной Сублимации был для них относительно лёгким, своего рода продолжением предшествующей подготовки.

— Конечно, мы думаем, что поступили разумно, — сказала маршал Чекври. — Иначе мы бы не приняли такого решения.

— Хм, меньше силы и больше концентрации… Впрочем, вы совершенно правы — я очевидно не могу оценить всю полноту картины. Однако, несмотря ни на что, наблюдаются странные… пробелы — можно их так назвать — в коммуникациях в последнее время — никаких известий из системы Изенион в течение целого дня, например — в связи с чем мы подумали улучшить собственную сеть мониторинга и связи. За свой счёт, конечно. И естественно, мы рады поделиться.

— И все эти новые меры, о которых вы говорите, — маршал поморщилась, — продолжали бубнить голоса на возвышении. — Это ваша личная инициатива?

— Разумеется, нет, — сказал аватар, улыбаясь. Иногда лучше сказать часть правды, скрыв целое. — Меня попросили сделать это. Я даже не совсем уверен, почему.

— Кто просил вас об этом? — спросила маршал.

— Другие корабли Культуры, — невинно сообщил аватар.

— Странно, — сказала маршал.

— Я знаю! — Аватар энергично кивнул и протянул тонкий серебристый палец, чтобы постучать Чекври по ее эполету. У корабля возникло ощущение, что он уже начал слегка перебарщивать с бесхитростным фарсом, но все же он решил, что должен довести его до конца. Кроме того, имелось определенное удовольствие в том, чтобы резонировать метафорическим жезлом, торчащим из-за задницы маршала. — Я об этом думал.

Чекври кисло посмотрела на создание Культуры и открыла было рот, чтобы что-то ответить. Однако аватар кивнул в сторону помоста:

— Ну вот…

— …присуждается Ронте, — объявил триме Кваронд, бросив быстрый торжествующий взгляд на Банстегейна, сидевшего с каменным лицом в дальнем конце длинного стола. — Статус предпочтительного партнера должен быть немедленно предоставлен цивилизации Ронте, дальнейшие подробности будут обнародованы сегодня в соответствии с указом. Деловая сессия закрыта!

Зал комитета внезапно наполнился по отдельности тихими, но сливавшимся в единый гул голосами. Два сферических гидрокостюма лисейденов поднялись в воздух ещё выше. Посол Мирбенес выглядел глубоко потрясенным. Шестеро Ронте в своих экзокостюмах подпрыгивали вверх и вниз и издавали щелкающие звуки. Казалось, они вибрировали.

Даже маршал Чекври на мгновение выказала удивление. Аватар подтолкнул ее: «Согласитесь — никто этого не предвидел!»

Он ощущал себя идеально контролируемым, окруженным и защищенным чем-то безмерно могущественным, послушным и решительным одновременно.

Полковник Кагад Агансу, изначально служивший в Полку Внутренней Системы — Первом, как его иногда называли, — находившемся теперь под непосредственным командованием септаме Банстегейна в юрисдикционных целях (маршал Чекври поддерживала связь), лежал глубоко в сердце корабля Гзилта 7*Уагрен, окружённый концентрическими слоями защиты и обработки — компрессирующими, экранируюшими, всепроникающими, — запертый внутри и подключённый к системам молниеносного реагирования корабля.

Человек, подверженный клаустрофобии, в такой ситуации мог закричать. Мысль пришла в голову полковнику, когда он впервые лег на кушетку в своем бронированном костюме, и челюстеподобная машина сомкнулась вокруг него, зажав намертво. Мысль заставила полковника улыбнуться. Бледно. Хотя даже такое минимальное искажение лица требовало в его случае некоторых дополнительных средств — гелей и пены, растекавшихся по коже и внутренней части бронированного шлема, что сам полковник находил вполне обнадеживающим. Дыхание его было таким же сдерживаемым, быстро адаптируемым и подконтрольным — бронированная грудь скафандра и защитная оболочка изгибались вместе с ним, как если бы металлический панцирь являлся частью его организма, а сам он являлся частью корабля.

Другая, независимая система готова была наполнить его лёгкие пеной, поддерживая их при любом давлении, которое потребуется, пока его кровь будет насыщаться кислородом с помощью машины, если кораблю понадобится вдруг ускориться, замедлиться или маневрировать так резко, что даже нынешние устройства, защищающие его, могут оказаться недостаточно эффективными.

Рядом с полковником, менее чем в метре — невидимый пока глазу, смотревшему сквозь потенциально сокрушительное богатство корабельных датчиков на звезду Изениона — расположился боевой арбитр Ухтрин, единственный соратник полковника в этой миссии, за исключением самого 7*Уагрена.

Уровень изоляции арбитра был не столь внушительным, как в его случае: как чистой машине, лишь отдаленно напоминавшей человека, арбитру не требовались слои амортизации и защиты при ускорении или смене направления. Он даже мог быть приварен к внутренней переборке корабля, не испытывая при этом никаких неудобств и без малейшей угрозы для функционирования. Тем не менее, своё скромное пространство у него имелось.

До сих пор арбитр бездействовал — его участие могло понадобиться позже. Полковник чувствовал машину рядом с собой, безмолвно поглощающую, производящую какие-то расчёты, запоминающую.

Экипаж 7*Уагрена существовал в виде загруженных сущностей внутри многораздельного субстрата ИИ — уже ни в каком доступном пониманию смысле они не являлись человеческими существами, но, тем не менее, сохраняли некоторую индивидуальность и представляли то, что делало боевые корабли гзилтов такими исключительными, превосходящими, по крайней мере, по мнению гзилтов, конструкции, полагавшиеся на полностью искусственный ИИ или даже Разумы, как последние величественно себя именовали. Разумеется, в процессе взаимодействия с Агансу команда напоминала свои первоначальные человеческие сущности, являя себя фигурами в соответствующей униформе внутри виртуального пространства, смоделированного на последнем физически реальном мостике военного корабля Гзилта, построенного несколько тысяч лет назад.

Это виртуальное пространство предстало теперь перед полковником в виде проекции, наложенной на открытый взгляду простор звезды Изениона, висевшей в пространстве, казалось, прямо перед ним: громадный, изумительный, бешено кипящий котел желто-белого пламени, расположенный так близко, что инстинкт подсказывал — невозможно было не сгореть заживо от чистой силы его пламени. Было почти облегчением оторвать внимание от неумолимой свирепости этого солнца и перенаправить его на изображение капитана корабля.

— Мы нашли их, полковник.

Счётчик демонстрировал, насколько виртуальному существу капитана пришлось замедлиться, чтобы поговорить с Агансу. У полковника была аугментация боевого уровня, которая позволяла ему думать и реагировать намного быстрее, чем любому обычному человеку, и сейчас он использовал ее на максимуме, понимая, что все еще чудовищно уступает в скорости виртуальным личностям экипажа, размещенным и работающим в вычислительной матрице корабля.

Такая медлительность по сравнению с другими могла смутить или обеспокоить кого другого, но полковник просто признавал, что возросшие боевые требования привели к тому, что отдельные элементы вооруженных сил заняли новые, недоступные человеку ниши.

— Спасибо, капитан, — сказал он.

За призрачным изображением виртуального хозяина корабля, прямо на его лице мерцал зелёный круг над поверхностью звезды. Одна из подсистем, отслеживающих чувства Агансу, зафиксировала, как он взглянул на выделенный круг, и увеличила для него масштаб, показав — как только круг расцвел почти до того же размера, что и изображение всего солнца несколькими мгновениями ранее — крошечное темное пятно прямо в центре быстро пульсирующего зеленого ореола. Что бы это ни было, оно выглядело микроскопическим на фоне увеличенного огненного пейзажа за его пределами, хотя Агансу знал, что это мало что значит — вся естественно обитаемая планета смотрелась бы не более чем точкой на фоне необъятного солнца.

— У нас есть связь? — спросил он.

— Есть, — ответил офицер связи. — Они только что начали подавать сигналы. В соответствии с приказом, мы еще не ответили. Вам решать.

— И они не могут подать сигнал другим способом?

— Не могут, — сказал капитан. — Мы их отслеживаем, если только у них нет сигнального оборудования такого типа, который мы не предполагали встретить здесь, вроде того, что относится к маленькому кораблю, встреченному нами на Эшри.

— Вы согласны, что я могу единолично вступить в контакт?

— Конечно, — ответил капитан. — Таков был приказ…

— Мне открыть канал? — спросил офицер связи у Агансу.

— Да, сделайте.

Фоновое изображение огромного круглого озера кипящего звездного огня и проекция на переднем плане командного пространства старого корабля с человеческим экипажем исчезли, сменившись поначалу чем-то вроде размытой мглы.

Затем стало видно нечёткое изображение небольшой диспетчерской или командного помещения. Агансу смотрел вниз как бы с высоты на одну из его стен. Там размещались экраны и голографические дисплеи. Большинство были пустыми, хотя на некоторых присутствовали схемы того, что, как он предположил, являлось звездой Изенион. Несколько измученных людей — в костюмах, по большей части повреждённых, раненные и те, кто ухаживал за ними, — сидели или лежали на скульптурных кушетках, похожих на ту, на которой находился сейчас он, хотя и без дополнительных уровней защиты.

Одна фигура стояла к нему лицом, глядя вверх, с выражением, которое, как подозревал полковник, могло означать ненависть. Он предпочёл бы увидеть страх на этом лице.

— Генерал Рейкл, — сказал полковник.

— А ты кто, черт возьми?

Задержки отсутствовали, что обнадёживало. Он предположил, что 7*Уагрен и древняя исследовательская станция находились в пределах нескольких сотен тысяч километров друг от друга.

— Нет необходимости грубить, генерал или — я бы сказал — избранный маршал.

— Ты только что убил две тысячи моих людей, — холодно сказала генерал. — Затем выследил выживших, которых смог найти, включая раненых, и убил их тоже. — Генерал Рейкл сделала паузу, переводя дух, так что, возможно, как подумал полковник, она плохо контролировала сейчас свои эмоции.

-..И, — продолжала генерал, — из тех немногих, кому удалось спастись, пока мы убегали… Ты, может быть, даже один из наших… Перед лицом того, что ты сотворил, ты смеешь говорить мне про мой гребаный язык? Иди туда, откуда ты когда-то вылез, тварь.

— Вы в стрессовом состоянии, генерал, — сказал Агансу. — Я понимаю. И сожалею о том, что случилось… — Генерал начала кричать на него, когда он сказал это, но он продолжал говорить, не обращая внимания на её гнев — …и то, что вскоре должно произойти. Я просто хотел отдать должное вашей храбрости и сообщить вам, что, хотя никакие официальные записи о ваших героических действиях — по крайней мере, тех, что имели место до сего момента, — не сохранятся, сослуживцы не забудут, как хорошо вы выполняли свой долг. Я понимаю, каким слабым утешением это может быть, но это все, что я могу вам предложить.

— Ты, самодовольный червь, — произнесла генерал, выплёвывая слова. — Вырви себе голову и засунь её в свой кишечник. — Она отвела взгляд, когда кто-то заговорил с ней, а затем снова посмотрела на него. — О… станция замедляется, — сказала она, ухмыляясь. — Собираешься погрузить нас в фотосферу и поджарить до смерти? Всплеск плазмы или струя частиц слишком быстрая смерть для нас? Где теперь твоя чертова честь?

— К сожалению, мы здесь не одни — по крайней мере, еще одно судно со значительными возможностями присутствует сейчас в системе, и ваше предложение — не скрою, соответствующее моему первоначальному выбору — может привлечь нежелательное внимание. Замедление станции с последующим погружением в звезду с гораздо меньшей вероятностью будет замечено. Приношу извинения. Я предлагаю тем из ваших товарищей, которые не в состоянии усыпить себя до того, как условия станут … некомфортными, совершить требуемый поступок с помощью личного оружия. Полагаю, оно у вас есть.

Генерал некоторое время молчала. Позади и вокруг нее команда, казалось, делала все возможное, чтобы предотвратить падение исследовательской контрольной станции на солнце и отправить сигнал бедствия. Они нажимали кнопки, выкрикивали команды, манипулировали голографическими дисплеями. Все это, конечно, было абсолютно бесполезно, и Агансу знал об этом, отдавая должное не столько попыткам людей спастись, сколько стремлению сделать все возможное при любых обстоятельствах, какими бы неизбежными они не выглядели.

Затем генерал Рейкл совершенно спокойно сказала кому-то за кадром: Вырежьте его за три секунды.

Она повернулась, посмотрела на экран и, казалось, всхлипнула — судорожное движение сотрясло всю верхнюю часть ее тела. В первый момент Агансу был удивлён, потом разочарован, но в конечном итоге странно тронут увиденным.

Рейкл запрокинула голову, после чего сильно дернула ею вперёд, выплюнув удивительно большое количество слюны, мокроты или их смеси в камеру. Изображение расплылось примерно на полсекунды, прежде чем линия связи на станции была полностью отключена. Агансу почувствовал, как вздрогнул, инстинктивно подавшись назад, в свой костюм и невидимую поверхность дивана под ним, когда слюна попала в камеру, хотя находился сейчас на расстоянии сотен тысяч километров от станции, защищённый несметным количеством концентрических слоев брони, изоляции и металла.

Он попытался восстановить контакт, сознавая, что ему необходимо сделать это, но ответа не последовало, и он понял, что был бы разочарован, если бы тот был.

Агансу не знал, что должен чувствовать теперь, когда всё свершилось, понадеявшись, что встретит свою смерть с таким же пылающим презрением и стойкостью.

После этого он вновь вернулся к увеличенному изображению старой исследовательской станции наблюдения за светилом. Её силуэт, как маленькое насекомое, вырисовывался на фоне нависшего над ним багрового лика звезды. Он лежал в тишине и несколько минут наблюдал, как темное пятнышко падает на дугообразные траектории плазмы, формирующие верхние слои ада.

В конце концов, крошечная точка растворилась в коротком, микроскопически малом импульсе пламени, затерянном в вихрях бушевавшего вокруг ядерного огня.

Полковник закрыл глаза в безмолвном приветствии ушедшим воинам. Им теперь никогда не познать Сублимации. Но и для него эта дорога была закрыта. Полковник вызвался остаться после Возвышения в составе Гзилт Ремнантер. Теоретически это было самопожертвованием и потому благородным поступком. Однако истина, которой он стыдился, заключалась в том, что он боялся забвения, а именно забвением ему представлялось Возвышение. Но он не мог никому об этом сказать.

— Кто-то из них был мазохистом, — заметил один из членов экипажа, когда полковник присоединился к ним на виртуальном мостике Уагрена.

— В каком смысле? — спросил Агансу.

— Они продолжали подавать сигнал бедствия на всем пути вниз, — ответил офицер связи. — Телеметрия основных показателей жизнедеятельности была включена — вероятно, просто забыли ее выключить. Все сигналы сработали один за другим менее чем через минуту после разрыва контакта. Все, кроме одного. Тот, что остался, доставил станцию до самого костра, оставаясь живым.

— Он страдал? — спросил Агансу.

— Не особенно. Ничто не указывало на сильную боль. Но тем не менее.

— Не я.

— Не играешь странные вещи?

— Никогда. Будь иначе, я бы, наверное, чувствовала себя лучше.

— Я все равно шутил.

— Я догадалась.

— Это господин КьиРиа любитель странностей, — отозвался чрезмерно волосатый аватар справа от Коссонт и усмехнулся.

Коссонт лежала, бездельничая, под натянутым, подрагивающем на ветру белым навесом, на огромном плоту Апраниприла, в водном мире под названием Перитч IV. Слева от нее, на другом шезлонге, сидел КьиРиа, мужчина, который утверждал, что он нелепо стар. С другой стороны на кушетке распластался аватар Участливого.

Аватары кораблей Культуры обычно выглядели как люди или, по крайней мере, гуманоиды, особенно когда они смешивались с людьми, но только не аватар древнего ГКУ класса Дельта Ограниченное Участие — его аватар, Склом, имел форму силокулы — колючего синеволосого существа с шестью конечностями и шестью глазами с массивным центральным телом.

Склом взял с подноса мутноватый на вид стакан с толстой соломинкой, немного приподнялся над диваном и как будто присел на корточки, нависнув над стаканом. Раздался хлюпающий звук, и уровень жидкости в стакане упал. Коссонт нашла это не особо увлекательным. И даже слегка отталкивающим.

Предполагалось, что Ограниченно Участливый, будучи сам по себе ужасно древним — тысячи лет — все же не столь стар, как КьиРиа, давно, к слову, пребывавший под защитой корабля. Корабль опекал человека, доставляя туда, куда бы тот ни захотел, обеспечивая заодно прикрытие личности — в противном случае КьиРиа осаждали бы представители медиа и те, кто наверняка был бы очарован его столь экстремальным возрастом, — и, не исключено, подумала она, исходя из намеков, услышанных ею в последние несколько дней — помогал поддерживать те аспекты его физиологии и памяти, о которых КьиРиа не мог позаботиться сам. Она полагала, что тому, кто намерен прятаться внутри Культуры или где-либо ещё десять тысяч лет, будет не лишним иметь на своей стороне такого союзника.

— Я думала, что ваша память хранит больше событий, чем чья-либо еще, — сказала она КьиРиа. Это был четвертый день, который тот провел вне воды, и первый без мокрых полотенец. — Она ведь должна быть очень обширной. Память, я имею в виду.

Человек потер лицо обеими руками:

— Что ж, ты ошибалась, — сказал он ей. — Одна из вещей, которую вы должны сделать, если собираетесь жить долго и не сойти с ума, — убедиться, что о сохранности ваших воспоминаний должным образом… заботятся. Присматривают.

— Как вы вообще их сохраняете? — спросила Коссонт. — У вас в голове компьютер?

— Вовсе нет, — пожал плечами КьиРиа, выражение его лица указывало на то, что он нашел эту идею неприятной. — В каком-то смысле мой мозг такой, каким был всегда, просто стабилизированный. Так было на протяжении тысячелетий. Хотя внутри есть модифицированное нейронное кружево. Специфическое — не комм. А вот чем я действительно могу похвастаться, так это дополнительным хранилищем. Не обрабатывающие процессоры — просто место хранения. Хотя кого-то это, возможно, напугало бы.

— Оно отдалённое? — спросила Коссонт, — то есть, находится далеко или…?

— Нет. Оно во мне, — признался КьиРиа. — Непосредственно во мне. В человеческом теле предостаточно места для хранения информации, если только вы сможете закодировать соответствующие базы и установить нанапроводимую систему считывания через спирали. Я начал с соединительной ткани, потом кости, а теперь даже в самых жизненно важных органах есть встроенные хранилища. Нисколько не умаляет их полезности, во многом даже улучшает функционал, увеличивая прочность костей, например, и прочее. Хотя я заметил, что тело в результате не очень хорошо плавает.

— Ты буквально отягощен своими воспоминаниями! — сказал Склом, посмеиваясь.

КьиРиа это не впечатлило, он поднял руку и, вытянув палец, осмотрел его.

— Ну да. Однако в моем мизинце теперь больше знаний, чем у некоторых людей в буквальном смысле во всем теле.

— А что с генерирующим органом? — спросил Склом, смоделированный по образцу мужской силокулы. — Там тоже что-то хранится?

КьиРиа нахмурился, отведя взгляд, словно отвлекшись:

— В настоящее время пусто.

Склом расхохотался. Коссонт подумала, что мужчины, казалось, находили забавными схожие вещи и шутки, независимо от своей видовой принадлежности.

— Пространство для расширения! — Склом хрипел, хотя КьиРиа, похоже, не забавляло его веселье. Он закатил глаза, обменявшись с Коссонт многозначительным взглядом и слегка потерев переносицу при этом.

— Сначала мои воспоминания были размещены случайным образом по всему моему телу в многочисленных копиях, — поведал он. — В настоящий момент, когда доступное место занято, обычно имеется только одна копия каждого воспоминания — на протяжении веков я, в рамках одного из своих долгосрочных внутренних проектов, сортировал, перемещал и складировал все мои воспоминания, помещая их в места, казавшиеся мне наиболее подходящими. — Он посмотрел на Коссонт. — Я слукавил: мой… генерирующий орган содержит все мои воспоминания о моих предыдущих контактах. Что кажется вполне уместным.

— Ха! — воскликнул Склом, довольный признанием.

— Уместно, — согласилась Коссонт. — Но что осталось в вашем настоящем мозгу?

— Недавние воспоминания, недавно вызванные прежние воспоминания, очень запутанная карта ячеек памяти моего тела, и, своего рода, случайные, просеянные обломки мыслей, когда-либо проходивших через мою голову. Я не могу — не смею — вмешиваться в них, за исключением одного или двух очень специфических эпизодов. Делать это означало бы перестать быть собой. Мы в значительной степени являемся суммой всего, через что прошли, и избавиться от этого знания означало бы расстаться со своим я.

— Про какие один или два специфических эпизода вы… — начала Коссонт.

— Они не касаются тебя, — оборвал КьиРиа мягко.

Коссонт немного понизила голос:

— Кто-нибудь когда-нибудь разбивал вам сердце? — тихо спросила она.

— Фххх! — исторг Склом.

— В том смысле, который, я уверен, ты в это вкладываешь, не более чем девять с половиной тысяч лет назад, — оживленно сообщил ей КьиРиа. — Возьмем другое, более подходящее определение: мое сердце разрывается при каждом новом столкновении с идиотизмом и жестокостью всякого рода существ, которые осмеливаются называть или думать о себе как о носителях разума.

— Другими словами, — вставил Склом, — примерно раз в столетие, полвека или около того.

КьиРиа посмотрел на него, но не стал поправлять.

— Итак, — сказала Коссонт, — сексуальные воспоминания…

— Да, — отозвался КьиРия.

— …Где вы храните воспоминания о любви, бывших возлюбленных?

КьиРиа посмотрел на нее.

— В голове, конечно. — Он отвернулся. — Во всяком случае, их не так много, — добавил он чуть тише. — Чем дольше живёшь, тем сложнее становится любить, а я прожил очень долго. — Он снова остановил свой взгляд на ней. — Я уверен, что это, помимо прочего, зависит от вида — некоторые, кажется, вполне прекрасно себя чувствуют, вообще не имея понятия о любви — но в какой-то момент — достаточно скоро в моём случае — приходит понимание того, что любовь обычно проистекает из внутренней потребности, и что поведение,… выражение любви важнее, чем личность, на которую это чувство обращено. — Он мрачно улыбнулся Коссонт. — Ты, молода, и поэтому всё, сказанное мною, не будет иметь для тебя никакого смысла. — Его улыбка растаяла. Как поздний весенний снег по утрам, подумала Коссонт.

— Я завидую твоим иллюзиям, — добавил он, — хотя не желаю их возвращения.

Длинные пирсы и выпуклые понтоны гигантского сочлененного плота изгибались и скрипели вокруг них, подобно гигантской артритной руке, лежащей по поверхности океана, вечно и тщетно пытавшейся утихомирить его.

— А-ха! — нарушил молчание Склом. — Вот оно! — и аватар спрыгнул с дивана, покатив по плоту синее пятно конечностей, когда в небе появился небольшой шаттл, прорезавший сине-зеленые беспокойные волны. Он нёс одиннадцатиструнную, недавно сделанную для Коссонт «Всё, Что Считается Законным». Услышав, что в идеале для правильной игры на инструменте требуется четыре руки, Склом жаждал опробовать инструмент.

КьиРия вздохнул:

— Это будет звучать ужасно, я думаю?

Коссонт кивнула:

— Наверняка.

ГСВ Содержание Может Отличаться

ЛОУ Каконим

ГКУ Вытесняющая Деятельность

ГСВ Просто Чип С Инструкцией По Стирке В Богатом Гобелене Жизни

Уе Ошибка Не…

МСВ Проходил Мимо И Решил Заглянуть

МСВ Падение Давления

— Привет всем. Думаю, что все уже введены в курс дела с помощью индивидуальных брифингов — добро пожаловать и новым членам группы. Нам известно, что Ошибка Не… полным ходом движется к Оспину, возможно, чтобы обнаружить что-то, имеющее отношение к человеку по имени КьиРиа и, следовательно, к происхождению информации Зихдрен Ремнантеров. Тем временем «Проходил Мимо И Решил Заглянуть» любезно согласился продолжать оказывать посильное дипломатическое давление на остатки политической структуры Гзилта. Что касается меня, то после обширных расследований, обращений к услугам и неохотного принятия будущих обязательств с моей стороны перед теми, кому я доверился, я обнаружил, что может существовать другой способ выйти на связь с легендарным джентльменом.

∞

ЛОУ Каконим

— Мы действительно принимаем существование этого человека как факт, а не как миф?

∞

ГСВ Содержание Может Отличаться

— Определённо. Дело в том, что миф, столь тщательно культивируемый, состоит в том, что само существование мифа во многом мифично. Различные корабли знали об этом человеке на протяжении тысячелетий и даже помогали ему оставаться вне поля зрения общественности, избегая различных официальных проверок, вроде переписи и инвентаризации, которые могли бы выявить его невероятный возраст. До сих пор его мифический статус не был лишён определённого очарования, овеянный ореолом романтичности, и — к счастью для всех заинтересованных сторон — не имел никакого отношения ни к тактическим, ни к стратегическим вопросам. Сейчас же он вдруг приобрел определенную важность. А мы, конечно, должны с пристальным вниманием относится к любым возможным расследованиям, происходящим сегодня в пространстве Гзилта. И, вполне возможно, существует способ усилить и подкрепить наши собственные изыскания, работая в рамках Культуры. В данный момент, в частности я, состою в контакте с судном, предпочитающим пока оставаться инкогнито, судном — на котором находится человек, способный помочь. Ответным жестом с нашей стороны должно стать полное или частичное раскрытие информации, которой мы располагаем по данному вопросу, как самому Кораблю, так и — предположительно — человеку.

∞

ГСВ Просто Чип С Инструкцией По Стирке В Богатом Гобелене Жизни.

— А «Содержание Может Отличаться» ручается за Корабль, как тот в свою очередь за человека?

∞

ГСВ Содержание Может Отличаться

— В известных пределах — да.

∞

ГСВ Просто Чип С Инструкцией По Стирке В Богатом Гобелене Жизни.

— Тогда продолжайте.

∞

ГСВ Содержание Может Отличаться

— Имеются ли возражения?.. Нет?.. Очень хорошо. Сигнал отправлен. Я буду держать вас всех в курсе. Тем временем, после некоторого давления, провинившуюся пару Эмпирика — «Хедкраша» и «Ксенократа» — наконец-то удалось убедить отказаться от соревнования в Лолискомбане и поспешить в Гзилт — сейчас они направляются прямо на Зис с согласия так называемого Объединенного полкового командования флота Гзилта — похоже, это какая-то новая обзорная структура, недавно созданная этим Банстегейном под командованием маршала Чекври. Оба корабля должны прибыть туда через семь дней. Согласно соглашению, Эмпирик станет частью группы при следующем включении, хотя он выразил предпочтение участвовать в преследовании, а не в обсуждениях. Его прибытие на Зис ожидается через одиннадцать или двенадцать дней. На этом пока все.

∞

ГСВ Просто Чип С Инструкцией По Стирке В Богатом Гобелене Жизни.

ГСВ Содержание Может Отличаться

— О, ура. Эмпирик получает возможность витать над всеми и вмешиваться, когда решит, что мы проделали достаточно тяжелой работы, и можно сделать результат ещё более впечатляющим, явив себя во всём великолепии.

∞

— Размер имеет преимущества.

∞

— Помимо этого, нам нужно уже сейчас подумать о том, что мы будем делать, если узнаем правду — через КьиРиа или любым другим способом. Предоставим ли мы информацию Гзилту? А если да, то кому конкретно — только тем, кто на самом верху — и, возможно, уже знает/догадывается — или возьмем на себя ответственность сообщить постыдные новости (если они будут) всем?

∞

— Хороший вопрос. Я полагаю, нужно провести голосование. Сейчас, лично я, вероятно, предпочел бы отойти в тень и позволить Гзилту продолжать в том же духе.

∞

— Возникает вопрос, зачем мы вообще пытаемся найти эту правду?

∞

— Зихдрены попросили нас помочь. Кроме того, это просто интересно. Вот что-то, чего мы не знаем, но, не исключено, можем узнать, и то, о чём другие люди не хотят, чтобы мы знали. Может ли быть большее искушение?

∞

— Возможно, есть истины, за которыми не стоит гнаться. Порой лучше оставаться в неведении.

∞

— Очень смешно.

∞

— Я говорю серьезно.

∞

— Разумеется, серьезно. В любом случае, как продвигается ваша серия Симуляций? Моя — жутко коряво.

∞

— Неважно — по большому счёту. Есть две проблемы, раз уж вы спрашиваете. Работаю над ними, но это становится все более морально сложным в одном направлении и хаотичным в другом. Подозреваю конечную неизъяснимость по обоим пунктам, но буду пытаться.

∞

— Вам нужен отдых, как сказали бы люди.

∞

— Заткнитесь и возвращайтесь к своей работе — так они тоже говорят.

∞

— Ха! Судя по всему, отличный симулятор.

Кораблю был нужен праздничный танец.

Флот уже разделился на отдельные эскадры по восемь кораблей в каждой (не считая флагманской из двенадцати кораблей плюс — сопровождающий её корабль Культуры «Рабочие Ритмы»), и эти эскадры полетели в разных направлениях к назначенным местам, где, как они надеялись, был шанс обнаружить технологии, потенциально полезные для Ронте. Поэтому танец флота в полном объёме не мог быть исполнен. Вместо этого был исполнен скоординированный танец разделенного флота, причем каждой эскадрилье, каждому кораблю и экипажу надлежало знать о движениях остальных, чтобы заведомо распределенный танец выглядел как единое радостное целое.

И в соответствии с этим танец «Множественные Новые Королевы Роя, Собранные Воедино Благоприятными Зефирами, Являют Себя В Свете Двух Солнц в Бинарном Зените» был исполнен на славу. По уважительной просьбе корабля Культуры ему было найдено место для того, чтобы он тоже стал частью танца, и он с честью выполнил свою задачу с должным усердием, пониманием и точностью, во славу народа Ронте, получившему, вопреки всем ожиданиям, привилегированный статус, которого, как они знали, они заслуживали, но сомневались, что он будет предоставлен.

Корабль Культуры «Рабочие Ритмы» вследствие этого обрёл дополнительную предполагаемую инопланетную ценность (положительную), почетную, с отложенным статусом присвоения награды.

Эскадрильи флота переконфигурировались, чтобы отразить свой новый статус. Все, кроме нескольких, скорректировали свои курсы на более приоритетные источники технологий, инфраструктуры и территории, учитывая, что теперь они, скорее всего, перейдут к ним без споров. Флагманская эскадра развернулась и взяла курс на Зис, столицу и домашнюю систему гзилтов.

— Говорю тебе, Банстегейн, мишенью были люди, — вещал Йегрес, когда они шли по территории виллы трима, расположенной на холмах на окраине города. Здание парламента белело вдали, размывавшееся в испарениях, а Присутствие — темная, перевернутая каплевидная форма — выглядело отсюда крошечным и едва приметным.

Пара легких крейсеров с гладкими, протяжёнными на километр, серебристыми корпусами висели над городом в нижних слоях атмосферы. Их присутствие должно было успокоить оставшееся население после шока, вызванного нападением на штаб Четырнадцатого полка в Эшри.

«Мишенью…», — повторил Йегрес, глядя на Банстегейна. Они вместе шагали по гравийной дорожке, за ними на некотором расстоянии следовали Солбли и Джеван. Главный секретарь и помощник Банстегейна, казалось, обсуждали что-то меж собой, периодически переговариваясь ещё с кем-то. Ранее он поручил им продолжить поиски способа аннулировать результаты голосования по вопросу Падальщиков. За более чем десять тысячелетий набралось множество запутанных и зачастую не вполне ясных парламентских дел, тщательно протоколируемых, — где-то среди них должен был найтись прецедент. С этим можно было работать, по крайней мере.

Йегрес подошёл к подносу с бокалами, налив себе из графина.

— Фриксу предложили познакомиться с девушкой, к которой он проявлял интерес — женой Кваронда, или кем-то ещё, не знаю, — а Енивле ящик Колимкина… или чего-то в этом роде — какого-то бесценного марочного. — Йегрес нахмурился. — Жаль, что ублюдок не предложил его мне. Так легкомысленно… — Он пожал плечами, поведя головой. — Не знаю точно, что предложили Юрутре, но, кажется, что-то тайное, связанное с ребёнком. Не грязное, и даже не незаконное, просто… печальное… В любом случае, организовано всё было на высшем уровне. С военной точностью. — Он рассмеялся. — И даже лучше, по крайней мере, не промахнулись и не попали в своих.

— А ты? — спросил Банстегейн. — Что предложил трим Кворонд тебе? — Он с трудом сдержал усмешку в голосе.

— Совсем ничего, мой милый мальчик, — добродушно ответил Йегрес, махнув рукой. — Я голосовал против тебя, потому что ты мне просто не нравишься.

Банстегейн замер. Он расслышал, как Джеван и Солбли одновременно остановились. Гравий хрустнул под их ногами, они умолкли, замерев на месте.

Йегрес, не обращая на них внимания, прошел еще пару шагов и тоже остановился. Он оглянулся на Банстегейна.

— О, я просто пошутил, — сказал он, улыбаясь. — Голосование уже было проиграно, поэтому я присоединился, чтобы не выглядеть таким… вечно лояльным. — Он нахмурился. — Но ты должен понимать, септаме — сейчас всё немного меняется, влияния слабеют, как и твоя хватка. То, что работало до сих пор — обязательства, договоренности об оказании услуг, обещание будущего продвижения, угрозы разглашения секретов и так далее — все это уже не имеет той силы, что раньше. — Он пожал плечами, затем широко улыбнулся. — Это то, чего ты хотел, Бан. То, ради чего ты работал все это время, что создал своими руками. Конец эпохи. Ха! Конец конца всех эпох. — На этот раз он размахивал обеими руками, расплескивая вино. — Институты распадаются. Люди жаждут игрищ.

Сколира Тефве, некогда бывшая другом и возлюбленной Нгароэ КьиРиа — давным-давно, когда он был уже очень старым человеком, а она обычного среднего возраста, чуть меньше двухсот лет, — медленно просыпалась, как просыпалась уже много десятков раз за прошедшие столетия.

Только это было не привычное медленное пробуждение, её будили.

Сначала всё пребывало во тьме. Тишина и безмолвие, и сквозившее в них ощущение, что рядом, внутри её головы и тела что-то происходит: органы, системы, способности пробуждаются, оживают, инспектируются, готовятся к работе.

Это одновременно успокаивало и разочаровывало. Ну вот, опять, подумала она. И открыла глаза.

«СИМУЛЯЦИЯ» — гласили светящиеся красные буквы в нижней части поля зрения. Ах, подумала она, и слово тут же исчезло.

Значит, в конце концов, она все ещё спала. Но её сознание и ощущение тела возвращались к жизни.

Она, по видимому, уже сидела, полностью одетая, в кресле напротив стола в большой, приятной, старинного вида комнате, обозревая — с одной стороны, через открытые до пола окна — горы, поросшие деревьями, и озеро, на берегу которого брезжили поселения. Волны от нескольких лодок оставляли длинные белые следы на взъерошенной ветром воде.

На противоположном от окон конце стола располагался отображавший время дисплей в богато украшенном деревянном футляре. Она посмотрела на дату.

Невероятно, как же долго она спала.

Через стол от неё стоял стул. Едва она отвернулась от дисплея, как из ничего вдруг возникла прозрачная, быстро обретшая кажущуюся плотность фигура. Маленькая, бледная фигура андрогина, восседавшая напротив неё, являла собой аватар ЛСВ Вы Называете Это Чистым? Событие обнадеживало — она все еще находилась там, где ожидала оказаться. Мерная обычность процесса пробуждения была довольно верным признаком того, что ничего страшного не произойдет и появление аватара подтверждало впечатление.

С другой стороны, обыкновенно её будили до того, как она поднималась на ноги, давая время, если нужно, подвести итоги, спрыгнуть с дивана, подышать воздухом и полюбоваться видом с балкона, и только когда она чувствовала, что хочет, она садилась за стол. Но в этот раз она получала лишь базовый минимум.

— Сколира, — сказал виртуальный аватар, улыбаясь.

— ВН, — отозвалась она.

«Вы Называете Это Чистым?» не называл своих аватаров или аватоидов отдельно — люди обычно именовали их просто «ВН».

— Мы в порядке?

— Да.

Всегда приятно знать, что твое Хранимое Я и корабль, перевозящий его/тебя, были оценены как здоровые в соответствии со строгими стандартами Разума Культуры.

— Итак, — сказала она, — в чем дело?

— Надеюсь, вы согласитесь отправиться в путешествие, полностью загрузившись в аватоид.

— Куда? Зачем?

— Пока не знаю, куда — возможно, вы сами сможете ответить на этот вопрос. А вот зачем, могу сказать: нам нужно, чтобы вы нашли Нгароэ КьиРиа.

Она подняла одну бровь. За определением «Мы» стояли в данном случае либо какие-то секции Контакта, либо Особые Обстоятельства. Кто именно — станет ясно в ближайшее время, в чём она не сомневалась.

Аватар кивнул.

— Если вы будете так добры, — добавил он

— С какой стати?

— Возможно, у него имеется информация, которую нам было бы полезно узнать.

— Он живет на этом свете уже почти десять тысячелетий, я уверена, что у него есть много информации, которую было бы полезно узнать.

— Несомненно. Но это, вероятно, что-то особенное.

— Что?

— Точно не знаю, но информация как-то связана с предстоящей вскоре Сублимацией Гзилта.

Это было новостью для нее. Ее сохранили — в этот раз — более четырехсот лет назад, когда, насколько она могла припомнить, Гзилт казался не более склонным к Сублимации, чем сама Культура.

— Это всё, что у вас есть?

— Больше деталей? — спросил ВН.

— Если не затруднит.

— Вы настаиваете?

— Да.

Корабль рассказал ей о перехваченном сообщении с корабля Зихдрен-Ремнантеров и последующих событиях. Тефве задумалась.

— Есть ли у нас какой-либо интерес к тому, возвысится Гзилт или нет?

— Нет.

— Проведи меня по уровням.

— Культура в целом считает, что это личное дело Гзилта. Контакт — не совсем — мнения расходятся, мягко говоря. Следует ожидать некоторого временного беспокойства на местах, в краткосрочной перспективе, особенно в отношении Падальщиков, но все это часть процесса. Особые Обстоятельства — нет заявленной заинтересованности. Возможно, присутствуют разные мнения, но никто их не выражает. Нет даже обсуждения, не говоря уже о действиях. В остальном все спокойно, так что отсутствие интереса не является результатом отвлечения внимания, временного или постоянного.

— Значит, это не дело Обстоятельств?

— Не напрямую, хотя обычно связанные элементы сотрудничают. В частности, будет предоставлен быстрый корабль: любой способный доставить вас к тому месту, куда, как вы скажете, вам нужно будет попасть. Другие корабли в вашем распоряжении, если потребуется серийная загрузка и воплощение. Симуляторы вряд ли станут объектом внимания ОО. Вероятнее всего.

— Так почему мы беспокоимся?

— На всякий случай.

— На какой случай?

— На случай, если это окажется тем, о чем нам следовало бы побеспокоиться. Всегда старайтесь избегать создания возможностей, которые в будущем могут перерасти в проблему. — ВН извиняюще улыбнулся. — Очень маленькая вещь, связанная с очень важной вещью. Три триллиона человек отправляются в большое Свёрнутое менее чем через двадцать дней, но если новость Зихдрен-Ремнантера о Книге Истины станет известна, всё может измениться. Не исключено, ему и следует измениться. В любом случае, было бы неплохо узнать правду. Тем более что, даже если мы её узнаем, мы не обязаны добровольно её предоставлять, и даже если мы не предоставим её добровольно, но нас попросят ее предоставить, мы все равно не обязаны — хотя это будет сложнее оправдать. Дело в том, что если нас спрашивают, а мы даже не потрудились посмотреть, мы выглядим плохо, а если нас спрашивают и мы решаем рассказать то, что знаем, мы хотим быть уверены, что то, что мы предлагаем, действительно является правдой, или настолько близким к правде, насколько мы можем разумно о том судить.

— Сколько новых лиц знают, что старик не выдумка?

— Только один, вне всяких сомнений — ГСВ Содержание Может Отличаться. Утечки как таковой не было — корабль просто вдохновенно искал, и ему оказали услугу заинтересованные корабли. Хотя есть вероятность, что остальные члены группы были проинструктированы.

— БИВ?

— Нет. Свежая группа. Никто не слышал об «Интересных Временах» за всё время, что вы были в Хранилище.

— Какая досада.

— Помимо того, что я разбудил вас предположением, что вы, возможно, захотите вернуться в бой, меня попросили узнать, не знаете ли вы каких-либо кораблей, которые могли помогать КьиРиа в эти годы? Кроме «Ограниченно Участливого», о котором нам известно.

— Единственный, о котором я помню, назывался «Терпимая Усмешка», древний ГКУ, но последнее, что я слышала, он собирался стать эксцентриком или сублимироваться или сделать что-то столь же бесполезное.

— Благодарю. Итак…

— Вы помните, я сказала, что не стану искать КьиРиа, если только это не что-то действительно важное. Вы — они — считаете, что это важно?

— Скажем так, скорее предполагаем, чем считаем. Но скажите мне: что вы чувствуете в связи с предложением?

— У меня смешанные чувства. Осмелюсь допустить, что я сделаю то, о чём вы просите, но не в восторге от этой просьбы.

Тефве никогда не нравилась идея быть полностью загруженной в нечто отдалённое, долженствующее изображать тебя, думающее при этом, что оно и есть ты. Она оставалась той, кем была, но потом отстранённая «она» со временем становилась кем-то другим. Двое из пары — или больше — могли быть вновь интегрированы, но это, по её мнению, был грязный по своей сути процесс, откровенно сомнительный в моральном отношении.

— Спасибо, — сказал ВН, демонстрируя облегчение. — Могу ли я теперь передать состояние вашего разума? По всей галактике разбросаны различные корабли, готовые приступить. Заставлять их ждать было бы не совсем учтиво.

— Я хочу быть в курсе того, что затевают дистанционщики, — заявила она.

Тефве в той или иной форме находилась на околотках Контакта так долго, что могла вспомнить время, когда не было ничего, что именовалось ныне Особыми Обстоятельствами, а только кучка кораблей, проявлявших схожие стремления, поэтому она знала, как договориться с Разумом, выступающим в качестве контролирующего, чтобы в итоге не оказаться в проигрыше.

— Согласен.

— В полном объёме, — предупредила она.

— Согласен.

— И возможность договориться о последующей реинтеграции без ограничений, только я и оно, или они.

— Подтверждаю.

— Вы дадите мне знать, какой корабль?

— Конечно.

— Хм. — Тефве откинулась на спинку кресла, задумавшись. — Хорошо, — сказала она, наконец. — Я согласна.

— Принято. Еще раз благодарю. Куда вы хотите направиться?

— Орбитал Дибальдипен, Ангемар. Основная Система.

ВН на мгновение опустил глаза, затем сказал:

— Один из наших. Возможно, мы сможем работать через хаб. Это было бы еще быстрее. Посмотрим. Разумы концентраторов могут неохотно потакать такого рода вещам, требуя предоставить сведения обо всём, что сочтут нужным. У нас есть полное имя этого человека? Первое, что спросит Разум хаба.

Тефве улыбнулась.

— Он настолько стар, что полные имена еще не были изобретены, когда он родился, но если бы они были, то его звали бы Турсенса Нгароэ Хан КьиРиа дам Юттон. И он использовал это имя в прошлом. В далеком прошлом.

— Благодарю. В любом случае, ближайший корабль — бывший Психопат ВФП Выдающийся Вклад В Исторический Процесс находится в нескольких днях пути… — ВН выглядел озадаченным. — Дибальдипен. Думаете, там находится КьиРиа?

— Понятия не имею. Но там есть дрон, который должен знать, где он.

— Думаете, он все еще там? — спросил ВН немного скептически. — Прошло четыреста лет.

— Он оставил дела, уйдя на покой. Но я подозреваю, что он там будет.

— Итак, если вы действительно настолько старый, расскажите мне, чему вы научились за эти годы, тысячелетия. Каковы плоды вашей мудрости?

— Их удивительно мало. Мне удалось избежать многих жизненных уроков. Возможно, именно поэтому я до сих пор жив.

Коссонт лежала на кровати; серый куб с состоянием разума КьиРиа стоял на прикроватной полке. Это был всего лишь второй раз, когда она включила куб с момента возвращения домой. Она, волюпта и одиннадцатиструнная только что переехали из дома ее матери в М'йоне в собственное жилье, в полумире от прежнего; она начала заводить новых друзей, но ей с трудом удавалось найти стоящие выступления, и, возможно, она чувствовала себя немного одинокой.

— Так что, — сказала она, — жить так долго, по сути, не имело смысла?

— Верно. И вряд ли это сделало меня особенным.

— Но разве это правильно, отсутствие смысла?

— Жизнь либо никогда не имеет смысла, либо имеет его всегда — будучи по природе оптимистом, я склоняюсь к последнему. Однако, то, что я пережил больше, чем любой другой человек, ничего не меняет по сути. — Голос из серого куба сделал паузу, а затем сказал: — Хотя… я думаю, что долгое существование могло убедить меня в том, что я не такой уж приятный человек, каким когда-то себя считал.

Коссонт, получившая две возможности быть язвительной только в этих последних нескольких предложениях, знала, что не воспользуется ни одной из них. Она ограничилась: «Правда?», сказав это слегка саркастическим тоном.

— Одна вещь, — голос, казалось, не обратил внимания на её насмешку, — которая происходит, когда живешь долго, заключается в том, что ты начинаешь осознавать сущностную бесполезность многого из того, что делаешь, особенно когда видишь, как одни и те же модели поведения повторяются из поколения в поколение у разных видов. Вы видите те же мечты, надежды, те же амбиции и стремления, повторяющиеся из раза в раз, те же действия, тактики и стратегии, приводящие к тем же предсказуемым и часто плачевным последствиям, и вы начинаете думать: Зачем всё это? Разве это действительно имеет значение? Стоит ли оно потраченных на него сил и времени? Или это просто очередные заведомо обречённые, бессмысленные попытки заполнить пустое, лишённое всякого смысла существование, скованное безмерными стенами ущелья тёмного забвения, выявляющего абсолютную тривиальность всего в своём финале?

— Угу, — сказала она. — Вопрос, как я понимаю, риторический?

— Это порочный вопрос. Смысл присутствует везде и всегда. Или, по крайней мере, все вещи проявляют тревожную тенденцию к тому, чтобы обретать смысл, стоит им попасть в поле зрения разумных существ. Просто не существует окончательного Смысла, смысла с большой буквы С. Хотя иллюзия того, что он может быть, утешительна для иных умов.

— Жалкие, бредущие в неведении глупцы.

— Я подозреваю, судя по тону твоего голоса, что, как и немногим ранее, ты говоришь с сарказмом. Но неважно. Однако есть и иная, кроме ужаса и отчаяния, реакция на неисчислимое множество неоригинальных идиотизмов, которые жизнь подбрасывает с неизменным постоянством.

— И что же это?

— Своего рода ликование. Как только кто-нибудь переживает кризис, приходящий с пониманием того, что глупость и жестокость людей по отношению друг к другу неизлечима, несмотря ни на что, возможно, нетленна (некоторые выбирают самоубийство в этот момент), он становится на позицию: «О, пусть так, хорошо. Было бы, конечно, лучше, если бы всё было иначе, но раз уж дело обстоит скверно, давайте воспользуемся этим. Посмотрим, какую ещё чушь эти придурки смогут выдумать, чтобы помучить себя в очередной раз».

— Не самая милосердная позиция.

— Не самая. Но я хочу сказать, что это, возможно, единственный вариант, который позволяет вам справиться с преклонным возрастом, не превращаясь в благочестивого придурковатого отшельника, и потому представляет собой своего рода фильтр, благоприятствующий мизантропии. Некоторые люди, переступающие порог, ведущий к старости, порой реагируют с таким отвращением на новые ужасы, с которыми они сталкиваются, что предпочитают покинуть этот бренный мир. Только мы, слегка злобные существа, способные пережить это осознание, находим удовольствие — или, по меньшей мере, удовлетворение — в наблюдении за тем, как последнее поколение или недавно эволюционировавший вид может заново открыть и пробить пути к катастрофе, бесчестью и позору, которые, как мы наивно полагали, безнадежно заросли.

— То есть вы, по сути, продолжаете жить, чтобы посмотреть, как все облажаются?

— Да. Это одна из немногих гарантированных констант жизни.

Коссонт задумалась.

— Если это правда, то это немного грустно, — призналась она.

— Грустно. Но иногда жизнь именно такова.

— И вы правы: это показывает вас не в лучшем свете.

— Ты должна восхищаться моей честностью.

— Я? — сказала она, протянула руку и выключила куб.

Тогда она и решила, что отдаст его кому-нибудь другому — тому, кто, возможно, захочет принять его или хотя бы согласится о нём заботиться.

— Это не Оспин, не орбитал! Не Базы Данных! Что, черт возьми, происходит?

Коссонт очнулась от глубокого и приятного сна, заказала завтрак, а затем попросила корабль показать ей, где они находятся, — передний план, обзор или как там это у них называется. «Ошибка Не…» подчинился, представив подобие широкого экрана прямо на её кровати, у ног.

Изображение, выведенное им на экран, открывало взгляду жёлто-оранжевое солнце, заходящее за большую каменистую планету с темными полосками облаков, частично скрывавшими поверхность пёстрой мрачно-коричневой земли и тёмно-синих морей. Учитывая, что Оспин был системой красного гиганта, лишённой скалистых планет, выглядело оно чуждым и неуместным.

— Что? — вскрикнула Пиан, неуклюже поднимаясь с того места, где устроилась минувшей ночью. — Ещё одна чрезвычайная ситуация! Мой процессинг не рассчитан на такое!

Корабль меж тем стремительно опускался сквозь многополосное скопище всевозможных мануфактур, микрохабов и планетарных спутников, быстро погружаясь в тень планеты так, что солнце в итоге померкло. Яркая полоса спутников продолжала сиять на фоне темной поверхности, затем корабль попрощался и с ними.

— План изменился, — сообщил ей Бердл, аватар Ошибки Не, явив себя в одном из углов голографического экрана — лицо его выглядело в этот момент абсурдно большим на фоне пейзажа внизу. — Тебе лучше одеться.

Изображение планеты становилось всё ближе, они уже почти вошли в атмосферу. Место выглядело до странности знакомым. И что-то здесь было не так, но она пока не могла понять, что именно.

— Где мы, черт возьми, находимся? — завопила Коссонт.

— Зис, Ксаун, система Мурейт.

— Что!

— О, только не это! — резко сказала Пиан и перевернулась на спину, без сил распростёршись на кровати.

— Но я только что покинула Ксаун! — заорала Коссонт, наблюдая за проносящимся мимо пейзажем. — Я оттуда и прилетела!

— С возвращением, — поздравил Бердл. — Ты уже одеваешься?

— Подожди-ка… — Коссонт уставилась на черную линию, заполняющую горизонт впереди — полностью заполняющую горизонт, от одного края до другого, как огромная плотина пресекавшая небо. — Это что, долбанная столица?

— Мы всего в нескольких минутах. Поэтому лучше тебе одеться побыстрее.

Она вскочила с кровати, принялась натягивать одежду, бормоча и ругаясь. Остановилась, нахмурилась, принюхалась, внимательно осмотрела куртку Повелителей Экскрементов. Всё было зашито и вычищено. И без всяких грёбанных «не угодно ли», пробормотала она, натягивая свежеотполированные ботинки.

Коссонт снова взглянула на экран. Нити облаков недалеко внизу. Море. Тёмно-синее небо над головой. Опять море. Несколько перистых облаков пронеслись мимо…

— Подождите… — сказала она, как раз когда начала запускать пальцы в свои неухоженные волосы. — Мы ведь даже не на корабле сейчас, верно? Он никогда бы не спустился так низко…

— Нет, не на корабле, — подтвердил Бердл. — Мы отчалили около пяти минут назад.

— Но мы на шаттле?

— Да.

Она оглядела кабину.

— Так, а ты где?

Двойная дверь в стене разошлась, и Бердл, сидевший в каком-то сложного вида кресле с огромным экраном впереди, повернулся к ней.

— Привет. — Аватар помахал рукой.

— Какого черта — почему мы снова в Ксауне? — Она прошла через то, что выглядело как летная палуба или что-то в этом роде, и опустилась на сиденье рядом с Бердлом. Вир посмотрела на него так хмуро, как только могла, но аватар оставался непроницаемым.

На обзорном экране было видно, что большую часть пространства занимала чёрная масса. На огромном, почти вертикальном утёсе, вздымавшемся перед ними, мелькали обрывки чего-то более светлого, а сквозь аккуратные ажурные секции проступали пятна темно-синего неба.

— Мы здесь, — сказал ей Бердл, — потому что, пока ты спала, поступила новая информация, как это обычно бывает, и одна конкретная деталь, переданная другим кораблем, оказалась полным принятым в Культуре именем вашего друга: Турсенса Нгароэ Хан КьиРиа дам Юттон.

— Но я… — Коссонт начала говорить, но остановилась.

Бердл кивнул.

— Нет, ты не сказала, кто тот человек из Культуры, с которым ты имела дела, но мы теперь уже вроде как выяснили это.

— И что ты сделал? — Коссонт попыталась придать голосу вызывающий оттенок, почувствовав, что чуть глубже вдавила себя в сиденье.

— Первое, что я сделал с полным именем, — прогнал его по всем данным, которые смог собрать, — сказал Бердл. — Все, что связано с Гзилтом — во всяком случае, вся официальная информация. И среди пассажирских деклараций людей, побывавших в Ксауне за последние пять лет, выскочило имя Юттен Турсе. Утверждается, что он представлял Фракции Мира Культуры, и прибыл из места под названием Нересси, которое, как оказалось при ближайшем рассмотрении, нигде не обозначено или, возможно, должным образом не каталогизировано. — Бердл взглянул на неё с улыбкой.

Столица Гирдла заполнила теперь весь экран. Коссонт пришлось напрячь шею, чтобы увидеть хоть что-то в этой огромной темной массе. В самом верху простёрлось небо, усеянное звездами и орбитальными спутниками, но это была лишь тонкая полоска над чёрной плотью расползшейся под ним мрачной структуры. Внизу плескались волны — город пересекал море, как ей было известно, в двух местах. Именно здесь его колоссальная архитектура выглядела ещё более умопомрачительной. Он уходил под воду, разрастаясь в размерах, опускаясь под волны на километр в море Хзу, и на дополнительные две с половиной тысячи метров в океан.

— А это не ошибка — то, что он пытается скрыть своё присутствие от всех отслеживающих структур? — спросила Коссонт.

Бердл пожал плечами.

— Возможно. В конце концов, он просто старый человек, не желающий привлекать к себе внимания, а не агент ОО на задании. В любом случае, для него не конец света, если его обнаружат: не похоже, что его собираются бросить в тюрьму или стереть память. На какое-то время он станет объектом нежелательного внимания медиа, может быть найдется кучка Разумов, которые захотят с ним поговорить, но он сможет довольно быстро исчезнуть при сотрудничестве корабля или двух. — Бердл сделал паузу и вопросительно посмотрел на нее — Ты встречалась с ним, — возможно, он хотел бы выйти из тени, попасться на глаза на короткое время, просто чтобы почувствовать себя важным, как будто его не забыли…

— Может быть. — Коссонт скрестила все четыре руки, образовав клетку на груди. — Ты хочешь сказать, что ему действительно так много лет, как он утверждает?

Бердл кивнул:

— Похоже на то.

— И уверен, что это именно он? Был им — этот Юттен Турсе?

— Я пропустил данные через несколько статистических пакетов, — сказал Бердл, — и, даже с учетом возможных неточностей внутривидовой орфографии, фонетики и произношения, вероятность совпадения составляет более семидесяти процентов. — Аватар кивнул на дополнительный экран, установленный в тактильной полосе, расположенной по центру основного экрана. — Есть его изображение.

Выскочила голография, уменьшенная в размерах. Первым элементом было застывшее изображение мужчины средних лет, с большой глупой ухмылкой на лице, в пёстрой рубашке и плетёной шляпе.

— Это должен быть он? — спросила Коссонт. Она все ещё злилась.

Бердл кивнул.

— Это господин Юттен Турсе, из невесть откуда.

— Совсем не похож, — фыркнула Коссонт. — Хотя, если приблизить лицо, в глазах может быть и есть что-то знакомое.

— Хм, — сказал Бердл, явно не беспокоясь. — Как бы ни было, а он прилетел сюда, в Гирдл.

Коссонт снова фыркнула.

— Ты, наверное, удивишься, Корабль, но это не так уж сильно сужает поле поиска.

Бердл улыбнулся, не глядя на нее.

— Мне известны размеры вашей структуры.

На суб-экране появились движущиеся кадры: казалось, мужчина слегка заблудился в транзитном зале, видимо, не зная в какую сторону идти, волоча за собой скромный багаж, пока не наткнулся на услужливую тележку-платформу. Может быть, он и вправду двигался немного как КьиРиа. Может быть. На какое-то время он пропал из вида. Потом его лицо снова появилось, после чего сменилось набором экранных изображений, демонстрирующих, как он уходит, одетый так же, но уже в больших темных очках. Теперь он выглядел еще менее уверенным в том, куда идет. Изображения исчезли, суб-экран потемнел.

Впереди виднелся только Город; даже если сесть вперед, вытянув шею, не было видно ни неба, ни моря. Несколько крошечных, тусклых огоньков только сейчас начали пробиваться сквозь обсидиановую поверхность. Бердл, должно быть, отдал распоряжение шаттлу, потому что экран плавно и бесшумно вдвинулся обратно, так что обзор теперь был прямо над головой и немного сзади. Посмотрев вверх, Вир снова увидела небо.

— Выглядит знакомо, — откликнулась Пиан, взмахнув руками и перепрыгнув через экран, чтобы сесть к ней на колени.

— Столица?

— Угу, — отозвалась Коссонт.

— О, — протянула Пиан. — Побережье Хзу. Это будет красиво.

Как, черт возьми, КьиРиа посмел явиться туда, где она жила — не просто в цивилизацию, а в систему, на планету, где она жила — и не найти её? Что это за друг?

— Итак, мы думаем, что он кого-то искал? — сказала она вслух.

— Судя по его последующим перемещениям, старательно задокументированным вашим грозным бдительным Бюро по делам иных видов, похоже, он искал конкретного человека или конкретный артефакт/место, — сказал Бердл. — И, похоже, нашел.

— Где, в самом Городе? — спросила Коссонт. Это была не та часть, которую она знала, — примерно треть пути вокруг планеты от Кваалона и великих равнин.

— Он собирался в Лаунч Фоллс, — сообщил Бердл.

— Совсем недалеко отсюда, — сказала она ему.

— Знаю. Артефакт/место, о котором идет речь, переместилось.

— О… да?

— Да. Это воздушный корабль.

— Один из внутренних?

— И всё ещё движется. По-видимому.

— Я слышала о таких. Надеюсь, ты готов к вечеринке, — сказала она аватару, приподняв одну бровь, хотя тот не смотрел на нее.

Голова аватара слегка наклонилась.

— Готов на все.

Коссонт на мгновение замолчала, когда Город подплыл ближе и на темных текстурах его поверхности проступили новые детали.

— Это действительно не похоже на него, — отвлечённо заметила она.

— Не имеет значения. — Аватар взглянул на нее. — Семьдесят процентов — хороший шанс.

Коссонт внезапно нахмурилась.

— Откуда, ты сказал, он прибыл?

— Нересси.

— По буквам, если не затруднит.

Аватар произнес для неё по буквам.

— Марайн? — проговорила она, нахмурившись еще больше. Она снова прислушалась. Впереди, на фоне поверхности Поясного Города, по мере их приближения, разгорались целые соцветия огней. До них было еще километров пятнадцать или двадцать. Она вздохнула.

— Возможно, шансы выше, чем семьдесят процентов, — поведала Вир аватару. — Когда он был на Перитче IV, его… ну, знаешь… пересадили, перенесли сознание в гигантское морское существо. Он взял себе имя… Иссерен.

Бердл кивнул.

— О! — включилась Пиан, спустя мгновение. — Наоборот!

— Да, — кисло сказала Коссонт. — Чертовски наоборот.

Джелвилин Керил, директор культурной миссии Ивеника, покинул стратегический информационно-пропагандистский элемент CH2OH.(CHOH)4.CHO на своей личной яхте.

По крайней мере, он мог назвать свою яхту как-нибудь разумно. Он назвал ее «Иберре», в честь отца и матери. И ему разрешалось называть яхту яхтой, а не космическим межэлементным транспортным компонентом либо чем-нибудь подобным, сверх-буквальным и неуклюжим. Он оглянулся на стратегический элемент CH2OH.(CHOH)4.CHO, висевший на фоне звёздной черноты изящным серым эллипсоидом.

Стратегический Элемент. Все остальные назвали бы его просто кораблем.

Однако, по его мнению, Стратегичиский Элемент лучше отражал современное мышление. Просто «корабль» звучало несколько грубовато, невольно наводя на мысли о луковицеобразных деревянных штуковинах, скитающихся по морям, кишащих паразитами и воняющих пьяными, больными моряками. Даже любимый и часто используемый Культурой термин «подразделение», до недавнего времени предпочитаемый Ивеником — в попытке польстить, не вполне отражал силы и возможности судов, к которым тот был прикреплен. Видимо, по мнению советников, зарабатывающих на жизнь размышлениями о подобных вещах, «подразделение» ассоциировалось со словами «легкая промышленность».

Он обернулся. Неважно. Не стоит того, чтобы думать об этом. Но он точно знал, почему думает сейчас о названиях.

Флагман Лисейдена, судно общего назначения «Геллемтян-Асул-Анафавайя» (имя какого-то древнего лисейденского героя, сколь звучное, столь и трудно произносимое) проявилось на экране, когда освещенный ангар уже был открыт для яхты. Корабль представлял собой беспорядочную массу плоскостей и граней, смутно симметричную под определенным углом. Вероятно, он должен был выглядеть сложным и впечатляющим, но в глазах Джелвилина он был лишь хаотичным нагромождением разнокалиберных коробок, сбившихся воедино в результате несчастного случая на складе.

Джелвилин осмотрел свое изображение на экране. При полном параде — униформа, идеально ухоженный, наманикюренный и накрашенный. Он выглядел великолепно, не стоило и беспокоиться, тем более что вряд ли кто-то из принимающей стороны обратит внимание на его вид. Конечно, всё можно было проделать быстрее и проще, явившись через голоэкран на командную палубу лисейденского корабля и поговорив с ними виртуально, но бывали случаи, когда личное появление — даже в местном аквариуме — становилось единственным способом продемонстрировать желаемую толику уважения, а лисейдены, конечно, ожидали полного участия и извинений, чтобы компенсировать рану, нанесенную их гордости и ожиданиям рукой вероломного Гзилта. Отсюда и рандеву с кораблем, и встреча лицом к лицу.

Директор культурной миссии Джелвилин погладил свой форменный пиджак, поправил манжеты. Ему захотелось в туалет, но он уже сделал это перед тем, как покинул корабль, и знал, что в данном случае у него просто шалят нервы.

ГСВ Содержание Может Отличаться

ЛСВ Вы Называете Это Чистым?

— Она прикасается к тебе вот так?

— Ах… — да, очень похоже. Просто… вот так.

— И целует тебя так?

— …Ну, нет… немного не так. Но только немного.

— Только немного?

— Она целует меня чуть-чуть по-другому. О, я ведь не должна… Я действительно не должна рассказывать тебе такие вещи. Ты ужасный, ужасный человек.

— Знаю, знаю. И ненавижу себя. Разве я не самый ужасный, из ныне живущих?

— Ты такой… О, и что теперь?

— Дай подумать… она тебя так целует?

— Нет. Опять же, нет, совсем не так.

— Как-то по-другому?

— По-другому.

— Как?

— Сколько существует способов целоваться? Я лично понятия не имею. Я не так хорошо разбираюсь в этом, как ты. Возможно.

— …Ну, тогда. Сейчас, дай подумать. Она целуется… более легко, так же… страстно, но с меньшей… меньшей интенсивностью? Меньшей анрогенностью?

— Андрогенностью?

— Ну, она же женщина.

— Мгм. И ещё прикосновения.

— Ах, да, да. Иногда я…

— Мм?

— Вот так?

— Нет, нет… видишь ли, её руки более стройные, пальцы длиннее, они более нежные. Твои… другие, более…

— Толстые?

— Да. И более хваткие.

— Цепкие? Хваткие? Я в шоке, Вирисс! Я действительно хватаю?

— Ха, я имею в виду… ты голодный, склонный к захвату, обладанию.

— Теперь я хватаю! Надо же!

— Ты схватил меня, разве не помнишь? В тот первый раз, когда мы были в саду парламента. Сказал, что хочешь обсудить какой-то долгосрочный вопрос в её расписании, забыл?

— Конечно, помню. Здесь довольно удобно, как тебе кажется? Если бы не пришлось уезжать так скоро, наверное, стоило бы укрепить эту кровать…

— И на её дне рождения, в следующем году. Ты сказал, что хочешь устроить для неё что-то особенное, потому что это будет её шестидесятилетие. Тогда ты схватил меня, почти сразу, как только я осталась одна, в тенистой беседке.

— Я схватил тебя? Ты уверена, что это был я?

— Кто ж еще?

— Я думал, ты хочешь, чтобы тебя схватили.

— Возможно.

— А она так делает?

— О, почему ты всегда спрашиваешь меня о ней?

— Я очарован. Всё в тебе меня завораживает. Возможно, поэтому мне интересно знать, как ты проводишь время с ней?

— Разве недостаточно знать того, что происходит между нами? Так ли обязательно сравнивать — это не соревнование.

— Как же иначе? Стремление сравнивать является таким же базовым, как и любое другое. Я бы хотел посмотреть на то, как вы общаетесь.

— Посмотреть? Ты действительно хочешь это видеть?

— Я слишком о многом прошу?

— Септаме, уж не намекаешь ли ты, чтобы мы втроем…? Это было бы слишком… Я не могу… в любом случае, она бы никогда…

— Нет, конечно, нет. Когда ты со мной, я хочу, чтобы ты была только моей.

— Но что тогда?

— Только посмотреть, только на секунду увидеть тебя с ней.

— Она все равно не согласится…

— Я знаю. Я и не ожидал от неё этого. Но если бы я спрятался в каком-нибудь потайном месте, как в древних трагедиях, знаешь?

— Выбрось это из головы. Сосредоточься лучше на нас.

— Чем больше я это делаю, тем больше хочу видеть и знать тебя во всех твоих ипостасях, во всех настроениях и страстях, в том числе и с ней. Только один раз, одним глазком… Ведь это было бы так легко осуществить — я могу найти такие средства, каких не найдет ни один обычный человек или журналист.

— О, боги, ты всерьёз думал об этом. Серьёзно думал!?

— Серьёзно, да. А что, это так много значит?

— Это может стоить мне работы, карьеры, положения! Она же президент!

— Она президент ещё тринадцать дней, как я септаме ещё тринадцать дней. Всё это не имело особого значения раньше, а сейчас с каждым днём значит всё меньше. Имеет значение только то, что она — женщина, ты — женщина.

— Но…

— Мы снимаем свою значимость вместе с одеждой. Это единственное, что имеет значение. Не титулы. Они имеют вес только на публике, но не в такие моменты, когда мы чисты, совершенны. Я только мужчина сейчас, моя Вирисс, — любопытный и отчаявшийся узнать. Не политик.

— Но если… если…

— Я бы защитил тебя. Нет совершенно никакого риска. И мы так близко к концу этого мира, в преддверии следующего, так какая разница? Все правила теперь под вопросом, законы размыты. И я прослежу, чтобы с тобой ничего не случилось. Клянусь. Даже если что-то пойдёт не так, тебя это никак не затронет. Только пообещай, что сделаешь это. Скажи «да». Только для меня. Прошу.

— Да…

Проблема Симуляции обычно относилась к числу проблем, настолько далеко выходящих за привычные рамки, что они заслуживали написания с большой буквы. Проблема была морального характера, как и все действительно неразрешимые проблемы.

Главным образом она сводилась к вопросу: «Насколько достоверной с моральной точки зрения должна быть жизнь, чтобы иметь право именоваться таковой?»

Моделирование хода грядущих событий в виртуальной среде имело целью понять, как те или иные действия отразятся на ходе вещей, предоставляя возможность корректировки этих действий в различных вариантах моделируемой проблемы, постепенно усовершенствуя их таким образом, чтобы желаемый результат был достигнут с максимальной эффективностью. Едва ли подобное прогнозирование являло собой что-то новое — во многом оно было соотносимо с работой ИИ, и предшествующих вычислительных матриц, компьютеров и даже механических или гидрологических, к примеру, устройств, вроде шарикоподшипников, весов, пружин или клапанов, а также, как когда-то воображали восторженные оптимисты, экономических моделей.

Но, заходя ещё дальше, можно было обнаружить, что такие моделирования впервые произошли в умах ещё не вполне разумных существ, в затерянных доисторических эпохах и независимо от вида. Если же не быть слишком строгим в определениях, то можно утверждать, что первые симуляции свершились в головах — или других соответствующих частях тела, что во многом зависело от видовой принадлежности — вероятно, вскоре после того, как обладатели оных развили теорию разума и начали думать о том, как манипулировать другими вместилищами предоставленного эволюцией дара, обеспечивая себе тем самым доступ к пище, укрытию, возможностям продолжения рода или более высокому социальному положению.

Мысли вроде: «Если я сделаю это, то она/он сделает то, а если не сделаю, то…» у существ, озабоченных добычей огня, и неспособных объяснить существование льда, пара, воздуха, неба — равно как и что-либо вообще объяснить — были, вероятно, началом первых симуляций, независимо от того, насколько бледным, ограниченным невежеством и предрассудками, а также опутанным пещерными страхами и вытекающими из них фантазиями мог быть процесс. Они также, вероятно, стали началом линии, ведущей через обсуждения деревенских старейшин, разрозненные научные эссе, блок-схемы, военные стратегии и первые компьютерные программы к таким сверхдетальным симуляциям, в которых можно было наглядно — объективно, статистически, научно — продемонстрировать, как всё это работает.

Задолго до того, как разум добрался до звезд, он должен был сжиться с мыслью, что ни одно важное решение с крупномасштабными или долгосрочными последствиями не принимается без проведения анализа, в противном случае никуда бы он не добрался. Проблемы моделирования на раннем этапе, как правило, ограничивались отсутствием вычислительных мощностей для проведения достаточно подробного анализа или разногласиями относительно того, какими должны быть начальные условия.

И только позднее, примерно во время, когда цивилизация разрабатывала технологию, которую можно было без обиняков назвать искусственным интеллектом, проявлялась истинная природа проблемы моделирования.

Как только разум обретал способность надежно моделировать целые популяции в своей симулированной среде, на уровне детализации и сложности, предполагающих, что индивидуумы в этой симуляции имеют независимое существование, возникал вопрос: насколько богоподобным и жестоким он имеет право быть?

Большинство проблем, даже кажущихся крайне сложными, можно было решить с помощью симуляций, которые с лёгкостью моделировали гибкие многоуровневые концепции, вроде общественного мнения или вероятных реакций чуждых обществ, используя некоторые особенно изощрённые и коварные алгоритмы ввода чуть отличных от реальных симулятивных процессов, эволюционных моделей и прочее, прокладывавшие предельно короткий и эффективный путь к цели. Ничто более требовательное к процессорам, чем правильный набор уравнений, не давало — после того, как введены соответствующие данные — столь же надежную оценку того, как, допустим, группа людей отреагирует на определённый заданный стимул, независимо того, представляет ли эта группа крошечную правящую клику или целую цивилизацию.

Однако установка работала не всегда. Иногда, если возникала необходимость получить полезный ответ, не существовало альтернативы моделированию самих людей, при условии соблюдения масштаба и уровня сложности, означавшего, что каждый должен проявлять дискретную индивидуальность. И вот здесь-то и возникала проблема.

Как только создалась популяция реалистично реагирующих и — в необходимом смысле — мыслящих созданий, сотворивший её — также в определенном смысле — создавал жизнь. Конкретные части вычислительного субстрата, включённые в проблему, теперь содержали созданий, виртуальных созданий, способных реагировать настолько похоже на свои реальные прототипы, что, по мнению большинства людей, они имели столько же прав на то, чтобы к ним относились как к полностью признанным моральным агентам, сколько их оригиналы в реальности.

А если у прототипов имелись права, то и у точных копий они тоже были, и, безусловно, самым фундаментальным правом, которым когда-либо обладало любое существо, являлось право на жизнь, на том очевидном основании, что без этого изначального права все прочие права не имели смысла.

По этой логике, инициатор симуляции не мог просто выключить созданную им виртуальную среду и мыслящих созданий, содержащихся в ней, по завершении запуска или когда симуляция достигала конца своего срока функционирования — это было бы равносильно геноциду, независимо от того, каким изменениям он сам подвергся в сравнении со своим прежним состоянием на момент начала инициации.

Некоторые цивилизации, впрочем, просто не принимали подобных концепций, и регулярно разводили целые миры, даже галактики, полные живых существ, которых они без раздумий отправляли в небытие, порой, казалось, ради одной только забавы или чтобы досадить другим, этически озабоченным цивилизациям. Но они — по крайней мере, те, кто признавался в подобной практике, а не просто претворял её в жизнь, умалчивая, — были в меньшинстве, не являясь желанными гостями за столом галактического сообщества, за которым обычно, по разумению — зачастую ошибочному — многие, если не все, жаждали оказаться.

Встречались и те, кто считал, что если уничтожение — отключение происходит мгновенно, без предупреждения и, следовательно, без возможности осознания со стороны тех, кого собираются отключить, не имеет значения для последних свершилось оно или нет. Созданные не существовали ранее, они были явлены в мир, бытие исключительно для определенной, способствующей какому-либо замыслу цели, теперь они снова ничто, цель достигнута, круг замкнулся, штрих на картине запечатлён, а остальное не важно.

Большинство, однако, испытывали дискомфорт от такой моральной неоднозначности и относились к вопросу гораздо серьёзнее. Они либо вообще избегали создавать виртуальные популяции, либо использовали симуляторы такого уровня сложности и детализации только на постоянной основе, с самого начала зная, что оставят их работать на неопределенный срок, без явной практической необходимости.

Были ли симулянты действительно живыми, и насколько оправданным было создание и поддержание целых колоний виртуальных созданий, имел ли место долг создателей в какой-то момент сообщить своим творениям о том, что те в некотором смысле не были реальными и существовали лишь по прихоти существ другого порядка, чей метафорический палец висел над выключателем, способным полностью и мгновенно уничтожить всю их вселенную… — все эти вопросы, по общему и негласному согласию, лучше было оставить философам. Как и вечно преследующий вопрос: «Откуда нам знать, что мы сами не в симуляции?»

Имелись веские, метаматематически убедительные и неизбежные причины полагать, что все заинтересованные стороны в продолжавшемся споре о симуляционной этике, действительно находились на базовом уровне реальности, которая определенно не работала как виртуальная конструкция на чуждом субстрате, но — если эти предполагаемые творцы были необычайно умны и искусны — такие кажущиеся надежными и обнадеживающими признаки могли быть просто частью их модели.

Существовал также аргумент возрастающей порядочности, согласно которому жестокость увязывалась с глупостью, а связь между интеллектом, воображением, эмпатией и добрым поведением, как они обычно понимаются, была настолько глубока, что обретала характер неизбежности. Из установки следовало таким образом, что существа, способные создать симуляцию столь убедительную, всестороннюю и детальную, что она могла ввести в заблуждение таких умных сущностей, как, скажем, Разумы Культуры, должны быть в той же мере сокрушительно, опустошающе умны, в какой и глубоко порядочны и высокоморальны. (То есть, похожи сущностно на Разумы, только ещё выше.)

Но и это, в свою очередь, могло быть частью замысла, как и четкая положительная корреляция между тем, как создания с более высокими интеллектуальными способностями сменяют более низкие и постепенным уменьшением насилия и страданий в течение цивилизационно значимых периодов.

«Напоминает — с поправкой на масштаб — опыт с засеванием иного общества идеями священной книги, вроде бы вещавшей правду на нескольких уровнях, а в действительности являвшейся лишь частью эксперимента», — подумал «Содержание Может Отличаться», просматривая результаты последних запусков симуляторов.

Все симуляторы, которые он настраивал и запускал, пытались ответить на относительно простой вопрос: «Насколько изменится ситуация, если гзилты узнают, что Книга Истины — подделка?»

И ответ, похоже, был примерно таков: Кто его знает?

Как только вы начинали думать, что единственным способом моделирования было чтение индивидуальных состояний разума каждого индивидуума в реальности — что более аморально, чем непрактично — вероятно, наступало время испробовать другой метод.

Как заботливый и ответственный Разум Культуры, «Содержание Может Отличаться» никогда бы не запустил образ Гзилта на индивидуальном уровне, чтобы найти ответ, даже если бы мог, но, помимо прочего, некоторое время назад пришёл к выводу, что обращение к таким отчаянным мерам ничего не решит в данном случае. Потому что существовало на самом деле две Проблемы: Проблема Симуляции и Проблема Хаоса.

Проблема Хаоса означала, что в определенных ситуациях можно было запустить сколько угодно симуляций, и каждая из них давала бы значимый результат, но в целом в них не содержалось никакой видимой закономерности, а значит, и урока, который можно было извлечь, ни очевидного курса, по которому можно следовать — все зависело исключительно от того, как именно изменялись условия в начале каждого запуска.

Реальный результат, тот, который имеет значение, в реальности почти наверняка был бы очень похож на один из смоделированных результатов, но на любом из этапов процесса отсутствовала возможность точно или даже приблизительно определить, на какой именно, и это делало предприятие почти совершенно бессмысленным — в итоге приходилось использовать другие, гораздо менее надежные методы, чтобы узнать, что произойдет.

Они — в случае СМО — включали использование собственного интеллекта, объединенного со значительным интеллектом его коллег, для доступа к суммарному итогу галактической истории и анализу, сравнению и сопоставлению текущей ситуации с аналогичными ситуациями в прошлом. Учитывая, на какое ясное, беспрепятственное, всеобъемлюще мощное мышление были способны ИИ и особенно Разумы, результат мог быть невероятно точным — в сравнении с другими имевшимися методами. Метод имел официальное название — Конструктивный исторический интегративный анализ.

Однако Разумы использовали другое — «Угадывание».

Существо звали Йовин. Оно было старым, никуда особо не спешило, но все ещё сохраняло силу и выносливость. Настолько, насколько это было нужно Тефве — она устала и измучилась в седле прежде, чем животное начало проявлять признаки недовольства.

Тефве выбрала старомодное седло: высокое и громоздкое, не особо пригодное для сложных перемещений, но удобное. Как для афора, так и для неё — всегда в таких случаях следовало думать о животном. В конюшнях на Чьян'тиа нанимали разумных животных, с которыми можно было общаться как с биологическими существами или как с говорящими, но немного тупыми дронами, похожими на биологических существ. Она была не против разговорчивого спутника, но говорящее ездовое животное всегда казалось Тефве чем-то слишком смелым. Афора были достаточно умны и достаточно сдержанны, чтобы обеспечить своего рода молчаливое сосуществование.

На эту сторону орбитала они прибыли примерно к середине ночи. С первыми лучами солнца она отправилась в путь, проехав по тихому городку. Днем здесь проходил какой-то праздник, и цветочные гирлянды, протянутые через улицу, ведущую из города к холмам, за ночь потяжелели от росы и обвисли — ей пришлось раздвигать их, чтобы проехать между ними. Один бледно-голубой цветок, распустившись, начал падать. Она поймала его, понюхала, воткнула в волосы и поехала дальше.

Город был таким, каким она его помнила. Неряшливый мазок кисти, вдоль одного берега реки Снейк, обрывался на зыбучих таунитовых и серо-розовых песках, обозначавших край пустыни. Благоухающий оазис цветов колокольчика и прядильника, эвенов и джоденберри, низкими, обтекаемыми зданиями наполовину был погружен в окружавшие его дикие сады и рощи.

За рекой, после череды опалых, полустёршихся дюн и осклизлого от ила спуска к давным-давно высохшему озеру, начиналась низкая прерия, поросшая кустарником. Немногочисленные заросли выглядели как нечто чужеродное по отношению к земле: истончённые, невесомые клочья хрупкой сухой растительности, подверженные пожарам, которые при сопутствующем ветре могли разгораться так стремительно, что разумнее было окунуться лицом в их жар и двигаться прямо сквозь них, потому что одолевавшее их пламя никогда не удалось бы обогнать.

Вода в реке стояла очень низко, точнее это была лишь скупая струйка на дне покрытой трещинами, частично высохшей грязной земле, испещренной песчаными, похожими на веерные пандусы разливами. Разгар сезона. Дожди будут идти здесь не раньше, чем через треть года, выпадая в Насыпях, которые были так далеко от этих мест, что даже в самую ясную погоду можно было вечно напрягать глаза и так никогда и не увидеть их, ни днем, ни ночью, ни далеко внизу, ни в гуще искрящегося воздуха. Через несколько десятков дней после того, как в высокогорье хребта Хонн-Эйниморм пойдут дожди, река вздуется, неся с собой мешанину из старых листьев, корявых веток, обнажённых стволов умерших деревьев и выбеленных шкур животных, похожая на движущуюся баррикаду дряхлости и смерти.

Она поехала через карман — нарост пустыни и клочковатых окаменелых песков, лежащий между рекой и городом с одной стороны и холмами с другой. Пара рапторов кружила высоко над головой, следуя за ней с раннего утра, а затем исчезла, видимо найдя что-то более достойное внимания — она быстро потеряла их из виду в жарком безоблачном дне.

У нее болела спина и всё, что ниже. Приходилось периодически останавливаться.

В разгар дня трубчатый зонтик дал тень ей и афора, как только она прогнала из под него дремлющую мизиприку. Тварь крепко спала и ей пришлось хлопать в ладоши и кричать, стоя рядом с нервничающим афора в десяти метрах от хищника. Мизиприка посмотрела вверх, устало поднялась на ноги и поскакала прочь. Один раз существо остановилось, чтобы злобно зыркнуть на них, словно только сейчас вспомнив, что должно выглядеть грозно, а затем зашагало прочь по застывшим волнам песка.

Она накормила афора, почувствовав, что у неё самой урчит в животе, и, не откладывая, поела, утолив заодно и жажду. Даже в тени здесь было очень жарко. Утомлённые зноем и дорогой, путники вскоре задремали.

Спуск на орбитал она пропустила, хотя обычно ей нравилась посадка, в отличие от подъёма. Нравилось опускаться на внутреннюю поверхность орбитала. Спуск означал, что глазу открывался обзор места, даже если оно было видно только через экран.

Она родилась и выросла на планете, что являлось редкостью для Культуры. Это случалось даже реже, чем появление на свет на корабле, что само по себе встречалось не часто. Такое положение сохранялось на протяжении последних тысячелетий. Все эксцентричности, которые она впоследствии склонна была проявлять на протяжении своей жизни, она приписывала этой странности своего рождения. Она провела на планетах больше времени, чем где-либо ещё — столетиями живя на них, — но все равно не могла думать об этих естественных природных реликтах как о единственно приемлемых для существования обителях, а об Орбиталах как о чем-то из ряда вон выходящем, ведь искусственные миры намного превосходили ныне количество естественных обитаемых миров.

В конце концов, было неоспоримо, что планеты — естественные образования, а Орбиталы — искусственные, хотя она полагала, что, если смотреть непредвзято, жить на поверхности огромной, свёрнутой в клубок и обёрнутой атмосферой каменной сферы, удерживаемой на ней только гравитацией, не более естественно, чем жить внутри Орбитала, будучи прикованной к нему вращением, где атмосфера существует благодаря тому же движению и не вытекает за края благодаря стенам из алмазной пленки и невесть еще какой экзотической смеси материалов и полей.

Она дремала и, всё еще находясь в состоянии между дремотой и пробуждением, спросила у своего древнего терминала, строил ли кто-нибудь когда-нибудь планету или натыкался на естественно образованный орбитал. На первый запрос она получила утвердительный ответ — да, строили, хотя и крайне редко в течение обозримых эпох. На второй вопрос ответ был безоговорочно отрицательным — нет, случаи обнаружения естественных орбиталов, равно как и сам факт существования оных, неизвестны.

— Вот ты где, — сказала она Йовину, заставляя афора подняться и озаботившись тем, чтобы заново натянуть уздечку животного. В конце концов, планеты не гарантируют полной естественности, подумалось ей.

Афора фыркнул.

В ту ночь, у верховья холмов, может быть, в километре или чуть выше, близ чаши с почти иссякшей водой, Тефве спала под звёздами, освещенная отчасти и дальней стороной орбитала.

Это был действительно неестественный признак таких гиперконструкций, полагала она. Можно было в любой момент не заметить внутренний изгиб, пройдя по трубе, позволявшей опуститься на сотню метров ниже или куда-нибудь в космическое подповерхностное пространство, наблюдая при этом море или облака, примыкавшие к стене, тогда как явные признаки того, что наблюдатель прижат вращающейся системой к внутренней стороне тороида десяти миллионов километров в поперечнике, проявлялись ночью — дальняя сторона при этом сияла в дневное время, а сторона, с которой происходило наблюдение, была обращена «спиной» к солнцу, вокруг которого вращался весь орбитал.

Ну, если только облака на стороне орбитала не были чересчур густыми, подумала она сквозь сон.

Утром, несмотря на протесты Йовина, они выехали в серой предрассветной мгле.

— Не смей плевать в меня, одуревшая спотыкающаяся кляча, — сказала Тефве, плюнув в афора в ответ. — Нравится? — Она вытерла лицо, пока Йовин, фыркая, отирал свое. — Надеюсь, тебе жаль. И больше никаких плевков. Держи.. — Она протянула зверю несколько сушеных ягод.

Ряд высоких скал укрывал их в тени почти до полудня, что позволило им идти чуть дольше. Они ели, пили и дремали под навесами.

Дорога перед перевалом круто забирала вверх, Тефве слезла с Йовина и повела животное по петлявшей тропе. Сухие камни похрустывали под её сапогами и копытами афора. На повороте тропы, уже почти у вершины, один из крупных камней, сдвинувшись, вызвал небольшой оползень. Его дробный, перекатывающийся, грохочущий звук отразился от скал и склонов вокруг, как внезапно прозвучавший среди ясного дня гром. Тефве смотрела, как окутанная пылевым облаком масса спускается вниз, опасаясь, как бы та не перекрыла и не смела часть тропы, но, к счастью, этого не произошло, и стонущая груда камней и валунов остановилась на пологом склоне в некотором отдалении от дна долины.

Плато пролегало всего в пятидесяти метрах под ней, стоявшей на вершине перевала, окольцованное острыми пиками и неровными зубьями скал. На его поверхности ярко выделялись соленые озера и тонкие, нанесенные ветром завитки бледного песка. Йовин запыхался. Тефве погладила животное по морде и огляделась вокруг, пока горячий ветер настойчиво трепал ей волосы, развевавшиеся и ударявшие по лицу. Она улыбалась, чувствуя, как высохшая кожа на губах протестует против этого проявления эмоций.

В нескольких километрах, мерцая в нагретом воздухе, виднелся скальный выступ, где дрон Хассипура Плин-Фри колдовал со своими песчаными потоками.

Тефве провела рукой по голове, ожидая обнаружить цветок, сорванный ею накануне и украшавший её волосы, по крайней мере, до сегодняшнего утра, думая оставить его здесь, на перевале, как своего рода веху. Однако пальцы ее ничего не нашли: цветок исчез, видимо, сорванный ветром или потерянный ею где-то на пути к вершине.

ГСВ Содержание Может Отличаться

ГКУ Рабочие Ритмы

— Похоже, что вы ищете общества наших братьев и сестер-суперлифтеров и сделались своего рода серийным буксиром для них. Вам стало скучно?

∞

— Немного. Я также подумал — учитывая, что Ронте должны прибыть к Зис значительно позже Свёртывания, — что помощь в их скорейшем появлении могла бы, в то же время, помочь избежать ситуации, при которой Лисейдены, оказавшись в пустой системе и пообвыкшись, стали бы протестовать против такого движения, поддавшись искушению проигнорировать принятое в пользу Ронте решение, прибегнув к незаконным действиям и, в частности, к грабежу. Я лишь хотел устранить это искушение, убедившись, что Ронте будут на месте уже во время Инициации, обеспечив тем самым плавную передачу.

∞

— Разумно. Однако это создает впечатление, что мы отдаем предпочтение одному из наследников перед другим.

∞

— Понимаю, тем не менее, всё, что мы делаем, это отдаем предпочтение законным лицам перед теми, кто, возможно, ошибочно чувствует себя обиженным и у кого, в случае непринятия соответствующих мер, есть средства и возможность действовать, руководствуясь этим чувством — с потенциально катастрофическими результатами.

∞

— Не сомневаюсь, что мотивы ваши благородны. Но могу ли я попросить вас прогонять любые идеи будущих нововведений подобного рода через остальных заинтересованных, прежде чем воплощать их в жизнь? Вы сделаете это?

∞

— Несомненно, впредь я буду поступать именно так.

— Это полностью закрытая система, — произнес человек с завязанными глазами, нащупывав сиденье, поворачивая его теперь и держа под углом к древней на вид консоли и экрану, чтобы септаме мог сесть. Банстегейн взялся за спинку сиденья, но садиться не спешил. Человек с завязанными глазами — судя по форме, капитан полка внутренних войск — разговаривал с ним, хотя видеть не мог. — Она не связана ни с какой другой и поэтому содержимое её недоступно нигде, кроме как здесь. Известно, что в других подобных герметичных устройствах принято хранить определённого рода записи, не подлежащие огласке, однако в этом просто каталогизированы различные части оборудования, которые, как считается, лучше всего держать в тайне от широкой общественности и даже от личного состава вооруженных сил.

— Понятно, — сказал Банстегейн, изучая лицо капитана, чьи глаза были скрыты за толстым металлическим ремешком, с напыленной на него по краям темной пеной. По словам маршала Чекври, лично доставившей его сюда, в этот безымянный, хотя и хорошо охраняемый склад на окраине столицы, подобный этикет являлся здесь нормой и не представлял каких-то особых мер, принятых специально к его визиту.

Когда они только приехали и были представлены капитану с завязанными глазами, маршал достала мрачного вида боевой нож, быстро метнув его, так, что он просвистел в сантиметре от лица капитана, не вызвав, как показалось сначала, ни малейшей реакции с его стороны. И лишь спустя некоторое время капитан, словно бы вспомнив о случившемся, сказал:

— Я почувствовал ветер — полагаю, вы испытывали меня?

Чекври только улыбнулась своей тонкой, лишенной явного эмоционального окраса улыбкой.

Она осталась во внешнем помещении, Банстегейна же провели в едва освещенный внутренний кабинет через двойные толстые двери.

— Итак, — сказал Банстегейн, все ещё не решаясь сесть. — Вы знаете, кто я, капитан?

— Нет. Чтобы находиться здесь, вы должны быть выше определенного звания — какого именно, зависит от места службы и полка, — но я не знаю, кто вы. Ваш голос кажется мне смутно знакомым, но я не смог бы его определить. — Он улыбнулся, и его голова слегка откинулась назад, так что теперь казалось, будто он обращается к точке где-то над головой собеседника. — Для человека, который большую часть своего рабочего дня проводит в темноте, я удивительно плохо разбираюсь в голосах. — Он пожал плечами. — В каком-то смысле это благословение.

— Без сомнения.

— Пожалуйста, присаживайтесь.

— Спасибо. — Банстегейн наконец сел. Капитан перешел к управлению системой. Оно было достаточно простым.

— Любой предмет меньше определенного размера, способный поместиться в этот ящик… — капитан выдвинул очень длинный и тяжелый на вид ящик в консоли — … будет доставлен в него. Более крупные будут доставлены в выдвижной бункер позади вас. — Он кивнул на участок стены, где находился прямоугольный контур длиной почти два метра с внушительной двойной ручкой.

— Экран покажет вам, сколько времени потребуется для физического извлечения любого предмета, если вы найдете тот, который соответствует вашим требованиям, но, пожалуйста, имейте в виду, что процедура может занять несколько минут, в отдельных случаях до десяти, а некоторые предметы требуют сборки и… погрузки. Может потребоваться немного терпения. Я оставляю на ваше собственное усмотрение и на усмотрение офицера, который сопровождал вас сюда, подходит ли вам тот или иной выбранный предмет. — Капитан с завязанными глазами с сожалением вздохнул. — Полагаю, вы уже проинформированы об этом, но я обязан сообщить вам, что вся ответственность за использование любых предметов, содержащихся здесь, целиком и полностью лежит на вас, и как только предмет покинет помещение, он станет вашей собственностью, а все записи о том, что он вообще здесь был, будут безвозвратно стерты и удалены из базы данных.

— Я понимаю, — сказал Банстегейн. — Должен ли я что-нибудь подписать или произнести какие-то слова?

Улыбка капитана стала широкой.

— В этом нет необходимости. Официально вас здесь нет.

— Понятно. Что ж, спасибо. Извините, что доставил вам столько хлопот.

— Вовсе нет. В последнее время было очень мало запросов. Приятно, что кто-то снова нуждается в наших услугах. Я вас покидаю — нажмите синюю кнопку слева от консоли, если вам понадобится помощь.

Банстегейн подождал, пока тяжелые двери полностью закроются за капитаном, после чего снова повернулся к экрану. Он приготовился сказать системе, чтобы она проснулась, и почувствовал себя глупо. Конечно — здесь же полностью ручное управление, без малейшего намёка на распознавание голоса, не говоря уже об искусственном интеллекте. Он быстро нашел кнопку включения и нажал на неё.

Простой экран с клавиатурой или стилусом и планшетом для письма — по желанию.

Он вздохнул. Это должно было занять некоторое время.

26-я струнная соната Т. К. Вилабье для еще не изобретенного инструмента, МВ 1211 — «Водородная соната» — начиналась с одной продолжительной ноты, в верхней части диапазона телесной акустической антагонистической ундекагонной струны для четырех рук. К этой единственной ноте затем присоединялся слабый, неуверенный аккорд из медленно меняющихся гармоник, что являлось еще одним способом сказать, что соната начинала звучать не в такт после того, как в ней появлялось больше одной ноты. Любители и недоброжелатели в равной степени соглашались, что это было выдающимся достижением, а также и с тем, что произведение в целом было чем-то вроде теста.

Одна высокая нота в начале должна была означать одиночный протон, в частности, ядро водорода, а следующий за ней колеблющийся псевдоаккорд призван был воплотить концепцию облака вероятности единственного электрона, так что вместе первая нота и первый аккорд представляли элемент водород.

Считалось, что Вилабье шутил, когда утверждал, что это произведение — не более, чем прелюдия в огромном и ещё более сложном цикле, который в будущем охватит всю периодическую таблицу.

Как бы ни было, а после такого простого начала произведение становилось невообразимо сложным и — по крайней мере, вначале, пока техника игры и технология протезов не усовершенствовались в достаточной степени — почти не воспроизводимым. Многие считали, что не имело особого значения: можно было воспроизвести сонату или нет — важно то, что её было совершенно невозможно слушать.

Но это, в то же время, означало и несколько доктринерское отношение к самому понятию «слушать».

— Мне нравится, — выдал корабль через Бердла.

— Правда? — Коссонт встала, встряхиваясь, пытаясь расслабить перенапряженные мышцы, обычно быстро утомлявшиеся, когда человек играл на одиннадцатиструной с особым рвением. Она взялась только за первую часть, и то только потому, что корабль попросил её об этом, и потому, что она чувствовала себя виноватой за то, что несколько дней не прикасалась к инструменту. Корабль по этому случаю изменил акустику большой центральной гостиной модуля, придав помещению необходимые отражательные свойства. Они были в дне пути от места назначения — централизованных Баз Данных и связанных с ними мест обитания, учреждений и вспомогательных ресурсов в системе Оспин.

— Да, — отозвалась Пиан, — правда?

Пиан была совершенно равнодушна к «Водородной сонате» — как и к любой другой музыке, — пока не поняла, что большинство людей ненавидят это произведение, что побудило её в итоге присоединиться к хору презрения.

— Я вижу, что пытается передать произведение, и здесь есть математическая элегантность, которую я ценю, — сказал Бердл. — Кроме того, я придумал форму нотной записи, которая, как мне кажется, улучшает его абстрактное восприятие, как модель визуального и интеллектуального внутреннего опыта, без необходимости непосредственного знакомства с самой основой.

Коссонт кивнула.

— В этом, наверное, есть смысл. — Она остановилась, нахмурившись. — Ты придумал…?

— Не совсем. Неважно.

— Я согласен с господином Бердлом, — вмешался Эглиль Паринхерм. — Однако я улавливаю некоторую диссонансную тональность.

Андроид был активирован несколько часов назад, мгновенно проснувшись на платформе кровати, где хранился. Он уставился прямо перед собой и глубоким, идеально контролируемым голосом сказал: «Блок И988, Паринхерм, Эглиль, системы проверены, все включено. Статус сима готов, включен, субъективная шкала времени один-к-одному».

— Хм, — произнёс Бердл. С тех пор он несколько раз пытался выключить и снова включить андроида, но безрезультатно.

Коссонт согнула пальцы, убрав два смычка инструмента в футляр.

— Диссонансная тональность — это то, что нужно, — вздохнула она.

— Пока ты играла, — сообщил ей Бердл, — я нашел несколько снимков твоей матери.

— Ооо…

— Должен ли я…?

Через два дня после того, как они покинули систему Изенион, Коссонт вдруг поняла, что должна сообщить матери, что с ней всё в порядке. Она попросила корабль передать Вариб сообщение о том, что она жива и здорова, но не может связаться с ней напрямую.

— Я могу легко организовать прямую связь, — радостно сообщил ей корабль.

— Неужели? — она широко раскрыла глаза. — В любом случае, как я уже говорила: жива и здорова, но не могу общаться напрямую… э, не говори никому, что я была на связи… надеюсь, у вас все хорошо… увидимся до Инициации. — Она улыбнулась гзилту, в которого превратился аватар. — И я встретила элегантного…

— Есть ли какая-то подпись? — спросил Бердл. — Что-то характерное?

— Её обычные слова для меня: «Если ты и дальше собираешься быть такой!», после чего экран становится пустым, а моё обычное: «Береги себя», потому что это выражает заботу, без необходимости использовать слово «любовь».

— Хм, — сказал аватар. — Немного не персонализировано. В таком виде это способен послать кто угодно, и твоя мать может заподозрить, что ее обманывает третья сторона.

Коссонт вздохнула.

— Наверное. Ну… передай ей привет от Пиан, и скажи, что я сохраняю свой естественный цвет волос.

Корабль нашел экран Вариб.

— Это вчерашняя передача по одному из каналов круизного морского судна, на котором находится сейчас твоя мать, — сказал Бердл, когда в воздухе появился экран.

Коссонт опустилась в кресло. Виртуальный экран последовал за ней. Пиан взмахнула крыльями и перевернулась, чтобы устроиться в шезлонге рядом с Коссонт. Даже Паринхерм наклонился, чтобы видеть лучше. Коссонт подумала, не попросить ли ей остаться одной, но потом решила, что ей все равно.

Экран ожил, на нём появились кадры квартиры её матери на морском судне и женский голос за кадром произнес: «Мы поговорили с мадам Вариб Коссонт с двадцать пятой палубы, которая считает, что её дочь могла быть вовлечена в нынешнюю чрезвычайную ситуацию, и теперь, только что получив от неё известие, опасается за её благополучие и даже жизнь».

— Вот, чёрт! — выкрикнула Вир. Она посмотрела на Бердла. — Ты ведь сообщил, чтобы она никому не говорила, что я с ней связалась?

— Конечно, — сказал Бердл, нахмурившись. — Мне казалось, это было передано недвусмысленно. Даже решительно.

Коссонт только покачала головой и снова посмотрела на экран, где появился отчётливый кадр с изображением Вариб, сидящей на огромном белом диване. На заднем плане виднелись облака и полоска моря, уходящего к горизонту. Маленькие светящиеся цифры в правом верхнем углу экрана гласили С -13, напоминая особо рассеянным зрителям, сколько дней осталось до Сублимации. Вариб была одета в облегающий костюм, который Вир не узнала. Костюм смотрелся чуть вычурным и показушным.

— Мадам Коссонт, — продолжал голос, слегка изменивший тембр, — вы недавно получили весть от своей дочери, не так ли?

— Или кого-то, выдающего себя за неё, да. Не похоже на неё, она обычно отвечает мне иначе, не так скупо — это действительно на неё не похоже. Мы всегда были очень близки и постоянно поддерживали связь, а потом она просто исчезла с планеты, и, очевидно, в её постели не спали уже несколько дней — давно, я имею в виду — и потом она, конечно, служит в Четырнадцатом и всегда была очень активной, хоть и в резерве, очень уважаемой, и, разумеется, произошёл этот ужасный, ужасный…

— Мадам…, - произнес голос невидимого интервьюера.

Бердл посмотрел на Вир: одна из её верхних рук находилась над носом и глазами, остальные три были крепко сцеплены на груди.

— …ужасный взрыв на той планете, и насколько я знаю — я думала, я предполагала худшее, естественно, как и любая мать. Я задавалась вопросом: «Могла ли она быть там, туда ли она отправилась? Знала ли она что-то?», как только я услышала о том, что случилось, об этом… но потом ничего не было, совсем ничего…

— Мадам Коссонт…

— Простите. Я, наверно, много болтаю. Но я так беспокоюсь о ней… — Вариб отвела взгляд в сторону, поднеся руку ко рту, и прикрыв его. Губы сжались, глаза быстро замигали. Ее нижняя губа начала дрожать.

— Я не могу больше на это смотреть, — объявила Вир. — Выключи. Пожалуйста.

Экран погас.

— О! — протянула Пиан. — Мне было интересно!

— Что дальше? — спросила Вир. — Каков итог?

— Твоя мать утверждает, — сказал Бердл, — что она получила текстовое сообщение, которое ты отправила через меня, и говорит, что думает, будто ты, скорее всего, замешана в чём-то.

— Что ж, — вздохнула Коссонт, — она правильно поняла, если не сказать больше.

— Она сказала, что сомневается, что это действительно было от тебя, и описала — цитирую: «говорит о своих волосах, хотя это никогда не было тем, о чём она когда-либо заботилась, я имею в виду, что в любом случае, это показалось мне очень подозрительным». Конец цитаты.

Вир закрыла лицо верхними руками.

— Чёрт возьми. Это было… в прошлый раз, когда мы… она сказала… впрочем, неважно. — Она глубоко вздохнула и подняла голову. — И ничего о моём утверждении о встрече с элегантным спутником, что очевидно ещё более подозрительно?

— Я не включил его, — признался Бердл. — Ты оставила это на моё усмотрение, и я счёл за лучшее опустить этот момент.

— Наверное, так и в самом деле лучше. Она бы решила, что это какой-то код для обозначения того, что меня похитили.

Паринхерм внезапно насторожился, быстро оглядевшись вокруг.

— Разве вас похитили? — спросил он и, казалось, напрягся, готовый вскочить с места.

— Извините… — Бердл отвернулся, и андроид тотчас обмяк, словно сдулся, снова плюхнувшись в шезлонг.

— Это становится утомительным, — Коссонт хмуро оглядела бессознательного андроида. — Ты не можешь просто перепрограммировать его или что-то в этом роде? — спросила она Бердла.

— Не всё так просто, — признался аватар. — Он имеет очень рекурсивные, глубоко встроенные, многослойные наборы проверок кодирования физического источника, проработанные до атомеханического уровня, а также радикально настойчивую, предписываемую дефолтную симуляцию, тесно связанную с протоколами деактивации. Настоящий клубок. Сплетённый, вероятно, для обеспечения безопасности.

— Понятно, что не прихоти ради.

Бердл улыбнулся.

— Прошу прощения. Я имею в виду, что его довольно трудно перепрограммировать, не отключив окончательно. — Аватар пожал плечами. — Вполне вероятно, что существует обходной путь. Как бы ни было, а я продолжу поиски. Или, по меньшей мере, не перестану думать об этом.

— А что насчет корабля, который преследует нас?

— Я не вижу необходимости проверять его максимальную скорость, пытаясь обогнать его — в таких случаях всегда лучше сохранить преимущество, если оно существует. Я провел достаточно много симуляций для пролета через системы Оспина и проникновения в различные Базы Данных, и уверен, что это можно сделать, сведя вероятность обнаружения к минимуму. — Бердл сделал паузу. — Мы могли бы отсрочить обсуждение вопроса, но, учитывая, что тема была фактически поднята, думаю, не лишним будет узнать, на какие конкретно из Баз Данных или других объектов мы нацелены?

Коссонт кивнула.

— Микроорбитал Бокри, объект Инкаст.

— Благодарю, — Бердл улыбнулся. — Думаю, это не станет проблемой. Орбитал находится в относительно плотном облаке. Там есть, где укрыться. — Он посмотрел на Коссонт. — Кто-нибудь — например, твоя мать — знает, что ты передала устройство состояния сознания в орден Инкаст на Бокри?

Она покачала головой.

— Нет, я никому не говорила. — Она вздохнула. — Я записала это только в свой личный дневник, и генерал Рейкл знала об этом, но полагаю, что все записи были уничтожены при взрыве штаба.

— Возможно, — задумчиво сказал Бердл.

Коссонт вздохнула.

— Если всё пойдет не по плану, тебе придется связаться с моей матерью и сказать, что ты потерял ее маленькую девочку.

— Если всё пойдет не по плану, — сказал ей корабль, — я тоже могу потеряться.

— Ну, ты же слышал, какая она: смерть, на её взгляд, может быть предпочтительнее.

— Так не следует говорить о своей матери, — чопорно вставила Пиан.

Коссонт посмотрела на Бердла.

— Думаю, ты понимаешь, что я не могу говорить о ней иначе.

— Обиды со временем сглаживаются.

— Большинство вещей со временем сглаживается, но не испаряется.

— Я лишь хотел сказать, что в этом процессе нет никакой пользы.

— В самом деле. Как и в его противоположности.

— Рад, что мы, наконец, пришли к какому-то согласию.

— А я не рада.

— Я думаю, ты возводишь противоположность в достоинство.

— Возможно, ты будешь разочарован, узнав, как мало для меня значит то, что ты думаешь.

— Сомневаюсь. Мои ожидания вполне оправданы. Кроме того, меня воодушевляет твоя откровенность и хорошее настроение.

— Сарказмометр, кажется, зашкалило.

— Боюсь, ложное срабатывание. Я был совершенно искренен.

— Неужели?

— Не исключено.

— Хм.

Дрон Хассипура Плин-Фри размером и формой походил на большой серый чемодан. Изрядно потрепанный и пыльный серый чемодан. Его поцарапанный, слегка помятый корпус блестел в солнечном свете в местах, где его отполировали песок, ветер и камни. Если у него и было поле ауры, то его скрадывал яркий солнечный свет. Но, скорее всего, никакого поля не было — в прошлом Тефве не замечала ничего подобного.

— В любом случае, я не убежден в бесполезности воспоминаний, — говорил дрон женщине. — Даже без присущих обычному биологическому мозгу ограничений то, что человек забывает, может быть столь же важным и формирующим, как и то, что он помнит.

Хассипура устроил свой дом в высоком, неровном выступе темных скал, торчавшем над белыми отходами соляной пустыни подобно больному зубу. Благодаря усилиям машины на протяжении веков это место стало маленьким раем направленных причин и следствий, оазисом упорядоченного движения и высушенным образом водного сада.

— А я думала, что дроны, как и Разумы, помнят всё, — сказала Тефве.

— Мы нет. — Последовала пауза, прежде чем он уточнил, — я нет.

Тефве и дрон находились у подножия выступа породы, в окружении обломков валунов, тут и там рассеянных по поверхности пустыни. Тефве стояла, а Хассипура висел на уровне головы женщины, производя что-то вроде технического обслуживания хрупкого с виду подъемного винта.

Винт приводился в движение яростным солнечным светом, падающим на небольшой полукруглый массив солнечных панелей, частично охватывавших нижнюю четверть конструкции.

— Понятно, — сказала женщина. — Вы выбираете, что забыть, или просто позволяете вещам исчезать случайным образом?

— Сколира, — сказал дрон, — если бы я выбирал, что забыть, я бы, скорее всего, забыл о тебе.

Винт, один из дюжины находившихся на нижнем уровне скал, был высотой метра два и достаточно тонким, чтобы пальцы Тефве сошлись, случись ей схватить его одной рукой. Основание устройства покоилось в луже песка около метра в поперечнике. Медленно вращаясь, винт лениво прокручивал тёмно-золотистые зёрна, поднимая их из глубин прозрачного воротника с гипнотическим постоянством, чтобы через минуту переместить поднятый материал в другой бассейн на более высоком ярусе, где второй уровень винтов и песчаных колес, похожих на части гигантского часового механизма, переносил материал еще выше, и так далее, уровень за уровнем, ярус за ярусом, вплоть до последнего подъёмного винта внутри пыльной вершины, перебрасывающего небольшую струйку песка в переполненный верхний бассейн.

— Это некрасиво и я тебе не верю.

— Давай проверим, если ты ещё когда-нибудь снова навестишь меня?

— Я не верю, что ты удаляешь воспоминания наугад.

— Они выбираются случайным образом и помещаются в буфер; удалять ли их окончательно — вопрос выбора.

— А. Я так и думала.

За десятилетия и столетия, что дрон жил здесь, он изрядно оскульптурил породу, прорезал в скале каналы, бассейны, туннели, забив их цистернами и резервуарами, построил структуры, напоминающие акведуки, и создал, если представить, что комплекс был бы заполнен водой, нечто вроде секретного водного сада, с подходившими к нему наклонными каналами.

Но здесь совсем не было воды. Вместо нее в туннелях и каналах перемещался песок, поднимавшийся вверх с помощью подъемных колёс и винтов, ниспадавший маленькими шепчущими водопадами и мерно стекавший по сухим плотинам.

— С чего ты взял, что я захочу посетить тебя снова после того, как меня так беспардонно оскорбили?

— То, что я так же оскорблял тебя в прошлом, не возымело, по-видимому, должного эффекта, — спокойно ответил дрон, — Потому что ты снова здесь.

— Ты прав. Я должна буду вернуться, чтобы досадить тебе, — сказала Тефве, присаживаясь на корточки. Она опустила руку в затененный бассейн, где стержень подъемного винта погружался в песок, позволив песчинкам просочиться между пальцев; они утекали почти так же быстро, как вода.

— Движется очень плавно, — заметила она, осматривая свою руку. Несколько крошечных песчинок прилипли к ее коже вдоль линий ладони.

— Пожалуйста, не делай этого, — сказал дрон, задействуя невидимые манипуляционные поля для регулировки частей покрытых алмазным листом солнечных батарей.

— Почему? — удивилась Тефве.

— Влага, — пояснил Хассипура. — И соляные примеси. Твои руки добавляют их в песок.

— Прости. — Тефве присела на корточки и опустила голову в тень от солнечной батареи, глядя на песчаную лужу под ней. Внутри прозрачного рукава вращающийся винт почти не касался поверхности песка, который, казалось, сам наплывал на него, заполняя малейшие впадины. Она посмотрела вверх, не наблюдает ли за ней дрон, и, решив, что он не видит, быстро сунула палец в песчаный бассейн, тут же ловко вытащив его обратно. Песок сомкнулся вокруг того места, где был её палец, и снова потёк внутрь, как вода, не оставляя никаких признаков того, что его поверхность была потревожена.

— Может, хватит? — устало сказал дрон.

— Прошу прощения. Как он движется так плавно?

— Зерна представляют собой сферы, — сказал дрон, щелкая чем-то на солнечной батарее. — Они отполированы, по отдельности, где это необходимо. Я называю этот материал песком, потому что изначально он является обычным песком и имеет тот же химический состав, но со временем размер частиц уменьшается, а процесс полировки делает каждое зерно почти идеально сферическим. Видишь? — Дрон переместился в воздухе, издавая слабое гудение.

Тефве встала, выпрямившись, когда яркий экран внезапно возник перед ней, затемнив часть неба и накрыв её тенью. Дрон создал голодисплей, подобно волшебному шкафу повисший перед женщиной. На голопроекторе были видны два зерна, сильно увеличенные в масштабе. Одно было размером с голову Тефве, зазубренное, кристаллическое, с прямыми краями, шпилями и выемками, ничем не напоминая породу. Оно переливалось дифракционными цветами. Другое было размером с гальку, похожее на стеклянную блестящую бусинку и выглядело как идеальная сфера.

— До и после, — пояснил дрон, выключая экран и позволяя солнечному свету снова упасть на Тефве. Ее глаза адаптировались. Свет здесь был настолько сильным, проникающий через оболочки глаз, что мог повлиять на зрение. Она даже подозревала, что её глаза частично посеребрились. Нечто подобное произошло и с участками ее кожи, как реакция на жестокость солнечного света. Кажется, я становлюсь похожей на корабельный аватар, подумала Сколира.

— Ты полируешь их по отдельности? — спросила она.

— У меня есть процессы, машины для первоначальной грубой полировки, — сказал ей дрон. — Затем все частицы проверяются по отдельности, лично мной. Любую дальнейшую полировку, которая требуется, я так же произвожу сам.

— Это кажется немного навязчивым.

— Тщательная забота может показаться таковой тем, кто не желает признавать её истинную ценность.

— Я имела в виду, что ты можешь просто выбрасывать бракованные частицы.

Хассипура сделал вид, что задумался об этом.

— Я счёл бы подобное оскорбительным, — сказал он наконец.

— Ты странная машина.

— Потому что я устроил свой дом здесь, а не в центре города, среди моих дорогих собратьев-дронов и многих, многих восхитительно общительных людей?

— Неужели это всё, чем ты занимаешься? — спросила она, оглядывая сеть каналов, водопадов, плотин, бассейнов, озер и песчаных водоворотов. Она хотела назвать сухие, изогнутые мосты акведуками, но не смогла. Может быть, силикадуки?

— Да. Ты находишь это каким-то неадекватным?

— Нет, в каком-то смысле это даже прекрасно. У тебя действительно нет воды?

— Нет. А зачем мне вода? Мне она не нужна, как и комплексу песчаного потока. Вода создаёт возмущения и грязь. Вода засоряет комплекс и заставляет его работать менее эффективно. Здесь вода — это загрязнитель.

— А часто тут случаются дожди?

— Почти никогда, к счастью.

— И все же, разве у тебя не должно быть немного воды для гостей, посетителей?

— Я стараюсь не поощрять посетителей.

— А как насчет усталых путников? Или если какой-нибудь бедняга вдруг приползёт по песку и будет изнывать от жажды и хрипеть в поисках воды?

— Потерявший свой терминал, и не способный сообщить в хаб или куда-нибудь ещё, что ему нужна помощь?

— Гипотетически.

— В этом случае я бы сам позвонил в хаб. Сколира, я так понимаю, ты хочешь пить?

— Не совсем, но…афора.

— Ты должна была захватить с собой больше воды.

— У меня ещё осталось немного. Я дам ему попить в ближайшее время.

— Ты приехала из Чьян’тиа?

— Да. Если что — подробности в моем терминале.

Дрон на мгновение замолчал.

— Плюнул в тебя? — сказал он спустя секунду. — Не может быть, чтобы так хотелось пить.

— Вполне может.

— Я собираюсь посетить различные части комплекса в течение следующего часа. У тебя есть что-нибудь, что позволит тебе перемещаться по воздуху?

— Нет.

— Тогда тебе лучше забраться на меня, если мы все ещё хотим поговорить. А я так понимаю, ты все еще хочешь поговорить. Было бы слишком опрометчивым думать, что ты просто проходила мимо и по счастливой случайности я оказался на пути.

— Спасибо, я так и сделаю. И, конечно, я здесь с определенной целью.

— Я вроде как догадался.

Дрон медленно опустился примерно до уровня бёдер Тефве. Она забралась на борт и села, скрестив ноги, на его широкую спину. Воспарив в горячий сухой воздух, они поднялись примерно на десять метров к небольшому складу техники, установленному на тщательно выровненной площадке из застывшего расплавленного камня. Участок выглядел как стекло, отражая резкие блики солнца.

Афора, приютившийся в тени валуна размером с дом, поднял голову, когда увидел её на дроне. Он выглядел растерянным, но недолго. Едва они растворились в мареве, животное опустило голову, уткнувшись в темный песок и снова закрыло глаза.

Дрон поднял небольшую трубку и некоторое время осматривал её, поворачивая то в одну, то в другую сторону перед сенсором увеличения, проходящим вдоль его тупого носа. Затем он заменил её и перешел к другому стеллажу, на котором находилось то, что выглядело как миниатюрное горнодобывающее оборудование.

— Ну и как далеко всё зашло? — спросил он.

— Достаточно далеко.

— Кто тебя послал?

— Куча кораблей.

— Слышал ли я о ком-нибудь из них?

Она перечислила названия.

— Это секция Контакта?

— Нет чёткой генерации. Некоторые помогают добровольно. ОСЭ, например. Думаю, им просто скучно. Было некоторое затишье.

— А, Обычно Связанные Элементы, — дрону удалось произнести это почти с тоской. — А «Терпимая Усмешка» действительно активно участвует?

— Это скорее… желание с его стороны.

— И чего же ты хочешь, Тефве?

— От тебя? Узнать местонахождение нашего старого приятеля Нгароэ КьиРиа.

— Полагаю, я должен был догадаться. С чего ты взяла, что я что-то знаю о нём?

— Да ладно.

— Хорошо. Почему ты думаешь, что я скажу тебе?

— Это важно.

— Почему?

— Долго рассказывать. Он может вспомнить что-то, что подтверждает одно заявление. Утверждение, которое может иметь большое значение для огромного числа людей.

— Тебе придется сообщить мне больше.

— Сколько у нас времени?

— Весь день.

— Ладно.

Она рассказала ему предысторию. К тому времени, когда она закончила, дрон добрался почти до вершины выработки. Отсюда, с высоты около шестидесяти метров над поверхностью пустыни и солончаков, она могла видеть практически всю сеть комплекса песчаных потоков: все силикадуки, каналы и бассейны, озера, водоемы и плотины, все подъемные колеса и винты, которые перемещали песок от самого основания. Сверху песок напоминал странно окрашенную воду, а крутые склоны слегка сглаживались, создавая иллюзию естественного пустынного оазиса. Подъемные колеса медленно вращались, зачерпывая тёмную массу из одного бассейна и пересыпая её в более высокий. Работавшие в унисон, они выглядели как гигантские часы, приводимые в движение песком и светом.

Она увидела афора, всё ещё пытавшегося укрыться в тени скал далеко внизу, пока солнце медленно ползло по небу. Животное издавало тонкие хныкающие звуки, очевидно мучимое жаждой.

Высокогорная пустыня была плоской, блестящей, усеянная темными выступами-островами, затерянными в море соли, горячего песка и пыли. Вдали плясала бледная извивающаяся колонна пылевого дьявола, похожая на призрачную пародию на смерч. Вид на окружающие горы, сверкающие от жары, производил мрачное впечатление. Отчего-то она ощущала себя здесь незащищенной. Кожа на тыльной стороне рук стала неистово серебристой, отбеленная изливавшимся из голубого кобальтового волдыря небес светом. Создавалось впечатление, что кто-то поместил в вышине концентрическую линзу, сфокусировав её на ней. Эта суровая, насыщенная лазурь была истинным цветом пустыни.

Желудок издал слабый, урчащий звук. Она задумалась, когда в последний раз ела. Тело использовало окружающее тепло для процессов, которые обычно требовали химического огня, производимого пищей. Её реальное тело, то, которое все еще хранилось где-то внутри «Вы Называете Это Чистым?», не смогло бы этого сделать, так же как и посеребриться от длительного воздействия жёсткого солнечного света. Ее настоящая кожа в таких случаях была подвержена загару.

— Я помню, что Нгарое имел некоторое родство с Гзилтом, — сказал дрон, как только Сколира рассказала ему всё, что знала. — Одно время я думал, что он мог изначально быть одним из них — много тел назад.

— Похоже, он всё ещё в своём первичном теле.

— О, если это так, то это долгое, неимоверно долгое время, — сказал дрон, искренне впечатленный. — Я знал, что он старый, но настолько старый?!

— Очевидно.

— Он все ещё может лукавить. Я помню, он был склонен к таким вещам.

— Он безусловно может вводить в заблуждение. Но может и оставаться искренним. В любом случае, что ты думаешь о самой ситуации? Она представляется тебе достаточно важной, чтобы я могла узнать, где скрывается старый хрен?

— А для него она может быть важной? Чем ему аукнется ваше желание залезть ему в голову?

— Просто спросят, что он знает. Ничего неприличного.

— А если он окажется несговорчивым?

— Ха! А когда он был другим?

— Ты понимаешь, о чем я.

— Тогда я уйду с пустыми руками. Но, по крайней мере, мы можем сказать, что пытались.

— И больше ничего?

— Никто не собирается накачивать его наркотиками, читать мысли или что-то в этом роде. Здесь участвуют совершенно вменяемые Разумы, с честью, самоуважением и прочим классическим дерьмом.

— Мне нужно Твоё слово.

— У тебя оно есть. Если он мне не скажет, значит, не скажет. Конец.

— Информация, которой я обладаю, пятилетней давности.

— Едва ли не вчера по меркам КьиРиа.

— Он сказал мне, что собирается… потерять, или пожертвовать, или бросить, или избавиться от чего-то — он использовал все четыре термина, когда мы разговаривали, — а затем отправиться созерцать Горы Звука, на Цетиде, в системе Хелудуз.

— Никогда не слышала о такой.

— Мало кто слышал.

— Он упоминал только… эти горы?

— Он как будто не был уверен, куда именно ему отправиться, но там есть Квартал Внешних Миров, так что, вероятно, он отправился туда. Утверждал, что уже бывал там и разговаривал с… ах.

— Удалил наугад?

— Почти. Но всё ещё здесь. С Доцентом Лузуге. С кем-то, кто так себя называет. Если он, она или оно еще живы и активны, этот человек, возможно, знал бы, где найти старика.

Перо терминала Тефве уловило нужные слова. Этот терминал был намного умнее её старых терминалов, к которым Тефве привыкла. Он был настолько умным, что легко скрывался от исследовательских технологий, которыми располагал дрон. Терминал неустанно бодрствовал и оценивал всё, что происходило, с момента, когда Тефве и афора прибыли на выработку. Он находился в кармане тонкой рубашки и поэтому плохо видел, но прекрасно слышал. И он сделал передачу.

Спутник размером с песчинку, неподвижно висевший в атмосфере прямо над местом, где находилась Тефве, и пребывавший там с тех пор, как она была высажена на поверхность Чьян'тиа, передал полученные данные на свой родной корабль, ВФП «Выдающийся Вклад В Исторический Процесс», который, услышав заветные слова, тотчас переправил их другим кораблям, включая «Содержание Может Отличаться» и элементы Быстрого Пикетного Флота, находившиеся ближе всего к планете Цетид, а также сделал общий вызов через обычную сеть доверенных кораблей, на всякий случай, если они знали что-то о ещё более близком к указанному месту корабле.

— Интересно, что он хотел оставить после себя? — отрешённо проговорила Тефве.

— Я тоже задавался этим вопросом. И даже спрашивал его. Но он не был готов мне ответить.

— Цетид? — сказала она.

— Какой-то забытый цивилизацией шарик на окраине неизвестности, ревностно охраняемый хорошо обученными варварами. Знаменит главным образом Горами Звука. Твои импланты разве не работают?

— Я их отключаю. Только что получила свой новый терминал.

— Тот, что минутой ранее связался с чем-то над твоей головой?

— В самом деле? Надо же…

— А ты не знала?

— Я должна была догадаться.

— Это ведь не настоящая ты?

— Нет — запасное тело, перевезенное на корабле Контакта, измененное в соответствии с текущими требованиями.

— Я полагаю, что другая ты скоро появится на свет, где-нибудь возле Звучащих Гор на Цетиде.

— Осмелюсь надеяться. Ты думаешь, он находится именно там?

— Да, — просто ответил дрон. — И я слишком стар, чтобы играть в такие игры. Данное тобою слово в силе, конечно?

— Конечно.

— Что ж, удачной охоты твоему следующему «я». Что будет с тобой — с этой тобой — теперь?

— Предполагаю вернуться на ВФП. Естественно, он захочет как можно быстрее отправиться в путь.

— В таком случае не позволяй мне тебя задерживать.

— Правда?

— Иди немедленно, если хочешь.

Тефве задумалась. Она почти чувствовала, как ВФП — несомненно, подслушивающий — хочет, чтобы она согласилась.

— Позже, — сказала она, отчасти ожидая, что её всё равно утащат как собственность корабля или что с небес низринется гневный огненный вихрь, который поразит её и предаст пламени всю близлежащую пустыню. — …Ближе к закату, возможно. Сначала я должна дать напиться афоре. И я хотела бы увидеть больше песчаного потока. Если это не слишком сложно.

Тефве невольно послала кораблю сообщение через какой-то внутренний модуль, который, как ей казалось, она отключила.

— Никаких проблем, — ответил дрон. — Хотя правильней было бы сказать потоки, а не поток.

— Их несколько?

Корабль тем временем пытался выйти с ней на связь.

— Много. Большинство выходов породы, которые ты можешь видеть отсюда, обустроены мною подобным же образом. — В голосе старого дрона звучала гордость.

— Действительно! Я должна увидеть их.

Ещё одна попытка Корабля…

— За означенное время мы сможем посетить два или три. Скоро я надеюсь начать соединять их под землей и завершить программу замены всех внешних подъемных винтов на внутренние.

Снова последовала попытка связаться.

— Надеюсь, колёса останутся. Мне нравятся эти колеса.

— Их я намерен оставить.

— Сколько времени займут преобразования?

— Несколько десятилетий. Тебе не кажется, что ты всё таки должна ответить кораблю?

ЛОУ Каконим

МСВ Падение Давления

ЛСВ Вы Называете Это Чистым?

ЛОУ Каконим

ГКУ Вытесняющая Деятельность

ГВС Эмпирик

ГСВ Просто Чип С Инструкцией По Стирке В Богатом Гобелене Жизни

Уе Ошибка Не…

МСВ Проходил Мимо И Решил Заглянуть

МСВ Падение Давления

ГСВ Содержание Может Отличаться

— Приветствую всех. Новости плохие. Господин КьиРиа был найден, но, похоже, больше не располагает информацией, которую мы ищем. См. прилагаемый отчет.

∞

ГСВ Содержание Может Отличаться

— Г-жа Тефве, похоже, не смогла дознаться, говорит он правду или нет. Неужели мы просто поверим ему на слово? Как я понимаю, этот джентльмен был и остаётся ненадежным.

∞

ЛСВ Вы Называете Это Чистым?

— Верно. Однако, чтобы выяснить, говорит он правду или нет, пришлось бы похитить господина КьиРиа, что было бы неэтично. Сложно понять, какая у него могла быть мотивация лгать г-же Тефве. Он определенно обладал способностью разделить свои воспоминания описанным способом, а его глаза действительно были заменены. Как следует из приложений к отчету, г-жа Тефве провела аналитические исследования, которые независимо одно от другого подтвердили, что он реальный человек и что его глаза хирургически удалены. Если не считать его насильственного изъятия и последующего полного сканирования тела, затрудняюсь сказать, что еще мы могли бы сделать. Я думаю, мы должны принять факты такими, как они есть.

∞

ГВС Просто Чип С Инструкцией По Стирке В Богатом Гобелене Жизни

— Похоже, проблема снова уходит за горизонт, а её решение вне пределов нашей досягаемости. Неужели мы действительно намерены преследовать химеру, невзирая на затраты?

∞

ГСВ Содержание Может Отличаться

— Я подозреваю, что консенсус остается прежним. Кто-нибудь изменил свое мнение с момента последнего голосования? Нет? Хорошо, тогда оставим всё как есть.

∞

ГСВ Просто Чип С Инструкцией По Стирке В Богатом Гобелене Жизни

— Надеюсь, мы подумаем, что делать, когда узнаем всё окончательно. Лично я бы проголосовал за то, чтобы не сообщать ничего Гзилту, независимо от результата поисков, и подозреваю, что не одинок в своём мнении. Вот почему у меня имеются сомнения в том, что вообще стоит так настойчиво искать ответы. Не хочу показаться самонадеянным, но, возможно, мы все могли бы немного подумать в этом направлении?

∞

ЛОУ Каконим

— Хм… Думать наперед. Кто-то этим озаботился?

∞

ГСВ Содержание Может Отличаться

— Ошибка Не…, похоже, решение зависит от вас и лейтенант коммандера Коссонт.

∞

Уе Ошибка Не…

— Немного занят.

Элегантность обычных орбиталов заключалась в том, как правило, что их диаметр (3–4 миллиона километров в поперечнике) предполагал, что скорость, с которой их нужно вращать, чтобы создать то, что для среднего человека Культуры походило на стандартную гравитацию, попутно поддерживала бы цикл смены дня и ночи, сообразный тому, который Культура считала приемлемым в пределах своего спектра ценностей. И это не принимая в расчёт многообразие видов, в Культуру не входящих.

Искусственные, вывернутые наизнанку миры обычно вращались вокруг своих звезд по круговым траекториям, путешествуя по орбитам, не пересекавшимся с орбитами присутствующих в системе планет, хотя иногда они подсаживались на траекторию последних, вставляясь в безопасные, не вызывающие столкновений замкнутые треки в троянских точках планет и вокруг них. Некоторые орбиталы двигались по эллипсоидным траекториям, то отдаляясь, то приближаясь к звезде, что способствовало возможности создавать на них по желанию времена года. Вращение их почти, но не совсем впритык к звезде предотвращало затмение дальней стороны планеты, которая в тот момент находилась под солнечным светом.

Культура не изобретала орбиталы, но приняла их с энтузиазмом, какого не проявлял прежде никто другой. Разумы привлекала как грандиозность концепции — инженерия эпического масштаба, так что даже самый небольшой орбитал имел площадь поверхности двадцати или тридцати стандартных планет класса один G, — так и её хроноциклическая, позволявшая экономить материалы, элегантность. По сравнению с планетами, орбиталы предоставляли очень дешевый способ обеспечить значительное количество сельского и даже пустынного жизненного пространства, к тому же их строительство велось, как правило, из астероидного мусора, от которого все в любом случае желали избавиться, чтобы кусочки его не разлетались и не попадали в обжитые миры.

Микроорбиталы, как следует из названия, были гораздо меньшими версиями той же идеи — они могли быть любого диаметра, потому что скорость вращения в них не привязывалась жестко к силе, действующей на их поверхность, не будучи также связанной с циклом смены дня и ночи. Они вращались с определённой скоростью, создавая необходимую гравитацию, направленную по окружности к солнечному свету, имея в центре набор угловых зеркал, вращавшихся независимо друг от друга, что позволяло получать желаемую периодичность света и темноты.

Микроорбитал Бокри гигантизмом не поражал — размер его едва превышал тысячу километров в поперечнике. Он был настолько мал, что боковые стенки листового алмаза, удерживающие атмосферу, сошлись бы посередине, случись миру наполниться значительно более плотной атмосферой или вращаться медленнее. Центральные зеркала находились предельно близко к вершине стен, опираясь на подпорки, идущие вдоль их внутренних краев, делая конструкцию похожей на ось, с отходившими от неё спицами гигантского колеса.

Мир, имея по оси почти ту же длину, что и ширину, был устроен согласно действующим условностям — по вольным, пресыщенным стандартам постдефицитной гуманоидной цивилизации: с парками, лесами, озерами, эстетически приятными застроенными районами и отдельными циклопическими архитектурными сооружениями, разбросанными по всей внутренней поверхности площадью почти три миллиона квадратных километров.

В отличие от Культуры, гзилты никогда полностью не отказывались от идеи частной собственности и денег, хотя последние низводились до уровня церемониальной ценности, а оба понятия были отделены от того, что большинство людей считало наиболее важным мерилом ценности человека: в цивилизации гзилтов на протяжении многих тысячелетий имело место изобилие, и хотя некоторая степень собственной заинтересованности и приобретательства считалась естественной, откровенная зацикленность на ней и чрезмерная жадность рассматривались как признаки слабости характера, если не как симптом настоящего психического отклонения.

Микроорбитал Бокри находился в совместном владении группы Светских Коллекционерских Орденов: институционализированных парарелигиозных организаций, каждая из которых занималась тем или иным аспектом сохранения. Один орден собирал древние сельскохозяйственные орудия, другой — химические ракеты и старинные космические корабли, третий специализировался на бытовой пыли: его ангары и склады были забиты миллиардами пробирок и контейнеров, собранных с миров и мест обитания по всему пространству Гзилта за тысячи лет и наполненных тем, что скапливалось в углах комнат и кают, и что вытягивали, сметали или собирали электростатикой добровольцы или энтузиасты, отправляя затем на Бокри.

В глазах многих это с самого начала выглядело идиотизмом, даже извращением, но оказалось в итоге удивительно, хотя и умеренно полезным, предоставив исходный материал для многих работ студентов, например, об изменении моделей случайного бытового окружающего поверхностного хлама на протяжении веков.

Инкаст же был философским орденом, призванным хранить как можно больше спорных, вытесненных или просто давно доказанно неверных знаний, которые цивилизация гзилтов накапливала на протяжении тысячелетий, а также любые связанные с этими знаниями артефакты. В хранилищах резервной и распределенной памяти на Бокри и различных других микроорбиталах системы Оспин находились обширные библиотеки, содержащие сведения о забытых теориях заговора, безумных физических гипотезах, невообразимо древних спекуляциях по анатомии, химии и астрономии, а также — в качестве своего рода побочной линии — устройства, хранящие состояния разума несметного числа людей и групп разумов — в основном гзилтов, хотя, случалось, и иных видов.

Некоторые из них представляли собой статические резервные копии динамических оригиналов, хранящихся и работающих в других местах, некоторые сохранялись по указанию людей, чьи личности и воспоминания были в них закодированы, чтобы быть вновь активированными и пробудить их обитателей в назначенную дату или когда произойдет что-то особенно примечательное — Сублимация в этой связи представляла собой высший пример такого критерия, — а некоторые были фактически потеряны или заброшены.

В Культуре подобные вещи собирались Разумами, интересующимися замшелыми обломками, и хранились в специально приспособленных отсеках и ангарах системных транспортов или во вспомогательных структурах орбитальных хабов. У гзилтов эту роль исполняли Централизованные Базы Данных Оспина, используемые одновременно в качестве отстойника и фильтра цивилизации.

Главный объект Инкастов на Бокри располагался в центре широкого круглого озера. Это было сферическое здание около километра в поперечнике, похожее на перевернутый айсберг, десятая часть которого лежала под поверхностью воды. Многоэтажное, белого цвета, оно могло похвастать множеством горизонтальных перемычек, но практически не имело балконов и окон. Обычно до него можно было добраться по системе вакуумных путепроводов, проходящих по длинному, изящному мосту в километре от берега.

Ошибка Не… решил, что у них нет времени предаваться таким тонкостям, как осмотр достопримечательностей, поэтому высадил Коссонт, андроида Эглиля Паринхерма и своего аватара Бердла в центр здания, аккуратно поместив их в пустую кабину лифта и, используя небольшую коллекцию таких же сброшенных коммуникаторов и эффекторов, приступил к взаимодействию с комплексами административных данных объекта.

Сам корабль, хотя и сильно замедлившийся из-за беспорядочных перемещений в системе, не остановился, проходя мимо Бокри. Он уже пролетел стихийным, неровным маршрутом через хабитат и базы данных, прыгая между ними, как мячик по доске, просто для того, чтобы сбить с толку любого, кто следует за ним, доставив Коссонт и остальных к месту назначения, после чего, будучи вполне уверенным, что действительно стряхнул с себя преследовавшее судно, помчался дальше, продолжая эксцентрично петлять по системе.

Он обещал вернуться в течение часа — по расчётам этого времени должно было хватить.

Ей не следовало доверять себе. Уж кому, как ни ей, знать, какой она была. И она, разумеется, знала, но не относилась к своему знанию сколько-нибудь серьёзно, не уделяя самоанализу должного внимания.

Сколира Тефве, все еще находясь в виртуальной среде субстрата, размещенного на ЛСВ «Вы Называете Это Читсым?», посмотрела на два своих голоизображения, стоящих перед ней, нахмурившись.

— Итак. Кто из вас?

— Конечно, не я.

— Не я — определенно.

Они сказали это не одновременно, поскольку корабли, на борту которых они в текущий момент находились, были на разных от неё расстояниях.

Первоначальная Сколира Тефве, считавшая себя единственно настоящей — впрочем, как и все прочие, — вздохнула в отчаянии и отмахнулась от изображений.

— Ха, — только и выдала она.

— У меня есть их опыт, все их сенсорные данные, — сказал ей «Вы Называете Это Чистым?» — Ничто не мешает тебе просмотреть их.

— Это, — признала Тефве, — …придется сделать.

— В конце тебя ждет сюрприз, — поведал ей корабль. — Приоткрыть завесу заранее?

— Чтобы испортить удовольствие? Нет уж.

Она смотрела, как она выводит афора из конюшни в Чиан'тиа, у змеиной реки, где пахнет колокольчиками и пряными цветами, эвеном и джоденберри, а затем отправляется через Пауч к холмам. Видела, как пара рапторов проносится по голубому небу, ощущала жар во рту в зените дня, и лежала, задыхаясь, рядом с афора в тени спасительного зонтика.

Она поднялась в горы, а затем миновала их. Пропустила воспоминание своего другого «я» о сне, опасаясь, что это будет слишком похоже на вторжение, хотя личность во многом была ею.

Она встретилась с дроном Хассипура, осмотрела его интригующую, но в то же время жалкую маленькую империю туннелей, каналов и бассейнов с обжигающе-сухими песками. Она узнала, где она — еще одна, последующая её версия — может найти КьиРиа и ушла.

Она видела себя, — поначалу на некотором расстоянии, как при просмотре спектакля, — наблюдая, как встаёт среди высоких колышущихся трав бронзового и медного цвета, пробираясь затем к пустынной станции, где ей предстояло дождаться грохочущего поезда-трамвая.

Чувствовала странные, наполнявшие воздух ароматы, смешанные с запахами, исходящими от местных жителей, остерегавшимися смотреть на нее. Ее везли в горы, в огромное, наполненное эхом царство Звука, и она ждала, пока ее пустят в келью, следуя потом за доцентом Лузуге и, наконец, удостоилась аудиенции у неуловимого КьиРиа.

Глаза — глазницы, в которых теперь находились уши, — выглядели шокирующе. Это, видимо, и было сюрпризом.

Она — ее другая сущность — разглядывала какое-то время изуродованное лицо мужчины. Снаружи доносилась возня, слышимая поверх или сквозь давящую тяжесть Звука.

Дверь в задней части кельи с треском распахнулась, и какой-то блестящий, со множеством конечностей дрон, усеянный углами и колючками, ворвался внутрь, остановившись у сиденья КьиРиа. Он приподнялся, словно готовясь к удару. КьиРиа подпрыгнул, повернувшись к машине, которая прокричала: «Арестованы! Сдавайтесь!» с металлическим звоном, настолько высоким, что он перекрывал вездесущий гул.

Скафандр Тефве пришел в полную готовность, как только дверь начала двигаться, закрыв её голову плотно прилегающим полупрозрачным шлемом. Она вскочила и распахнула створки, впуская Звук внутрь. Последовала белая вспышка, и она почувствовала, как что-то сильно ударило ее в спину, не причинив при этом боли. Она бросилась сквозь занавеси и вылетела из окна, приземлившись на холодный сыпучий склон снаружи, зигзагом пролетев по нему вниз к ближайшему укрытию, — темной массе метровых валунов.

— Корабль! — крикнула она. — Ты получил, что хотел? Вытаскивай меня отсюда!

— Часть защиты в области спины повреждена на семьдесят процентов, — торжественно сообщил ей скафандр.

Она чувствовала, как в месте, куда пришелся удар, разгорается жар.

— Черт! — выругалась она, ныряя в щель между двумя валунами. Но так и не попала туда. Второй, гораздо более мощный удар — сверху, с оружейной платформы, о существовании которой она даже не подозревала, — попал ей точно между плеч и разнёс шею и голову.

Большая часть ее тела упала в кровавую, огненную, дымящуюся кучу перед скопищем валунов. Ее голова пролетела чуть дальше, ударившись о подножие одной из каменных стен. Вид с ракеты-разведчика или того, что её сопровождало, мелькнул напоследок и исчез.

Быстрые Пикеты, внезапно оказавшиеся объектом агрессивного внимания небольшой флотилии кораблей оглари, совершил очень рискованный маневр, сумев забрать все еще живую голову Тефве, а затем бешено рванул с максимально возможным ускорением, приводя в движение поля двигателя. Весь этот инцидент вызвал у оглари громкое возмущение и негодование, якобы полностью инициированное их уважаемыми союзниками и благодарными подопечными увануи. Быстрые Пикеты, их родной ГСВ и другие деятели Культуры поспешно принесли извинения за недоразумение, но теперь как оглари, так и увануи вправе были ожидать последующих милостей и снисхождений.

Очевидно, ни Контакт, ни Особые Обстоятельства не впечатлялись сколько-нибудь происшедшими событиями.

— Такие вещи не забываются, — пробормотала про себя Тефве.

— Это всё? — спросил «Вы Называете Это Чистым?». — Всё, что ты хотела видеть?

— Я испытала то, что пережили двое других, так что, наверное, да, — сказала она. — Но меня, черт побери, убили.

— Это и был сюрприз.

— Благодарю. Думаю, теперь я вернусь в «Хранилище». Посплю… немного. И никаких снов.

— Конечно.

— И в следующий раз, когда ты захочешь разбудить меня…

Но корабль уже начал опускать её под воду. Он подозревал, что в этом предложении Тефве было ещё одно слово, и это слово было «не надо».

Вполне понятное самоотрицание, рассудил корабль.

— Конечно, мы близки. Мы всегда были близки. Мы мать и дочь. Вы не понимаете этого, потому что вы мужчина. А мужчины редко понимают такие вещи. Честно говоря, нужно быть матерью, чтобы это понять. Даже некоторые дочери не понимают, если уж говорить откровенно. Я не утверждаю, что Вир не понимает — не совсем так. Но она независима. Очень независима. Хотя я не жалуюсь: я не из тех, кто жалуется, вовсе нет. Я так её воспитала. Это то, чего я хотела для неё. Я всегда хотела, чтобы она была самостоятельным человеком, не привязанным к моему кошельку. А сама она не хотела становиться матерью из-за Сублимации. Да и времени у неё не было, если уж на то пошло. Она всегда была очень занята. И не всегда тем, о чём можно рассказывать, если вы понимаете, что я имею в виду. Понимаете? Уверена, что да — при вашей-то работе. Я не говорю, что она была каким-то секретным агентом или кем-то в этом роде, но, я могу сказать, будучи ее матерью, — а у меня есть нюх на такие вещи, хотя я очень скромная, это подтвердят все, кто меня знает, мои друзья, что у меня есть чутьё, почти видение… — что были вещи, которые она, очевидно, не могла мне рассказать, вещи секретные, которые мне лучше не знать, я полагаю. Я не удивлена, правда не удивлена. Она очень умная, очень способная молодая девушка, умеющая позаботиться о себе, и заслуживающая доверия. И верная. Да — верная. Очень верная. В этом она похожа на меня, это часть того, что нас связывает.

— Просто, судя по записям в журнале корабля, она, кажется, не часто посещает… — начал было говорить первый молодой человек, но его спутник поднял руку, останавливая его.

Она уже забыла их имена, но тот, который только что говорил, был приятнее из этих двоих — он больше улыбался, смотрел на нее подобающе и просто имел приятные манеры. Другой был ещё моложе — совсем юный — и выглядел строже. Кроме того, он, похоже, даже не заметил — не говоря уже о том, чтобы оценить — очень эффектное и смелое облегающее платье, которое она специально надела.

Межполковая разведка прикомандированная к триместру! Звучало внушительно! И они интересовались ее дочерью! В хорошем смысле, конечно: они были очень вежливы и почтительны с тех пор, как позвонили в квартиру со своего самолета, направляясь к ней, и даже тот маленький, жестколицый, которого, вероятно, интересовали только мальчики, был вежлив и учтив с момента, как они переступили порог её дома. Судя по всему, — хотя по понятным причинам они не могли ничего подтвердить или опровергнуть — Вир была ещё жива. И не просто жива, а вовлечена — как, похоже, подразумевалось — в нечто очень важное. Ее маленькая девочка! Что ж, в этом не было ничего удивительного. В глубине души она всегда знала, несмотря на все глупости, которые девочка делала и говорила на протяжении многих лет, что Вир выполнит обещание, данное в юности, и заставит мать гордиться ею. Это был лишь вопрос времени.

На самом деле, все те случаи, когда она не удосуживалась навестить её или связаться с ней, казалась равнодушной, нетерпимой или просто желающей причинить боль в тех редких случаях, когда она все-таки соизволяла появиться, теперь обрели очевидный смысл: она просто пыталась защитить свою мать! Несомненно, всё именно так и обстояло. Конечно, она любила и уважала свою старую маму, как же иначе? Но она просто не могла посвятить ее в свою тайную жизнь, не подвергая опасности. Логично. Любящая и разумная одновременно. Как вовремя всё открылось!

Вариб почувствовала, что начинает возбуждаться от этих мыслей — ее дыхание участилось, и она ничуть не удивилась бы, узнав, что выглядит сейчас раскрасневшейся и еще более помолодевшей перед этими двумя очень хорошо одетыми и безупречно ухоженными молодыми людьми. Младший, с более строгим лицом, что-то говорил. Ей, пожалуй, следовало сосредоточиться, она отвлеклась, что было ей не свойственно.

— … замешана в чем-то секретном? — сказал он, глаза сузились, но на лице появилась улыбка — наконец-то! — его худое лицо улыбалось. — Я правильно понял? Вы…?

— Ну, я не могу сказать слишком много. Очевидно, — призналась Вариб. — О, спасибо, дорогой. — Она приняла от Гаррона настойку для здоровья. Поначалу Гаррон был немного грубоват с молодыми людьми — они, вероятно, были даже моложе его, — но ничего неожиданного, учитывая ситуацию. Он даже предложил всем выпить, что было гораздо лучше, его обычного: «Я что, просто стюард для тебя?». — …Но она всегда была такой выдающейся, что выглядело бы вполне разумным, если бы полк использовал ее таланты с пользой. То есть, на самом деле она никогда бы мне ничего не сказала, но… — Вариб подмигнула двум молодым людям, — мать может почувствовать. Особенно когда вы очень близки — почти смущающе близки! — к возрасту своей дочери — ох! — Я думаю, вы способны понять, когда происходит что-то, о чём она напрямую не говорит. Я не могу рассказать вам больше. Я больше ничего не знаю, в обычном понимании, но, поверьте, мне на самом деле всё известно.

Молодой человек с жестким лицом кивнул:

— Это весьма интересно.

Вариб улыбнулась, расслабившись. Теперь она гораздо меньше беспокоилась о Вир.

ГСВ Содержание Может Отличаться

ЛОУ Каконим

ГСВ Вытесняющая Деятельность

ГСВ Эмпирик

ГСВ Просто Чип С Инструкцией По Стирке В Богатом Гобелене Жизни

Уе Ошибка Не…

МСВ Проходил Мимо И Решил Заглянуть

МСВ Падение Давления

ЛСВ Вы Называете Это Чистым?

— Думаю, мы все уже просмотрели соответствующие сигнальные потоки. Похоже, господин КьиРиа действительно делает все возможное, чтобы мы не узнали о том, что произошло в те далекие времена. Ошибка Не… уже направился — повторно — на Ксаун в Поясной Город, однако я упоминаю об этом здесь на случай, если кто-то имеет дополнительные сведения… Нет? Больше ничего в течение пяти дней? Ну, в таком случае…

∞

МСВ Падение Давления

— Неужели наш друг Ошибка Не… не оставил никаких агентов присутствия в Ксауне?

∞

Уе Ошибка Не…

— Ошибка Не… оставил, потому что Ошибка Не… не полный идиот.

∞

МСВ Падение Давления

— Я, конечно, не имел в виду ничего подобного. Сможет ли в таком случае кто-нибудь из тех, кто все ещё находится в Ксауне, самостоятельно изъять означенные две части… мягкого оборудования?

∞

Уе Ошибка Не…

— Самостоятельно — нет. Человек, владеющий, как мы предполагаем, глазами господина КьиРиа, в которых, как мы опять же предполагаем, действительно находятся его воспоминания, обладает нетривиальными ресурсами в области наблюдения и удаленного присутствия. Предметы, которые я оставил поблизости от него, могут оказать некоторую помощь в получении соответствующих объектов, а также выполнить определенный объем подготовительной работы, но сами по себе они не в состоянии изъять объекты.

Конечно, мы могли бы просто послать сообщение господину Ксимениру с просьбой продать, обменять или просто по доброте душевной подарить нам соответствующие предметы и отложить их до тех пор, пока я не смогу приехать и забрать их, однако, как мне представляется, такие действия могут насторожить его — а, возможно, и не только его, — убедив в особой важности интересующих нас частей тела КьиРиа.

Или мы могли бы попросить какой-нибудь оставшийся элемент Четырнадцатого полка, чья невиновность-односторонность предположительно была воспринята как очевидная после нападения на его штаб, помочь нам, но эта просьба автоматически отнимет контроль у тех, кому мы полностью и неявно доверяем, и может рассматриваться как предоставление потенциально слишком большой власти человеку, группе лиц или организации Гзилта в отношении оглашения или не оглашения информации, которую могут или не могут содержать глазные внешние устройства хранения данных господина КьиРиа. Я думаю, что указанные мною возможности, полностью покрывают все имеющиеся альтернативы тому, что я вернусь назад так быстро, как только мои скромные двигательные поля смогут донести меня до Ксауна, и буду полагаться на свои собственные способности, чтобы исправить ситуацию.

∞

ГКУ Вытесняющая Деятельность

— В контексте вашего упоминания о том, что люди Гзилта потенциально могут иметь слишком много власти благодаря доступу к информации, предположительно содержащейся в воспоминаниях господина КьиРиа, что вы думаете о госпоже Коссонт?

∞

Уе Ошибка Не…

— Вир Коссонт пока что не доставляла нам хлопот и даже была весьма полезна. Кроме того, получив разрешение заглянуть внутрь устройства, хранящего состояние разума господина КьиРиа, с его разрешения и даже по его настоянию, я обнаружил, что пробраться к его воспоминаниям отнюдь не просто: её сотрудничество вполне может потребоваться, чтобы разобраться в закодированных данных, которые мы ищем, конечно, если это будет сделано быстро и без ошибок. Поскольку господин КьиРиа, похоже, испытывает, по меньшей мере, сентиментальную привязанность к мадам Коссонт, нам необходимо, чтобы и он, и она оставались в наших рядах. В любом случае, я не думаю, что она имеет желание или испытывает существенную потребность повлиять на ситуацию.

∞

ГКУ Вытесняющая Деятельность

— Значит, вы ручаетесь за нее.

∞

Уе Ошибка Не

— Да. Настолько, насколько возможно ручаться за биологическое существо.

∞

ГСВ Содержание Может Отличаться

— Хорошо. Тем временем, мы сталкиваемся с проблемой оспаривания предпочтительного статуса Падальщиков между Ронте и Лисейденом. То, что они не торопятся ползать по космосу, не означает, что они исчезли. Напротив, самые мощные подразделения их флота ковыляют к одному и тому же месту, к Зис, и должны прибыть туда в ближайшие день-два. Учитывая то, что аватар «Проходил Мимо И Решил Заглянуть» сообщил о нюансах создавшейся политической ситуации, это не обнадеживает. Есть какие-нибудь мысли?

∞

ГСВ Просто Чип С Инструкцией По Стирке В Богатом Гобелене Жизни

— Да. Я думаю, мы должны радоваться, что эти два делинквентных огрызка там, не говоря уже о паре бандитов из «Проходящего мимо»…

ГСВ Содержание Может Отличаться

— Я имел в виду что-то более конструктивное.

∞

МСВ Проходил Мимо И Решил Заглянуть.

— Мой аватар продолжает искать аудиенции у различных представителей власти, особенно у септаме Банстегейна. Однако, с ним не так то просто встретиться: очевидно, что он не может быть настолько занят официальными обязанностями, как утверждает, но у него определенно есть множество других интересов, которыми он заполняет оставшееся ему время. В результате, к сожалению, на данный момент я не могу предложить ничего более конструктивного, чем Просто Чип С Инструкцией По Стирке В Богатом Гобелене Жизни.

∞

ЛОУ Каконим

МСВ Падение Давления

— Проходящий мимо…, похоже, скоро сменит имя на «Эффективно бесполезный». Ему следует — и не единовременно, а на протяжении всего времени — быть гораздо более агрессивным в отслеживании этих «различных представителей власти, особенно септаме Банстегейна» и в первую очередь септаме Банстегейна. Он не должен удовлетворять вежливые просьбы об отклонении встреч с этими людьми — если они будут так любезны, когда они соизволят… — довольно, уже, пожалуйста, — он должен шпионить, подслушивать и отслеживать всех их до единого. Вот что происходит, когда вы позволяете стареющему академику с пристрастием к цивилизации брать на себя любую серьезную роль, связанную с её деятельностью, потому что он, так сказать, «понимает» их. Он не просто понимает их, он уже отождествляет себя с ними, подражает им — он хочет, понимаете ли, быть ими. Не достаточно хорош — моё мнение.

∞

— Если честно, эта должность первоначально выглядела административно формальной, пока Зихдрен-Ремнантер-дерьмо неожиданно не попало на лопасти.

∞

— Так обычно и случается. Урок заключается в том, что не существует формальных должностей, есть только дела с потенциально серьезными последствиями, которые нам чаще всего сходят с рук. Можем ли мы попросить Эмпирика присоединиться к Проходящему Мимо…? Эти большие ублюдки системного класса должны отбрасывать длинную тень впереди себя, иначе какой от них прок?

∞

— Я внесу предложение. Вернемся к общим делам.

∞

ГСВ Содержание Может Отличаться

ЛОУ Каконим

ГСВ Вытесняющая Деятельность

ГСВ Эмпирик

ГСВ Просто Чип С Инструкцией По Стирке В Богатом Гобелене Жизни

Уе Ошибка Не…

МСВ Проходил Мимо И Решил Заглянуть

МСВ Падение Давления

ЛСВ Вы Называете Это Чистым?

— Что ж, нам остаётся ждать дальнейшего развития событий. Будем надеяться, что за это время не произойдет ничего серьезного.

Первая часть корабельного танца «Приближающееся Затмение Одного Солнца Другим» была исполнена с должной церемонией при достижении окраины системы Мурейт, когда до родной планеты гзилтов — Зис — оставались считанные часы. Танец был дополнен с участием корабля Культуры «Рабочие Ритмы». Накопленная этим кораблем предполагаемая инопланетная ценность (положительная), почетная, по общему признанию флота и эскадры, теперь стала настолько велика, что он, возможно, испытал бы неловкость, если бы ему сообщили об уровне, на который он так стремительно поднялся.

Вероятно, им уже был превышен тот предел, когда даже такие величественные создания, как Осебри 17 Халдесиб, занимавший столь высокое положение, или как Принц Роя и глава Подроя и ответственный офицер флота, могли бы рассчитывать на то, что смогут должным образом его информировать. Поэтому было решено позволить кораблю Культуры продолжать накапливать предполагаемую чуждую — инопланетную ценность (положительную), почетную, до поры до времени, не нарушая, говоря метафорически, движения потока воздуха через улей, то есть, не информируя судно о его статусе.

Как бы ни было, а Гзилт и Зис теперь лежали впереди, и очень близко.

— Еще раз здравствуйте. Извините, что была такой… резкой.

— Ничего страшного. Я так понимаю, мы все еще на борту того же корабля Культуры, «Ошибка Не…».

— Да, там же.

— Так что же ты увидела, что тебя так встревожило? — спросил голос из серебристо-серого куба. — Или ты снова собираешься отключить меня?

— Мы смотрели на то, что вы сделали с собой.

— Вот как? И что же…? Ну же, расскажи мне. Между той версией меня, которая здесь, и той, которая сделала с собой то, что сделала, меньше двадцати лет разницы. Когда живешь так долго, как я, это ничто. Я не сильно изменился за это время. По сути, я тот же самый человек. Расскажи мне.

— Вы вложили в глаза свои самые ранние воспоминания, а потом удалили их, — сказала она. — Вы отправились к Ксимениру, в Поясной Город, чтобы сделать это. На месте глаз у вас теперь дополнительные уши.

— …Ну, это, безусловно, доводит мое пристрастие к Слышимому до крайности. — Голос, казалось, искренне позабавило откровение.

— Это выглядит… радикальным. Шокирующим, — сказала Коссонт. — Выглядит как членовредительство.

— Это мое тело, и я могу калечить его по своему усмотрению. Не говоря уже о том, что из уст человека, обладающего четырьмя руками, критика представляется неуместной.

Коссонт открыла рот, но голос продолжил:

— Речь идёт о месте под названием Цетид, не так ли? Горы Звука?

— Да.

— Ха! Логично. Слышал об этом месте четверть тысячелетия назад или больше, с тех пор всё собирался туда съездить. Молодец, что отнёсся настолько серьёзно, что задействовал нечто большее, чем стандартное сенсорное оборудование. Восхищаюсь собой.

Коссонт, лежавшая на своей кровати с кубом на подушке, подняла брови, но пропустила последнее высказывание мимо ушей.

— Ваша старая подруга по имени Тефве навестила вас там, — сказала она, — пытаясь убедить вас рассказать о том, что произошло в момент формирования Культуры, когда Гзилт почти присоединился.

— Вот тебе и клятва старых любовников хранить тайны и уважать частную жизнь.

— Но о чем, черт возьми, вы думали? Вырвать свои собственные глаза? Оставить их Ксимениру!?

— И что же? Наверняка в тот момент это казалось мне хорошей идеей. И не менее очевидной, чем оставить данные с разным информационным барахлом на орбитале Оспина. Например.

— Что вы пытались скрыть?

— Кто знает? Может быть, мне лучше без воспоминаний. Итак, позволь узнать: мы направляемся в Ксаун?

— Да — тихо сказала Коссонт кубу. — И идем к Ксимениру, в Поясной Город, чтобы попытаться вернуть ваши глаза, ваши воспоминания.

— Интересно то, что я не хотел, чтобы воспоминания были уничтожены полностью, просто сокрыты. Какими бы они ни были… Конечно, если глаза на месте, это не значит, что в них сохранились воспоминания. Я мог их предварительно стереть… Что-то стало тихо. Ты здесь?

— Это было бы слишком даже для вас, Нгароэ.

— Все равно. Думаю, я бы не стал этого делать.

— Мне нравится, что я вижу тебя и прикасаюсь к тебе, знаю, что ты рядом, где-то всего в одном вдохе, я чувствую каждый этот выдох, как зыбкое дуновение, пронёсшееся по земле, слышу каждый удар сердца вблизи, и ты настолько близко, что я ощущаю тепло. Моё присутствие, мой обет… Я живу ради этих мгновений. И умираю при мысли, что они могут кануть в Возвышенном.

— Ты говоришь мне самые приятные вещи, какие я когда-либо слышала. Я бы хотела говорить об этом так же красиво.

— Ты черпаешь их из меня, потому что ты их муза, их истинный созидатель — мы творим их меж собой. Я безнадежный прозаик и заика, и всегда им был. Так что ты должна принять на себя половину приписываемых мне тобою заслуг. По меньшей мере.

— Если ты говоришь, что я должна — я должна, но мне неловко, что ты так говоришь, так много даешь мне, а я не могу восполнить твой дар.

— Слова — всего лишь форма, Вирисс. Лишь один из языков, один из способов выражения. Ты говоришь глазами, говоришь своими сладкими устами и нежными пальцами, всем своим телом. Вот так. Что?

— Нет, я просто… обними меня, обними. Будь моим присутствием. Я сделаю всё для тебя. Мне нужно это. Ты же не ненавидишь меня за то, что я так нуждаюсь? Да, я знаю, что нуждаюсь. Моя собственная нужда выдаёт меня.

— О, моя дорогая. Мне нравится, что ты нуждаешься во мне так же сильно, как и я. Отчаянно. Но не расстраивайся. Что?

— Ты ведь не думаешь, что они лгут нам, Сублимированные, не думаешь, что они нас обманывают?

— А это…? Ни на миг. Прошу, успокойся, Вирисс. Конечно, нет. Неужели я рискнул бы потерять тебя? Если бы я хоть на мгновение допустил, что существует хоть какая-то опасность, возможность того, что они нам лгут, что то, что нам предлагают, неправда, и мы можем просто умереть или быть развеяны как туман, я бы никогда даже не подумал об этом, ради себя, тебя, ради нас, ради всех людей.

— Разве Присутствие, нависшее над нами, не угроза? Иногда я смотрю на него, парящее над городом, и оно вызывает во мне дрожь.

— Иногда, признаюсь, и у меня перехватывает дыхание. Что я могу сказать, Вирисс? Обещания принимают разные формы, и чем более… судьбоносными они являются, тем более угрожающе могут выглядеть. Все великие обещания — угроза тому, что происходило до момента, когда они были озвучены. Они угрожают спокойному течению жизни, и мы внезапно становимся консерваторами, хотя и хотим, а порой и нуждаемся в том, что несут перемены. Поэтому над нами, над самим парламентом, нависает эта огромная серая фигура как напоминание о том, что именно здесь было принято окончательное решение, именно здесь мы свернули на предназначенный нам путь. И она напоминает нам, что есть силы, которые находятся вне нас, что сами мы лишь в процессе обретения полноты бытия и ради этого совершаем новый большой скачок.

— Уже слишком поздно?

— Что? Прости, любовь моя, я не…

— Слишком поздно для того, чтобы мы могли передумать?

— Ну, очевидно, нет, не поздно. Мы все можем передумать, вплоть до самого последнего момента.

— Должны ли всегда существовать какие-то силы вне нас?

— О, они всегда были. Сублимированные существуют уже десять миллиардов лет, Старейшины тоже. Мы всего лишь один из видов, которому предназначено быть здесь какое-то время, после которого надлежит уйти, как и всем остальным, кто был до нас. Но мы всегда осознавали, что есть определённая ценность в том, чтобы быть собой, теми, кто мы есть. Мы обрели, получили способ символизировать это в Книге Истины, но настоящая правда в том, что каждый вид чувствует то же самое, и каждый по-своему прав.

Мы все думаем, что мы особенные, и в каком-то смысле так оно и есть, но в то же время, это ощущение того, что мы особенные, является одной из вещей, общих для всех, объединяющих и делающих нас похожими друг на друга. И когда это чувство… особенности ставится под сомнение, мы естественно чувствуем угрозу. Мы все чувствуем. Я чувствую. Приближается Сублимация, и уже собираются военные корабли пришельцев: уже прибыли корабли Культуры — еще два сегодня вечером, «Эмпирик» завтра — и через несколько дней прибудут Лисейдены и Ронте, и оба, кажется, видят друг в друге интервентов, в то время как мы считаем, что и те и другие по сути захватчики нашего наследия. Глаза галактики устремлены на нас, и это должно быть время покоя, размышлений и размеренной подготовки, время оглянуться назад с кроткой гордостью за всё, чего мы достигли…

И ещё… нападение на штаб полка и тысячи убитых, и над нашими головами идет недостойная возня за трофеи, и всевозможные абсурдные слухи и истории, но в то же время…

— Я просто беспокоюсь. О том, что мы как-то слишком увлеклись, всполошились из-за этого, не продумали… а некоторые люди убедили нас сделать то, к чему мы, возможно, ещё не готовы.

— Ну, септаме Банстегейн очень убедительный человек, надо признать. И очевидно, я должен поблагодарить тебя за столь своеобразный комплимент.

— Я не имела в виду…

— Нет, ты имела. Я прекрасно понимаю, что ты имеешь в виду. Но ты должна видеть, что мы становимся символами для самих себя. Один человек может казаться зачинщиком, силой, стоящей за каким-то… великим начинанием, течением в обществе, но не обязательно именно он производит его — он может находиться на переднем крае и может оказывать какое-то небольшое, непосредственное влияние на его направление час за часом, день за днем, но на самом деле он тоже плывет по течению, подхваченный им, силой всех тех людей, которые стоят за ним, за идеей, которую они представляют и которую несут. Но, Вирисс, что это за разговоры в постели? У нас так мало возможностей побыть вместе, давай же не будем тратить время на такие переживания.

— Да, да. Ты, конечно, прав. Я буду твоей добычей, сражайся за…

— Ой! Что это?

— Что?

— Я не знаю. Мой палец. Уколол, кажется… какой-то шип или… Почему ты это сделала?

— Что? Не смейся! Дай мне посмотреть!

— Вот. Мой палец, видишь? Он пострадал.

— Дай посмотрю…

— О. Эта крошечная травма стоит такого сладкого поцелуя. Я теряю от тебя сознание… Подожди-ка, ты действительно… Я падаю в обморок. Моя голова совсем… совсем…

— Нет!

— Все в порядке. Я просто… Я должен. Должен был… О, мне нужно позвонить.

— А…

— Уже темнеет и мне действительно нужно…

— Пожалуйста…

— Прости меня! Я так…

— Ладно, не важно…

— Мне жаль, действительно жаль…

— Неужели ничего не нашли?

— Только следы, cептаме. Какое-то очень сложное, очень высокотехнологичное устройство, которое начало растворяться в её плоти и крови сразу после того, как доставило свою полезную нагрузку.

— Полезную нагрузку?

Врач — генерал Локуил кивнул.

— Первая доза попала в президента. Вторая — в мадам Орпе. Возможно, с разницей в несколько секунд, возможно, почти одновременно. От устройства осталось так мало — во всяком случае, так мало, что оно только что не превратилось в составляющие его молекулы. Сложно сказать, но, скорее всего, это было что-то, настроенное на гены самой Сеф, что-то, что активировалось только при соприкосновении с ней. После того, как токсин был введён в неё, носитель доставил вторую дозу в Орпе. — Локуил поднял руки в жесте беспомощности. — По-видимому, чтобы устранить свидетеля. Однако, мы должны также предположить, что Орпе знала об устройстве, но не знала, что оно убьёт президента. Она могла, скажем, думать, что это наркотик, или — учитывая, где он находится — могла допускать, что это, ну… знаете, выражаясь образно, улучшит ситуацию для неё, для них обеих. Мы не можем этого знать.

Генерал вздохнул и откинулся на спинку кресла. Он напряжённо массировал лицо рукой, сидя через стол от септаме Банстегейна. Маршал Чекври сидела здесь же. Снаружи уже почти рассвело.

Оба тела были обнаружены службой безопасности президента, когда её браслет связи, снятый и брошенный на кровати, наконец, зарегистрировал, что жизненно важные показатели изменились аномальным образом. Спасти женщин не представлялось возможным: к моменту обнаружения быстродействующие синтетические нейротоксины целевого действия все еще размножались в том, что осталось от их мозга и нервной системы. Медицинская команда, состоящая из лучших людей и специализированных машин, работала всю ночь, пытаясь понять, что произошло.

— Но, эта…вещь — как она… хм… узнала, когда ей нужно активироваться? — спросил Банстегейн, стараясь выглядеть озадаченным, но не казаться при этом наивным глупцом.

— Она отслеживает всё, с чем соприкасается, — устало сказал Локуил. — Как только она фиксирует какой-либо генетический материал, принадлежащий цели — президенту, — она проверяет, является ли этот материал реальным участком тела, выпрыгивает и начинает действовать. В каком-то смысле это довольно старая технология, септаме.

— То есть для активации необходим образец…

— Да, результаты образца генетического материала Сефой. Которые можно получить практически где угодно, септаме: из бокала, из любого волоса президента, любого предмета её одежды, наконец, его можно получить, просто пожав ей руку или прикоснувшись к щеке.

— Все, кого она когда-либо встречала на протяжении своей жизни, были бы подозреваемыми первого порядка, — резко сказала Чекври Банстегейну. Она повернулась к Локуилу. — Я полагаю, вы уже сотрудничаете с полицией?

Локуил кивнул:

— Звонок сделали люди из службы личной безопасности.

— По правде говоря, — сказала Чекври, — создаётся впечатление, что здесь действовал кто-то из своих.

— Вы имеете в виду устройство, которое было использовано? — спросил Банстегейн.

Чекври кивнула.

— У нас были такие штуки. Когда-то, давным-давно. — Она подняла бровь. — Во времена, которые можно назвать незабвенными. Предполагалось, что от всего этого должны были избавиться, но, не исключено, что какая-то часть сохранилась. Или кто-то сохранил знания и средства для изготовления такого устройства.

Банстегейн пристально посмотрел в глаза Чекври, когда она произнесла это, встретив ответный, не менее пристальный взгляд.

— Или изобрел новое, — устало добавил Локуил. — Факт остается фактом — президент мертва. Не говоря уже об её адъютанте. И о… деликатных обстоятельствах. Но что действительно важно сейчас, так это то, что президент мертва. Остаётся решить, что с этим делать?

— Протоколы недвусмысленны, — сказал Банстегейн. Он знал, что выглядит сейчас ужасно: усталый, неухоженный. И это было ему на руку. Голос звучал ровно и опустошённо. Он прилагал усилия, чтобы сохранить его таким. — Самый долгоживущий трим становится исполняющим обязанности президента, самый долгоживущий септаме становится исполняющим обязанности трим…

— Плевок пророка, — высказалась маршал, что означало: «Инт'йом в качестве президента, даже на шесть дней?» Она покачала головой.

— Да, — подтвердил Банстегейн с оттенком обречённости в голосе. — И так далее по уровням, пока выращивается клон Сефой Гелемин и назначаются выборы нового президента.

— Это может показаться немного бессмысленным, поскольку Сублимация на пороге, — сказала Чекври.

— Для изменения протоколов потребуется голосование всего парламента, — уныло заметил Банстегейн, добавив в голос толику усталости. — Не меньше восьмидесяти процентов для любых изменений. Нам будет сложно даже просто сформировать кворум из людей, которых мы смогли бы вызвать из внесистемного пространства. — Он покачал головой, протирая глаза. — Но, тем не менее, я думаю, мы должны придерживаться правил и действовать так, как будто выборы состоятся по истечении сорока дней, даже если на самом деле они не состоятся.

— Или на случай, если они всё-таки произойдут, — вставил Локуил.

Септаме и маршал одновременно посмотрели на него. Генерал пожал плечами. — На случай, если вся эта ситуация — нападение на Четырнадцатый, убийство президента — приведёт к тому, что достаточно много людей захотят отложить Сублимацию — что вполне правдоподобно.

— Это было бы катастрофой, — выдохнул Банстегейн.

— Правда? — усомнился Локуил. — Всего лишь отсрочка. Не отмена.

— Септаме, очевидно, обеспокоен тем, чем в итоге может обернуться такая отсрочка, — пояснила Чекври.

— Всё было расставлено по местам, всё спланировано, настроено и нацелено на один-единственный день Инициации, — сказал Банстегейн. — Мы не можем отступить. — Он покачал головой. — Либо мы идем, либо не идем, но… отсрочка? Не думаю, что это возможно.

— Но появится немало людей, задающихся вопросом, кто совершил все эти преступления, — сказал Генерал. — Нападение на Эшри, убийство президента. Тут слишком много неясного. Люди будут чувствовать себя… не знаю — неудовлетворенными, отправляясь в Возвышенное, не зная ответов на свои вопросы. — Он перевел взгляд с Банстегейна на Чекври. — Вы так не думаете?

— Возможно, Сублимация покажется нам благословенным избавлением от подобных забот, — предположил септаме. Ни маршал, ни генерал не выглядели так, будто поверили в это.

— Ну, — сказал Локуил, сворачивая свой экран и убирая его в карман пиджака, — первая утечка случилась более часа назад. Новостные каналы уже содрогаются в конвульсиях, или пенятся, или… что они там делают? Мне нужно присутствовать на пресс-конференции. — Он встал. — Септаме? Полагаю, вы тоже захотите присутствовать?

Банстегейн кивнул.

— Конечно, Локуил. Можете дать нам пять минут? Есть события, касающиеся Эшри и наших друзей — падальщиков, которые мы с маршалом должны обсудить. — Он взглянул на часы. — Вы не возражаете?

— Да, хорошо. Пять минут, септаме, — генерал нахмурился, покинув комнату. Шум от ожидавших в приёмной сотрудников то нарастал, то стихал.

Банстегейн несколько мгновений смотрел на маршала. Она отвела взгляд, затем медленно подняла брови.

— Простите, септаме, вы ожидали, что я скажу что-то прямо здесь?

Банстегейн улыбнулся.

— Нет. — Он положил руки на стол перед собой. — Однако генерал все же прав.

— Я надеюсь на это, по крайней мере, в том, что касается медицинских вопросов.

— Да ладно, Чекври, вы знаете, что я имею в виду — людей, которым нужны ответы. И мы должны дать им эти ответы.

— И какие же это ответы?

— То, что произошло в Эшри, то, что только что произошло здесь. Люди — некоторые люди, по крайней мере — не захотят идти в Возвышенное, пока всё, что происходит, не возымеет развязки.

— Значит, мы дадим им развязку?

— Да. — Он кивнул на дверь.

Они прошли через кабинет в короткий коридор, который вёл в ванную и небольшую обособленную комнату для отдыха. Банстегейн закрыл за собой дверь. Помещение выглядело тесным, освещенное единственной лампой.

— Все очень просто, — сказал Банстегейн, едва они оказались внутри, — Ронте — наши падшие ангелы.

Чекври смотрела скептически.

— И в случае с президентом тоже?

— Мы скажем, что она узнала, как они угрожали нам, что Эшри был их первым выстрелом, примером того, как они поступят с нами, если мы не предоставим им свободу действий. Гелемин собиралась лишить их привилегированного статуса Падальщиков указом президента, поэтому они устранили её. Мы скажем, что они должны убраться из нашего пространства, если понадобится, посадим в тюрьму столько, сколько сможем найти, или просто вышлем прочь. Все наши проблемы, таким образом, будут решены.

Маршал по-прежнему смотрела с недоверием.

— Они немного… недоразвиты для роли падших, септаме. На их кораблях едва хватает ракет, и вы думаете, вам удастся убедить людей, что эти бедолаги способны проделать с нами такие вещи? Это почти так же неубедительно, как неведение. По крайней мере, пока мы не знаем ответы, мы можем притворяться, что за всем этим стоит кто-то, кто больше и могущественней нас. А ваш выбор… свидетельствует о том, что мы слабы.

— Обвиним в этом все корабли, которые уже сублимировались, и намекнём, что Ронте, должно быть, рассчитывали на какие-то более высокие технологии.

— Как те, что есть у Культуры? — Выражение лица маршала было близко к презрению.

— Они помогали Ронте, не так ли?

— Они дали горстке или двум кораблям крошечное усиление. Похоже на покровительство, но не на акт взаимопомощи.

— Но мы и не станем обвинять их открыто. Не напрямую. Просто намекнём. Люди сделают свои собственные выводы. Это всё, что нам нужно. Кроме того, и у Ронте и Лисейдена имеются сторонники. Если правильно преподнести факты, тень падёт и на них. Их могут обвинить. Вы ведь можете организовать это, маршал?

— Конечно, я могу это сделать, септаме. — Чекври улыбнулась. — В моём подчинении вся полковая разведка, которая за последние несколько лет выработала чёткую стратегию распускания слухов и размещения историй в каждого медийного игрока, которых вы так усердно обхаживали на протяжении десятилетий, — они зададут вопросы, которые мы им предложим, выслушают и повторят то, что мы скажем. Вопрос в том, поверят ли в это люди. Возможно, для достоверности мне даже придется немного возразить вам, выступив в защиту флотов, — учитывая, что я, в конце концов, возглавляю Объединенное полковое командование. Они будут ожидать от меня поддержки, и мне придется её оказать.

— Делайте всё, что потребуется.

— Положитесь на меня, септаме. — Маршал посмотрела на часы Банстегейна, повернув голову, чтобы прочитать перевернутые цифры и стрелки на устройстве украшавшем его грудь. — Наши пять минут почти истекли, — заметила она. — Извините. — Она повернулась.

— Я сделал то, что должно было быть сделано, — сказал он, словно ожидая её одобрения. — Вы верите мне?

На самом деле он не хотел говорить этих слов. Ни ей, ни кому бы то ни было другому. И теперь был обескуражен вырвавшейся ненароком фразой.

Чекври повернулась и посмотрела на него.

— Неважно, во что я верю, септаме, — холодно сказала она ему. — Важно лишь то, во что верите вы, и то, что вы говорите мне делать.

Он покачал головой, усмехнувшись.

— Вы хотя бы иногда спите спокойно, Чекври?

Маршал подняла брови.

— Я сплю как убитая, каждую ночь, септаме. Я всего лишь скромный военный офицер, выполняющий приказы. Никто не приказывал мне волноваться из-за тех последствий, которые они порождают. Или терять сон.

— Это необходимо было сделать, — сказал он ей убеждённо.

— Конечно, септаме. — Чекври пожала плечами. — Мне она все равно никогда не нравилась. Достаточно приятная, но… слишком слабая для той должности, которую занимала. Слишком… уступчивая. — Её брови снова изогнулись. — И всё же… Она умерла на руках у той, кто действительно любил ее. Они обе любили. А это уже кое-что. В данных обстоятельствах, это почти милосердие. — Она кивнула в сторону. — Кажется, я слышу, как стучит генерал. Нам лучше не задерживаться здесь.

— Есть еще кое-что, Септаме, — сказал Локуил, когда они сидели в задней части самолета, доставлявшего их из дипломатического квартала в парламент на пресс-конференцию. Чекври на своем шаттле вернулась в наземный штаб полка внутренней системы.

— Что? — спросил Банстегейн.

— Извините, — генерал потянулся вперед, чтобы щелкнуть выключателем. Между ними и сидящими напротив них старшими сотрудниками бесшумно воздвигся темный экран.

Локуил наклонился к уху Банстегейна и, дождавшись, когда самолёт выровняется, тихо сказал:

— Мадам Орпе была беременна.

— Что?..

— Примерно сорок дней. Вряд ли бы об этом стало известно до Сублимации.

— А вы…?

— Полностью уверен. Никаких сомнений.

— Но… Могла ли она…? Она ведь должна была знать…

— И она определенно знала. Она не была невеждой в таких вопросах. У нее имелись все стандартные медицинские рекомендации. Это была намеренная беременность, септаме. Осознанная.

Банстегейн ошарашено уставился перед собой, на темный материал перегородки, затем перевёл взгляд в сторону, на тусклые зеркальные иллюминаторы самолета. Он смотрел на проносившийся мимо город. Они миновали реку. Самый нижний ярус садов парламента стеной возвышался над неспокойной поверхностью волн. Через мгновение должны были появиться первые здания и павильоны. …О чем она думала? Что, как ей мнилось, она делала? Неужели она окончательно сошла с ума?

— Почему она…? — сказал он, внезапно осознав, что произнёс это вслух, растерянно уставившись на генерала.

— Этот… эмбрион — вы знаете, кто…? — пролепетал он. Голос как будто не принадлежал ему. Нужно взять себя в руки. — Он был… исследован?

— Продукты зачатия были удалены, — сказал Локуил, едва ли не шёпотом. — В частном порядке, так сказать. Так что в настоящее время они не являются частью судебного или доказательного материала, находящегося в распоряжении сил безопасности. И они не были проанализированы. Конечно, их нужно было бы проанализировать, чтобы установить личность…

— Возможно, будет лучше, если… будет лучше для всех заинтересованных сторон, если это исчезнет.

Генерал-врач откинулся на спинку кресла, кивнув.

— Я посмотрю, что можно сделать, септаме.

Он снова опустил экран конфиденциальности.

Банстегейн почувствовал, как его желудок сжался. Самолет начал крутой спуск.

ГСВ Содержание Может Оотличаться

ЛОУ Каконим

ГКУ Вытесняющая Деятельность

ГСВ Эмпирик

ГСВ Просто Чип С Инструкцией По Стирке В Богатом Гобелене Жизни

Уе Ошибка Не…

МСВ Проходил Мимо И Решил Заглянуть

МСВ Падение Давления

ЛСВ Вы Называете Это Чистым?

— Аватар Проходящего Мимо… сообщает, что президент Гзилта Сефой Гелемин мертва, возможно, на неё было совершено покушение.

∞

ЛОУ Каконим

— Мы располагаем данными, полученными через официальные внутрисистемные информационные потоки. Можно было бы ожидать, что наш коллега «Проходил Мимо И Решил Заглянуть» будет знать немного больше и сможет подтвердить это по своим собственным прямым каналам, что позволит нам быть уверенными, а не строить догадки, как какой-нибудь заштатный новостной концерн, состоящий из пары сомнительных камер и горемыки репортера, скачущего по комнате, и пытающегося одновременно надеть штаны, почистить зубы и при этом пялящегося с вытаращенными глазами на экраны экстренных новостей больших агентств.

∞

МСВ Проходил Мимо И Решил Заглянуть

— В столь важном вопросе я счел за лучшее проявить осторожность и подождать, пока законные власти официально не объявят о точном характере смерти президента. Каконим может взять на себя мою роль здесь, если и он прибудет в Гзилт. Это, однако, как я понимаю, произойдет спустя некоторое время после Сублимации, хотя, несомненно, такая мелочь не имеет значения, и Каконим наверняка не упустит возможность прочитать всем оставшимся в Гзилте лекцию о том, как они ошиблись в своей стратегии Возвышения.

∞

ГСВ Содержание Может Отличаться

— Я уверен, что происшедшее для всех нас стало шоком, и мы будем реагировать на эту новость по-разному, в том числе и обвинять себя. Однако, как только страсти улягутся — и, я бы сказал, чем скорее это произойдёт, тем лучше, — останется вопрос: что мы можем предпринять в сложившихся обстоятельствах?

ЛОУ Каконим

— Могу ли я предложить Проходившему Мимо…. более жесткое и менее щепетильное отношение к истеблишменту Гзилта? Относиться к гзилтам как к немного эксцентричным, но очень дорогим родственникам, достойным того, чтобы им всячески потакали, как мы можем потакать своим собратьям, может быть, и хорошо в случае, если они ведут себя так, как могли бы вести себя мы, однако, когда они начинают расстреливать корабли Зихдрен Ремнантеров, основные элементы командования и управления собственной армии и главу государства, такое снисходительное отношение, как мне представляется, начинает выглядеть, в лучшем случае, как слепота, порожденная самообманом.

∞

МСВ Проходил Мимо И Решил Заглянуть.

— Я могу заверить Каконима и других членов группы, что в ситуации такой сложности, когда Сублимация одновременно близка и находится под угрозой, а степень паники и хаоса, похоже, стихийно поражает даже высшие эшелоны власти Гзилта, последнее, что я буду делать, это потакать любой «слепоте» или «самообману». Я уже приступил к более строгому анализу ситуации, используя различные методы и стратегии. Тем не менее, я мог бы напомнить тем, кто пытается указывать мне, как выполнять мою задачу, что в столь деликатных обстоятельствах, будучи уличённым в поведении, которое может быть воспринято как агрессивное или даже угрожающее, я только еще больше накалю обстановку, сделав проблематичным любой позитивный вклад, который мы, возможно, захотим и сможем внести в решение проблемы. Гзилт не какая-то кучка необразованных неучей, все еще пытающихся разобраться с концепцией четырехмерности, — это равнотехнологичная цивилизация, такая же древняя и такая же развитая — если и не в целом, то по отдельным пунктам — как наша собственная, и полностью способная предотвратить, обнаружить и совладать с подавляющим большинством любых мер наблюдения — включая те, которые я мог бы теоретически применить. Также нельзя полностью исключить возможность, что Гзилт фактически атакован извне и нуждается в нашей поддержке, а не в наших назойливых подозрениях.

∞

ЛОУ Каконим

— Если бы «Проходил Мимо И Решил Заглянуть» с самого начала использовал более настойчивый и подозрительный подход — прослушивал/взламывал/что угодно в отношении соответствующих лиц — мы бы уже почти наверняка знали, атакуют их извне или нет. И я, к слову, готов поспорить, что это не так.

∞

ГСВ Содержание Может Отличаться

— Я уверен, что все означенные пункты хорошо сформулированы. Возможно, нам стоит подождать и посмотреть, какова будет реакция самой иерархии Гзилта на смерть президента, прежде чем решать, что делать дальше.

— …Наши разведывательные службы установили, что эти же создания — Ронте, несут, в том числе, прямую или, возможно, через своих агентов и пособников, косвенную ответственность за нападение на штаб Четырнадцатого полка на Фзан-Джуйме, Эшри, Изенион, как и за трагическое, подлое убийство президента Гелемин. А также за нападения на два боевых корабля флота — на Эшри, и на Аблите… точнее — на Аблэйте. Да, Аблэйт тоже был атакован. И поэтому, в соответствии с ситуацией, мы полны решимости сопротивляться прибытию флота Ронте всеми силами и требовать их капитуляции. Капитуляции их агентов и представителей здесь — на… Зис и в других местах. Наши силы безопасности уже, в настоящий момент, осуществляют действия… — Новый президент и по совместительству старый политик трим Инт'йом замолчал. Он выглядел неуверенно: маленький, пожилой человек с нервными глазами и кожей, которой пришлось побывать под светом слишком многих солнц. Первый вопрос последовал от представителей СМИ. Исполняющий обязанности президента Инт'йом попросил повторить вопрос, затем поднял одну руку, советуясь со своими сотрудниками, четверо из которых стояли позади него на трибуне и выглядели так же нервно.

— Этот старый…, - вздохнул трим Йегрес, повернувшись к Банстегейну и частично прикрыв рот рукой. — Дважды ошибается с Аблэйтом, а потом с трудом вспоминает название планеты, на которой находится. Достойный приемник, а?

Септаме кивнул.

Йегрес нахмурился:

— Ты в порядке, Банстегейн?

— Я… потрясен, Йегрес, — он бросил взгляд на камеры, на случай, если какая-нибудь из них направлена на него. Здесь разрешалось пользоваться только ручными камерами, и присутствующие были избавлены от угрозы, что какая-нибудь плывущая в воздухе конструкция заберётся им в нос. Одна или две камеры были направлены на него и Йегреса. Стараясь сохранять выражение опустошения и растерянности на лице, он снова повернулся к Йегресу.

— Ты шокирован? — Йегрес, казалось, был удивлён. — Так пугают последствия?

— Не представляю, что будет дальше… — выдавил Банстегейн.

Йегрес вздохнул:

— Не лучшее время для суждений. Я даже не успел позавтракать. Убийцы могли бы быть и потактичней в этом смысле. Мой живот сейчас пуст, как голова нового президента…. И нашего покойного президента — если судить по тому, что сотворил яд с содержимым её черепа. И этой милой девушки, её адъютанта… Орпе, кажется?

Банстегейн кивнул. Йегрес посмотрел на септаме, наклонился к нему и снова прикрыл рот рукой.

— Мне всегда казалось, что ты ей нравишься. Это… ощущение…

— Септаме, — неожиданно произнес голос с другой стороны Банстегейна, предвосхитивший появление аватара Проходящего Мимо…

Банстегейн вздрогнул. Он готов был поклясться, что это серебристокожее создание каким-то образом просочилось в пространство, в которое никак не должно было попасть, протиснувшись сквозь толпу собравшихся так, словно они были бесплотны. Ну, по крайней мере, теперь у него был повод не отвечать Йегресу.

— Мы глубоко сожалеем, — проговорил Зиборлун едва слышно, наклонившись к его уху, — о вашей утрате. Мы узнали о смерти президента Гелемин и выражаем наши соболезнования, а также готовы предложить помощь — любую помощь — народу Гзилта. Я надеюсь, что мы с вами сможем поговорить об этом в ближайшее время. Возможно, у меня есть информация, которой я могу поделиться только с вами. Спасибо, септаме, — существо коснулось его предплечья и снова ускользнуло.

Йегрес откинулся на спинку кресла, оглядывая Банстегейна.

— Полагаю, это были соболезнования, — заметил он, — хотя больше походило на ставку.

— …На данный момент неизвестно, — говорил исполняющий обязанности президента, — кто именно несет ответственность, кроме… обоснованного мнения, что Ронте, их агенты и пособники, хм… связаны с теми, кто… Словом, кем бы ни были эти лица или группа лиц… Так, да. Что?

Банстегейн вздохнул.

— Как этот болван умудрился стать тримом? Или деганом? Да вообще хоть кем-то?

Йегрес прочистил горло:

— Не ты ли возвысил его, старина?

Септаме уставился на Йегреса.

— Что? — прошептал он, поморщившись.

Йегрес пожал плечами.

— При любой возможности ты подавал ему руку. Всякий раз, когда люди хотели поднять его наверх, а это было часто. В конце концов, ты сам поднял и вытащил его наверх, сделав старого тупицу тримом. — Йегрес посмотрел на него немного обескураженно. — Черт возьми, септаме, ты же не забыл, каких болванов ты поддерживал все эти годы только потому, что они всегда с тобой соглашались? Подозреваю, что следующим, о ком ты забудешь, буду я. — Он покачал головой и, взглянув на часы, пробормотал:

— Интересно, в барах уже подают…

— Это в целом удовлетворительно, — сказал руководитель команды Тюн директору культурной миссии Керилу. Джелвилин Керил был повторно приглашен на борт флагмана лисейденов, корабля коллективных целей «Геллемтян-Асул-Анафавайя», чтобы получить поздравления за ту роль, которую он сыграл в недавнем повороте в судьбы Лисейдена.

Керил парил в своей прозрачной сфере в командном отсеке корабля — на лице его застыла искренняя улыбка. Он был уверен, что это выражение, даже если оно не имело никакого смысла для лисейденов — более того, даже если оно, допустим, к несчастью, было угрожающим для лисейденов — будет соответствующим образом переведено ИИ водных существ, и его настоящий смысл станет понятен лисейденским офицерам.

— Я очень рад, что ваша вера в меня — и моя вера, в свою очередь, в посла Мирбенеса — оказалась не напрасной. Мы — ваши верные агенты и слуги, руководитель команды, и мы рады, что смогли выполнить свою часть миссии.

— Правда ли, что Культуру подозревают в помощи Ронте?

— Я… я не… то есть, а…, - произнёс исполняющий обязанности президента с остекленевшим и отрешённым взглядом человека, который слушает, что ему говорят в наушник. Он поднял одну руку и, казалось, собирался поправить наушник, но передумал. — Извините меня. — Действующий президент отвернулся, переговорив о чём-то со своими сотрудниками, после чего снова обратился к залу лицом. — Что ж, — сказал он. — По всей видимости, подобные слухи имеют место. Поступила информация об одном корабле, корабле Культуры, помогающем флоту, который приближается к Гзилту. Это всего лишь один корабль, и я уверен, что наши собственные флоты, собственные корабли вполне способны…

— А как насчет ГСВ «Проходил Мимо И Решил Заглянуть», а также других военных кораблей Культуры, которые сейчас нависли прямо над Зис?

— Ну, я не могу вот так сразу… Извините, — сказал он и снова отвернулся.

Экран переключился на другой вид, представив взгляду толпу из СМИ и увеличив изображение одного из присутствующих, громко прокричавшего:

— Скажите, это может отложить Сублимацию?

В это время исполняющий обязанности президента спешно советовался со своими помощниками.

Кто-то ещё крикнул: «Будете ли вы выдвигать свою кандидатуру, и состоятся ли вообще выборы?», и с другой стороны: «Сохранённая президент Гелемин уже проснулась?». После этого вопросы посыпались потоком, не позволяя уловить суть большинства из них.

Бердл, сидевший рядом с Коссонт с открытым ртом, посмотрел на нее и бросил:

— Что ж, интересно.

Коссонт, не так давно проснувшаяся, едва одетая в просторный халат, бессмысленно смотрела в экран.

— Президент мертва? — спросила она.

— Это новый, — сказал ей Бердл, кивнув на старика на экране. — Король, который всегда есть, сколько бы его не сбрасывали. По крайней мере, пока не произойдёт революция или что-то не менее существенное.

— Она мертва? — повторила Коссонт.

— Президента Гелемин больше нет, — подтвердил Бердл. — А мы — то есть, Культура — похоже, каким-то образом оказались в кадре. Немного несправедливо, по-моему.

— Мне нравилась президент Гелемин, — сказала Пиан, обхватывая плечи Коссонт. — У нее была приятная улыбка. Кто этот старый человек?

— Новый президент, — отозвался Бердл. — Исполняющий обязанности президента Инт'йом.

— Понятно. У него не такая приятная улыбка.

— Ты права. Он совсем не такой, да?

— Совсем! Просто нет. Это просто не для него.

— Знаю, — согласился Бердл, улыбаясь.

Коссонт посмотрела на Бердла.

— Что вообще происходит?

Аватар пожал плечами. Выглядел он вполне серьезным.

— Долгая история. Борьба за власть, я полагаю. Хотя это кажется немного бессмысленным, поскольку всё равно все скоро отправятся в Возвышенное. Впрочем, возможно, что уже нет… — Бердл посмотрел на Коссонт. — И от того, отправятся или нет, может зависеть, что произойдет, когда мы вернемся в Ксаун и Поясной Город через три дня. — Аватар изобразил задумчивость. — Ответственно, в самом деле…

Коссонт покачала головой и снова воззрилась на экран.

— О, черт…

— Отменено! Что может быть «отменено»? У нас было соглашение! Мы ничего не сделали! Что…? Скажите нам, что мы сделали! Докажите хоть что-нибудь!

Делегацию Ронте выталкивали, не давая опомниться, из приспособленного для их проживания дома в дипломатическом квартале. Присутствовало столько же грузовиков СМИ, сколько и машин охраны.

Кое-кого из Ронте в их экзокостюмах даже обмотали специальными сетями для захвата, используемыми полувоенными подразделениями службы безопасности, предварительно оглушив эффекторами во время утреннего рейда. Сети призваны были отключить их экзокостюмы, оставив в неприкосновенности только основные системы жизнеобеспечения. Сейчас же пришельцев и их костюмы волокли через сад к ожидающим их полицейским шаттлам, что сопровождалось съёмкой с парящей камеры или беспилотного устройства, управляемого пришельцами, умело уклонявшегося от попыток сбить его людьми из службы безопасности.

— Это дипломатическая миссия! На каком основании вы…? Маленькому охранному дрону Гзилта удалось таки прикрепить заряд на устройство Ронте, после чего оно дернулось, затихло, а затем упало на землю и разбилось, оставшись лежать в клумбе.

Последний Ронте в экзокостюме был сбит с ног и втянут в охранный летун. Пандус закрылся, и корабль поднялся в воздух.

— Я стою здесь с послом Мирбенесом, представляющим Лисейден, — говорил репортер в парящую камеру. — Посол Мирбенес, скажите, вы удивлены тем, что с Ронте обращаются таким образом, в то время как ваши собственные клиенты были объявлены новыми союзниками Гзилта?

— Ну, хотя я прекрасно понимаю многочисленные и разнообразные способы давления, которое обычно оказывают на инопланетную делегацию…

— Помогала ли Культура Ронте или нет?

— Да. В частности, один из наших кораблей помог эскадре из двенадцати их кораблей добраться от места, где они находились, до окраины системы гзилтов. С тех пор они продвинулись чуть дальше.

— Двенадцать кораблей? Это силы вторжения?

— Вряд ли, господин… Крезель, не так ли? Нет, их корабли и оружие довольно примитивны. Проверьте спецификации — они в свободном доступе. И с какой стати Культуре помогать кому-то вторгаться в чужие земли, а тем более помогать кому-то вторгаться в земли гзилтов, которые были нашими друзьями на протяжении тысячелетий? И зачем вообще кому-то вторгаться в дела народа, намеренного сублимироваться? Хотя бы попытайтесь понять смысл. …Да? Госпожа Аусе, не так ли?

— Да. Благодарю. Вы помогали Ронте каким-либо другим способом?

— Конечно, нет, насколько я знаю. А мне бы сказали.

— Значит, теоретически вы могли помогать им.

— В чем именно? Уничтожить штаб Четырнадцатого? Это смешно. Это были не они. И уж точно не мы.

— Тогда кто, по-вашему, несет ответственность за это злодеяние?

— Я не знаю. Но более вероятно, что один из ваших собственных кораблей, а не Ронте или Культура уничтожили Фзан-Джуйм, и, да — я оставляю вам право судить, насколько абсурдно это предположение.

— Зиборлун! Работал ли корабль Культуры в союзе с Ронте, действуя по приказу, и если да, то по чьему?

— О. Значит, мы перешли от «помощи» к «работе в союзе с», не так ли? Понятно. У корабля — «Рабочие Ритмы», крошечного судна с экипажем из пяти человек — не было никаких приказов. У него и сейчас нет приказов. Он делал то, что он и его команда считали правильным, в любой момент, включая тот момент, когда он вызвался помочь Ронте добраться сюда быстрее. И на том этапе, не стоит забывать, Ронте всё ещё считали вас своими друзьями и, помимо всего прочего, хотели попасть сюда вовремя, чтобы помочь отпраздновать Возвышение.

— Кто-то должен был отдать приказ.

— Никто не отдавал. Не было никаких приказов. Вам предстоит серьёзная работа, господин Дириа, чтобы понять, как работает Культура. Да?.. Госпожа Зиге, не так ли?

— Культура шпионила за Гзилтом?

— Если и шпионила, то явно недостаточно, потому что мы, похоже, так же, как и все остальные, не понимаем, что здесь происходит. Да — человек в заднем ряду.

…- Кто этот умник? — спросила Коссонт, хмуро глядя на экран из-под тяжелой мантии. — Похож на корабельный аватар.

— Точно, — сказал Бердл. — Зиборлун. Аватар МСВ «Проходил Мимо И Решил Заглянуть». — Бердл, казалось, поколебался, затем сказал: — Не думаю, что тебе это понравится…

— Что? — не поняла она.

Изображение переключилось на очередную пресс-конференцию и старшего полицейского с двумя офицерами разведки безопасности первого полка. На периферии экрана появилось чьё-то лицо на вставке. Практически сразу Коссонт поняла, что знает этого человека — это было её собственное лицо.

— Мы были бы крайне заинтересованы в интервью с мадам Коссонт, — говорил полицейский. — Она является основной подозреваемой по делу об уничтожении штаба Четырнадцатого полка на Эшри.

— Что!? — закричала Коссонт, вскакивая на ноги. Пиан пришлось крепко вцепиться в её плечи, чтобы не упасть.

— Я же говорил, что тебе это не понравится, — вздохнул Бердл.

— О, Вир, ты вне закона? — удивилась Пиан.

— Но я ничего не сделала!

Бердл посмотрел на неё, наклонив голову.

— Неужели ты в самом деле так наивна?

Танец триумфа кораблей под названием «Приближающееся Затмение Одного Солнца Другим» был прекращен примерно в середине финального построения. После подтверждения предательства гуманоидов все корабли совершили разворот, задействовав двигатели на полную мощность, и одновременно вошли в максимально тугую петлю, закручиваясь по мере поворота так, чтобы во всех точках маневра их двигатели были направлены в сторону прежнего места назначения — планеты Зис в системе гзилтов.

Дрон Джонскер Ап-Кандреченат, представитель корабля Культуры «Рабочие Ритмы», был снова принят в командном пространстве межпространственного исследовательского судна «Меланхолия Хранит Триумфы», — прибывшего максимально быстрым, хотя и наиболее опасным способом перемещения, — демонстративно склонившись перед Принцем Роя и главой отдела субкорпорации.

Осебри 17 Халдезиб некоторое время рассматривал машину Культуры, прежде чем сказать:

— Устройство, среди моих офицеров есть те, кто хотел бы, чтобы мы напали на вас, считая, что вы тоже участвовали в этом обмане. Они считают, что вы вели нас в ловушку и намеренно торопили, и поэтому ни вы, ни ваш корабль не должны остаться в живых.

— Если Принц Роя того пожелает, я немедленно уйду, вернусь на свой корабль и улечу вместе с ним. Однако Принц Роя должен знать, что мы никогда не участвовали в подобном обмане и всегда делали все возможное, чтобы сотрудничать с флотом и эскадрой Ронте и помогать им. Если бы мы были замешаны в каком-либо заговоре с целью доставить эскадру в опасное место, то, будучи соучастниками, мы, несомненно, провели бы эскадру дальше в систему гзилтов, где угроза для неё возросла бы многократно, вместо того, чтобы выбрать место так, чтобы у эскадры — к счастью — было время отклониться от своего прежнего курса и совершить имеющую сейчас место передислокацию.

— Отклониться от прежнего курса и совершить передислокацию, — повторил Осебри 17 Халдесиб. — Есть ли у машины Культуры какие-нибудь другие столь же красивые способы сказать «убежать» и «скрыться, как пристыженная, преследуемая добыча»?

— Принц Роя, мы стараемся уважать ваши обычаи и протоколы, а также способы, которыми вы себя выражаете. Если мне не удалось сделать это в понятной и достойной форме, как хотелось бы, я прошу прощения. Да, мы убегаем. Я бегу с вами, решив оставаться с эскадрой и флотом столько, сколько вы пожелаете. Как только вы захотите, чтобы я ушёл, я уйду.

— Вы говорите, что уважаете нас, но при этом игнорируете прозвучавшую ранее с нашей стороны угрозу напасть на вас. Разве это не оскорбление, пусть и замаскированное невежеством?

— Это не так, Принц Роя. Моё поведение в данном случае отражает мою уверенность в том, что я лично, вероятно, смогу сорвать любую вашу попытку причинить мне вред, вывести из строя или ограничить в свободе, и что «Рабочие Ритмы» также смогут уйти невредимыми, если на них будут направлены какие-либо враждебные действия. Мы, конечно, можем ошибаться и в том и в другом случае, но думаем, что ошибки нет. Принятие того, что мы считаем истиной, только усиливает наше желание не зацикливаться на угрозах, исходящих от тех, кто совсем недавно был другом и кого мы по-прежнему ценим, и кто, как мы надеемся, вскоре снова примет нас как истинных и надежных друзей.

— Тогда любезно покиньте нас, как лично, так и в виде вашего корабля. Мы сами доберемся до безопасного места. Если то, что вы утверждаете, правда, и вы не причинили нам никакого вреда, так быстро доставив нас в пасть наших врагов, вы можете принять наши извинения. Если нет, то знайте, что Ронте по своей природе непримиримы, и память о предательстве одной группы становится памятью всех. Вы свободны.

— Могу я…?

— Что бы то ни было, вы не можете. Я сказал, вы свободны. Идите.

Машина Культуры опустила свою переднюю часть в знак почтительного поклона, после чего её окутала серебристая сфера полей, недоступных самым сложным аналитическим устройствам, которыми располагало судно Коллективных Целей — сфера сжалась до точки и машина исчезла.

Команда навигации и целеуказания сообщила, что корабль Культуры начал удаляться в то же мгновение, медленно отходя, а затем, фактически, пропал из вида.

— Сигнал с корабля Культуры, — доложил офицер связи. — От дрона Джонскера Ап-Кандречената.

— Показать.

Дрон появился на экране.

— Принц Роя, — сказал дрон, — прошу прощения за то, что вторгся так поспешно, однако то, что я хотел и всё ещё хочу сказать, очень важно: формация из пяти гзилтских боевых кораблей, включая один крайне мощный корабль, покинула Зис, направляясь в вашу сторону. Наши моделирования показывают, что они намерены продемонстрировать силу и показать, что провожают вас, но не ввязываться в сражение. Мы полагаем, что аналогичные, хотя и меньшие по численности формирования гзилтов были настроены на проведение подобных действий везде, где силы Ронте направлялись к месту назначения.

Для вашей эскадры, однако, более важными являются два отряда кораблей Лисейдена, состоящие из четырех судов, каждое из которых, по крайней мере, так же хорошо вооружено, как и флагман вашей эскадры. Считается, что они приближаются к вашей точке входа в систему Гзилт. «Рабочие Ритмы» продолжает отходить, но остаётся в вашем распоряжении и будет реагировать как можно быстрее на любой ваш сигнал. Благодарю и удачи.

Экран погас.

— Дайте сигнал всем эскадрильям и элементам флота развернуться, — приказал Принц Роя Осебри 17 Халдесиб. — Прикажите найти безопасные места в соответствии с существующими приказами и уделять особое внимание ускользающим лисейденским подразделениям, а не гзилтским и культурным, хотя избегать следует всех, в таком порядке. Старший навигационный офицер, мы с вами должны передать коды ИИ, чтобы разблокировать наши собственные запечатанные приказы.

— Слушаюсь.

Запечатанные приказы указывали, что в случае чрезвычайной ситуации такого типа, как та, с которой они сейчас столкнулись, эскадра должна на полной скорости направиться в соседнюю систему Ватреллес, удаленную на пять дней пути, и ожидать там дальнейших инструкций.

Принц Роя отдал соответствующие распоряжения, затем повернулся к своему офицеру связи.

— Передайте кораблю Культуры, что он может оставаться на нынешнем расстоянии от нас, если пожелает. Возможно, он нам еще понадобится. Проведите полную консультацию со всеми старшими офицерами, ИИ и экспертными системами.

ГСВ Эмпирик чувствовал, что прибыл в Гзилт в неудачное время — время, которое должно было стать началом короткого, но значительного и знаменательного периода, так до сих пор и не наступившего, потому что что-то вдруг пошло не так. В конце концов, поделать с этим он ничего не мог. Иногда необходимо было просто принять отношение, выраженное фразой: «Очень жаль».

Корабль был таким же большим, как и стандартные корабли Культуры — Системный класс, усиливавшийся на протяжении десятилетий и веков по, как тогда казалось, разумным эксплуатационным причинам, сделавшийся в итоге одним из самых впечатляюще крупных, вместительных и населенных образцов, которыми обладала Культура.

Конструктивные особенности кораблей системного класса облегчали подобную самонадстройку — у них не было единого внешнего корпуса, окружающего сотни отдельных компонентов, просто колоссальные области, удерживаемые вместе полевыми кожухами. Добавление новых, самостоятельно изготовленных частей таким образом представляло собой настолько простую задачу, что, по крайней мере для некоторых кораблей, она была равносильна обязательной, и только остаточная благопристойность и желание не выглядеть слишком самовлюбленным и непристойно эффектным не позволяли кораблям системного класса сойти с ума от расширения и вырасти до размеров планет или, по крайней мере, лун. Для такой навязчивой одержимости и были предназначены симуляторы и глубокая смодулированная сторонняя реальность, в которой можно было представлять себя любого размера, не прибегая к мономании в реальности настоящей.

Отказ от физического корпуса — или рассмотрение внешнего вида каждого компонента как корпуса, в зависимости от того, как на это смотреть — не являлись каким-то прорывом для ГСВ. Корабли в любом случае считали многослойные полевые и весьма сложные оболочки своими настоящими корпусами.

Именно там происходило всё самое важное, составлявшее сущность корабля и обуславливающее его взаимодействие с внешним миром: там находились сенсорные поля, поглощались любые паразитные удары, там скрывались концентрические слои экранирования, настроенные на различные части электромагнитного спектра, там открывались отверстия, позволяющие меньшим блокам, модулям и кораблям входить и выходить, и — особенно в случае больших кораблей — там поддерживалось атмосферное давление, формировались и контролировались солнечные функции, обеспечивающие свет для любых парковых зон, расположенных на верхней части прочного корабельного корпуса.

Откровенно говоря, материальная часть внутри присутствовала лишь для того, чтобы обеспечить аккуратную обертку для всех действительно внутренних частей и деталей, таких, например, как жилые и социальные помещения.

Длина корабля составляла более двухсот километров даже по самым скромным подсчётам. Он был сказочно, эллипсоидно округлым, ослеплял множеством энергетических линий и искусственных звезд, освещавших пестрые ступени, уровни и слои буйной растительности — распространённой на тысячах различных миров по всей галактике — на сотнях контрастных ландшафтов, от самых математически ухоженных до первозданно диких. Все они располагались на этажах из компонентов высотой в километры, каждый из которых был расслоен в пределах одного из дюжины атмосферных градиентов. Внутреннее пространство корабля пронизывала, переплетала и насыщала одомашненная, прирученная и полудикая жизнь в сотнях тысяч небольших замкнутых средах обитания, в то время как его гудящие, внешние, ошеломляюще сложные архи-географические слои были нечёткими, неточно видимыми. Несчетное количество кораблей, движущихся внутри этого огромного, вытянутого пузыря — от небольших класса ГСВ, через модули, челноки и самолеты, вплоть до отдельных особей в изолированных коконах, одиночных дронов и еще более мелких машин, а также тысяч видов крылатых и почти невесомых биологических существ, числом превышавших сотню миллиардов, включая тринадцать миллиардов людей, — обрели в Эмпирике свою обитель.

Люди Культуры, более девяноста пяти процентов из которых проживали в обширных разбросанных по галактике Орбиталах, подобно миллионам светлячков, привыкли считать системники своими мегаполисами — высокомобильными и высокоскоростными — но ГСВ, подобные Эмпирику, находились на другом уровне: они вмещали население целых миров, крупных звездных систем. На Зис, родной планете Гзилтов и месте назначения гигантского ГСВ, проживало более трех миллиардов человек. Вся система Мурейт добавляла к этому еще двадцать миллиардов — на частично заселенных планетах и лунах, микроорбиталах и других местах обитания. Прибытие «Эмпирика» было похоже на добавление половины звёздной системы, на внезапное обнаружение четырех полноценных, больших планет.

При церемониальном сопровождении меньших кораблей, включая пару ГСВ, каждый из которых был домом для миллионов, постепенно замедляющийся «Эмпирик» сначала встретился с кораблями флота Гзилта — фактически увлекая два крейсера за собой, когда он величественно проследовал мимо точки рандеву — а затем, когда он замедлился еще больше, вобрал ещё сотни приветствующих его гражданских судов.

Если бы политическая ситуация была не столь неоднозначной и часть ушедшего флота сохранялась бы в системе, прибытие могло бы привлечь и тысячи кораблей. Но и без того септет полунезависимых Разумов корабля был активно занят приветственными сигналами и ответами на запросы СМИ.

Эмпирик приблизился, а затем вошел в специально расчищенную орбитальную полосу высоко над Зис. Он начал замедляться почти за день до этого — теперь скорость его снизилась до уровня, необходимого для величественного облета планеты каждые пару дней, давая возможность находившимся на поверхности спокойно наблюдать, как он плавно и степенно скользит над их головами, а также, в случае, если кто-то решит посетить его, без спешки вернуться на планету, не отдалившись слишком далеко от первоначального места пребывания.

— Потому что тебя могут убить. И, похоже, это тебя не останавливает.

— Конечно, нет. Я аватар. «Убить» для меня не означает того, что для тебя. Ты биологичекое существо — я видел, как вы, умираете, и это грязно.

— Я имела в виду корабль. Ошибка Не… — тебя могут убить. Разве не так?

— Немного более весомое соображение, согласен, но даже в этом случае — я уже передал свое состояние разума на мой родной ГСВ и переключился на полную боевую готовность, так что в общем и целом я готов к смерти. И в любом случае, я еще не умер.

— Но ведь это моя битва. В большей степени, чем твоя.

Бердл вздохнул.

— Речь идет о Гзилте, верно, но Культура, похоже, тоже замешана в этом через КьиРиа, так что это наша общая проблема, если разобраться.

— Но в первую очередь это касается нас. Вы не можете делать за нас всё. Вы не наши… родители.

— Ты даже не сохранена, Коссонт. Если ты умрешь — ты умрешь.

— А ты не можешь меня подстраховать?

— Нет.

У нее появилась внезапная мысль.

— Ты сделал резервную копию КьиРиа, его состояния сознания из серого куба?

— Да. Также передано, с пометкой, что это личное и будет стерто, если оригинал выживет.

Она нахмурилась.

— Почему ты не можешь сделать так же со мной?

— У тебя нет заранее подготовленного нейронного кружева и даже если начать прямо сейчас, это займет слишком много времени. А у нас нет этого времени. — Бердл развел руками, как бы в отчаянии. — Почему ты так стремишься рисковать своей жизнью? Ты — гражданский… военный резервист. Через пару дней тебе предстоит пройти Сублимацию, зачем же так спешить умирать? И я повторяю тебе: твоё присутствие только усложнит мою работу, но никак не облегчит. Ты не будешь мне помощницей, а лишь подвергнешь ненужной опасности.

— Во-первых, что касается последнего пункта, я тебе не верю. Я думаю, что ты просто пытаешься защитить меня, ведя себя хм…по-мужски галантно. Я польщена, но в этом нет никакой необходимости.

— Я всего лишь острозадый звездолет, маньячка! Я не мужчина, не женщина или что-то ещё, помимо потрясающе умной и прямо сейчас настроенной на поражение машины. Мне всё равно, что тебе льстит. Те немногие и, откровенно говоря, не жизненно важные чувства, которые я испытываю к тебе, я могу отключить, щёлкнув выключателем.

— В любом случае. Ты не можешь держать меня в плену на корабле. Ты — Культура, а я — свободный агент. Я требую, чтобы меня высадили в Городе.

— Они ищут тебя, помнишь? Они думают, что ты голыми руками разгромила Фзан-Джуйм, или как там его.

— Тогда тебе лучше присмотреть за мной.

— Именно это я и пытаюсь тебе сказать! Мне не нужна такая обуза! И если ты настаиваешь на том, чтобы покинуть корабль, я высажу тебя там, где мне, черт возьми, заблагорассудится, а не там, где ты потребуешь. Так что не пытайся — ты не сможешь меня переубедить.

Коссонт, уже одетая в тот же обтягивающий костюм, который она носила на Бокри, стояла и смотрела на аватара через холл модуля полным уверенности и в то же время отстранённым взглядом.

— Если ты не хочешь польстить мне, — медленно сказала она, — и если ты можешь просто отключить любые чувства, которые у тебя есть по отношению ко мне, то ты с тем же успехом можешь сделать это там, внизу, на планете, в Городе, на дирижабле. Так что тебе не придется обо мне беспокоиться, и я буду помогать, а не мешать.

Бердл уставился на неё. Затем вдруг улыбнулся и расслабился. Тон его голоса изменился.

— Не знаю, как ты, Вир, — сказал он, обращаясь к ней, — но я немного позирую. — Он пожал плечами. — Если ты настаиваешь на том, чтобы пойти, ты можешь пойти, но это твои похороны, а я должен сделать то, что должен, и я не стану рисковать ничем, чтобы обеспечить твою безопасность ценою выполнения задачи, ни в коем случае, если возникнет компромисс — ничем. — Он покачал головой. — Я подумал, может быть, с твоей стороны это что-то вроде демонстрации? Знаешь, чтобы ты могла чувствовать себя сопричастной, даже если на самом деле тебе не хочется идти. Так что, пока есть последний шанс, я говорю вполне серьёзно: пожалуйста, не ходи.

— В последний раз: Я хочу. Возьми меня с собой.

Бердл вздохнул.

— Ладно. Но не говори, что тебя не предупреждали. Надень это. — Он кивнул Коссонт за спину. Она обернулась, упершись взглядом в причудливое видение человека в тесной броне — наполовину зеркальной, наполовину черной от копоти, без головы — выходящего из алькова, на ходу отращивающего дополнительную пару рук и распахивающегося по мере приближения к ней.

— Что это?

— Лучшее из того, что есть. Сейчас я загружаю в него копию состояния разума КьиРиа, так что мы сможем получить прямой доступ к воспоминаниям старика, если завладеем его глазами вне корабля. Давай, входи как есть. У нас девяносто секунд до того, как мы зайдём на борт, так что не затягивай.

— Я думала, у нас есть десять минут!

— Уже нет — корабль снова разгоняется, надеясь отвлечь линкор от Ксауна.

— Черт. — Коссонт шагнула к скафандру, погрузившись в него. Броня вокруг неё сомкнулась, оставив нетронутой только голову. Шлем был временно опущен.

— Думаешь, это сработает? — спросила она.

— Сомневаюсь, — признался аватар. — Если предположить, что линкор разговаривал с боевым крейсером, он будет знать, что я двигаюсь быстрее, чем он, и, приняв во внимание деградацию основной тяги после всех тех лихачеств, которыми я занимался в последнее время, решит, что у него есть шанс. При условии, что его двигатели в порядке, конечно. Но стоит попробовать.

Пиан, все это время вольготно возлежащая на диване, подошла и взгромоздилась на спинку сиденья, обратившись лицом к Коссонт.

— Молодец! — сказала она. — Я думаю, ты ужасно храбрая, но уверена, что всё пройдет великолепно! И помни: я всегда любила тебя!

Коссонт уже собиралась сказать что-то вроде: «Ладно, теперь я тоже волнуюсь…», когда глаза её сузились, и она пристально посмотрела на Бердла.

— Это ты её накрутил?

Бердл пожал плечами.

— Тоже стоило попробовать.

— Но я сама! — воскликнула Пиан, поворачиваясь лицом к Бердлу, а затем обратно к Коссонт.

— Конечно, — выдохнула Коссонт.

— Двадцать секунд…

Бердл отправил небольшое обновление своего состояния сознания на домашний ГСВ, в основном для того, чтобы там была запись о том, что Коссонт настояла на том, чтобы отправиться вместе с ним и другими планетарными силами в Город.

Корабль превратился теперь в сфокусированную силовую оболочку, мчащуюся через всю систему, повторно набирающую ускорение, упакованную внутри концентрических полей, окружавших его коконом. Двигатели завывали на частотах, которые ни одно биологическое существо не в состоянии почувствовать — километровый снаряд, погруженный под моток реального пространства: компоненты трёх его внешних полей светились в гиперпространстве, направляя сигнал к далекому материнскому кораблю, затем снова гасли через каждую наносекунду, в то время как другие полевые конфигурации скользили и мерцали, складывались и щелкали, готовясь к серии многочисленных высокоскоростных, высокоточных наведений на цель со сложной топографией в глубине гравитационной скважины.

Корабль знал, что это будет непросто.

Большинство серьезных кораблей Культуры, да и все корабли, претендующие на звание боевых, обладали импульсными блоками: специализированными компонентами двигателя, такими как конденсаторы движущей силы, способными давать внезапные, короткие вспышки энергии и движения. Установки «Ошибки Не…» были мощнее и функциональнее, чем у большинства кораблей его размера, что, в общем-то, сводило на нет всю игру, если приходилось использовать их в открытую, перед тем, кто способен заметить такие махинации, но с другой стороны, сейчас как раз была такая ситуация, когда они могли спасти положение…

Корабль уже находился в опасной близости от гравитационного колодца планеты, и ему приходилось корректировать курс в гиперпространстве, чтобы не врезаться в нисходящую кривую клубка. В последний момент он подошёл еще ближе, израсходовав всю энергию своих импульсных блоков на поворот, и на то, чтобы избежать столкновения, а затем сфокусировался на относительно крошечной части себя, которая удерживала модуль, где затаились его аватар и гуманоид, отщелкнув две человекообразные формы. Освободив модуль, он нацелил перемещение на точку за пределами Поясного Города, на высоте тысяча двести метров над уровнем земли и в десяти километрах от текущего местоположения дирижабля «Экваториал 353».

С учётом относительной скорости, это было одно из самых точно рассчитанных и произведённых перемещений, которые он когда-либо совершал. Модуль вошёл в воздушную среду помещённым в изящно выстроенный вакуумный карман, размеренно разрушаемый по ходу продвижения, продолжив путь — теперь уже благодаря собственной тяге, — так плавно, что корабль сомневался, что кто-либо, из находящихся внутри, хотя бы покачнулся в процессе перехода.

То, что модуль почти сразу был снесён в сторону мощным звуковым ударом, вызванным неконтролируемым обрушением кессонного поля, к счастью, не имело особого значения. Пока корабль гзилтов наблюдал за ним, «Ошибка Не…» безмятежно перебрасывал все свои полезные грузы, включая аватара и Коссонт, в место назначения.

И едва переместив модуль, в долю миллисекунды он сорвался с места, по спирали устремившись вниз с ещё большим ускорением, словно намереваясь нырнуть прямо под впадину планеты, в пространственном клубке наведясь на энергетическую сеть далеко внизу. Он выровнялся, масштабировался, ускорился, отслеживая, но не нацеливаясь на боевой корабль гзилтов, который оставался неподвижным, держась вблизи планеты.

Пиан поместили в последний оставшийся на корабле обитаемый отсек — челнок на шесть человек.

— Где это, что это? — недоумевало существо.

— Новый дом, — сообщил корабль.

— Маленький и скучный!

— Как и ты.

— Да как ты смеешь!

— Ты предпочла бы оказаться на планете?

— А где безопаснее?

Ошибка Не… наблюдал, как корабль гзилтов — раздражённый, разочарованный — остаётся на месте, не преследуя его, хотя Ошибка Не… притворялся менее быстрым, чем был на самом деле, просто чтобы заставить гзилта думать, что у него есть шанс.

— Вероятно, сейчас на планете, — признал он.

— На планете… Тогда быстрее доставь меня туда!

— Слишком далеко. В следующем проходе.

— То есть ты возвращаешься?

— Конечно, я возвращаюсь.

— Я протестую против такого поведения по отношению ко мне! Почему я не…?

— Иди лучше спать, — посоветовал корабль.

Пиан опустилась на пол челнока, где была аккуратно сложена в тонкий шкафчик маленьким корабельным дроном, проверившим заодно, уложено и пристёгнуто ли всё прочее в крошечном отсеке на случай крайней опасности. После этого дрон надежно упаковал себя в отдельный шкафчик.

ГСВ Эмпирик

ЛОУ Каконим

ГСВ Содержание Может Отличаться

ГКУ Вытесняющая Деятельность

ГСВ Просто Чип С Инструкцией По Стирке В Богатом Гобелене Жизни

Уе Ошибка Не…

МСВ Проходил Мимо И Решил Заглянуть

МСВ Падение Давления

ЛСВ Вы Называете Это Чистым?

— Все это крайне печально. И в особенности жаль, что мои суда не смогли вовремя помочь.

∞

МСВ Падение Давления

— Надеюсь, головной корабль вашей «струнной» формации, РОУ «Заученный Ответ», не думает отомстить за уничтожение Рабочих Ритмов. Наш товарищ сам навлек на себя гибель. Лисейдены вряд ли достойны снисхождения, но их главное преступление не уничтожение нашего полугражданского корабля, намеревавшегося загладить вину за своё прежнее пристрастие, а истребление кораблей Ронте со всеми их экипажами. И даже этому у них нашлось оправдание, сколь бы жалко и формально законно оно ни звучало.

∞

ГСВ Эмпирик

— Действительно. Я думаю, что никаких немедленных действий против Лисейдена предпринимать не нужно. Наше долгосрочное неодобрение и последствия, которые это будет иметь для их репутации, могут оказаться наиболее эффективными. РОУ продолжит движение к боевому пространству, чтобы забрать модуль Рабочих Ритмов с людьми на борту и проверить, можно ли извлечь какие-то другие останки, однако не станет преследовать корабли Лисейдена.

∞

ГСВ Содержание Может Отличаться

— Запечатанный пакет, пришедший с состоянием сознания Рабочих Ритмов, только что был вскрыт. Похоже, он был настолько обеспокоен своими собственными предыдущими действиями, что просит не активировать его, кроме как для стороннего изучения, сравнения или исследования. Бедный хромой ублюдок даже не пожелал снова стать кораблем.

∞

ЛОУ Каконим

МСВ Падение Давления

— Я же говорил. Пять человек — это слишком мало.

∞

ЛОУ Каконим

— А что происходит в Ксауне?.. Ошибка Не…, мы говорим о вас.

∞

Уе Ошибка Не…

— Да, я слышу. Здесь всё становится ужасно интересным.

— Полковник?

— Да? — сигнальные протоколы сообщили Агансу, что он обращается к маршалу Чекври.

— Это маршал Чекври.

— Я в курсе.

— Ваше текущее положение?

— Иду рядом с дирижаблем «Экваториал 353», ожидая подтверждения от Чуркуна относительно диспозиции его сил и сил противостоящей стороны. По сообщениям СМИ, хозяева дирижабля намерены открыть его для публики в ближайшие несколько минут. После этого я собираюсь подняться на борт. Или, если будет обнаружено, что наши противники уже на борту, сделаю это немедленно.

— Позвольте мне получить информацию с помощью ваших органов чувств.

— Разумеется.

Ощущения от манипуляций со своими сенсорами были для Агансу новыми, но, в то же время, воспринимались им как совершенно естественные. Он недолго удивлялся тому, насколько тщательно всё продумано, чтобы нечто, что ощущалось как человек, могло проникнуть в, по сути, его сознание, настроив параметры и установив связи с органами чувств, пересылая его восприятие другому человеку.

В то же время Агансу сознавал, как много различий между его собственным, биологическим телом и этим. За исключением того, что он был значительно тяжелее био-версии — при таком же объёме — все различия были положительными.

Насколько мощнее, способнее и совершеннее была эта новая оболочка. Насколько чувствительнее там, где это было необходимо. И это при том, что его собственное биологическое тело имело множество дополнений и положительных изменений по сравнению с человеческим. Но только в этом, новообретённом обличье он мог видеть, например, в гораздо большем диапазоне электромагнитного спектра и гораздо детальнее, будучи менее уязвимым и лишённым ненужной восприимчивости там, где она была лишь помехой, — андроидное тело вообще не чувствовало боли: мотивацией для избегания вреда являлось осознание того, что вред снижает его функциональность, а признак наличия повреждений оставался не более чем признаком, чем-то, что нужно отметить, принять во внимание и действовать.

— Спасибо, — прислала маршал.

Между тем, с момента, как маршал начала видеть его глазами и ощущать его чувствами, прошло совсем немного времени — не более полусекунды, за которые он успел осмотреться, оценить различия между своим биологическим телом и новым, обдумать и проанализировать их.

Агансу поразился, насколько быстро всё произошло. Его человеческой сущности вряд ли хватило бы в такой ситуации времени на одну законченную мысль.

— Полковник, — услышал он голос маршала, — я согласна с вами и думаю, что пособники Культуры попытаются добраться до этого Ксименира, потому что у него есть что-то, что он знает о человеке-реликте КьиРиа. Ваша задача остановить их. После того, как найдёте Ксименира, узнайте, чем он располагает или что ему известно. Вы можете использовать любые методы — всё, что сочтёте нужным.

— Я понял вас, — отослал Агансу, оглядывая толпы скандирующих, поющих и танцующих людей. Нарядно раскрашенные, украшенные баннерами и голографией машины двигались в унисон с гигантским дирижаблем.

— У вас там какой-то шум, полковник…

— Да, так и есть.

Он воспринимал множество различных звуковых потоков, в основном музыку, доносившуюся из автомобилей, окружавших его, замершего на широком балконе. Казалось, что к толпам танцующих и веселящихся людей постоянно присоединяются новые.

— Становится тесновато? — спросила маршал.

Вспышка фейерверка озарила ажурный туннель вокруг носа «Экваториального 353». Набор автоматических реакций, встроенных в андроида, реагировал на фейерверк, инстинктивно сжимаясь при виде выстрелов близлежащих хлопушек, не отмеченных как дружественные. Вспышки света сменялись гулом, грохотом и треском. Часть отголосков вернулась, но основная канула в бездонных пространствах Поясного Города, впитавшись в окружающее пестрое звуковое полотно.

Зная скорость звука в атмосфере, а также здешнюю высоту, он мог точно сказать, на каком расстоянии от него находится каждый разорвавшийся заряд.

— Да, довольно людно.

— Мгм… Если события примут серьёзный оборот, полковник, постарайтесь ограничить потери среди гражданского населения.

— Я знаю, — отослал Агансу, подумав о том, как типично и вместе с тем постыдно, что начальник пытается прикрыть себя от любого неблагоприятного исхода, громогласно заявляя о том, что и без того уже должным образом предусмотрено в постоянных приказах и правилах ведения боевых действий. Приказах — во многом противоречащих поставленной перед ним задаче. Несомненно, что использование разрушительного оружия с его стороны, необходимое для её выполнения, впоследствии может быть поставлено ему в вину и нынешнее руководство всеми силами попытается откреститься от него, о чём свидетельствовали слова маршала. Из-за репутации Чекври он прежде думал о ней иначе, но, видимо, ошибался.

— Маршал, полковник, — вмешался капитан Чуркуна. — Дополнение к текущей ситуации. Мы предотвратили относительно интенсивное перемещение корабля Культуры и захватили то, что, по нашим расчётам, являлось его главным вспомогательным судном. Однако модуль был не занят и не вооружён, являя собой, по всей видимости, отвлекающий маневр. Почти сразу после этого произошло еще несколько перемещений, сосредоточенных в объеме непосредственно вокруг дирижабля, но мы не смогли отследить или нарушить их. Мы уверены, однако, что противник в данный момент не находится внутри воздушного судна из-за особенностей конструкции последнего, в частности четырёхмерного экранирования, не позволяющего использовать его для непосредственной дислокации. Это означает, что противостоящая сторона должна проникнуть на дирижабль обычными средствами. Поскольку мы наблюдали за дирижаблем в течение некоторого времени и не заметили никакой подозрительной активности, мы убеждены, что до сих пор этого не произошло. Кроме того, все наши четыре взвода теперь готовы к высадке по приказу полковника.

— Понятно, капитан, — отозвался Агансу. Конечно, он мог бы сказать и больше, но время для того, чтобы пожурить «Чуркун» за его неспособность точно определить места дислокации агентов Культуры, будет позже. — Значит, наши противники здесь, но мы не знаем, где?

— Да, полковник.

— В таком случае, я предлагаю вам немедленно привести все взводы военных арбитров в готовность. Разместите часть впереди корабля, часть позади — скажем, по полвзвода на каждой позиции — но большинство в паре концентрических оболочек, окружающих корабль, держась в пределах от десятков до сотен метров вокруг конструкции. Прикажите также наружным силам следовать параллельно с дирижаблем по возможности скрытно, замаскировавшись под беспилотники или другие гражданские средства.

В этот момент из толпы людей вокруг полковника вынырнула женщина и принялась уговаривать его потанцевать с ней. Он покачал головой и отвел руки назад, когда она попыталась схватить его. Женщина упорствовала, поэтому он быстро повернулся и пошел прочь, к проволочному парапету на краю проезжей части, протискиваясь между людьми и на ходу извиняясь.

— Предлагаю рассредоточить прибытие, полковник, — сказал капитан Чуркуна, — будет заметно, если прибывших будет слишком много: вы их не только услышите, но и увидите. Секундные или двухсекундные интервалы между каждым прибытием должны быть достаточны.

— Если вы так считаете, капитан, — ответил Агансу, когда очередная вспышка огня и фейерверков ознаменовала серию детонаций в туннеле впереди дирижабля.

— Капитан, — послала маршал Чекври, — могу я предложить вам приурочить наиболее интенсивные дислокации к шквалам фейерверков?

— Хорошая идея, маршал.

Секунды спустя Агансу услышал канонаду дополнительных, приглушенных тресков, раздавшихся вокруг него. Оглядевшись, он увидел несколько платформ, похожих на медиа-камеры. Ряд туманных возмущений в воздухе высоко над дирижаблем и впереди него — легко различимых обычным человеческим глазом — вероятно, тоже были замаскированными боевыми арбитрами.

Он вызвал подтверждение. Тут же в сознании начала вырисовываться картина: схема Поясного Города, в центре которого находилась труба, по которой двигался дирижабль «Экваториал 353», и вся окружающая его структура, а также позиции всех арбитров-пехотинцев, появившихся окрест.

Для полноты картины не хватало только обозначений мест дислокации противника.

— Хорошо, — отправила Чекври. — Остаюсь на связи. В данный момент появились дела, которые необходимо уладить. Я вернусь позже. Но дайте знать, если произойдет что-то серьёзное — капитан, полковник.

— Ты меня разыгрываешь. Где мы?

— В кормовом подфюзеляжном резервуаре для хранения полутвердых отходов, — сказал Бердл через скафандр. Его голос звучал достаточно беззаботно. Она не могла его видеть. И вообще ничего не видела, не в состоянии также прикоснуться к чему-либо устойчивому.

Коссонт осознавала, что плавает в чем-то плотном и теплом, в полной темноте. Её усовершенствованные глаза, работающие в унисон с сенсорами боевого костюма, передавали, что вещество, которым она была окружена, было чуть ниже нормальной температуры тела.

— Ты буквально посадил нас в дерьмо? — спросила она, стараясь не выдать паники. Трудно сказать, что было хуже в этой ситуации — пребывать в неведении или сознавать себя погруженной в нечто подобное.

— Идеальный вариант, — сказал ей Бердл. — Эта часть дирижабля не экранирована, потому что, как я полагаю, её периодически опустошают. Менее затратно, чем переработка и достаточно старомодно. Но как бы ни было, а это означает, что мы смогли пробраться внутрь. Конечно, корабль хорошо настроен, чтобы следить за такого рода вторжениями, но прямо перед нашим входом аналогичный объём … материи был вытеснен из резервуара. Не думаю, что мы вообще что-то здесь потревожили или вызвали какую-либо реакцию. Последнее могло бы обернуться неприятностями.

— Хоть что-то хорошее, — выдохнула Коссонт. — Но возникает вопрос — как нам, чёрт возьми, отсюда выбраться?

— Очень просто.

— В самом деле? Возможно, ты даже знаешь, как нам очиститься?

— Тоже не представляет труда. Я переключаю тебя на сонар. Следуй за мной. Вплавь.

Перед глазами Коссонт вдруг открылся вид. Он был похож скорее на рисунок, чем на реалистичное изображение — белый, с нечеткими синими линиями по краям и зелёными пятнами, обозначающими поверхности.

К счастью, она не в состоянии была видеть ничего из того, что её окружало, за исключением схематичной обтекаемой версии Бердла, плывущего впереди неё к вершине большого цилиндрического резервуара. Внизу и по бокам виднелись конические опоры, удерживающие резервуар, а сверху и снизу нависали дополнительные конструкции, по которым можно было приблизительно проследить, где находятся палубы. Коссонт повернулась и поплыла за Бердлом.

Она чувствовала, как руки и конечности соприкасаются с полужидкой массой. Это напоминало плавание в густом сусле, о природе которого она старалась не думать.

— Успокойся, — посоветовал Бердл, уже добравшийся до вершины резервуара. Он протянул руку к чему-то на потолке, где выступали поверхностные слои перекрытия.

— Я тут плаваю в остатках жизнедеятельности. — отозвалась Коссонт — Тебе, машина, это трудно понять.

— Справедливо. Но сейчас нам как раз надо выбираться, — заметил Бердл, положив обе руки на круглую конструкцию, которая, как искренне надеялась Коссонт, была люком. — …Ещё один датчик… готово. И две небольшие сферы для размещения, после того, как выберемся… — Его руки закрутились. Круглый объект взметнулся вверх и в сторону, закачавшись на шарнире.

Коссонт оказалась на полметра ниже открытого люка. Бердл втянул себя через него так легко, как будто они пребывали в невесомости. Рядом с Коссонт возникла крошечная пластичная сфера, расширившаяся до метрового диаметра. Прибившись к поверхности резервуара, сфера опустилась в жидкость.

Протянутая сверху рука потянула Коссонт вверх, хотя из-за костюма казалось, что ни веса, ни усилий с её стороны не было. Возможно, помогало наличие четырех рук.

Как только она встала на ноги, вид переключился на обычное зрение. Она застыла под низким темным потолком, на тускло освещенном портале, лицом к Бердлу. Их разделял только закрытый уже люк у ног. Коссонт посмотрела вниз. Её костюм выглядел столь же безупречным, как и у её спутника, хотя, как и при первом знакомстве, казалось, что он сделан из зеркальной массы. Она услышала, как в баке под ними раздался булькающий звук, а затем скафандр снова стал обретать нормальный вид, имитируя брюки и куртку.

— О, — непроизвольно воскликнула она, почувствовав, что голос звучит так же, как в баке, что было немного странно. Шлем скафандра всё ещё скрывал её лицо. Это объясняло, почему она до сих пор была избавлена от любых запахов, равно как и то, почему всё ещё слушала свой голос, передаваемый через наушник скафандра.

Бердл кивнул.

— Вот ты где, чистюля, — сказал он, и рот его при этом не шелохнулся. — Теперь довольна?

— Просто в восторге.

— Добро пожаловать, Вир. — Аватар, повернулся и пошел прочь от неё к низкому дверному проёму в дальнем конце портала, где тот пересекался с переборкой. — Поверхность скафандра окутана нанополями. Антиприлипание с нулевым трением, — услышала она его слова, мысленно улыбнувшись.

Бердл наклонился, беспорядочно тыкая пальцем в область вокруг механической ручки на двери, как будто ожидая найти замочную скважину размером с палец:

— Приношу извинения. — сказал он, когда она присоединилась к нему.

— Как ты думаешь, есть какая-нибудь область или сфера, где я могла бы заставить тебя почувствовать себя маленьким и медлительным по сравнению со мной? В перспективе?

Аватар продолжал прощупывать дверь.

— Разумеется, нет, — терпеливо сказал он, все еще не разжимая губ. — Я не человек, Вир — я ходячая, говорящая марионетка корабля. — Он присел на корточки. — Корабля Культуры, — добавил он, снова ткнув пальцем. — Корабля, обладающего определёнными интеллектуальными достоинствами и боевой мощью… помимо прочего. — Его палец словно влип в поверхность двери, как будто дверь или сам палец были голограммой.

Бердл поднялся. Что-то щелкнуло, и дверь распахнулась им навстречу.

— Сначала я, — предупредил он уже вслух.

Возникла короткая пауза, во время которой Бердл, казалось, изучал пространство за дверью.

— О, — сказал он. — Они действительно изменили это место…

— Ну, мы немного изменили это место, — сказал Ксименир, проходя перед арбитром-репортером с глазами-камерами. Он давал эксклюзивное интервью, пропустив вперёд одного из представителей СМИ, до того, как дирижабль был открыт для посещения. — Последние восемь дней проходила реструктуризация. Довольно радикальная реструктуризация, затрагивающая практически всё на борту, что стало одной из причин, по которой людей не пускали сюда, хотя в основном это делалось для того, чтобы впоследствии произвести эффект и прописать открытию более захватывающий сценарий. — Он улыбнулся арбитру. Ксименир был одет в простую белую униформу. Пятеро его товарищей по вечеринке, одетых так же, сопровождали его и арбитра по темному, широкому, плавно уходящему вниз коридору. — Многие из нас помимо этого занимались своей личной перестройкой, — сообщил он, махнув кому-то рукой. — Прежде с моим телом творились разные странные вещи, но теперь я вернулся к более стандартному, более естественному виду.

— Жалеете ли вы о былых излишествах? — спросил арбитр. Он получал инструкции от группы журналистов-людей, разбросанных по Ксауну и за его пределами. ИИ обобщал их, составляя репрезентативные вопросы.

— Нет, — ответил Ксименир с почти серьезным видом. — Никогда не следует жалеть о физических излишествах. Только о ментальных неудачах.

— Правда ли, что ваше тело было покрыто более чем сотней половых органов?

— Нет, не правда. На максимуме у меня их было около шестидесяти, что тоже чрезмерно. Я остановился на пятидесяти трёх в итоге. Но и с таким количеством представляло серьёзную сложность поддерживать их жизнеспособность, даже с четырьмя сердцами. Большинство из них должны были оставаться мёртвыми безжизненными придатками, не способными к функционированию.

— Ощущаете ли вы себя теперь в связи с обратной перестройкой более серьёзным художником?

— В прошлом я претендовал на звание художника, но в действительности был всего лишь прославленным хирургом. Мне хотелось бы думать, что временами я был артистичен — проявлял артистизм, если выразиться точнее, но, думаю, что, особенно сейчас, когда мы почти подошли к концу своего существования, можно отказаться от претензий и притязаний и немного расслабиться. Возможно, я вдохновлял других быть артистичными, быть художниками — это была бы хорошая оценка моей деятельности.

— Назовите наибольшее количество людей, с которыми вы вступали в отношения одновременно?

— Сорок четыре, сорок пять, сорок шесть… Трудно сказать, я не считал специально. Я пытался достичь максимума — пятьдесят три, но даже при эффективной нулевой гравитации, когда все просто суют руки в груду тел, это невозможно было сделать. Слишком близко друг к другу. И ещё, я думаю, что некоторые были в большей степени взволнованы и заинтересованы друг в друге, нежели в том, чтобы идти на рекорд вместе со мной. Тем не менее, было по-своему весело. С другой стороны, такие вещи предполагают усилия. Массу подготовки, планирования, инструктажа. А близость должна быть спонтанным удовольствием, не так ли? В общем… мы, кажется, пришли.

Маленькая компания прибыла в нижнюю часть коридора, где он ненадолго выравнивался, после чего вновь поднимался, уводя к корме. Толпа людей — в основном одетых в простые белые сюртуки, такие же, как тот, что носил Ксименир, что делало их похожими на религиозных адептов — была занята сбором сложного на вид оборудования, с последующей упаковкой и погрузкой готовых конструкций на ряд небольших колесных машин с плоским верхом, одна из которых, полностью загруженная, поднималась по склону чуть в стороне и вот-вот должна была исчезнуть под изгибом потолка.

Прямо над местом, где стояли Ксименир, его последователи и арбитр-репортер, проходила широкая, новая с виду круговая лестница, ведущая к отверстию в потолке в форме ломтика торта, окутанного темнотой, едва развеиваемой несколькими крошечными огоньками.

— Давайте поднимемся, — предложил Ксименир, указывая дорогу. Он начал взбираться по веерной лестнице, за ним последовали арбитр и пять человек из сопровождения.

— Свет, пожалуйста, и посильнее, — сказал Ксименир, выходя в помещение наверху.

Пространство здесь было открытым и огромным, заполняя часть дирижабля до самого верха. В основном оно тонуло во тьме, пронизанное тысячами маленьких огоньков, направленных внутрь огромного, туманного цилиндра пятисот метров в длину и четырехсот в поперечнике. Прямо над головой сияло нечто, похожее на маленькую шаровидную галактику. По тому, как свет перемещался на потолке, можно было предположить, что среду заполняла вода или какая-то иная прозрачная жидкость.

Сразу за лестничной площадкой располагались штабеля и стеллажи со шкафчиками и полками. Дальше тени скрывали любые стены. При всей своей очевидной протяженности, низкий потолок, темнота и ощущение огромной давящей массы над головой действовали угнетающе. Прямо перед ними располагалась одна из шести небольших полупрозрачных сфер, трёх метров в диаметре, застывшая в основании огромного контейнера и выглядевшая как не вполне адекватная опора для его массы. На стенах освещенного пространства не было видно никаких других крепёжных конструкций, только крошечные прожекторы.

— Здесь мы немного играем с изображением, — поведал Ксименир, протягивая руку и поглаживая поверхность одной из сфер, — потому что даже сквозь самую чистую воду невозможно увидеть столько — это в некотором роде правильное изображение того, что можно было бы разглядеть, если бы внутри не было воды.

— И что же это такое? — спросил арбитр.

— Гигантский бассейн. Вы можете подняться по этим ступеням, раздеться и нацепить один из дыхательных аппаратов… — Ксименир взял с ближайшей полки толстую трубку и помахал ею у себя перед лицом: — …пройти через одну из сфер, а затем плыть к ярким огням там, наверху. Это самая лучшая зона для вечеринок, как рай, как наша собственная мини-Сублимация. То есть, там все как обычно: удобная мебель, выпивка, наркотики и множество визуальных образов и музыки — танцы и секс, включены, как вы понимаете, — но все это немного более размеренно и созерцательно, под сияющим прозрачным куполом у вершины корабля, а вся суть в том, что это единственный способ попасть наверх, и — как только вы там окажетесь — выхода нет… Но это не так и важно, потому что потом наступает Сублимация. — Ксименир усмехнулся, глядя в глаза арбитра. — Это был мой план ещё с самого начала Последней вечеринки. Вода. Парфюмерная вода. — Он подмигнул арбитру.

— Типичный представитель человечества, — пробормотала Коссонт. — Знаешь, что он делал в этой воде?

— Да, это можно расценивать как искусство, — сказал Бердл с отрешённым видом.

Они с Коссонт укрывались за легкой мебелью в заброшенном складском помещении, расположенном палубой ниже извилистого коридора, по которому только что прошли Ксименир и арбитр-репортер, следя за трансляцией вместе с неизвестно ещё сколькими людьми по всему Ксауну и домену Гзилта — в эти последние дни не было недостатка в увлекательных передачах со всей гегемонии для тех, у кого нашлось свободное от подготовки к Сублимации время. Последняя Партия за минувшие годы достигла определённого уровня известности, и, предположительно, за ней наблюдали миллионы людей.

— Прекрасная теплая благоухающая вода, — говорил Ксименир, — приправленная кожно-контактными галлюциногенами, так что это будет довольно сумасшедший аттракцион: добраться до вершины. И вы не сможете просто плыть вверх — там есть перегородки. Это похоже на трёхмерный лабиринт.

— Символизирует ли это нашу борьбу за просветление, или это своего рода комментарий к нашему извилистому пути к Сублимации?

Ксименир пожал плечами.

— Ну, если вы видите это в таком свете… Я просто подумал, что это было бы здорово.

— А как насчет давления?

Ксименир щелкнул пальцами.

— Хороший вопрос. Должен признать, что сначала я об этом не подумал. Не практичный или не инженерный склад ума, так сказать. Здесь всё довольно хитро устроено — по всему цилиндру расположены полевые проекторы и блоки, в воде растворены частицы экзотической материи или чего-то еще — не спрашивайте меня о технических деталях. Проплывая, вы в то же время проходите через разные уровни давления. — Он снова шлепнул по упругой поверхности ближайшей сферы. — Самое высокое давление здесь, внизу. Относительно, конечно. Примерно, как находиться на глубине около восьми метров — не четырехсот.

— Ксименир, а кто-нибудь может составить вам компанию?

— Любой, но не каждый. Нам неизбежно придётся быть избирательными и пускать на борт только несколько человек за раз. Нужно поддерживать равновесие конструкции, принимая во внимание дополнительный вес людей, поднимающихся на борт. Соотнести его с нашим положительным коэффициентом летучести… И, кроме того, есть отходы, которые мы храним какое-то время, а также запасы на длительный срок, теперь по большому счёту бесполезные. От всего этого мы будем постепенно избавляться — по мере того, как станем принимать всё новых людей, так что у нас всегда будет свободное место… — Он посмотрел наверх, кивнув на круглое пятно яркого света над головой. — Несколько смелых парней и девушек уже там, после проведения испытаний. Парочка запаниковала, когда испытание заняло слишком много времени. Они не могли разобраться с лабиринтом, но сейчас всё уже позади — мы немного упростили им задачу, дав несколько подсказок. — Он ослепительно улыбнулся, глядя в глаза камеры арбитра. — Должна получиться прекрасная последняя поездка.

— Раздражающее обстоятельство, — заметил Бердл.

— Почему? — спросила Коссонт. — По сравнению с баком, в котором мы только что…

— Если нам придется пройти здесь, то я неизбежно появлюсь. Я слишком плотный. Даже если я буду поддерживать себя с помощью поля, они меня заметят.

Коссонт сидела на корточках рядом с ним в своем двухслойном костюме. Шлемы скафандров были убраны, она смотрела трансляцию арбитра на наручном экране. Воздух, как она обнаружила, пах довольно приятно, хотя можно было догадаться, что здесь недавно велись строительные работы.

— Слишком плотный? То есть тяжелый? — спросила она.

— Да. — Бердл взглянул на Коссонт, кивнув на ее костюм. — И ты тоже. Масса этих костюмов гораздо больше, чем кажется. Особенно внешнего. Внутренний может достаточно расшириться, хотя ты будешь выглядеть при этом излишне габаритной.

Коссонт пожала плечами.

— Я не моя мать и мне всё равно, как я выгляжу. А что гораздо важнее и, как ты, должно быть, заметил, — цель, кажется, больше не носит ожерелье.

— Да, — кивнул аватар. — И это может стать проблемой.

— Мы даже не знаем, насколько это личная для него вещь, — подтвердила Коссонт. — Возможно, он снял её, оставил в прикроватной тумбочке или еще где-нибудь. Да, он мог просто выбросить её!

— В таком случае, нам стоит заглянуть в канализационный резервуар, — предложил Бердл. Коссонт недобро посмотрела на него. Аватар пожал плечами. — Я пошутил. Само собой я уже проверил резервуар, когда мы были там. Ничего не обнаружено.

— Нужно посмотреть наверху, в его спальне. Там, где он принимал нас в прошлый раз, — предложила Коссонт.

— Её больше нет там, — сказал Бердл. — Я обнаружил планы перепланировки в одном из банков данных дирижабля. Целый этаж был снесён. — Аватар покачал головой. — Здесь должны быть какие-то записи о том, что случилось со всей его утварью, а… нашёл.

— Надеюсь, это что-то хорошее?

— Отчасти. Все его личные вещи остались на своих местах — в каком-то сундуке или шкафчике… да, в большом вертикальном сундуке на колёсах, здесь — в «небесном» пространстве, то есть, в верхней части жидкостного резервуара.

— Думаешь, глаза КьиРиа находятся там?

— Есть вероятность. Последние восемь дней Ксименир временно занимал каюту рядом с главным медицинским отсеком, — доложил Бердл, продолжая сканировать системы дирижабля.

— Видимо, после того, как ему удалили лишние придатки, — предположила Коссонт.

Бердл кивнул.

— Очень подозрительный ИИ на этом судне, — сказал он. — Мне приходится постоянно скрывать себя по ходу мониторинга… Да, у него там был шкафчик или что-то вроде того. Нужно сначала проверить его.

Коссонт начала подниматься, но Бердл потянул её вниз.

— У меня здесь есть насекомое-шпион, — сказал он, — эта работа для него.

— Если их там нет, нам придется плыть через резервуар?

— Скорее всего.

— А мы не можем просто зайти сверху?

— Нет. Там всё экранировано. Сверху выглядит прозрачным, как большой стеклянный купол, но это обманчивое впечатление. Внутри установлен двусторонний экран толщиной в метр. Как только корабль вернётся, примерно через двенадцать минут, у нас будет возможность взорвать экранирование и проникнуть внутрь, но это крайнее средство — устранить четырёхмерное экранирование, не вызвав при этом ужасающих побочных эффектов в ассоциированном плоском пространстве, почти невозможно. В четырёхмерном пространстве вы думаете, что всё, что вы сделали, это выбили дверь, и вам представляется, что вы сделали это очень аккуратно, с минимальной силой, но затем вы смотрите назад, в обычное пространство и понимаете, что снесли здание. Иногда целый квартал.

— Корабль вернётся через двенадцать минут?

— Чуть меньше. Зависит от того, насколько легко линкор Гзилта позволит мне произвести нацеливание на участки четырехмерного щита.

— Предстоит бой?

— Да, возможно, — сказал Бердл. — …А вот и наш клиент.

Коссонт снова включила экран на запястье и увидела, как Ксименир кладет свою белую униформу на полку, а затем входит в похожее на вагину вертикальное отверстие в одной из полупрозрачных сфер, держа во рту дыхательную трубку. Лишних органов у него теперь не было, насколько она могла видеть. И, похоже, ничего, что могло бы вместить пару глаз.

Какой-то хитро устроенный замок позволил Ксимениру проникнуть в сферу не пролив при этом жидкости наружу. Наступила пауза, пока он стоял в струящихся вихревых потоках, затем клапан в верхней части сферы открылся, и Ксименир быстро и легко поднялся вверх, выйдя из сферы и оказавшись в наполненном жидкостью резервуаре.

— …Впечатляюще, — серьезно произнес арбитр с камерой.

Коссонт выключила звук, наблюдая за бледной фигурой Ксименира, плывущего под углом в темноту. Дополнительное освещение или усиление, о котором он говорил ранее, сейчас не работало, так что фигура его затерялась в тенях довольно быстро, поглощённая огромным тёмным резервуаром, нависшим над сценой. Взгляд Коссонт переключился на других участников группы, снимавших свои сменные костюмы и собиравшихся войти в полупрозрачные сферы, следуя за Ксимениром.

— В шкафчике в медицинском отсеке ничего нет, — едва слышно сказал Бердл.

— Я могу посмотреть? — спросила Коссонт.

— Для этого нужен шлем, — предупредил аватар. — Можешь использовать внутренний костюм.

Она подняла шлем-капюшон. Обзор на миг потемнел, но тут же стабилизировался. Пространство напоминало небольшую темную комнату: одна стена по всему периметру освещалась тусклым светом, на полу лежали одеяла, небольшой ковер, свернутый в рулон, и ряд плоских экранов древнего вида.

— Пара штанов, один носок, остаток рулона антисептических пластырей для перевязки, прибор для измерения времени… Всё, — констатировал Бердл.

— Уверен, что это не инсталляция?

— Абсолютно уверен.

— Итак, нам предстоит пробраться через этот гребаный резервуар?

— Выбора нет.

Коссонт отключилась от шлема, увидев стоящего перед ней Бердла, чья кожа как будто отслаивалась под одеждой, превращаясь в желе. Она в изумлении открыла рот, успев подумать, не атакует ли их какое-нибудь диковинное оружие, расплавляющее плоть, но тут заметила, что аватар наблюдает за процессом с не меньшим интересом.

— Сбрасываю лишний вес, — прокомментировал Бердл через шлем.

Он стоял в круглой луже мясистого вещества, превратившись в нечто скелетообразное, обтянутое кожей: одежда свисала с него, лицо напоминало череп, колени сделались самой широкой частью ног, а локти — рук, контрастируя с тонкими предплечьями, сморщенная кожа покрывала тело как чехол.

Не успела она опомниться, как он снова стал наполняться, как будто скрытые под кожей кости или их подобие пришли в движение, расширяясь. Поверхность тела быстро приобрела прежние формы, лицо разгладилось. Одежда спала, плюхнувшись в густую тёмную лужу у ног, побелев и покрывшись складками. Аватар опустился и поднял то, что недавно было эквивалентом его плоти, а теперь напоминало толстый белый халат. Ещё одна часть оставалась лежать в луже. Он подцепил её ногой и посмотрел на Коссонт.

— Лучшее, что могу сделать, — сказал он.

— Нет, благодарю.

— Тебе придётся сбросить верхний костюм, извини.

— Да… ну ладно.

Костюм раскололся спереди, и Коссонт вышла из него. Распавшись, он сжался в нечто похожее на сплющенный, вытянутый чёрный шлем.

— Надеюсь, нам не нужно будет выходить там, где мы вошли? — спросила она.

Бердл покачал головой.

— Маловероятно. В любом случае, нижний костюм обеспечит тебе безопасность.

Оставшийся на ней костюм тем временем тоже претерпевал изменения: он немного расширился, так что в большинстве мест его поверхность находилась на расстоянии сантиметра от её кожи, изменив заодно цвет и текстуру, сделавшись убедительно похожим на кожу. Тонкий слой покрыл её лицо, отчего она почувствовала некоторую скованность.

— Странное ощущение.

— Да, но ты теперь неузнаваема, — сообщил ей аватар, чьё лицо тоже прошло через трансформацию — он выглядел иначе, чем в тот раз, когда они посещали дирижабль. Такой же симпатичный, но не так бросавшийся в глаза.

Коссонт осмотрела себя.

— Занятно, — сказала она. — Но сейчас я чувствую себя более голой, чем когда я действительно голая. — Она натянула толстую, увесистую одежду, тяжело опустившуюся на её плечи. — Здесь отверстия только для пары рук!

Её нижние руки вынуждены были свисать, прижатые к телу и скрытые мантией.

— Твои новые руки — единственное, что выдаёт тебя, — заметил Бердл.

— Хм. Полагаю, их действительно лучше не афишировать.

— Возьми униформу по возможности позже, — предложил Бердл.

— Хорошо. А как насчет КьиРиа? — спросила Коссонт, вспомнив, как аватар говорил ей на корабле, что состояние разума отшельника было помещено во внешний костюм.

— Я уже перевел его во внутренний, — признался Бердл. — Он будет работать медленнее, но не стесняйся разбудить его, если возникнет необходимость — он вполне функционален.

— Может, чуть позже. — Коссонт наступила на внешний костюм, лежащий у её ног. — Что с ним?

— Останется здесь. Пока он нам не понадобится. Он может работать как дрон, хотя, если включит поле, прикрытие перестанет работать. — Бердл выпрямился, посмотрев на неё.

— Готова?

— Как никогда. Идём.

— Вы уверены, что они ни при каких условиях не могут быть на борту? — спросил полковник Агансу у капитана «Чуркуна».

— В достаточной степени, — ответил капитан. — Но не абсолютно.

Агансу счел этот ответ неудовлетворительным, но ничего не сказал. Вокруг него ликовали люди. Он оглядел дирижабль. На корпусе «Экваториального 353» шел обратный отсчет времени — гигантские цифры высотой в триста метров отсчитывали время до открытия. Оставалось полминуты.

Из открытых галерей и балконов, расположенных вдоль бортов, выдвигались порталы для посадки. Было видно, как члены экипажа открывают двери в ожидании пассажиров. Порталы заканчивались сложными на вид конструкциями, позволявшими им нависать над парапетом дороги. Агансу наблюдал, как ближайший из них медленно движется к нему. На нижней ступеньке стоял член экипажа дирижабля, держа хлипкие на вид ворота закрытыми.

Люди уже толкались, пытаясь подобраться ближе к ступенькам. Агансу, который по массе превосходил любого человека своего роста, без труда расталкивал присутствующих, быстро пробираясь вперед. Не желая сейчас ввязываться в ненужные дрязги, он делал соответствующие умиротворяющие жесты и даже пару раз пробормотал «Извините», услышав в ответ робкие жалобы. Вскоре он уже шел неспешной походкой по ступеням, окружённый неумело толкавшимися посетителями.

— Полковник, сейчас я передам вас нашему офицеру по спецоперациям с арбитрами, — прислал капитан. — Корабль Культуры возвращается и показывает все признаки того, что он намерен остановиться здесь примерно через десять минут. Моё внимание должно быть полностью сосредоточено на этом событии.

— Понятно, — ответил Агансу.

— Оперативный отряд в вашем распоряжении, полковник. — услышал он голос офицера. — Все подразделения в данный момент ищут что-то, хоть отдаленно напоминающее аватар корабля, но пока ничего нет. С таким количеством единиц в минимальной конфигурации двойной оболочки мы имеем хорошую триангуляцию и фоновый размер, так что если бы что-то было, оно наверняка проявилось бы. Однако, должен сообщить, что более тщательный осмотр дирижабля выявил несколько помещений, которые не полностью экранированы. Наш специалист по наблюдению уже начал устанавливать там оборудование, хотя получить доступ к этим элементам судна оказалось непросто. Хотите, чтобы мы поискали место, где вас можно высадить на борт?

— В этом нет необходимости, — ответил Агансу, глядя на гигантские цифры на обшивке дирижабля. Осталось всего несколько секунд. Он видел, как на боку корабля вырастают новые галереи. Двери открывались. — Я поднимусь на борт обычным способом. Сообщите об этом маршалу Чекври.

— Благодарю, полковник. Будет сделано. У нас есть устройства наблюдения, похожие на насекомых, которые проникают в проёмы дирижабля, хотя экранирование затруднит впоследствии связь с ними. Кроме того, я только что получил сообщение с дирижабля по общественному каналу. Похоже, этот Ксименир направляется в верхнюю часть корабля, единственный путь к которой проходит через какой-то большой водный резервуар.

— Спасибо, — отозвался Агансу, когда обратный отсчет на борту дирижабля достиг нуля. Вокруг раздалось нестройное ликование, и стюард, стоявший на ступеньках прямо перед ним, распахнул посадочные ворота.

Агансу ступил на портал, чувствуя, как тот проседает под его весом.

— Продолжайте следовать за мной, — приказал он, — и пусть арбитры будут рядом, готовые оказать поддержку.

— Принято.

Агансу улыбнулся члену экипажа.

Коссонт позволила сорочке сползти с плеч. Бердл, стоя позади, прикрыл её. «Дама скромна», — сообщил он окружавшей их обслуге. В этот момент прямо у входа в одну из полупрозрачных сфер что-то произошло с несколькими лампами, освещавшими резервуар. Одна из них, расположенная сбоку, ярко вспыхнула и погасла. Остальные продолжали мерцать в полумраке.

Находившиеся в пространстве под резервуаром наблюдали за мигающими огоньками. Коссонт, предупрежденная Бердлом, была единственной, кто не отвлёкся. Она быстро вышла из упавшей одежды и шагнула в густое поле сопротивления, защищавшее вход в сферу. Почти сразу же вокруг неё закружилась теплая вода — Коссонт вынуждена была слегка приподняться, когда та достигла её шеи. Она зажала дыхательный аппарат во рту и над носом, прежде чем открылся верхний клапан и вода сомкнулась над её головой. Её моментально вынесло вверх. Она инстинктивно сопротивлялась, уловив смутный, искаженный взгляд Бердла, подхватившего её одежду и шагавшего теперь через пространство — прямо под ней. Свет тем временем вернулся в нормальное состояние.

— Лабиринт довольно прост, — сказал Бердл через наушники костюма, когда она врезалась головой в потолок из какого-то упругого, податливого, но прочного материала. — Костюм подскажет тебе направление моим голосом. Теперь повернись на девяносто градусов влево и следуй под потолком, пока не почувствуешь нисходящее течение. Затем плыви вправо.

Коссонт сделала, как ей сказали. Она видела, как еще несколько человек вышли из своих сфер и устремились в темноту: силуэты их медленно двигались в полумраке, словно языки тёмного пламени. Прижав нижние руки к телу, она работала верхними до тех пор, пока другие участники не скрылись во тьме, разойдясь в стороны. Как только это произошло, она сильно потянула всеми четырьмя руками и оттолкнулась ногой.

Она почувствовала течение, направленное вниз, и повернула вправо. «Сейчас», — сказал голос. Коссонт увеличила скорость, попав в странную гелеобразную область, где вода, казалось, становилась гуще, давя на неё со всех сторон. Некоторое время она пыталась грести в вязкой массе, что давалось с трудом. К счастью, участок, замедлявший продвижение, быстро закончился, давление воды уменьшилось. Температура тоже стала прохладнее. «Теперь просто входи в резервуар», — передал ей Бердл. — «Продолжай двигаться. Я останусь позади тебя».

Не имея возможности ответить из-за трубки во рту, а также послать мысленный импульс, как это делал аватар, она кивнула, надеясь, что костюм передаст это действие Бердлу.

Она плыла сквозь темноту в одиночестве, если не считать звука собственного дыхания и нескольких тусклых, колеблющихся огоньков, освещавших её путь.

— Огнестрельное оружие на борту запрещено, — член экипажа «Экваториального 353» недобро смотрел на Агансу. — Мы видим, что у вас есть оружие, спрятанное за поясницей. Его придется оставить здесь.

Полковника остановили в дальнем конце посадочного портала, на галерее, вмонтированной в бок дирижабля. Два человека, оба крупные и одетые в стандартную одежду частных охранников, преградили путь. Женщина, которая говорила, стояла впереди, а её коллега мужчина — за ним, в открытом дверном проёме.

— Я полковник внутренней системы, выполняющий специальное задание, — тихо сказал Агансу женщине, заметив, что люди начинают выстраиваться в очередь за ним на узком портале. — Я высоко ценю вашу бдительность, однако мне нужен вход на судно, и мне вполне может понадобиться моё оружие.

«Офицер по спецоперациям», - послал Агансу — «Вы наблюдаете это?»

«Да».

«Окажите любезность, приведите в действие одно из ваших устройств. Приготовьтесь оглушить до временной потери сознания двух людей, преграждающих мне путь. Десяти минут для них должно быть достаточно. И подготовьте… четыре единицы, которые будут сопровождать меня внутри судна».

«Полковник. Использование боевых устройств внутри судна, вероятно, сделает их очевидными для охранных систем дирижабля».

«Прикажите им переключиться на обычное передвижение при входе».

«Пять единиц переданы под ваше непосредственное управление».

«Они у меня», - подтвердил Агансу, нащупывая в виртуальном пространстве, где именно находятся пять арбитров по отношению к нему и ближайшему окружению.

— Боюсь, наши приказы не предусматривают этого, — говорила ему представитель безопасности судна.

«Полковник?» — отозвался офицер по спецоперациям с арбитрами. — «Я получаю некоторые данные об интересующем нас лице — Вир Коссонт, женщине, только что вошедшей в водный резервуар на дирижабле. Но полной идентификации нет. Нам доступен только небольшой жучок на расстоянии, связь нестабильна».

— Эй! — крикнул кто-то в очереди позади Агансу. — Нельзя ли побыстрее!

Офицер безопасности судна оглянулась, нахмурившись.

— Кроме того, — сказала она Агансу, — я только что узнала от наших коллег, что у вас очень нестандартные физиологические показатели. На борту действует новая политика, согласно которой андроидам и аватарам требуется специальное разрешение на посадку.

Мужчина позади неё отступил на шаг назад, и одна его рука опустилась на кобуру.

«Оглушить обоих, немедленно».

«Есть».

Глаза женщины почти тут же закрылись. Её колени ослабли, она сползла вниз, так что со стороны казалось, будто она просто присела. Ещё секунда и она упала на спину. Мужчина, стоявший позади, проделал те же действия, словно подражая напарнице.

Агансу перешагнул через неподвижные тела и вошел в дверной проем — два арбитра, видимые скорее как возмущения в воздухе, нежели что-то физическое, проследовали перед ним. Они приземлились на пороге со звучными ударами. Воздух вокруг задрожал.

— Ого!

— Эй, что происходит…? — раздались голоса внутри.

«Оглушить», - послал Агансу.

Ещё два тела остались лежать в бессознательном состоянии в паре метров от двери. Агансу повернулся и оглядел лица толпившихся у посадочного портала. Все они смотрели либо на двух упавших охранников снаружи, либо на него. Полковник улыбнулся. Ещё два арбитра, смодулировав в воздухе смутные мерцающие фигуры, приземлились в дверном проёме и, подобно теням, проскользнули внутрь.

«Закройте и заприте дверь», - приказал он по каналу связи арбитрам-пехотинцам. Раздался скрежет и характерный лязг закрываемого замка. Помещение, в котором он оказался, было метров двадцать в длину и всего лишь пять в глубину. Различные приспособления, ни одно из которых не представляло интереса, замерли у стен. На полках лежало большое количество белых костюмов, аккуратно сложенных в стопки. Ещё один открытый проём вёл в другую часть корабля.

«Покажитесь», - приказал Агансу по каналу связи с арбитрами.

Четыре арбитра сбросили маскировку, открыв взгляду коренастые, металлические, неопределенно гуманоидные фигуры, словно слегка присевшие на парах зигзагообразных ног. Каждый из них выглядел как нечто грубо нарисованное, а затем отлитое из металла. Головы были длинными, плоскими и безликими.

«Вы будете боевыми единицами с первого по четвертую, от младшего до старшего порядкового номера», - сказал им Агансу. — «Понятно?»

«Понятно», - одновременно передали арбитры. Даже по связи они звучали металлически.

Она плыла вверх через слои и коридоры темной воды. Костюм то и дело говорил с ней голосом Бердла, направляя. Возможно, это был сам Бердл.

Находясь в процессе, Коссонт оглядывалась, обнаружив, что некоторые из крошечных тусклых огоньков, проступавших сквозь воду, походили на известные созвездия, видимые с Ксауна. Из-за этого ей казалось, что она плывёт в космосе. Ей стало интересно, чувствует ли что-то подобное аватар. Она видела за собой еще только одного человека, следовавшего на некотором расстоянии. Она и Бердл присоединились к группам участвующих почти в самом начале. Чуть менее пятидесяти человек вошли в резервуар одновременно с ними или раньше. Большинство участников Последней вечеринки теперь тоже были внутри, хотя встречались и задержавшиеся, включая тех, кто хотел оказаться в числе последних по своей воле.

Плывший за ней участник куда-то исчез. Она почувствовала себя покинутой, почти брошенной, понадеявшись, что пловец доберётся до верха резервуара без происшествий. Бердл заверил её, что на вершину можно попасть разными путями — она и аватар плыли по максимально короткому и не требовавшему особых ухищрений.

Галлюциногены, растворённые в воде и воздействующие через кожу, были разбавлены так, чтобы обеспечить минимальную дозу для человека, при условии, что тот был обнажён. На неё они не оказывали никакого заметного эффекта. Тем не менее, в плавании сквозь темноту присутствовала какая-то мечтательность и нереальность, позволявшая разуму воспринимать происходящее отвлечённо.

Странный способ встретить конец своей жизни, подумала она. Плыть по огромному резервуару с водой к маленькому искусственному раю, из которого нет выхода. В поисках выброшенных глаз человека. С аватаром корабля Культуры за спиной. В то время как один из кораблей её собственного народа, похоже, намеревался уничтожить их. Но в жизни её было немало странных поступков, так почему бы не оставить один из самых странных для последнего дня? Только Сублимация могла превзойти его.

Её дыхание существовало сейчас как нечто отстранённое от тела, в ровном звуковом ландшафте с редкими всплесками, порождёнными её размеренными движениями. В этом однородном поле она на миг прониклась неуклонно растущей одержимостью КьиРиа звуками. Сжимавшими всё тяжёлыми волнами, проникавшими в тело и расходившимися по нему. В отличие от света, символизировавшего зрение, звуки добирались до самых глубин естества. Она и сама отчасти делала нечто подобное каждый раз, когда ступала на территории одиннадцатой струны, позволяя потустороннему звуку оплетать её, резонируя в сознании.

Коссонт постепенно осознала, что, если смотреть прямо вверх, там маячит какая-то сверкающая серая дымка, расползавшаяся в стороны. Это был свет — множество крошечных огоньков, разгоравшихся всё ярче, повсюду над её головой.

— Уже близко, — раздался голос Бердла.

Она попыталась ответить, но только промычала что-то невразумительное — рот по-прежнему был закрыт дыхательным аппаратом.

— Последний поворот налево, потом вверх, — передал Бердл через наушники. — И полегче там, не так быстро. Позволь мне догнать тебя и мы сможем плыть вместе.

Она снова промычала в ответ и кивнула, удивившись, что, будучи аватаром, Бердл не мог направить свою энергию так, чтобы ещё раньше присоединиться к ней, но, возможно, он был настолько ослаблен после потери массы, что это стало для него невозможным, либо просто хотел сохранить человеческий облик, не желая привлекать внимания. Облако света было уже достаточно близко, чтобы она могла разглядеть какие-то переборки, протянувшиеся по всему пространству над ней. Ей показалось, что она видит, как кто-то идёт по решётчатой дорожке в пяти метрах над её головой.

Два корабля замерли друг против друга. Гзилтский корабль предстал в своём реальном виде, отчётливо различимый сквозь окружавшие его поля: стальное соцветие клинков, подобных гигантским саблям, сходившихся в стреловидный зазубренный наконечник. Корабль Культуры был виден не так ясно, не считая поверхности внешних полей. Корабли находились абсурдно близко по стандартам конфликта, который обычно — на их технологическом уровне — происходил на расстоянии не менее световых секунд.

Сражаться с противником, находящимся в нескольких километрах было практически невозможно — оба корабля могли раздвинуть свою полевую защиту значительно дальше этого расстояния. В определённом смысле это было подобие переговоров — полномасштабный конфликт не был в интересах ни одной из сторон, иначе один из них давно бы уже открыл огонь. Вместе с тем противостояние не выглядело безмятежным, поскольку оба корабля знали, что их миссии и намерения несовместимы.

Гзилтский корабль оставался практически неподвижным относительно Ксауна, находясь в реальном пространстве над Поясным Городом и двигаясь с той же почти неощутимой скоростью, что и «Экваториал-353» в пятистах километрах под ним. Чуркун наблюдал, как корабль Культуры остановился напротив, все еще пребывая в гиперпространстве. Это был своего рода подвиг в управлении полем — совершить остановку так глубоко в гравитационном колодце планеты. Чуркун, однако, уже располагал данными, полученными от маршала Чекври, согласно которым это судно — Ошибка Не…, корабль неопределенного класса — зарекомендовало себя на Бокри знатоком такого рода манёвров.

«Чуркун» был продвинут килем в гиперпространство, его поля заходили в четвертое измерение, словно вдавленная в воду массивная ёмкость. Это позволяло ему контролировать возможные варианты развития ситуации, а также наблюдать за всем, что происходило в гиперпространстве, не теряя возможности реагировать на события в Поясном Городе, где его дислокации могли быть перехвачены.

Экипаж корабля оценивал, насколько мог, своего потенциального противника, который в гиперпространстве представал в виде туманного серебристого эллипсоида. Его текущая топография полевой защиты гарантировала определенные физические максимумы и явно указывала на некоторые вероятные ограничения. Так, его поля, безусловно, не превышали пяти километров в длину, имея треть от этого в диаметре, и, если следовать обычным отношениям полей Культуры, физически, вероятно, он был около километра двухсот метров в длину и, возможно, около четырёхсот метров в диаметре. Это делало корабль Культуры примерно на пятьдесят процентов меньше Чуркуна, хотя разница была не столь велика, чтобы гарантировать гзилтскому кораблю серьёзное превосходство.

— Приветствую, — послал корабль Культуры. — Я — Ошибка Не… Полагаю, вы — 8*Чуркун.

— Верно. Я его капитан. Можем ли мы спросить, что привело вас сюда?

— У нас есть персонал внутри низлежащего города, хотя, подозреваю, вы уже догадались об этом.

— Мы так же оказываем поддержку находящимся там людям. Кроме того, сейчас это зона оперативного интереса, поэтому мы вынуждены попросить вас покинуть ее.

— Понятно. У вас по-прежнему в наличии мой модуль, я думаю.

— Да. Хотя и не на борту. Но мы склонны считать ваш модуль захваченным и рассматриваем его как вражеское оборудование, особенно учитывая способ, каким он был доставлен. Возможно, мы могли бы вернуть его вам после вашего отбытия, когда эта зона перестанет представлять оперативный интерес, и, повторяем, мы должны попросить вас покинуть ее. Немедленно.

— Оставьте себе, если хотите. Не стоит моего беспокойства. Однако мне необходимо немного задержаться.

— Невозможно удовлетворить ваше желание. Разумеется, мы не хотим вступать с вами в боевые действия, но, если до этого дойдет, мы готовы применить силу, если вы не уйдете немедленно.

— С учётом расстояния это будет ядерной бомбой в сарае.

— Мы готовы использовать любые средства. И наше требование не подлежит обсуждению. Мы должны просить вас немедленно уйти. За последние несколько часов один корабль Культуры уже встретил свой конец в пространстве Гзилта. Полагаю, вы слышали о судьбе «Рабочих Ритмов».

— Да. Это как раз то, что мы, корабли Культуры, обсуждаем.

— Было бы весьма прискорбно, если бы он не остался единственной жертвой здесь. Прошу, уходите. И поймите, что это не уменьшение силы нашего требования, остающегося в силе и на момент этого заявления находящегося уже в четвертом повторении. Это, скорее, дополнительная просьба от тех из нас, кто находится на борту и имеет некоторое уважение к судам Культуры — пожелание, чтобы вы без промедления выполнили наше требование, пока не случилось что-либо печальное.

— Конечно… И не присоединился бы к отважным «Рабочим Ритмам», став не единственной жертвой Гзилта.

— Действительно, хотя можно вспомнить ещё двенадцать кораблей Ронте, которые тоже были потеряны.

— Всецело. И корабль Зихдрен Ремнантеров в Аблэйте, двадцать два дня назад.

— Неужели?

— Несомненно. С него-то и начались все эти неприятные события. Всё было довольно спокойно, пока не случилась эта…, как бы её охарактеризовать? Трусость? Пиратская агрессия? Издевательство, перешедшее в убийство? Просто убийство…

— Немного значат различия между этими терминами для тех, кто подвергается соответствующему действию. Вам стоит обратить на это внимание.

— Я заметил это. Я встречался с нашими лисейденскими знакомыми, запечатлевшими миг этого конкретного маленького злодеяния на некотором расстоянии.

— Примечательно. На некотором расстоянии. Точно замечено. Теперь мы действительно должны попросить вас уйти в последний раз. Больше не будет никаких просьб, только действия. Наше терпение на сей раз исчерпано.

— Мы могли бы начать с того, чтобы побороться полями. Я делал это в Бокри, в Оспине, с вашим приятелем Уагреном. И было довольно весело. Не то, чем выпадает заниматься каждый день. Почти звериная борьба, сцепление рогов. На самом деле, больше похоже на борьбу обнажённых в масле. По правде говоря, это можно признать эротичным. Гомоэротичным, полагаю, — технически, поскольку мы все корабли, и все единополы: нейтральные, гермафродиты, если угодно, верно?

Ответом Чуркуна была попытка обернуть разрывное поле вокруг корабля Культуры — часть его полевой оболочки внезапно, почти мгновенно запульсировала, подобно магнитному полю звезды, выпуская импульс заряженных частиц.

— Даже не пытайся, ублюдок, — послал корабль Культуры, уклонившись ещё до того, как пузырь поля приблизился к нему. — А теперь смотри.

Ошибка Не … мерцал, переливаясь в гиперпространстве, пока падал, преодолевая ничтожное расстояние от места, где находился, вниз по кривой гравитационного колодца планеты, к Поясному Городу. Затем он исчез.

Первым признаком тревоги был вой сирены вдалеке, когда он и арбитры продвигались по широкому, наклоненному вниз коридору. Сначала он не обратил на него внимания, поскольку был занят попытками восстановить связь с кораблем.

— Офицер спецопераций? — отправил полковник, ожидая.

Вдалеке проскользнуло несколько гражданских лиц. Многие были одеты в белые сюртуки, похожие на те, что он видел раньше.

— Капитан?

Еще несколько гражданских в белой форме появились из лифта, расположенного чуть впереди. Они остановились, увидев Агансу и, видимо, заметив возмущение в воздухе, вызванное маскировкой арбитров. Фактически невидимые невооруженным глазом с десяти метров, машины не могли оставаться незаметными на более близком расстоянии. И слепой бы понял, что происходит что-то необычное: машины двигались осторожно, не сбиваясь с шага, ступая настолько деликатно, насколько могли, но по широкому полу коридора всё равно проходила ощутимая вибрация.

— Капитан? — ответа по-прежнему не было. — Офицер связи?

— Связь с кораблем невозможна в этой экранированной среде, — сообщил ему Арбитр Один.

— Есть ли у нас связь с другими активами на борту? — спросил Агансу.

— В настоящее время нет, — доложил арбитр.

— Эй! — крикнул кто-то позади них. — Оставайтесь на месте! На пол, быстро!

Обернувшись, Агансу увидел, что по коридору к ним бежит человек из службы безопасности в шлеме, вооруженный, вероятно, электрошоковой винтовкой. «Оглуши», - передал он Первому.

Охранник тут же пошатнулся, но не упал.

— Крайне неэффективно, — сказал Арбитр Один.

Охранник, остававшийся в сознании, опустился на колено, подняв пистолет.

Вспыхнул свет, голова охранника мотнулась назад, и фигура рухнула на пол.

— Оружие было нацелено, действия предприняты, — послал Арбитр Один Агансу. — Согласно приказу.

Люди у открытого лифта кричали, пытаясь протиснуться обратно в кабину. Стоявшие за их спинами замерли, испуганно оглядываясь, не понимая, что происходит.

Красные лампы, расположенные через каждые пятнадцать метров вдоль угла, образуемого стенами с потолком, принялись мигать. К первой сирене присоединилась еще одна.

— Думаю, выражаясь простым языком, наше прикрытие раскрыто, — сказал Агансу арбитрам. — Восстановить полную мощность, включая поле.

Арбитры, казалось, обрушились внутрь себя, сжавшись до размеров громоздких рюкзаков и зависнув в воздухе.

Агансу решил включить собственное устройство перемещения. Словно невидимое сиденье образовалось под ним, приподняв ноги, когда он откинулся назад. Он уже летал так во время тренировок и симуляций — знакомое ощущение виртуальной перчатки-управления заполнило руку. В другой руке он сжимал манипулятор оружия.

«Следуйте за мной», - послал он четырем арбитрам. Он помчался по коридору, оторвавшись от пола на полтора метра. Арбиты летели вокруг в горизонтальном квадратном строю. Они прижались близко к потолку, пронёсшись над толпой людей, за которыми следовали ранее. По-видимому, обошлось без происшествий, хотя издали раздался чей-то крик. Люди бросились на пол и оставались там всё время, пока арбитры следовали по нисходящему изгибу коридора.

Через несколько секунд впереди показалась ещё одна группа в белых одеждах. Собравшиеся толпились вокруг широкой круглой лестницы, ведущей наверх.

— Устройство слежения впереди сообщает, что интересующее нас лицо прошло этим путем в резервуар несколькими минутами ранее, — послал Арбитр Один.

Пространство было заполнено людьми. Их было не меньше сотни, перекрывавших вход на лестницу.

— Развернитесь, — приказал полковник. — Уберите этих людей с дороги. Разрешаю использовать лазеры для подавления зоны активности, дайте предупреждение для гражданских.

Два ведущих арбитра задействовали крошечные взрывные гранаты, создав внезапное резкое мерцание света в двадцати метрах перед толпой людей. Действие сопровождалось сокрушающим треском. Интенсивность света мгновенно выросла, превратив всю сцену впереди в яркую вспышку. Оглушённые и ослеплённые люди бросились на пол, закрывая уши и глаза.

— Направляйтесь к проему, — приказал Агансу, заметив большое треугольное отверстие в потолке, куда вели ступени.

Два ведущих арбитра тотчас исчезли. Снова произошли вспышки света.

— Оружие использовано, действие предпринято, — услышал он за миг до того, как приземлился на верхнюю палубу.

Вокруг было темно. Мелькали силуэты разбегавшихся участников вечеринки. Двое охранников лежали мертвые, с электрошокерами наготове. Атакующие оказались в тёмном, очень большом помещении, почти полностью занятым огромным резервуаром. Тусклые разноцветные огни были направлены в ёмкость со всех сторон. Агансу быстро осмотрелся. Его усиленные органы чувств оценили обстановку, зафиксировав насекомоподобное механическое устройство в непосредственной близи.

— Полковник? — послал кто-то без сигнального протокола. — Полковник Агансу? Это офицер по наземным спецоперациям.

— Мы здесь, под большим резервуаром, — ответил Агансу.

— У нас возникли проблемы из-за сил поддержки корабля Культуры… Голос потрескивал, периодически исчезая. — Представляющие интерес люди находится внутри… — Голос снова пропал.

— Подразделения подвергаются эффекторной атаке, — доложил Арбитр Один. — Возможно, это внутренние силы дирижабля. Предпринимаются защитные действия.

Агансу также наблюдал некоторые проблемы: вид перед глазами был затуманен.

— Насекомое-агент… — начал Арбитр Три.

— Враждебное механическое устройство подключено к Арбитру Три, — послал Арбитр Один.

На поверхности арбитра, ближайшего к отверстию в полу, что-то ярко светилось.

— Устройство, похожее на враждебное насекомое, прикреплено к Арбитру Три, — подтвердил Арбитр Два.

— Наше инсект-устройство также сообщает извне о наличии вблизи враждебного аналогичного устройства…

Снаружи, там, где лестница вела вниз, произошла вспышка.

— Наше устройство уничтожено, — сообщил Арбитр Один. — Враждебное устройство приближается. Опознано как ракета-нож или что-то подобное.

— Офицер! — закричал Агансу по связи. — Подкрепление, немедленно! Используйте любые средства…

Что-то пробило пол под Арбитром Один, пронзив машину снизу, подобно копью, и подбросив вверх. Арбитр с грохотом врезался в днище гигантского прозрачного резервуара. Светящаяся точка на блестящей металлической поверхности Арбитра Три взорвалась в тот же момент, ослепив полковника.

— Уничтожить резервуар! — послал Агансу, поднимая манипулятор-пистолет. Он успел выстрелить один раз, прежде чем его снесло взрывом от вспыхнувшего арбитра.

— Уничтожить….

— Уничтожить, — ответили два оставшихся арбитра, начав стрелять вверх и вокруг стен, наполняя темноту безумными, перекрывающими друг друга вспышками света.

Она зависла в воде, медленно поворачиваясь и глядя вниз между вьющихся как водоросли ног, пытаясь разглядеть Бердла, когда он вдруг сказал:

— Пожалуй, просто поднимайся на поверхность. Я скоро к тебе присоединюсь.

— Ммм, — только и смогла ответить она и, быстро оглядевшись, устремилась вверх.

— Не туда, поверни, — указал ей костюм голосом Бердла.

Коссонт замедлилась. Ей казалось, что она точно определила направление. Мог ли костюм ошибиться?

— Не туда, поверни, — повторил костюм.

— Хмм, — выдавила она, поняв, что ненароком развернулась, пока смотрела вниз, пытаясь разглядеть там аватара. Видимо поэтому она изначально выбрала неправильное направление.

— Ты плывёшь не туда, — подтвердил Бердл. — Там внизу какая-то чрезвычайная ситуация. Просто развернись и всплывай как можно быстрее. Я догоню. Очень скоро.

Она сделала кувырок в воде, развернувшись, и поспешила назад. Движения давались ей теперь с некоторым трудом. В какой-то момент она почувствовала себя уязвимой, подумав, что костюм вряд ли был надёжной защитой сейчас.

Что-то мерцало глубоко внизу, где-то на самом дне резервуара, прямо под ней. Что-то очень яркое. Коссонт знала, где недавно видела этот белый интенсивный свет. Ее желудок сжался, словно она получила тяжёлый удар в живот. Кое-как она добралась до места, где несколько минут назад кружилась в воде. Свет снова замерцал, теперь ещё ярче, отражаясь от дальних стен огромного резервуара.

— Быстро плыви! — крикнул Бердл.

Она оттолкнулась изо всех сил, когда ей показалось, что резервуар содрогнулся.

Выстрел был сделан в нижнюю поверхность огромного прозрачного резервуара и вызвал белый тороидальный всплеск, образовавшийся в месте попадания. В тот же миг полковник был сбит с ног, несмотря на все усилия андроидного тела удержаться в вертикальном положении. Ослепительно яркие вспышки озаряли пространство, пока он пытался подняться, одновременно стреляя вверх. Воздух вокруг дрожал, как желе.

Офицер по спецоперациям что-то кричал ему по связи.

— Подразделение четыре уничтожено вражескими действиями, — послал Арбитр Два.

Резервуар лопнул. Он раскололся неровно и в разных местах — отдельные части и уровни, казалось, оставались слитны, в то время как другие рвались и падали, обрушивая вниз толщи воды. Агансу бросился на пол.

— Держаться на месте! — успел он послать оставшемуся арбитру, прежде чем вода ударила ему в спину.

Что-то.

Кто-то говорит с ней.

Задает вопросы. Вопрос:

Хотела ли она сохранить оба комплекта рук?

Конечно, она хотела оставить оба комплекта. Что за идиотский, тупой…

…снова сон…

Всё было поспешным. Всё должно было быть сделано гораздо быстрее, чем рекомендовалось обычными инструкциями, чтобы уложиться в график.

Она не знала… ей было безразлично, она даже не знала, где именно она находится в этой темноте. Один или два раза она просыпалась и задавалась вопросом, кто она.

И каждый раз она вспоминала.

В конце концов, он пошел вместе со всеми.

Был момент, когда он решил, что, должно быть, сошел с ума, потому что он начал подумывать о том, чтобы остаться, и, возможно — когда всё свершится — отдать себя в руки правосудия, чтобы его судили и осудили, принять любое наказание за то, что он сделал — за всё, но в особенности за последнее своё деяние.

Но это была лишь мимолетная блажь, настроение, то, чему не следовало потакать. В конце концов, он понял, что должен идти, и сказал себе, что не пойти и предаться этой мазохистской оргии справедливости и раскаяния было бы для него истинным эгоизмом. Ведь дело не в нём, не только в нём. Он лишь один из многих и в итоге станет еще одним покорным Свёрнутым, занявшим свое место в одном ряду готовых шагнуть с обрыва, уносящего вверх, а не вниз.

Присутствие, так долго висевшее над зданием парламента, разрослось теперь, превратившись в темную сферу. За последние несколько часов появлялись все новые и новые аналогичные знаки, распространившиеся по всему пространству Гзилта, везде, где были люди: в домах, коммунах и казармах, на кораблях, морских судах и самолетах, на площадях и в общественных залах, в лекционных аудиториях и храмах, на рынках и в театрах, на спортивных площадках и транспортных станциях, везде, где Хранимые недавно пробудились, перед своим восхождением.

Чужаки, пришедшие попрощаться с гзилтами, и те, кто пришел извлечь выгоду из их ухода, по обычаю, временно удалились, предоставив уходящих самим себе.

Устройства, с установленным на них временем, а также дисплеи по всей территории доменов отсчитывали последние часы и минуты, люди встречались в заранее назначенных местах, совершали последние обеды, говорили последние слова и, иногда, рассказывали секреты, которые хранили. В общем, как это обычно бывает у людей, они собирались в кругу семьи и друзей, объединялись с другими группами, образуя собрания в десятки и сотни человек, и — опять же, как это обычно бывает, хотя выражение таких эмоций зависело от физического и психологического склада соответствующего вида — держались за руки.

Многие пели.

Играли многочисленные оркестры и группы.

И в конце концов время обратилось в ничто, и в присутствии Присутствий они всего только и делали, что говорили: «Я Возвышен, я Возвышен…», и больше ничего. Они уходили, просто исчезая из существования, словно заходя за некую складку в воздухе, которую прежде никто не замечал.

Напоследок он встретился с маршалом Чекври. Её семья была не больше, чем его, и за последние двадцать дней или около того у них появилось много общего.

Они стояли в садах парламента, под неуместно шквалистым небом, под ливнем, ожидая произнесения слов вместе с несколькими десятками других людей. Они вышли сюда относительно поздно, в час, который считался оптимальным, чтобы убедиться, что значительная часть гзилтской цивилизации действительно ушла.

Это напоминало наблюдение за результатами выборов. Начало Инициации выдалось медленным, но примерно через четверть часа, согласно новостным каналам, все еще освещавшим события, число ушедших быстро увеличилось, и к началу последней трети часа стало очевидно, что почти все совершили переход. Собравшиеся в саду согласились, что настало время идти.

— По традиции в этот момент люди рассказывают друг другу секреты, — сказала маршал Чекври в тот короткий момент, когда остальные прощались и выбирали, где кому стоять и с кем. — Мой, — с ухмылкой добавила Чекври, — заключается в том, что я провалила офицерский экзамен. Я сжульничала. И шантажировала потом старшего офицера, чтобы получить зачёт. — Она пожала плечами. — И никогда не оглядывалась назад. — Маршалл наклонила голову к нему. — Вы?

Он уставился на неё. На мгновение он опешил, не уверенный, кто перед ним. Но, в конце концов, собравшись с мыслями, покачал головой.

— Слишком много, — сказал он так тихо и отрешённо, чтобы его едва услышали, и отвернулся. — Слишком много…

Неподалёку стояли Джеван и Солбли, его секретарь и помощница, и он был поражен, когда Джеван сказал, что всегда любил его, а не Солбли, секрет которой заключался в том, что у неё не было никакого секрета.

Он что-то пробормотал, впервые за многие десятилетия потеряв дар речи.

Они выбрали конец текущей минуты, как время, когда им надлежит войти. Все взялись за руки, и когда время пришло, произнесли слова и совершили шаг, едва только припустил мелкий дождь.

Он тоже пошел вместе со всеми.

Он был создан заново, и, в то же время, был уничтожен. Он знал, что сделал все, что мог, в своем воплощении в андроиде в Ксауне, но все равно этого оказалось недостаточно. Если бы он победил тогда, он мог бы остаться. Ему было бы что праздновать и чем жить. Вместо этого он мог только раз за разом переживать поражение. Некоторым утешением явилось то, что в промежутке между неудачной операцией на дирижабле и Инициацией, положившей начало Сублимации, не произошло ничего катастрофического.

Теперь важным для него было лишь то, что экипаж «Уагрена» принял его, и он стал частью корабля.

Корабельным ИИ Присутствие не требовалось — они были способны сами осуществлять Свёртывание.

Агансу отправился вместе с ними.

Она не пошла. И она понимала, что это значит.

— Я не могу уйти без тебя! — кричала ей Вариб с экрана. Сине-зеленое море за ней мерно плескалось, счастливые путешественники собирались в небольшие группы, обнимались, плакали и выбирали, кого взять за руки.

И, в конце концов, единственное, что она смогла ей сказать: «Ты можешь, мама», — и прервать связь, зная, что больше никогда её не увидит.

На закате над равнинами Кваалона, на темной, высокой террасе, балансирующей в сверкающем черном вихре архитектуры, образующей относительно микроскопическую часть экваториального пояса Ксауна, Вир Коссонт — лейтенант-коммандер (в запасе), чтобы дать ей полную классификацию — сидела, исполняя часть 26-й струнной сонаты Т. К. Вилабье для инструмента, который еще предстоит изобрести, каталожный номер MW 1211, на одном из немногих сохранившихся образцов инструмента, разработанного специально для исполнения этого произведения, общеизвестно сложного, темпераментного и диссонантно отягощённого. Инструментом была антагонистическая ундекагонная струна — или одиннадцатиструнная, как её обычно называли.

26-я струнная соната Т. К. Вилабье для инструмента, который еще предстоит изобрести, MW 1211, была более известна как «Водородная соната».

Пока она играла, и солнце опускалось за далекую линию темного, почти абсолютно пустынного Поясного Города, одинокий лисейденский грузовой корабль взлетел с части величественного сооружения в нескольких километрах от нее, достаточно близко, чтобы звук его относительно грубых двигателей донесся до сознания Коссонт.

Она проигнорировала его. Она продолжала играть.

Ее собственный летун находился на дальнем краю террасы, метрах в двадцати от нее. В кабине светилось несколько огоньков. Там, свернувшись калачиком, спала Пиан, утомлённая после полуденных игр со стаями птиц.

В конце концов, почти через час после начала игры, Коссонт доиграла произведение до конца, и, когда финальные аккорды стихли, положила оба смычка на место, откинула боковую подставку и, осторожно разгибая спину, встала и вышла из инструмента.

Она широко открыла рот, потерев лицо верхними руками и помассировав спину нижней парой, через ткань куртки Повелители Экскрементов. Подцепила туфли пальцами ног, наклонилась и просунула в них ступни. Некоторое время она стояла неподвижно, глядя на одиннадцатиструнную, слушая тихие гармонические звуки, которые вечерний ветер издавал во внешних резонирующих струнах.

За последние несколько дней и вечеров она много раз ходила по пустынным, пугающе гулким пространствам Поясного Города и летала в другие места планеты. Летать теперь приходилось на ручном управлении — навигационные системы и системы безопасности ещё сохранились, но полагаться на них было небезопасно.

В пределах Города она не видела вообще никого. Она наткнулась на ту же заброшенную школу, мимо которой проходила в тот давний вечер, когда комиссар-полковник Этальде явился, чтобы увезти ее. Теперь здесь было вдвойне пустынно: все хранилища стояли открытыми, люди, которые некогда пребывали в них, ушли. Даже арбитр-охранник, которого она случайно активировала в прошлый раз, исчез, возможно, присвоенный лисейденами. Ветры стонали в огромных пространствах Поясного Города, играя на нем, как на каком-то колоссальном инструменте.

В городах, посёлках и деревнях, разбросанных по планете, она видела редкие группы людей, наблюдая их издалека. У неё сложилось впечатление, что остались преимущественно те, кто всегда мечтал, что однажды мир будет принадлежать им.

Однако в большинстве случаев она никого не встречала.

Однажды поздно вечером в небольшом продуваемом ветрами прибрежном городе, она застала врасплох бродящего скиттера. Животное, проводив её долгим взглядом, ушло в тень, словно решая, нападать на нее или нет. У нее был с собой миниатюрный десятимиллиметровый нож-ракета — подарок корабля, напоминавший о себе всякий раз, когда она собиралась выйти из дома без него — так что происшествие не стало для неё пугающим опытом, каким могло бы быть. Тем не менее, она ощутила некоторый страх, не столько от самой встречи, сколько от понимания того, как быстро дикая природа начала завоёвывать заброшенные строения цивилизации.

Окончательные цифры тех, кто перешел в Возвышенное, составили более девяноста девяти процентов, с небольшими различиями между планетами и местами обитания. Ксаун и Зис перенесли в Свёртываемое еще более значительную часть населения. Если не считать сам процесс актом трагического коллективного безумия, это был превосходный и даже впечатляющий результат.

…Чуть более сильный порыв ветра пронесся над платформой, и одиннадцатиструнная издала новый, глубокий звук, словно взывая, чтобы её выпустили на свободу, в дикую природу, хотя в конструкции её не было ничего биологического, — её изготовили на корабле Культуры двадцать лет назад и в четверти галактики отсюда.

Вир горестно улыбнулась в сумеречном свете, и, отвернувшись от инструмента, пошла к летуну, оставив одиннадцатиструнную слегка раскоряченной, рядом с открытым футляром, аккуратно прислоненным к ней.

Она поднялась в машину, отодвинув с дороги Пиан; существо сонно запротестовало и, не просыпаясь, обхватило её за шею, повиснув и даже не потрудившись завязать себя в узел. Вир подозревала, что если бы фамильяры были склонны к храпу, Пиан бы храпела.

Летун проверял системы, пока она смотрела на Город, сосредоточившись на том месте, где он сходил к горизонту. Солнце давно село, а красно-золотое небо стремительно темнело. Она подумала о том, чтобы снова поискать пару с ребенком, ту самую семью, которую она встретила в Городе в первый вечер. Ей достаточно было бы просто найти их. Она не стала бы предлагать им остаться с ней или другие подобные глупости.

Ведь недавно она получила приглашение отправиться с «Ошибка Не…», который должен был отбыть в ближайшее время, в данный момент помогая в деле поддержания мира между цивилизациями Падальщиков, пока те готовились занять территории и изучали новые для них технологии. Корабль Культуры имел планы отправиться в долгое путешествие к планете под названием Цетид, в отдалённом рукаве галактики, чтобы попытаться связаться с КьиРиа и узнать, не хочет ли он вернуть свои глаза и память, теперь, когда суматоха закончилась.

Навестить его наверняка будет интересно, учитывая нарочитую враждебность местных и не совсем местных жителей.

В любом случае, спешить ей было некуда: хотя история с Падальщиками постепенно затихала, корабли Культуры задержались ненадолго и теперь ожидали прибытия последнего из своих, участвовавшего в недавних событиях на Зис. У нее сложилось впечатление, что все они были довольны собой, а встреча для них была лишь поводом для взаимных метафорических похлопываний по спине и всего того, что среди умов Культуры принято считать ночами веселья и кутежа. Они уже превратили эту разрозненную, убийственную цепь событий в нечто полумифическое, чтобы занять своё место в непрерывной истории «Ужасных вещей, которые Культура и ее блестящие корабли совершили за долгие годы».

Каконима при этом, судя по всему, никто не приглашал — без лишних проволочек он вернулся к своему излюбленному занятию, странствуя среди звёзд.

И Эмпирика — у того были более важные дела в другом месте. Корабли системного класса всегда имели важные дела в других местах.

Коссонт пристегнула ремни, задвинула полог, приняв ручное управление, и подняла маленький кораблик, отлетев подальше от террасы, позволив судну одновременно взмыть вверх, накрениться и совершить пируэт.

Она отправлялась домой.

Потом… Она понятия не имела, что делать.

Антагонистическая Ундекагонная Струна, овеянная вихревым потоком, возникшим при отлете шаттла, одиноко загудела.

Плач её был унесён лихим ветром.