Вы, конечно, видали увеличительное стекло — круглое, выпуклое, через которое все вещи кажутся во сто раз больше, чем они на самом деле? Если через него поглядеть на каплю воды, взятую где-нибудь из пруда, то увидишь тысячи диковинных зверюшек, которых вообще никогда не видно в воде, хотя они там, конечно, есть. Смотришь на каплю такой воды, а перед тобой, ни дать ни взять, целая тарелка живых креветок, которые прыгают, копошатся, хлопочут, откусывают друг у друга то переднюю ножку, то заднюю, то тут уголок, то там кончик и при этом радуются и веселятся по-своему!

Жил-был щеголь; у него только и было за душой, что сапожная подставка, гребенка да еще чудеснейший щегольской воротничок. Вот о воротничке-то и пойдет речь.

Воротничок уже довольно пожил на свете и стал подумывать о женитьбе. Случилось ему раз попасть в стирку вместе с чулочною подвязкой.

— Ах! — сказал воротничок. — Что за грация, что за нежность и миловидность! Никогда не видал ничего подобного! Позвольте узнать ваше имя?

— Ах, нет-нет! — отвечала подвязка.

— А где вы, собственно, изволите пребывать?

Но подвязка была очень застенчива, вопрос показался ей нескромным, и она молчала.

— Вы, вероятно, завязка? — продолжал воротничок. — Вроде тесемки, которая стягивает платье на талии? Да-да, я вижу, милая барышня, что вы служите и для красы и для пользы.

— Пожалуйста, не заводите со мной разговоров! — сказала подвязка. — Я, кажется, не давала вам никакого повода!

— Ваша красота — достаточный повод! — сказал воротничок.

— Ах, сделайте одолжение, держитесь подальше! — вскричала подвязка. — Вы на вид настоящий мужчина!

— Как же, я ведь щеголь! — сказал воротничок. — У меня есть сапожная подставка и гребенка!

И совсем неправда. Эти вещи принадлежали не ему, а его господину; воротничок просто хвастался.

— Подальше, подальше! — сказала подвязка. — Я не привыкла к такому обращению!

— Недотрога! — сказал воротничок.

Тут его взяли из корыта, выстирали, накрахмалили, высушили на солнце и положили на гладильную доску. Появился горячий утюг.

— Сударыня! — сказал воротничок утюжной плитке. — Прелестная вдовушка! Я пылаю! Со мной происходит какое-то превращение! Я сгораю! Вы прожигаете меня насквозь! Ух!.. Вашу руку и сердце!

— Ах ты рвань! — сказала утюжная плитка и гордо проехалась по воротничку. Она воображала себя локомотивом, который тащит за собой по рельсам вагоны. — Рвань! — повторила она.

Воротничок немножко пообтрепался по краям, и явились ножницы подровнять их.

— О! — воскликнул воротничок. — Вы, должно быть, прима-балерина? Вы так чудесно вытягиваете ножки! Ничего подобного не видывал! Кто из людей может сравниться с вами? Вы бесподобны!

— Знаем! — сказали ножницы.

— Вы достойны быть графиней! — продолжал воротничок. — Я владею только барином-щеголем, сапожною подставкой и гребенкой… Ах, будь у меня графство…

— Он сватается? — вскричали ножницы и, осердясь, с размаху так резнули воротничок, что совершенно искалечили его.

Пришлось его бросить.

— Остается присвататься к гребенке! — сказал воротничок. — Удивительно, как сохранились ваши зубки, барышня!.. А вы никогда не думали о замужестве?

— Как же! — сказала гребенка. — Я уже невеста! Выхожу за сапожную подставку!

— Невеста! — воскликнул воротничок.

Теперь ему не за кого было свататься, и он стал презирать всякое сватовство.

Время шло, и воротничок попал наконец с прочим тряпьем на бумажную фабрику. Тут собралось большое тряпичное общество; тонкие тряпки держались, как и подобает, подальше от грубых. У каждой нашлось о чем порассказать, у воротничка, конечно, больше всех: он был страшный хвастун.

— У меня было пропасть невест! — тараторил он. — Так и бегали за мной. Еще бы! Подкрахмаленный, я выглядел таким франтом! У меня даже были собственные сапожная подставка и гребенка, хотя я никогда и не пользовался ими. Посмотрели бы вы на меня, когда я лежал, бывало, на боку! Никогда не забыть мне моей первой невесты — подвязки! Она была такая тонкая, нежная, мягкая! Она бросилась из-за меня в лохань! Была тоже одна вдовушка; она дошла просто до белого каления!.. Но я оставил её, и она почернела с горя! Еще была первая танцовщица; это она ранила меня, видите? Бедовая была! Моя собственная гребенка тоже любила меня до того, что порастеряла от тоски все свои зубы! Вообще, немало у меня было разных приключений!..

Но больше всего мне жаль подвязку, то бишь — завязку, которая бросилась из-за меня в лохань. Да, много у меня кое-чего на совести!.. Пора, пора мне стать белою бумагою!

Желание его сбылось: все тряпье стало белою бумагой, а воротничок — как раз вот этим самым листом, на котором напечатана его история, — так он был наказан за свое хвастовство. И нам тоже не мешает быть осторожнее: как знать? Может быть, и нам придется в конце концов попасть в тряпье да стать белою бумагой, на которой напечатают нашу собственную историю, и вот пойдешь разносить по белу свету всю подноготную о самом себе!

Птичница Грета жила в новом нарядном домике, выстроенном для уток и кур на господском дворе, — одна среди птиц.

Стоял домик там же, где некогда высилась старинная рыцарская усадьба с башнями, с зубчатым фасадом, с крепостными рвами и подъемным мостом. А рядом была дремучая чаща; когда-то здесь был сад, тянувшийся до самого озера, которое теперь превратилось в большое болото. Над вековыми деревьями кружили, каркали и галдели несметные стаи ворон, грачей и галок; хотя по ним и палили, но их становилось не меньше, а скорее больше. Слышно их было даже в птичнике, а в птичнике сидела старая Грета, и утята лазали по её деревянным башмакам. Птичница Грета знала каждую курицу, каждую утку с той самой поры, как они вылупились из яйца; она гордилась своими курами и утками, гордилась и нарядным домиком, выстроенным для них. В комнатке у неё было чисто и опрятно, этого требовала сама госпожа, хозяйка птичника; она часто наведывалась сюда вместе со своими важными и знатными гостями и показывала им «курино-утиную казарму», как она выражалась.

В комнатке у Греты стояли и платяной шкаф, и кресло, и даже комод, а на нем начищенная до блеска медная дощечка с единственным выгравированным на ней словом-«Груббе». А имя это и было как раз именем старинного дворянского рода, обитавшего некогда в прежнем господском доме.

Медную дощечку нашли, когда здесь копали, и пономарь сказал, что она и гроша ломаного не стоит, только что память о старине. Пономарь знал все про здешние места и про старину: навычитывал он об этом из книг, да и в столе у него лежала уйма разных записей. Весьма был сведущ пономарь, но самая старая из ворон знала, пожалуй, побольше его и орала об этом повсюду на своем наречии, да ведь наречие то было воронье; а как ни учен был пономарь, а по-вороньи не понимал.

Летом, в жару, случалось, над болотом к вечеру поднимался густой туман, словно озеро разливалось до тех самых старых деревьев, над которыми летали грачи, вороны и галки. Так было еще, когда тут жил рыцарь Груббе [1] и когда стоял старинный дом с толстыми кирпичными стенами. Собаку держали тогда на такой длинной цепи, что иной раз она выбегала и за ворота; в господские покои из башни вела мощенная камнем галерея. Окна в доме были узкие, стекла мелкие, даже в большой зале, где устраивались танцы. Правда, никто не мог припомнить, чтобы при последнем Груббе там танцевали, хотя в зале лежал старый барабан, оставшийся еще с прежних времен. Стоял здесь и резной шкаф искусной работы, в нем хранились луковицы редкостных цветов, потому что госпожа Груббе любила садовничать: сажала деревья и разводила всякую зелень. А муж её предпочитал ездить на охоту и стрелять волков да кабанов; и всегда его сопровождала маленькая дочка Мария [2]. Пяти лет от роду она уже гордо восседала на лошади и бойко поглядывала вокруг большущими черными глазами. Ей нравилось разгонять плеткой собак, хотя отец предпочитал, чтобы она разгоняла крестьянских мальчишек, которые сбегались поглазеть на господ.

У крестьянина, который жил в землянке рядом с господской усадьбой, был сын Сёрен, ровесник благородной барышни; он был мастер лазать по деревьям, и Мария вечно заставляла его таскать ей птичьи гнезда. Птицы орали во всю мочь, а как-то раз одна, покрупнее, клюнула его чуть повыше глаза, кровь так и хлынула, и все испугались, как бы вместе с кровью не вытек глаз, но обошлось. Мария Груббе звала мальчика «мой Сёрен»; милость то была немалая, — пригодилась эта милость как-то и отцу Сёрена, бедняку Йону. Однажды он в чем-то провинился и в наказание должен был ехать верхом на деревянной кобыле [3], стоявшей во дворе.

Спиной кобыле служила одна-единственная острая узенькая дощечка, а ногами — четыре деревянные подпорки; верхом на этой кобыле и поехал Йон, а чтобы ему не слишком удобно сиделось, к ногам его привязали кирпичи. Лицо крестьянина страдальчески сморщилось. Сёрен стал плакать и умолять маленькую Марию заступиться за его отца; она велела сейчас же спустить Йона с кобылы, а когда её не послушались, затопала ногами и так рванула своего отца за рукав, что рукав лопнул. Уж если Мария чего хотела, так хотела, и она умела добиться своего. Йона отпустили.

Тут подошла к ним госпожа Груббе, погладила дочку по головке и ласково на неё посмотрела; Мария так и не поняла — за что.

Ей больше хотелось пойти к охотничьим собакам, чем гулять с матерью, и та одна отправилась в сад и спустилась вниз, к озеру, на котором цвели водяные лилии — кувшинки и кубышки; над водой колыхались дудки камыша и белокрыльник.

Госпожа Груббе залюбовалась свежестью пышных цветов.

— Какая благодать! — сказала она.

В саду росло редкое по тем временам дерево, которое она сама посадила; называлось оно «кровавый бук» и казалось среди других деревьев мавром — листья на нем были совсем бурые. Кровавому буку нужно было жариться на припеке, в тени он стал бы таким же зеленым, как и другие деревья, и оттого утратил бы свою необычайность. На могучих каштанах, в кустарнике, в высокой траве — всюду гнездилось великое множество птиц. Птицы будто знали, что в саду им не опасно, что тут никто не посмеет палить по ним из ружья.

Но вот появилась маленькая Мария вместе с Сёреном — он, как мы знаем, умел лазать на деревья, разорять птичьи гнезда и доставать из них яйца и пушистых, неоперившихся птенчиков. Заметались испуганные, растревоженные птицы, и малые и большие. Запищали в траве чибисы, загалдели на высоких деревьях грачи, вороны и галки, они кричали, каркали и вопили без умолку — таким криком и поныне еще кричит весь их пернатый род.

— Что же вы делаете, дети! — ужаснулась кроткая госпожа. — Это же безбожно!

Сёрен смутился, а благородная барышня сперва опустила было глаза, но тут же угрюмо буркнула:

— Отец разрешает!

— Прочь отсюда! Прочь! — закричали огромные черные птицы и улетели, но на другой день все-таки вернулись — ведь здесь был их дом.

А тихая, кроткая госпожа недолго прожила в своем доме. Господь призвал её к себе, и там, на небесах, она оказалась куда более дома, нежели в здешней усадьбе. Торжественно звонили колокола, когда тело её везли в церковь, а глаза бедняков наполнились слезами — она была так добра к ним.

С тех пор как она умерла, некому стало заботиться о её посадках, и сад заглох.

Говорили, будто господин Груббе — человек крутой, но дочка, как ни была она молода, умела укротить его нрав: рассмешит отца и добьется своего. Было ей уже двенадцать лет; рослая, сильная, она смело смотрела своими черными глазищами людям в лицо, скакала верхом, как мужчина, а стреляла из ружья, как заправский охотник.

Приехали тут в их края высокие гости, самые знатные люди в стране, — молодой король и его сводный брат и верный друг Ульрик Фредерик Гюльденлёве [4]; вздумалось им поохотиться на кабанов и погостить денек в замке господина Груббе.

За столом Гюльденлёве сидел рядом с Марией Груббе; обхватив её голову, он наградил девочку поцелуем, словно она была ему сестрой. Она же в ответ наградила его шлепком по губам и сказала, что терпеть его не может. Все рассмеялись, будто это невесть какая приятная шутка.

Может, и в самом деле её слова пришлись ему по вкусу, потому что пять лет спустя, когда Марии минуло семнадцать, прискакал гонец с грамотой: господин Гюльденлёве просил руки благородной барышни. То-то!

— Он самый знатный и блестящий кавалер во всем королевстве! — сказал господин Груббе. — Нечего тут ломаться.

— Не больно-то он мне нравится, — ответила Мария Груббе, но ломаться не стала и не отказала самому знатному человеку в стране, наперснику самого короля.

Серебряная утварь, шерстяная одежда и белье, столовое и постельное, были отправлены в Копенгаген морем; сама Мария доехала туда посуху за десять дней. То ли ветра попутного не было, то ли вовсе стояло безветрие, но только приданое пришло в Копенгаген лишь четыре месяца спустя, когда госпожи Гюльденлёве уж и след простыл.

— Лучше спать на грубой холстине, чем на его шелковой постели! — сказала она. — Лучше ходить босиком по дорогам, чем разъезжать с ним в карете!

Поздним ноябрьским вечером в город Орхус приехали две женщины: то были жена господина Гюльденлёве Мария Груббе со своею служанкой; прибыли они верхом из Вейле, а туда приплыли из Копенгагена на корабле. Они въехали в обнесенную каменными стенами усадьбу господина Груббе. Неприветливо принял беглянок рыцарь. Встретил дочку грубой бранью, но каморку для ночлега всё же отвел; наутро накормил её пивной похлебкой с черным хлебом, но застольные его речи не были вкусной похлебке под стать. Крутой нрав отца обернулся против дочери, а она к этому не привыкла; Мария и сама была не из кротких и не осталась перед отцом в долгу — как аукнется, так и откликнется! Со злостью и ненавистью вспоминала она о своем супруге, о том, с кем не пожелала дольше жить, — для этого она слишком добродетельна и честна.

Так минул год, и радости он не принес. Случалось отцу с дочерью меж собой и злым словом перемолвиться, а это уж последнее дело. Злые слова до добра не доведут. Кто знает, чем бы все это кончилось!

— Не жить нам с тобой под одной крышей! — сказал наконец отец. — Отправляйся в нашу старую усадьбу, да гляди держи язык за зубами, не то сплетен не оберешься.

На том они и расстались: она переехала со своей служанкой в старый дом, где родилась и выросла, где в церковном склепе покоилась тихая и кроткая госпожа, её мать; в доме жил старый пастух — вот и вся челядь. В покоях повсюду висела паутина, черная, отяжелевшая от пыли, в саду все росло как попало, хмель и вьюнок соткали густые сети меж деревьями и кустарниками; цикута да крапива заполонили весь сад. Кровавый бук затенили густые заросли, и листья его сделались такими же зелеными, как листья других, обычных деревьев — пришел конец его красе! Грачи, вороны и галки несметными стаями кружили над макушками могучих каштанов; они так каркали и галдели, будто хотели поведать друг другу великую новость:

— Вернулась та девчонка, которая заставляла разорять наши гнезда и красть яйца и птенцов. А воришка, который их доставал, лазает теперь на голое, безлистое дерево, карабкается на самую верхушку мачт, а если что не так, ему задают трепку!

Эту историю поведал уже в наши дни пономарь; он вычитал её в забытых старых книгах и рукописях; вместе с другими преданиями в его столе хранилась и история Марии Груббе.

— Судьба то вознесет, то низвергнет, так уж повелось на этом свете, — говаривал он. — Диву даешься, слушая такие истории!

Давайте и мы послушаем о том, что сталось с Марией Груббе, да не забудем при этом и про птичницу Грету, что сидит в своем нарядном птичнике в наши дни на том месте, где в прежние дни сиживала в своей усадьбе Мария Груббе, только нрав у Марии был совсем не таков, как у старой птичницы Греты.

Минула зима, минули весна и лето, снова настала ветреная осенняя пора с холодными и сырыми морскими туманами. Скучно, одиноко жилось в здешней усадьбе.

Как-то взяла Мария Груббе ружье и отправилась на вересковую пустошь; она стреляла зайцев да лис, стреляла всякую птицу, какая только попадалась. На пустоши ей не раз встречался знатный дворянин Палле Дюре [5] из усадьбы Нёрребек; он тоже бродил там с ружьем да собаками. Рослый и сильный, он всегда похвалялся своими доблестями, когда ему случалось беседовать с Марией. Он-де мерился силами с покойным владельцем усадьбы Эгескоу [6], что на острове Фюн, господином Брокенхюсом, о подвигах которого и поныне идет молва. По его примеру и Палле Дюре велел подвесить у себя в воротах на железной цепи охотничий рог; въезжая верхом в усадьбу, он хватался за цепь, подтягивался вместе с лошадью и трубил в рог.

— Приезжайте сами посмотреть, госпожа Мария! — приглашал он. — Увидите, в Нёрребеке воздух свежий!

Когда она приехала к нему в усадьбу, нигде не записано, но на подсвечниках в нёрребекской церкви прежде можно было прочитать, что они дарованы Палле Дюре и Марией Груббе из усадьбы Нёрребек.

Палле Дюре был детина дюжий и сильный, всасывал он в себя спиртное, как губка, пил, как бездонная бочка, которую никак не налить до краев, храпел, как стадо свиней, а лицо у него было красное и распаренное.

— Бесстыжий, как боров, шкодливый, точно кот, — говорила о муже госпожа Палле Дюре, дочь господина Груббе.

Жизнь с Палле ей вскоре надоела, и уж лучше от этого им не стало.

Однажды в усадьбе накрыли на стол, да только кушанья простыли: Палле Дюре охотился за лисицами, а госпожу, сколько ни искали, так и не нашли. Палле Дюре вернулся домой среди ночи. Госпожа Дюре не вернулась ни в ночь, ни наутро. Она покинула усадьбу Нёрребек, уехала не попрощавшись.

Погода стояла ненастная, серая; дул холодный ветер, стая черных птиц с карканьем кружилась над головой Марии, но даже птицы не так были бесприютны, как она.

Сначала Мария отправилась на юг и заехала в самую Неметчину — несколько золотых перстней с самоцветами были обращены там в деньги; оттуда она направилась на восток, потом снова, повернула на запад. Жила она без цели, враждуя с целым миром, даже с богом — столь жалкой и слабой стала её душа; а вскоре таким же сделалось и её тело’; она едва волочила ноги. Чибис взметнулся со своей кочки, когда Мария, падая на землю, чуть не задавила его.

— Чюв! Чюв! Ах ты, воровка! — пискнул чибис — чибисы всегда так пищат.

Мария никогда не присваивала добра ближнего своего, но еще маленькой девочкой заставляла разорять гнезда, доставать с болотных кочек и деревьев птичьи яйца и птенцов; об этом она теперь вспомнила.

С того места, где лежала Мария, видны были прибрежные дюны; там жили рыбаки, но она так ослабла, что добраться туда уже не могла. Большие белые береговые чайки кружились над ней и кричали так же, как дома над садом кричали, бывало, грачи, вороны и галки. Птицы подлетали к ней совсем близко, ей почудилось, что они из белых стали черными, как смола, в глазах у неё потемнело, будто наступила ночь.

Очнувшись, она почувствовала, что кто-то поднял её и несет; она лежала на руках у рослого и сильного малого. Она взглянула на его обросшее бородой лицо, над глазом у него был шрам, который пополам рассек его бровь. Отнес он её, такую несчастную, на шхуну, а там шкипер наградил его за доброе дело грубой бранью.

На другой день шхуна подняла паруса и ушла в море. Мария Груббе на берег не высадилась; стало быть, и она отправилась в плавание. Но ведь потом она вернулась? Вернуться-то вернулась, да вот только когда и куда?

И об этом мог бы поведать пономарь, и всю эту необычайную историю он придумал не сам, а вычитал её из достоверного источника, из одной старой книги, которую мы с вами можем взять да прочесть.

Датский сочинитель Людвиг Хольберг[7], написавший столько замечательных книг и забавных комедий, в которых словно живые предстают перед нами его век и люди того времени, рассказал в своих письмах о Марии Груббе и о том, где и на каких дорогах свела его с нею судьба. Историю эту стоит послушать, а слушая её, мы не забудем и про птичницу Грету, что сидит в своем нарядном птичнике по-прежнему веселая и всем довольная.

Шхуна подняла паруса и ушла в море, а на ней уплыла Мария Груббе: на этом мы остановились.

Минули годы и еще годы.

Настал 1711 год, в Копенгагене свирепствовала чума. Королева Дании уехала на родину в Германию, король тоже покинул свою столицу, да и все, кто мог, бежали из города. Старались выбраться из Копенгагена и студенты, даже те, кто жил на казенном коште. Наконец и последний студент, дольше всех задержавшийся в так называемой «Борховской» коллегии [8], что рядом с Регенсен [9], тоже собрался уехать из города. Захватив ранец, набитый больше книжками да записями, чем платьем, он в два часа ночи вышел на улицу. Сырой, промозглый туман окутал город; на улице не было ни души, а кругом на всех дворах и воротах были понаставлены кресты; в этих домах либо буйствовала чума, либо все уже перемерли. Пустынной была и более широкая, извилистая Чёдманнергаде [10] — так тогда называлась улица, ведущая от Круглой башни [11] к королевскому дворцу [12]. Мимо прогромыхали большие похоронные дроги, груженные трупами; возчик щелкал кнутом, лошади неслись во весь опор. Молодой студент поднес к носу латунную коробочку, в которой лежала пропитанная спиртом губка, и глубоко вдохнул острый запах.

Из погребка в одном из переулков неслись громкое пение и дикий хохот горожан, бражничавших там ночь напролет; они старались забыть, что чума притаилась за дверью и не успеешь оглянуться, как она и тебя швырнет на дроги вместе с другими мертвецами. Студент направился к причалам возле Дворцового моста, где пришвартовалось несколько маленьких суденышек; одно из них как раз выбирало якорь, торопясь отчалить от зачумленного города.

— Коли, бог даст, будем живы да дождемся попутного ветра, пойдем в Грёнсунн [13] к Фальстеру, — сказал шкипер и спросил студента, желавшего отправиться с ними, как его зовут.

— Людвиг Хольберг, — назвался студент.

Это имя прозвучало тогда, как и всякое другое, ничем не примечательное, теперь-то оно — одно из самых славных имен в Дании; а в ту пору Хольберг был молодым, никому не известным студентом.

Шхуна миновала дворец. Еще не забрезжил рассвет, как она вышла в открытое море. Налетел легкий ветерок, паруса надулись, молодой студент сел лицом навстречу свежему ветру и заснул; пожалуй, он поступил не очень-то благоразумно.

А уже на третье утро шхуна бросила якорь у Фальстера.

— Не знаете ли вы, кто за небольшую плату пустит постояльца? — спросил корабельщика Хольберг.

— Пожалуй, вам лучше всего пойти к паромщице на перевозе Буррехюс, — ответил шкипер. — Коли захотите быть пообходительней, зовите её матушкой Сёрен Сёренсен Мёллер. Но смотрите, не будьте больно учтивы, а то ей и осерчать недолго. Муж-то её взят под стражу за какое-то злодейство, паром она водит сама, и ручищи у неё здоровенные.

Студент подхватил свой ранец и отправился к сторожке паромщицы. Дверь была не заперта, ручка легко поддалась, и он вошел в комнату с каменным полом, в убранстве которой самым примечательным была постель — широкая деревенская лавка, накрытая огромным, сшитым из шкур одеялом.

Белая наседка с выводком цыплят, привязанная к лавке, опрокинула плошку с водой, и вода разлилась по полу. Ни в этой, ни в соседней комнате не было ни души, если не считать младенца в люльке. Но вот показался паром, в нем сидел человек, закутанный с ног до головы в широкий плащ с капюшоном, под которым мудрено было разобрать, мужчина это или женщина. Паром пристал к берегу.

Вскоре в комнату вошла женщина, еще видная собой, осанистая; из-под черных бровей гордо смотрели черные плаза. Это и была матушка Сёрен — паромщица; грачи, вороны и галки выкрикнули бы, впрочем, другое, более знакомое нам имя.

Глядела она угрюмо и была не очень-то щедра на слова, но все же сговорилась со студентом, что берет его в дом нахлебником до тех пор, покуда в Копенгагене не кончится мор.

Из ближнего городка в сторожку паромщицы частенько заглядывали то один, то другой честный горожанин. Заглядывали и Франц Ножовщик с Сивертом Таможенником [14]; они выпивали в сторожке по кружке пива и толковали с молодым студентом; человек он был понятливый и, по их словам, дело свое разумел — читал по-гречески, по-латыни и знал всякие ученые премудрости.

— Чем меньше знаешь, тем легче тягаться с жизнью, — заметила как-то матушка Сёрен.

— Вам-то трудненько достается! — сказал ей однажды Хольберг, глядя, как она стирает белье в едком щелоке и сама колет дрова.

— А это уж моя забота! — сказала она.

— Вы что, с малых лет так надрываетесь?

— Неужто по рукам не видать? — сказала она, показывая ему свои маленькие, сильные руки, хотя и огрубевшие и с обгрызенными ногтями. — Попробуйте прочитайте по рукам. Читать-то вы мастер!

Под Рождество поднялись сильные вьюги; мороз крепчал; и ветер дул сердито, словно собирался плеснуть в лицо царской водкой. Матушку Сёрен не страшила никакая погода, только, бывало, в плащ поплотней завернется да капюшон на самые брови надвинет. Уже в полдень в сторожке совсем стемнело. Подбросив в очаг хвороста и торфа, она принялась подшивать подошвы к чулкам, — сапожничать на острове было некому. Под вечер она разговорилась со студентом и вообще стала куда словоохотливее, чем было в её обычае; речь зашла о её муже.

— Он ненароком убил одного шкипера из Драгёра[15], и за это теперь ему вышел приговор — три года каторжных работ в кандалах на Хольме. Он ведь простой матрос, и поблажки ему ждать неоткуда, все будет по закону.

— Закон для всех один, и для знати тоже, — возразил Хольберг.

— Это по-вашему так! — сказала матушка Сёрен и помолчала, глядя в огонь; потом снова повела разговор. — А вы слышали о Кае Люкке[16]? Как он повелел снести у себя одну из церквей? Так вот, когда пастор Мадс всячески поносил его за это с церковной кафедры, Люкке повелел заковать пастора в кандалы, предал суду и приговорил его своею властью к отсечению головы, которую господину Мадсу тут же и отрубили; это вам не убийство ненароком, это куда хуже, а меж тем Кай Люкке как был тогда вольной птицей, так и остался.

— По тем временам и суд! — сказал Хольберг. — Зато теперь все переменилось.

— Рассказывайте сказки дуракам! — ответила матушка Сёрен.

Она поднялась и пошла в соседнюю горницу, где лежал её ребенок — девчонка, как она её называла. Хозяйка прибрала там и уложила ребенка поудобней, потом постелила студенту на лавке; меховое одеяло она отдала ему, он быстрее зябнул, чем она, хоть и родился в Норвегии.

Новогоднее утро выдалось на редкость ясное и солнечное, стоял мороз, да такой крепкий, что снег смерзся, затвердел и по нему можно было ходить, как по ледяному насту. Колокола в городе зазвонили к обедне. Студент Хольберг завернулся в грубый шерстяной плащ и собрался в город.

Над перевозом Буррехюс, галдя и каркая, кружили грачи, вороны и галки; их громкий крик заглушал даже звон колоколов. Матушка Сёрен, выйдя из сторожки, набивала латунный котел снегом, чтобы потом растопить его на огне и приготовить питьевую воду; поглядела она на птиц, снующих над её головой, и задумалась о чем-то своем.

Студент Хольберг отправился в церковь; дорога туда вела мимо дома Сиверта Таможенника, что стоял у городских ворот, и на обратном пути его пригласили отведать пивной похлебки с патокой и имбирем; речь зашла о матушке Сёрен, но Таможенник мало что знал о ней, да и немногие, верно, знали больше. Знал он только, что она не здешняя, не с Фальстера, что когда-то, видно, жила в достатке, что муж её — простой матрос, горяч нравом, застрелил шкипера из Драгёра.

— Он и старуху свою поколачивает, а она его все равно защищает.

— Я бы такого обращения терпеть не стала, — сказала жена Таможенника. — Я ведь тоже не из простых! Мой отец был королевским чулочником.

— То-то и замужем вы за королевским чиновником, — сказал Хольберг и учтиво откланялся.

Вот подошел и вечер, а в новогодний вечер чтут память трех восточных царей [17], пришедших на поклонение младенцу Иисусу. Матушка Сёрен поставила перед Хольбергом и зажгла «свечу трех царей» [18], то есть, попросту говоря, подсвечник с тремя огарками, которые сама вылила из сала.

— Каждому мужу — по свечке, — сказал Хольберг.

— Каждому мужу? — переспросила женщина, пристально глядя на него.

— Ну да, каждому из трех мудрых восточных мужей! — пояснил Хольберг.

— Вон что! — сказала она и надолго умолкла.

Но в тот праздничный вечер студенту всё же удалось вызнать у неё побольше, чем прежде.

— Вы горячо любите своего супруга, — сказал Хольберг матушке Сёрен. — А вон ведь люди говорят, будто он вас, что ни день, обижает.

— А это их не касается! — ответила она. — Били бы меня в детстве так, мне бы это, может, пошло на пользу, ну а теперь мне это, видать, за грехи наказание. А сколько он мне добра сделал, про то знаю я одна. — С этими словами она выпрямилась. — Когда я валялась хворая на открытой всем ветрам пустоши и никому-то не было до меня дела, разве что грачам да воронам, которым хотелось меня заклевать, он на руках отнес меня на шхуну, и в награду досталась ему за такой улов грубая брань. Я не из хворых, вот и оправилась. У всякого свои обычаи, и у Сёрена — свои; клячу по узде не судят. С ним мне жилось куда веселей, чем с тем, кого называли самым обходительным и самым знатным из всех королевских подданных. Я ведь побывала замужем за наместником Гюльденлёве, королевским сводным братом; потом вышла за Палле Дюре. Оба друг дружки стоили, всяк по-своему, а я — по-моему! Заболталась я, зато теперь вы все знаете.

И она вышла из комнаты.

То была Мария Груббе; диковинная выпала ей планида.

Немного еще праздников трех восточных царей довелось ей увидеть; Хольберг записал, что умерла она в июне 1716 года. Но он не записал, да он и не знал про то, что, когда матушка Сёрен, как её называли, лежала в гробу, стаи огромных черных птиц кружили над перевозом Буррехюс; они не кричали, словно понимая, что похоронам приличествует тишина. Лишь только тело матушки Сёрен предали земле, птицы исчезли, но тем же вечером в Ютландии, над старой усадьбой, появились несметные стаи грачей, ворон и галок. Они галдели наперебой, словно спешили всем, всем о чем-то рассказать — то ли о нем, крестьянском мальчишке, который разорял их гнезда, таская птичьи яйца и неоперившихся пушистых птенцов, а теперь томится в железных кандалах на королевском острове Хольм, то ли о ней, благородной барышне, что кончила свою жизнь паромщицей у Грёнсунна.

— Карр, карр! Кррасота! Кррасота! — галдели они.

А когда сносили старую усадьбу, все потомки их тоже кричали:

— Карр, карр! Кррасота! Кррасота!

— Они и сейчас выкрикивают то же самое, хотя кричать им больше не о чем, — сказал пономарь, поведав эту историю. — Дворянский род Груббе вымер, усадьбу снесли, на месте её стоит теперь нарядный птичник с вызолоченными флюгерами, а в нем сидит старая птичница Грета. Не нарадуется она своему славному жилищу. Не попади она сюда, пришлось бы ей в богадельне век доживать.

Над нею воркуют голуби, вокруг клохчут индюки и крякают утки.

— Никто про неё ничего не знает! — говорят птицы. — Безродная она. Держат её здесь из милости. Нет у неё ни папаши-селезня, ни мамаши-утки, нет и выводка птенцов.

И все же родня у Греты была, только сама она про неё не знала, и пономарь тоже не знал, хотя и хранил уйму разных записей в столе. Но одна из старых ворон знала про Гретиных предков и рассказывала про них. От матери своей и от бабки слышала она о матери птичницы Греты и о её бабушке; вот её-то и мы с вами знаем, помним, как она девочкой скакала верхом по подъемному мосту, гордо оглядываясь кругом, словно она всему миру и всем птичьим гнездам на свете хозяйка. Видели мы её и на вересковой пустоши близ прибрежных дюн, а под конец — на перевозе Буррехюс. Внучка её, последняя в роду, снова вернулась домой, туда, где некогда стояла старая усадьба, где кричали черные дикие птицы. Но она-то сидела среди ручных, домашних птиц, она знала их, и они знали её. Птичнице Грете нечего было желать, она рада была и умереть, зажилась она на свете.

— Грроб! Грроб! — кричали вороны.

И птичницу Грету положили в гроб и похоронили, а где — никто не помнит, кроме старой вороны, если она еще жива.

Теперь и мы знаем историю старой усадьбы, старинного дворянского рода и всех предков птичницы Греты.

Отчаянная кутерьма происходила в сиреневых зарослях.

Кругом, казалось, было тихо, не слышно ни ветерка, а у куста сирени все ветки тряслись, как в лихорадке, каждый листик трепетал так, что в глазах рябило от этого мельтешения.

В полуденный зной прилетел зяблик и по привычке забрался было в укромную гущу листвы, чтобы соснуть немного: но веточка, на которую он сел, так тряслась, что он не мог сомкнуть глаз, и зяблик с перепугу упорхнул и перебрался на желтую акацию. Зяблик спросил у жены, что такое случилось, отчего почтенный сиреневый куст так разволновался, но та была занята высиживанием яичек, и ей недосуг было давать объяснения. Тогда он спросил соседку-синичку, синичка почесала свою черную ермолку и загадочно покачала головкой.

— Я не понимаю лиственного языка, — сказала она. — Но там творится что-то неладное. Я это заметила еще утром, когда залетела туда, чтобы пропеть свою песенку.

Синичка уселась на акации, и оттуда они вместе с зябликом вдвоем стали наблюдать за странным поведением сиреневого куста.

Все, что происходило с кустом, объяснялось тем, что взбунтовался его корень.

— Сидишь тут в потёмках как проклятый! Изволь, видите ли, содержать всю семейку, — ворчал корень, — знай работай один за всех.

Все хотят есть — и листья, и ветки, и цветы. Мало того — еще надо их всех поддерживать, иначе их давно сорвало бы ветром. А разве вспомнит хоть один из них меня, верного слугу? Кому из этих зазнаек придет в голову, что другим тоже хотелось бы иной раз развлечься? Я все время слышу, как там наверху лопочут о весне, о солнышке и прочих таких вещах; а мне ведь ни на грош ничего этакого не перепадает. Я и не знаю толком, что это такое, мне только известно, что весной они как сумасшедшие накидываются на еду. Зимой-то все у нас приходит в равновесие, меня не обременяют непосильной работой, и я могу расположиться с удобствами. Но чуть повеет теплом, для меня начинается собачья жизнь. Скверно быть корнем!

— Эй, ты, там, под землей, корень несчастный! Давай-ка уцепись покрепче, — заголосили ветки. — Подул ветер, начинается буря!

— Подавай нам наверх побольше пищи, чумазый корень! — шелестели листья. — Надо семью кормить, нас еще много, нам надо расти.

Вслед за ними завел свою песню хор цветов:

— Ну что я говорил? — проворчал корень. — Экий воз приходится тащить! Хватит, скоро с этим будет покончено. Пора и мне выйти к свету, пусть меня омывает дождик и греет солнышко, пускай все знают, что я не хуже других… Ну-ка, ветки, попробуйте без меня! Надоело мне на вас работать! Вам бы все щеголять, бездельники, а проку от вас никакого. Нынче у меня будет выходной. Попробуйте-ка сами поработать, а я отдохну!

— Это мы-то бездельники? — возмутились ветки. — Болтаешь сам не знаешь что, глупый корень! Уж мы-то не меньше твоего работаем.

— Вы работаете? — воскликнул корень. — И в чем же это выражается, позвольте вас спросить!

— Мы целый день напрягаем все силы, чтобы подставить листья солнечному свету, — отвечали ветки, — мы так и тянемся в разные стороны, чтобы им всем доставалось поровну солнечных лучей. Если бы ты мог выглянуть из-под земли, то увидел бы, какие мы натруженные и узловатые от натуги. Нет уж! Если ты не можешь без воркотни, то брани не нас, а листья — вот уж кто действительно бездельничает!

Корень задумался и в конце концов согласился, что сказанное ветками звучало вполне разумно. И тогда он обрушил свой гнев на зеленые листья.

— Думаете, я так и буду вам прислуживать? — забурчал он сердито. — Предупреждаю, что с первого числа я увольняюсь. Придется вам тогда самим взяться за дело и начать работать. Полентяйничали, и хватит!

Тут и ветки не выдержали и тоже принялись кричать и браниться:

— Корень прав! А вам, листья, пора бы взяться за ум. Нам надоело таскать на себе захребетников.

И для пущей убедительности ветки сопроводили свои слова громким треском.

— Потише ты, чумазый корень! — прошелестели листья. — А вы, долговязые ветки, не больно-то важничайте. Ишь как раскричались! Уж лучше бы помалкивали, а не то все узнают, какое вы дурачье. Неужто вам невдомек, что и у нас есть работа, которую мы выполняем точно так же, как вы свою?

— Так и быть, послушаем, — сказали ветки, вытягиваясь в струнку.

— Послушаем, — сказал корень самым скрипучим голосом.

— Неужели вы до сих пор не знали, что наше дело — готовить пищу? — зашелестели листья. — Неужели вы думаете, что приличная публика согласится есть в сыром виде продукты, которые корень добывает из земли и отправляет наверх по веткам? Нет, сначала они поступают к нам, а мы стряпаем кушанье в печке, которая обогревается солнечными лучами, и подаем к столу готовое блюдо. Ну как? Есть от нас польза или нет?

— Пожалуй, — согласились ветки и от смущения захрустели пальцами. — Наверно, вы в чем-то правы.

Затем ветки растолковали услышанное корню, до которого эта новость не сразу дошла, и он признал, что это звучит убедительно.

Немного погодя листья опять зашуршали:

— Уж если вам хочется кого-то бранить, отчего вы не выбрали цветов? Они из нас самые нарядные, расселись на самой верхушке и заняли место под солнцем.

— А какие у них обязанности? Может быть, вам это известно, а мы что-то ничего об этом не слышали!

— Верно! — воскликнули ветки. — Вот где засели бездельники!

— Верно, верно! — забормотал корень. — Но мы этого больше не потерпим. А ну-ка, извольте отчитаться перед нами, ленивые щеголихи! Для чего вы нужны? С какой стати мы все должны на вас трудиться?

Гроздья цветов закачались на ветках, распространяя вокруг благоухание. Трижды пришлось остальным повторить свой вопрос, прежде чем цветы отозвались песней:

— Ну, это и так видно! — сказали листья. — И это вы называете работой?

Но цветы снова запели:

— Какой вздор! — прошептали листья.

— Какой вздор! — повторили ветки.

— Вздор! — проворчал корень, после того как ему все растолковали.

И все согласно решили, что стыд и позор трудиться на таких лентяев. И тут поднялся треск, и шелест, и хруст, и шорох, и кряхтенье, и воркотня; словом, из-за общего возмущения случился большой шум и переполох.

Но цветы только посмеивались над спорщиками и пели:

Лето кончилось, и наступила осень.

Молоденькие зеленые веточки оделись по-зимнему. У листьев же не было зимнего пальто. Им это было очень обидно, они сердились и со злости заболели желтухой. Поболели и умерли. Один за другим они опали и засыпали землю, которая служила жилищем старого сварливого корня, толстым ковром.

А цветы давным-давно ушли с веселого пира. Там, где они раньше красовались, теперь торчали какие-то странные некрасивые бляшки, которые шуршали, когда налетал ветер. А когда первая зимняя вьюга потрепала сиреневый куст, они облетели, и теперь на нем торчали только голые ветки.

— Ох-хо-хонюшки! — вздыхали ветки. — Сейчас мы с радостью поменялись бы с тобой местами, чумазый корень. Хорошо тебе живется в тепле под землею.

Корень ничего не ответил, он был озадачен непонятным явлением. Рядом с собою он обнаружил какую-то странную штучку, и было совершенно непонятно, что же это такое.

— Кто ты такой, карапуз? — спросил корень, но тот ему не ответил.

— Надо отвечать, когда тебя спрашивает почтенная особа, — упрекнул корень. — Ведь мы — соседи, поэтому надо бы познакомиться.

Но странное создание так ничего и не сказало, и корень всю зиму ломал голову, стараясь угадать, кем был этот субъект.

Весной создание начало разбухать, превратилось в толстяка, и вдруг из него высунулся острый зеленый росток.

— Здравствуй! — сказал корень. — Поздравляю с весенним теплом! Быть может, теперь ты соблаговолишь ответить на тот вопрос, который я задавал тебе полгода тому назад, — с кем я имею честь беседовать?

— Я — греза цветка, — ответило существо. — Я — семечко, а ты — дурень.

Корень обдумал эти слова. На «дурня» он не обиделся, такая уж судьба у корня, что все его ругают. Вот только «греза цветка» показалась ему чем-то невразумительным, поэтому он попросил соседа разъяснить ему это понятие.

— По-моему, земля еще слишком твердая, чтобы мне пробиться наружу, — сказало семечко. — Поэтому я могу с тобой поболтать. Видишь ли, летом, когда ты поскандалил с цветами, я было спрятано в глубине цветка, мне были слышны ваши споры. Ну и потеха была, ей-богу, но мне приходилось помалкивать, сам понимаешь — молодо-зелено!

— Ну теперь-то ты подросло и можешь разговаривать? — спросил корень.

— Да уж подросло и сейчас покажу тебе фокус, — ответило семечко и выпустило в землю второй росток. — Смотри, вот и у меня есть корешок, так что мне незачем терпеть нахальные приставания.

Старый корень выпучил глаза от изумления, но ничего не сказал.

— Впрочем, я собираюсь обращаться с тобою вежливо, — сказало семечко. — В каком-то смысле ты все-таки мой папаша.

— Неужели? — удивился корень и напыжился от важности.

— Естественно, — ответило семечко. — Все вы — мои родители. Ты добывал для меня пищу в земле, листья стряпали кушанья на солнечном жаре. Ветки подняли меня навстречу солнцу и воздуху, а цветок качал меня в глубине своей чашечки, как в люльке, и баюкал; он нашептывал свои грезы шмелям, а те рассказывали их другим цветкам. Каждый из вас что-то для меня сделал, и я обязан вам жизнью.

Немудрено, что корень погрузился в глубокую задумчивость и вышел из неё только в середине лета. Но когда его бестолковая голова переварила наконец новую мысль, он с непривычной вежливостью обратился к веткам с вопросом: не вырос ли новый сиреневый куст рядом со старым?

— Вырос, вырос! — ответили ветки. — Занимайся-ка ты лучше своим делом и держи нас покрепче. Ветер так разгулялся, что вот-вот нас повалит.

— Не бойтесь, — сказал корень, — уж как-нибудь удержу. Я только хотел сказать вам, что маленький куст — мой сыночек.

— Ха-ха-ха! — засмеялись ветки. — Неужели ты, старый корявый корень, вообразил, что у тебя мог родиться такой хорошенький сыночек? Он так нежен и свеж и так ярко зеленеет, что ты просто не можешь себе представить.

— И все-таки он мой сыночек, — сказал с гордостью корень.

И вот он поведал веткам все, что услышал от семечка, а они рассказали это листьям.

— Надо же! — удивились все, и тогда они поняли, какое они большущее семейство, и что в их сложном хозяйстве каждый выполняет какую-нибудь нужную обязанность.

— Тсс! — стали они напоминать друг другу. — Давайте не будем мешать цветкам, пускай они грезят.

Старый корень трудился пуще прежнего, не жалея сил, он старался добыть как можно больше пищи, а ветки так и тянулись вверх и выгибались в разные стороны, чтобы было больше света и солнца, а листья раскачивались под дуновением летнего ветерка и, казалось, только отдыхали, на самом деле внутри каждого была целая кухня, и в ней кипели кастрюльки и варилось кушанье.

А на самой верхушке красовались объятые грезой цветы и напевали свою песенку:

Мы гостили в усадьбе Бьёрке [23]. Но домой на лодке в воскресенье вечером отплыли лишь отец моих воспитанников, помещик, и его старая мать. Сестра же помещика йомфру [24] Мари и мои воспитанники-мальчики просили и клянчили до тех пор, пока им не разрешили остаться до понедельника и вернуться домой через горный перевал; это называлось «увидеть местный пейзаж». А я, учитель детей, по многим причинам сделал так, чтобы отправиться вместе с ними.

Утро понедельника настало для нас слишком неожиданно. В сопровождении гостеприимной хозяйки усадьбы, которую все называли матушка Бьёрке, и её сына бродили мы по огороженным пастбищам и поросшим густой листвой рощам, где на верхушках ольховых деревьев горихвостки и зяблики праздновали наступление нового дня быстрыми и звучными взмахами крыльев. Кругом среди ветвей порхали мухоловки, внося свою лепту в общий хор, меж тем как бодрая песнь садового певца — соловья, скромно укрывшегося под сенью листвы, лилась из густых темных крон деревьев. Утро было спокойное и ласковое; листья берез почти не шевелились, и, поднимаясь в гору, а потом сойдя с тропки на луга, мы еще видели, как сверкают жемчужины росы на клевере и в складчатых листьях тимьяна, когда солнечный луч освещал зелень. Ласточки низко парили над прекрасными стрекозами; чекан луговой сидел, качаясь, на осоте и щебетал на все поле.

С голубого неба, окаймленного со всех сторон светлыми летними облаками, доносилась песнь жаворонка.

Когда мы перешли на другую сторону широкой дороги, весь ландшафт резко изменился. Дорога вела к вершине горного хребта. Сосны и ели поднимали над нами отбрасывающие прохладную тень вершины. К нам доносились и трели жаворонка; но здешние звуки были совсем другие: пронзительный писк хлопотливых синиц, крик желны, предвещавший дождь, и шумное аханье пустельги под самыми облаками.

Устав от подъема в гору, мы немного отдохнули на плоских, поросших мхом камнях близ Пасторова болота, выпили на прощание за здоровье провожавших нас хозяйки и её сына. А блестящая поверхность Эйера, которую мы различали меж верхушек сосен, вселяла в нас спокойствие.

Мальчики уже были на болоте и собирали морошку; всякий раз, увидев краснеющую ягоду, они издавали ликующие крики. Йомфру и я шли рядом. Окруженное венцом из сосен и елей на четверть мили [25] к западу тянулось болото. Лишь отдельные заросли стройного камыша да кочки, поросшие светло-зеленым аиром, нарушали однообразие ровной поверхности болота. Время от времени перед нами вставал какой-нибудь мыс, а на самом его краю, то тут, то там, виднелся шалашик, сложенный из пожелтевших еловых ветвей, — единственное воспоминание о весеннем токовании тетеревов. По той дороге, которую нам предстояло пройти к северу, оставалась едва тысяча шагов. У берега цвел вереск, а на болоте нам навстречу колыхались великолепные желтые чашечки кувшинок, бородатый манник и изысканный белокрыльник. Болотный покров, украшенный кивающим нам пушком, цветами морошки и нежной осокой, переливался всеми красками и, словно покоясь на бурных морских волнах, покачивался у нас под ногами. Мы тоже сделали небольшой крюк, чтобы собрать морошку. Когда же мы снова подошли к крайней оконечности одного из этих увенчанных соснами мысов, мы увидели, как раскачиваются взад-вперед большие цилиндрообразные колосья тимофеевки. Пронизывающий ветер свистел нам в лицо, а прямо перед нами высились темные громады туч с сероватыми, словно вылинявшими краями. Надвигался ливень; мы уже почувствовали, как упали отдельные капли дождя.

Я утешал свою перепуганную спутницу, говоря, что мы найдем прибежище в сторожевой хижине [26], которая осталась тут со времен войны [27]. Хижина располагалась в двух шагах отсюда, прямо перед склонившей свою вершину сосной у самого болота. Когда мы с Мари и мальчиками добрались до берега, ливмя полил дождь, но нам это уже было не страшно. Мы чувствовали твердую почву под ногами, лес защищал нас от дождя, и несколько минут спустя мы были уже на вершине холма, надежно укрытые в сторожке. Но оказалось, что укрыты мы были не так надежно, как нам хотелось. Крыша хижины давно рухнула; от неё остался лишь небольшой клочок над одним из углов хижины, так что мы свободно могли видеть, как птицы небесные летают над нашими головами. Но и в этом единственном углу под небольшим кусочком крыши какой-то добрый человек, охотник или дровосек, соорудил скамью из нескольких стволов можжевельника, заложив их между бревнами. Скамья была так коротка, что там едва хватало места для двоих. Но нам все же пришлось усесться, и мне показалось, что скамья эта — чудесна. Мальчики с опасностью для жизни, для рук и ног вскарабкались на развалины старой дымовой трубы в другом углу. И, стоя там, на фоне сероватого неба, спорили до тех пор, пока из-за стены дождя уже нельзя было разглядеть ближайшие деревья. А спорили они о том, видны ли отсюда девять или одиннадцать церквей.

Всякий счел бы, что наша скамейка в углу сделала нас с Мари более доверчивыми и более общительными.

Но этого не случилось; я молча сидел, не отрывая глаз от поверхности Эйера. Окутанная пеленой дождя, она тускло мерцала сквозь дверной проем. Я смотрел на мальчиков, попиравших остатки дымовой трубы, и на собственные свои ноги. А если украдкой и бросал взгляд на прекрасную соседку, то лишь для того, чтобы с удвоенной быстротой отвести от Мари глаза. Положение было одновременно любовным и комедийным. Словом, любовь в духе школьного учителя. Мы сидели, словно две курицы на одном насесте.

«Воспользуйся случаем», — шептал я самому себе.

Пока я брел, переходя вброд болото, я в тиши упражнялся в речах, которые полагал произнести при сходных обстоятельствах. Но как они звучали, теперь уже не помню; знаю, что они всегда застревали у меня в горле, когда их следовало произнести. Но вот снова настал роковой миг.

Мальчики слезли с трубы и носились в черничнике. Я счел необходимым начать мое объяснение с известной смелостью и, в самом деле, обхватил рукой её талию. Но тут выяснилось, что йомфру была куда смелее меня. Вскочив со скамейки, она грозно и насмешливо встала предо мной.

— Что вам нужно от меня? Боже мой! Что вы себе позволяете! Вы ведь знаете, откуда я веду свой род! Вы, верно, знаете, что я — из племени хульдры и в моих жилах течет троллева [28] кровь?

— Почтеннейшая йомфру, — сказал я, несчастный, который тем временем немного опомнился и овладел собой. — Я вас не понимаю, и мне не ведомо, — добавил я, чтобы хоть что-нибудь сказать, — ваше столь таинственное происхождение.

— Ну, тогда непонятно, как это матушка, которая порассказала вам так много сказок и историй, умолчала об этом. Моя прабабушка или прапрабабушка была настоящей хульдрой. И слушайте внимательно! Однако, если вы не желаете, чтобы я промокла до нитки, дайте мне спокойно посидеть на этой жердочке рядом с вами. Ну так вот, мои прапрабабка и прапрадед или прапра-прабабка и прапрапрадед (хорошенько не знаю) жили однажды летом на сетере [29]. С ними был их сын. Время уже клонилось к осени, пора было уезжать с сетера, и тут парень вдруг возьми да и скажи, что хочет там остаться. Охота, мол, ему поглядеть, правду ли говорят, будто, когда люди уезжают домой, на сетер является хульдра со своим стадом. Родителям его это пришлось не по вкусу, и они сказали, что речам этим можно верить: все это истинная правда, потому как много про то ходило толков. Сын, однако, не отступался; он все равно хотел остаться на сетере, и под конец ему дозволили. Из съестного родители оставили ему миску цельного молока, да и уехали. И вот лежит он, в раздумье, а в загоне на сетере становится меж тем все оживленнее. Слышит он, как звенят колокольчики, мычат коровы, блеют овцы, и разговоры всякие идут, и возня, ну в аккурат, как бывает, когда стадо приходит на сетер. Немного погодя все стихло, а час спустя заявились на сетер двое чужачек. Та, что помоложе, была так пригожа, что равной ей на свете не было. Принялись они наводить порядок да хозяйничать и стали варить молочную кашу. А парень меж тем притворился, что спит. Поначалу было хульдра его и не заметила; да только вдруг та, что помоложе, как заплачет.

— Ну что с тобой? Чего плачешь? — спросила вторая.

— О, сдается мне, матушка, парень этот так пригож, что я жить не смогу, коли не заполучу его; но это, верно, невозможно, — ответила младшая.

— Тс-с-с, тс-с-с, мы с ним потолкуем, — сказала старшая, пытаясь утешить дочь.

Принялись они тут за еду, и тогда парень сделал вид, будто только-только проснулся, и поздоровался с ними. Они пригласили его поесть, но он поблагодарил и спросил, не хотят ли они попробовать молока, которое ему оставили.

Да, очень хотят, потому что, должна вам сказать, вкуснее цельного молока для хульдры ничего на свете нет.

Вот поели они все вместе, потолковали о том о сем, и вдруг старшая возьми да и скажи ему:

— Ты такой пригожий парень и дочери моей по душе пришелся! Коли и она тебе полюбилась и ты посулишь мне пойти к священнику и окрестить её, можешь взять её в жены. Если будешь добр к ней, и недостатка в приданом не будет. Получите все, что надобно для хозяйства в усадьбе, и еще много чего в придачу.

Ну, парню тоже показалось, что она ему полюбилась, и от такого предложения не отказываются. Вот и посулил он пойти к священнику и окрестить её, и быть добрым к ней — тоже. Поехали они домой, окрестили её, сыграли свадьбу и зажили припеваючи, как сказывают.

И вот однажды, когда он почему-то был груб с женой и перечил ей, услыхал он ночью на дворе страшный шум и возню. Но когда он утром вышел на крытую галерею, окружавшую дом, двор был полон всем, что только может понадобиться в приусадебном хозяйстве. Были там коровы и лошади, плуги, и санки для катанья с гор, и ободья, и кадки, и разная прочая утварь.

Когда же дело снова пошло к осени и выросла капуста, а жене надобно было рубить её и позаботиться об убое скота, у неё не оказалось ни доски для рубки капусты и мяса, ни даже корытца. Попросила она тогда мужа взять топор, подняться в горы и срубить высокую сосну; что росла у болота по дороге на сетер. Сосна, мол, нужна ей, чтобы вырезать корытце.

— Сдается мне, жена, ты не в своем уме, — ответил муж. — Неужто я должен срубить лучшее дерево в строевом лесу, чтобы сделать из него корытце? Да и как мне притащить его домой с горы в эту пору? Ведь оно такое громадное, что ни одной лошади это не под силу?!

Она, однако, продолжала просить мужа. Когда же он все равно не захотел идти, она взяла топор, поднялась в горы, срубила в лесу сосну и притащила её домой на плечах. Увидел это муж и так перепугался, что никогда больше не смел ей перечить или поступать против её воли. И с той поры никакого разлада между ними не было.

Вот такая история. Каким сильным и грубым человеком был мой дед, вы, наверняка, слышали. Моего брата, помещика, вы знаете, — не то угрожающе, не то шутливо сказала она. — Можете представить себе, что вас ожидает, если вы всерьез причините мне зло.

— Ты не собираешься ли остаться тут, Мари? — спросили мальчики; с совершенно синими от черники губами они появились у дверей с огромными охапками кустиков черники в руках. — Дождь уже давно прошел, пошли!

Мы поднялись; пышный нарост листвы, мха и лишайника, покрывавший сырые бревна стен, освеженный дождем, переливался на сияющем солнечном свету. На лесном приволье все растения и птицы сияли от радости. Перловник и линнея источали потоки благоухания, а ели струили на нас свой аромат. Лес был полон птичьим пением; на верхушке каждого дерева сидел певчий дрозд, насмехаясь над моей любовью, крапивник и королек желтоголовый пели наперебой, радуясь своему счастью; и лишь одна одинокая малиновка жаловалась среди густых-прегустых ветвей.

Пока мы шли густым лесом, спускаясь вниз по откосу, весь уезд Эвре — Ромерике [30] лежал перед нами залитый солнцем; над западными грядами гор, словно серая вуаль, висела еще пелена дождя, но к северу небо было таким чистым и ясным. Гора Мистбергет, любимица здешней округи, словно синеватый купол, вздымала свой свод, и мы видели холмы, леса, церкви и усадьбы, а мальчики отчетливо различали красное здание конюшни у себя дома в усадьбе. Мы быстро спускались вниз. Мари бежала наперегонки с мальчиками. Я не спеша брел сзади, меланхолично взирая на безводный ландшафт и утоляя жажду сочной черникой. Мы были уже недалеко от последнего перегона. Но когда мы подошли к приусадебному огороженному пастбищу, полуденное солнце, паляще-жаркое, стало так припекать, что выдержать было невозможно. Мари уселась в траву под старым дубом, а мы последовали её примеру. Внезапно внизу под нами всколыхнулся поток звуков. Мари удивленно прислушивалась, не сводя глаз со свода темных тенистых крон, словно ожидая узреть всех крылатых певцов леса.

Я узнал эти звуки. Они принадлежали редкому гостю в здешней округе; концерт давал нам желтогрудый певец. Он был в самом лучшем своем настроении. Он громко кричал, как сокол, и тихонько напевал, как чиж. Он одаривал нас трелями жаворонка, он пел, как скворец, и щебетал, как ласточка; он знал, как поет певчий дрозд и все пеночки-веснички. То было настоящее попурри из птичьих песен, ликующее и страдающее.

— Слышите? — воскликнула Мари, вскочив на ноги и танцуя вокруг дерева. — Когда я слышу эти звуки, во мне просыпается хульдра. Я чувствую, что мой дом здесь, точно так же, как ваш дом — в городе, с его книгами, комедиями и шарманками!

Когда наблюдаешь жизнь и спешку, царящие теперь на улицах Кристианин [31], едва ли поверишь, что совсем недалеко ушло то время, когда частенько на здешних улицах днем было тихо, как в церкви. В те времена, тридцать — сорок лет тому назад[32], бывало, редко увидишь такое движение в самые оживленные ярмарочные дни, как теперь ежедневно видишь на рыночной площади или в других самых многолюдных местах прогулок горожан.

На той улице, где я бегал ребенком, меж камнями росла свежая, зеленая трава. Там чванливо расхаживали на свободе и клевали корм куры. Пономарь мог по полдня стоять, приоткрыв окно и справляясь у служанок о здоровье их хозяев или выслушивая, что они ели на обед. Нередко тишина прерывалась грохотом экипажа. Посреди улицы, в сточной канаве у самого тротуара, плескались утки, не подозревая, что на свете есть сторож и арестанты в ратуше; а ястреб отважно охотился на их утят. Да, согласно достоверному преданию, дело зашло так далеко, что ястреб однажды покусился на очень важное духовное лицо — вцепился в парик старого пробста [33] Лумхольца, который без шляпы, заложив руки за спину, совершал свою обычную послеобеденную прогулку, облаченный в широкополую жемчужно-серую рясу со стальными пуговицами, в черные панталоны до колен и башмаки с серебряными пряжками.

— Нет, гляньте-ка на этого разбойника! — вскричал он своим могучим голосом, в котором звучали нотки ютландского произношения [34]. Он стоял сгорбленный и грозил кулаком птице, которая поднималась ввысь вместе с напудренной, красиво причесанной добычей, владелец которой меньше всего мечтал увидеть её украшением ястребиного гнезда. Уличные мальчишки, для которых пробст был, наверняка, грозой, вероятно, ждали, что он закричит вслед ястребу: «Тебя, wahrhaftig [35], надо упрятать в тюрьму!» (слова, которые он употреблял, когда речь шла о конфирмантах [36] и о тех, кого он почитал «сквернословами и непримиримыми в совместной жизни», когда во время своих вечерних прогулок наблюдал добрых людей, заглядывая к ним в окна).

Дети вертелись, кричали и жили полной жизнью, захватив, можно сказать, улицу в свое единоличное владение. И все это происходило на таком большом протяжении, которое ныне невозможно представить себе даже наверху, на таких заселенных улицах, как Воллгатен, и далеко-далеко в предместьях. Я и соседские дети обыкновенно обретались на лугу, где нынче находится Биржа, или на кладбище; позднее там были выстроены мясные лавки. Среди могильных камней и могил, под вековыми каштановыми деревьями, которые уже давным-давно срублены, прохладными летними вечерами шли разные веселые игры. И я, наверняка, никогда не забуду то смешанное со страхом чувство, которое охватывало нас, когда мы в сумерках смотрели сквозь окошечки церковного склепа на могучие гробы до тех пор, пока нам не начинало казаться, что они открываются и мертвые встают из своих могил. И мы в ужасе бежали домой, чтобы на следующий вечер снова отважиться на то же самое. Осенью мы охотней искали прибежище во дворах усадеб, которые в те времена вовсе не так далеко отстояли друг от друга. Редко случалось так, что в одной усадьбе селилось больше одного, а в крайнем случае, несколько семейств.

Ближайшая к нам усадьба была одним из самых излюбленных мест для игр и сборищ на всей улице. То было старинное подворье с большим жилым домом, окруженным со всех сторон чердаками, темными таинственными крытыми галереями и пристройками с односкатной крышей, складами и амбарами. Надо всем этим поднимались высокие голые стены соседских дворовых построек и прирубов. Все это делало старинное строение еще более сумрачным и заброшенным. Будничные и обжитые горницы дома были обращены к улице, и только сквозь низенькие кухонные окошечки с мелкими зеленоватыми, обрамленными свинцом стеклами и из длинных крытых галерей можно было видеть то, что творится в доме. Поэтому осенью стайка детей, живущих по соседству, избирала это подворье как одно из самых привольных мест для игр. Детские игры и забавы редко нарушал кто-либо из немногочисленных обитателей усадьбы. И брани на их долю тоже никогда не выпадало, разве что владельцу усадьбы, стареющему купцу, нужно было добраться на свои склады. Все эти горницы и чердаки, кладовые и галереи были самым великолепным местом для игры в прятки, какое только можно пожелать. Для нас они были словно множество незнакомых краев и стран, и немало было совершено там смелых путешествий. И все же мы редко, не испытывая страха, приближались к сеновалу и к длинной темной галерее, окружавшей его и ведущей к большим верхним горницам. Там жил тогда некий лейтенант, и там же находились детская комната и спальня хозяйки — мадам. Но вовсе не из страха перед мадам и лейтенантом держались мы подальше от чердачной галереи; правда, и лейтенант, когда бывал дома, совершенно не жаждал видеть нас в пределах своих владений. Но человек он был очень добрый, и его сабли, пистолеты и ружья для многих из нас обладали такой же притягательной силой, как пасторали и сцены из охотничьей жизни со всевозможными удивительными животными, которые украшали его «залу» — роскошнейшую горницу всего дома. Мадам была молода, добродушна и смешлива и редко интересовалась жизнью, которую мы вели. Разве что, когда лейтенант, вернувшись с пирушки и стремясь отдохнуть после ночного кутежа, спал крепким послеобеденным сном. Кроме того, она много бывала в гостях и часто в Комедии в Гренсехавене[37]. Нет, нас пугали вовсе не мадам и не лейтенант. Но когда заходило солнце, на галерее и сбоку от неё на чердаке бывало так темно и неуютно, особенно осенью! И мы знали тогда, что там живет домовой [38]. Ула-работник сказывал про это, а Кари Гусдал засвидетельствовала его слова о том, что Гудбранн, работник, служивший в усадьбе тогда, когда еще был жив «сам дедушка», схватился с домовым врукопашную на сеновале. Гудбранн был так силен, что мог поднять лошадь и удержать на плечах четыре тённе [39] ржи, но домовой был еще сильней. Бороться с ним было все равно что бороться со стенкой бани, говаривал Гудбранн. И как он с ним ни боролся, он не мог сдвинуть его с места. Когда же домовому это надоело, он схватил Гудбранна, словно охапку сена, и швырнул его вниз в конюшню через отверстие в полу. И с того времени Гудбранн ни одного дня не был бодр и здоров. Он остался скрюченным и хромым на всю жизнь; таким, каким мы все его и видели.

Так что если светлым днем игры в старой усадьбе бывали всегда веселыми и шумными, то вечером от страха перед домовым все стихало. И я не думаю, что из всей шумной ватаги ребят нашелся хотя бы один, у кого хватило бы смелости переступить порог усадьбы без провожатого, после того как начинало смеркаться.

И если изредка, когда мадам по вечерам отсутствовала, случалось так, что нам разрешали подняться наверх и послушать сказки няньки хозяйских ребятишек, мы уходили оттуда всегда все вместе и с провожатыми. Но угол, где стояла печь в жилой горнице, был тем самым желанным местом, где нам дозволяли собираться, когда сгущалась тьма. Только бы нас не было слишком много, а глава семьи был бы в добром расположении духа. Да, то была жилая горница и угол, где стояла печь. И они были такие, какие теперь трудно найти: стены горницы — почти одинаковые в длину и ширину, одинаковы со стенами самого дома. У одной стены, где стоял стол, располагались также спальная боковуша и так называемая небольшая контора с письменным столом и несколькими счетными книгами. Там внутри сидел глава семьи с зеленым козырьком над глазами и читал «Журнал» Волффа [40], «Архив» Риисе [41] или «Плоды чтения» Элмквиста [42] и попыхивал своей черной, прокуренной дочерна трубкой. Но стена, где стоял стол, с боковушей и конторой, отделяла лишь две трети горницы. А оживляла её лишь большая, выкрашенная в красный цвет кровать. Напротив стояла печь, трехэтажная с двумя большими дверцами. В ней обычно пылал огонь, которого было достаточно, чтобы обогреть горницу. И пока корки сыра и картофель запекались в золе, мы играли и потихоньку болтали, чтобы не мешать «батюшке». Чаще всего мы заставляли работника рассказывать нам сказки; то-то было замечательно!

Порой случалось так, что глава семьи тоже присоединялся к нашей компании и рассказывал истории о хульдрах и домовых. И о троллях с такими длинными носами, что они доставали до передней луки седла и им приходилось завязывать их узлом. Иногда глава семьи рассказывал о таких проделках троллих, что волосы у нас на голове вставали дыбом. Но, перед тем как начать рассказывать, он должен был обрести доброе расположение духа, а случалось это лишь тогда, когда он совершал несколько путешествий к угловому шкафчику. Оттуда слышался таинственный булькающий звук и словно бы звон стакана. Но чем он, по сути дела, там занимался, никто из нас не мог сказать точно. Верно одно: после каждой такой прогулки лицо его становилось все багровее и добрее. И тогда могло случиться, что кое-кто из нас осмеливался дернуть его за полу сюртука, чтобы заставить пуститься в погоню за нами; хозяин же только улыбался и, преследуя грешника, совершал немыслимые па и вольты своими начищенными до блеска сапогами.

Если же он поздно возвращался домой из города, то часто бывал угрюм и недружелюбен, сердился из-за малейшего шума и выгонял нас на кухню.

Примерно так все и происходило однажды осенним вечером, который я хорошо помню. Но в тот вечер кухня вовсе не была страшным местом изгнания. Старая Кари Гусдал пекла там хлебцы и мягкие лепешки, как было принято в те времена в большинстве домов, хозяин или хозяйка которых приехали из провинции. И она, эта старая Кари, знала множество преданий и сказок! Она рассказывала хорошо, редко отказывалась, когда мы её просили что-нибудь рассказать, и вдобавок охотно угощала нас лепешкой.

В печи пылал огонь, освещавший всю кухню, такую темную и сумрачную днем. Кругом, болтая друг с другом и хозяйничая, ходили служанки. А работник Ула, примерно тех же лет, что и хозяин, сидел у очага с прокуренной черной носогрейкой в углу рта и время от времени подкладывал дрова в огонь. Его свежий вид и могучее телосложение удивительно противоречили длинному серьезному лицу Кари и её мрачной, высокой фигуре. Она, как никто, была добра к детям, но сейчас при красном отблеске углей под противнем, на котором пекли лепешки, походила на настоящий призрак. Когда она сидела, сгорбившись у короткой доски, и раскатывала тесто скалкой, потом переворачивала лепешки и раскладывала их, переворачивая на круглом противне деревянной лопаточкой, она бывала особенно расположена рассказывать сказки.

В этот вечер она вовсе не заставила себя долго просить. Стоило нам заикнуться об этом, как она тотчас же стала рассказывать медленно, задумчиво, с непоколебимой серьезностью, но все в её рассказе было так живо, что мы, казалось, видели перед собой и троллей, и драконов, и принцев, и весь мир сказки. Кари пленяла своим рассказом наши души так, что мы забывали обо всем на свете — кроме лепешек, которые она совала нам в промежутках между сказками. Я не пытаюсь передать эти истории; большинство из них — или же похожие либо соответствующие им — теперь уже напечатаны. Многие из них я забыл и никогда больше не встречал, а одна из них — «Ханс, который в Китай ходил» — проплывает в неясных, туманных очертаниях в моей памяти как одна из самых прекрасных и наиболее фантастических сказок, которые я когда-либо слышал. Но тщетно пытаться впасть в искушение и вызвать её целиком в памяти. Быть может, часть того величия, в котором она ныне предстает предо мной, зависит от нечеткости моего детского понимания.

Но как бы там ни было, Кари рассказывала нам сказку за сказкой несколько часов подряд. Когда же она для разнообразия принялась за истории о домовых, явился хозяин и спросил у служанки про свой бутерброд. Можно сказать, что теперь-то уж светило солнце и настали добрые времена. Щеки его горели, он щурился своими блестящими глазками и даже не задал служанке нагоняй, хотя она ответила, что мадам, должно быть, забыла оставить ключ от кладовой, прежде чем уйти в Гренсехавен. Он только довольно добродушно попросил у Кари Гусдал несколько лепешек на ужин.

— Да уж, конечно, хозяин, — ответила старая Кари. — Но если я буду сидеть тут и набивать этих благословенных малышей и сказками, и лепешками, мне не справиться с выпечкой ни сегодня, ни завтра, — продолжала она, переходя тут же на новую тему. — Не разрешите ли вы им, хозяин, перейти в горницу, чтобы развязать мне руки? Тогда им сможет рассказывать Ула, да, он тоже.

— Пойдем, Ула, поохотимся на этих пожирателей лепешек, на эти бездонные бочки, набитые сказками, — сказал хозяин и начал гонять и пугать нас, как гоняют и пугают овец и кур.

Но мы уже совершенно не боялись, потому что на его лице не было ни единого признака бури.

А разнообразия ради мы охотно перебрались в угол, где стояла печь, в жилой горнице. С шумом и смехом ввалились мы туда. Когда мы успокоились, Ула-работник, сидевший на краю ящика с дровами, начал рассказывать всевозможные предания и истории родных здешних мест: об эльфах [43], которые танцуют вокруг костра, на мосту, о хозяине и хозяйке горной усадьбы Донос, о хозяине двора — ветте [44], убившем хульдру, о горной собаке, которая всегда лает: «вов, вов, вов». О том, как Маргрет Элсет спаслась бегством от тролля, и многие другие. Легко было заметить, что он сам, да и хозяин тоже, точь-в-точь как и мы, наслаждается этими рассказами, которые вызывают в памяти их обоих картины и воспоминания молодости. Это был, скорее, не рассказ для нас, а их беседа меж собой. Потому что иногда слово брал и хозяин, поправляя Улу или дополняя его. Но между делом не забывал и время от времени отправляться к угловому шкафчику, к своим лепешкам. И всякий раз, когда он возвращался, он чмокал от удовольствия, вытирал рот тыльной стороной руки и еще дружелюбней щурился повлажневшими глазами.

Он полагал, что история о Маргрет Элсет, которая спаслась бегством из горы, да так, что троллю не удалось попасть в неё раскаленным железным прутом, который он бросил ей вслед, была не очень достоверна.

— Да, я сам с ней там не был, это правда, — сказал работник, — но она много раз сказывала о том моей матушке, а я слышал всю эту историю от неё. Пусть хозяин говорит что хочет. Однако Симен — подмастерье портного, он-то был среди горного народца, я это точно знаю, потому как слышал про то из собственных его уст. Хозяин, может, его и не знал. А этот Симен приходился племянником, сыном сестры, старому Расмусу-портному, который объезжал усадьбы с целой свитой подмастерьев и был мастер портняжничать.

Да, этого Расмуса хозяин знал.

— Ну так вот, этот Расмус и все его подмастерья, — продолжал парень, — жили в усадьбе Котен, которая, как хозяину известно, находится в полумиле севернее церкви в уезде Воле. Они обшивали всех к Рождеству, они звякали ножницами, шили быстро, как вихрь, и болтали об иголках, о нитках и о портновских тяжелых утюгах. А Расмус иногда удивленно спрашивал, куда делся Симен, которого он послал за милю или около того отсюда за какими-то портновскими принадлежностями.

В конце концов Симен явился, но ничего не принес, и лицо его было белым, как мел.

— Ну, ты, должно быть, прошел огонь и медные трубы, — сказал Расмус. — Ты что, ходил за крестильной водой или вбивал в землю по дороге все расшатавшиеся камни, что тебя целый день не было? Ты, должно быть, полз сюда с трудом, как муха в кувшине с молоком! Где портновские принадлежности? Ты говоришь, у тебя ничего нет? Ну, давай выкладывай, что стряслось.

— Бог благослови вас, батюшка, не браните меня, — сказал Симен. — Потому как я, верно, побывал у горного народца.

Но Расмус-портной не верил больше таким россказням и сказал:

— Ну и ну, вот смех-то меня разбирает, как сказал один человек, когда его родную дочь приписали какому-то солдату.

И портной засмеялся так, что еще больше согнулся.

Но, когда Симен рассказал, как все случилось, Расмусу пришлось ему поверить; ведь то была чистая правда.

— Шел я по широкой дороге, — сказал Симен, — и думал, что прошел уже больше полпути, как вдруг все вокруг словно заколдовали. И показалось мне, будто я снова стою перед дверью в усадьбе Котен. Но как это произошло, я так и не мог понять. Все было как-то чудно, и, хотя ничего страшного не было, войти я побоялся. Но тут я услыхал, что в усадьбе портняжничают, и звякают ножницами, и поют песни, как мы всегда поем. И тогда я подумал, что сбился с дороги и снова очутился в усадьбе Котен. Когда же я вошел в дом, — продолжал Симен, — я не увидел ни единого ремесленника. Зато хозяйка усадьбы Котен вышла мне навстречу с серебряной кружкой и предложила выпить пива.

Это показалось мне странным, это уж точно, потому что я явственно слышал за дверью звяканье ножниц. Я понял, тут что-то не так, и, вылив пиво себе за спину, отдал хозяйке кружку. Вскоре кто-то вошел в чулан, так что мне удалось украдкой подсмотреть за дверь. Там, вокруг стола, сидела целая толпа женщин с длинными уродливыми коровьими хвостами, которые торчали у них из-под юбок. А у одной из женщин был на руках младенец.

Когда я немножко поглядел на них, — продолжал Симен, — я увидел, что одна из них — шустрая Анне Перс-Бротен, которую тролли подменили в день Святого Миккеля [45]. А у той, что прежде походила на хозяйку усадьбы Котен, тоже вдруг появился длинный коровий хвост. Тогда я счел, что мне лучше уйти, — сказал он, — взялся за дверь и поблагодарил.

— Да, мальчик мой, — сказала та, что поднесла ему серебряную кружку с пивом, — ты бы так просто не выбрался отсюда, если бы не это у тебя на пальце.

И она показала на серебряный перстень, который я получил в наследство от бабушки. Так что все кончилось ладно.

— Бог ты мой, если я стану вспоминать хорошенько все басни, которые слышал о подменышах, об уведенных в горы, о хульдрах, троллях и троллихах, о черте и его прабабке, — заметил хозяин, — нам и ночи на россказни не хватит. А если я расскажу еще то, что знаю я, вся мелюзга так испугается, что побоится идти вечером домой, — продолжал он, набивая трубку.

Но мы громко заявили, что никто из нас не боится; мы можем слушать разные истории, будь то даже про троллей о девяти головах, потому что нас была целая ватага, и огонь так ярко горел в печи, что освещал все до единого углы горницы.

Ну, раз так, он расскажет. Хмыкнув, хозяин закурил трубку, несколько раз затянулся и начал чуть неуверенно, подыскивая слова, рассказывать о подземных жителях, ненадолго прерывая свое повествование то для того, чтобы основа затянуться, то для того, чтобы навестить угловой шкафчик.

— Это было где-то в Сулёре [46], да, там была свадьба. Гости пили, ели… На свадьбах всегда пьют… И вот, когда они пили и ели, услыхали они какой-то звук в углу горницы. В самом деле, да, это было похоже на смех, хриплый смех множества людей. Но так как они ничего не говорили и смех, как было слышно, доносился из угла, то все сочли, что на пирушку пришли незваные гости. Ясное дело, то были подземные жители. Потому как, если в старину что-то приключалось непонятное, виною тому всегда бывали подземные жители, которые выходили из горы и учиняли свои проделки. И не так уж редко видели, как они всякий раз разъезжали верхом по округе с красными носами, такими длинными, что они доставали до луки седла.

Тут хозяин выпил стакан пива и продолжал:

— Разумеется, и теперь подтвердилось, что именно подземные жители так хрипло хохотали в углу.

Потом случилось так, что одна женщина, поддерживавшая отношения с этими подземными жителями, разговорилась с хульдрой, которая, ясное дело, жила в соседнем холме и иногда брала в долг масло, молоко и прочее съестное и всегда с лихвой возвращала долг. Короче говоря, мы ведь знаем, как бывает, когда женщины распускают языки, — само собой, ни одно зернышко не попадет в зоб курицы, чтобы они о нем не прокудахтали: такой-то имярек… Короче говоря, речь у них зашла и о свадьбе.

«Да, скудноватое там было угощение, — сказала хульдра, — всего было только-только, так что нам даже ничего не удалось отведать. А жалких капель супа, которые мы ловили между миской и ртом гостей, даже и попробовать не хватило. И мы бы вернулись голодными со свадебного пира, если бы Ханс Бергерсен — управитель — не уронил кусок мяса на пол, из-за которого мы все передрались и перетаскали друг друга за волосы. Старый наш батюшка вошел в такой раж, что вцепился в этот кусок и рвал его на части, а потом упал на спину, задрав ноги. Вот над этим-то мы и хохотали».

Мы, слушатели, тоже посмеялись над этим и потребовали новых рассказов. Ула заметил, что слышал эту историю и даже знал имена невесты, жениха и их родичей, и этой женщины, и многих из гостей, но имена эти я больше не помню.

Хозяин снова начал рассказ со слов:

— Внимание, сейчас пойдут истории про троллих! Бу!

Само собой, это было в стародавние времена, но много лет спустя после того, как были возведены горные хижины для путешественников, переваливающих через Доврские горы [47]. И вот одному из них предстояло на святках перевалить через горы и отправиться на юг в Кристианию. Там он, ясное дело, собирался справлять Рождество, и это было глупо с его стороны. Ведь, ясное дело, во все времена года в Тронхейме пьют куда больше и лучше, чем в Кристиании. Да, что я хотел сказать? Да, так вот, когда путешественник явился в одну из горных хижин — думаю, то было на Конгсволле, — он собрался там переночевать, а было это рождественской ночью. Он вошел в хижину, ясное дело, там горел огонь и было уютно, хорошо и тепло, точь-в-точь как нужно путнику. Но там на табуретке перед очагом сидела большая черная кошка и пялила на него глаза. Никогда не видел он такой кошки, она была громадная, черная и с блестящей, просто сверкающей шерстью, а глаза её пылали словно угли. Когда же он отвернулся от её взгляда, а потом снова посмотрел на неё, глаза кошки, само собой, были словно оловянные тарелки.

Но никого из людей не было ни видно, ни слышно, потому что был рождественский вечер. Да, сел он и впал в раздумье. Вдруг в дверь одна за другой как посыпятся кошки! Это показалось ему жутким и зловещим; и он стал их выгонять. Но вместо одной кошки, которую ему удавалось выгнать, появлялись, само собой, две или три. Это привело лишь к тому, что вскоре хижина была битком набита кошками. Тогда он оставил их в покое, сел и стал дожидаться кучера, который пошел в другую хижину найти людей. Да, людей он нашел, и первое, что он сказал, войдя в горную хижину, путнику, было, само собой, вот что:

— Послушайте-ка новости, батюшка, вчера утром пасторская жена в уезде Леша [48] упала с лестницы стаббура [49] и сломала бедро. Говорят, что она и нынешней ночи не переживет.

— Что, что? — спросила огромная кошка, сидевшая на табуретке у очага. — Если старшая киска умерла, то командование, само собой, возлагается на меня.

И он понял, что находится среди троллих, потому что в Доврских горах, ясное дело, все дни у них были точь-в-точь такие же шабаши, как и на Блоксберге [50]. Это была довольно жуткая история, заставившая нас, детей, теснее прижаться друг к другу. А некоторые даже поджали под себя ноги и невольно воскликнули: «Ух, боюсь!» А то, что огонь выгорел в печи и лишь слабый красноватый отсвет углей освещал большую сумрачную горницу, давало богатую пищу воображению ребенка и еще больше пугало нас. Потому что отблеск света из двери конторы распространял лишь слабое мерцание в другом конце горницы.

Вообще, крайне примечательно, как рассказчик вел себя во время рассказа. Речь его становилась все увереннее, слова и выражения более меткими, только иногда то одно, то другое слово звучало бессмысленно. Но в то же время его походка и движения становились все более и более неуверенны и нерешительны, а под конец ему пришлось сесть. И он снова взял слово:

— Вы не должны бояться! Это еще что за дурацкие шутки? Ведь это же все сплошная болтовня и басни. Разве вы этого не знаете? А теперь послушайте историю пострашнее!

Никакие возражения, никакие «охи» и «ахи» не помогали. Он поставил нас перед выбором — либо ничего не слушать, либо слушать те истории, которые ему хотелось рассказывать.

И мы предпочли слушать самые страшные истории в той еще более страшной тишине и молчании — в жуткой темноте, нависшей над нами. И вот он начал новую историю:

— Жили-были священник с женой, которые приехали сюда из Дании; а оттуда многие приезжали в старые времена [51]. Ну а тех, о ком я говорю, само собой, мучили крысы. Они спали на крысах, ступали по крысам, и куда бы они ни отправлялись, всюду наталкивались на крыс.

И тут многим из нас показалось, будто кругом в горнице кто-то ползает и крадется; боязливые возгласы и подавленный смех то и дело прерывали рассказ.

— Крысы забирались повсюду, они уничтожали даже все припасы и только и делали, что шкодили. Но однажды в воскресенье, до обеда, стало еще хуже, чем можно себе представить, потому что они залезли, само собой, в котел, который кипел в открытом очаге, и хотели вытащить оттуда куски лопатки. Но поварихе показалось, что это уже слишком, и она, само собой, схватила поварешку, полную кипящего жира, вылила его крысам на спину и прогнала их. Вскоре явился кто-то из соседей и спросил священника, нет ли у него какого снадобья от ожогов, потому что, мол, жена его ошпарила спину. И само собой, прошло совсем немного времени, как явился еще один, кому понадобился совет по поводу ошпаренной спины, а потом — ошпаренного бедра и многих других частей тела. И так продолжалось все послеобеденное время, соседи являлись один за другим. И тогда все поняли: крысы эти и были троллихи…

Но не успел хозяин вымолвить еще слово, как наверху раздался страшный шум. Казалось, будто в горнице лейтенанта опрокинули стол с тарелками, стаканами и прочей посудой. Но ведь мы все знали, что его нет дома, более того, многие из нас даже видели, как он выходил из усадьбы. И потому-то в жилой горнице поднялся еще более страшный шум и гам. К тому же, ужасно перепуганные, мы кричали, перебивая друг друга:

— Это — они! Это — они!

— Да, они забирают лейтенанта и удирают вместе с ним; пусть его забирают, пусть забирают! — сказал хозяин, разразившись клокочущим смехом, которому, казалось, не будет конца.

Но так как нас, детей, не успокоили его слова, зажгли свечи и позвали одну из служанок — спросить, что за шум наверху. Она сказала, что, должно быть, это нянька, которая опрокинула каминные щипцы и совок вместе с вязанкой дров, потому что лейтенанта дома нет.

Тут Ула предложил рассказать маленькую сказку о медведе Бамсе [52] Бракаре [53], который похитил санки. И это предложение было принято с радостью, несмотря на весь наш испуг.

— Жил-был крестьянин, который поднялся высоко в горы, чтобы привезти оттуда побольше листьев деревьев на зимний корм своему скоту. А как приехал туда, где были вбиты ряды кольев с поперечинами для сушки сена и листвы, поставил он сани с запряженной в них лошадью поближе, пошел к кольям и стал сбрасывать листву в сани. А среди кольев жил медведь, который лежал в своей берлоге. Как услыхал он, что среди кольев возится человек, он как выскочит из берлоги — и прямо в сани. Стоило лошади почуять Бамсе, как испугалась она и понесла, словно похитила и медведя, и сани. Это — точно! А вниз бежать той же дорогой во много раз легче, чем наверх. Бамсе слыл медведем не робкого десятка. Но на этот раз он был не очень-то доволен санями, в которых сидел. Он крепко держался изо всех сил, жутко тараща глаза в разные стороны и соображая, нельзя ли выброситься из саней. Но он был не очень привычен к езде в санях, и показалось ему, что ничего из этого не выйдет. Ехал он, ехал, а навстречу ему — мелкий лавочник.

— Боже ты мой, куда это ты, батюшка, нынче собрался? — спросил лавочник. — Верно, путь у тебя дальний, а времени в обрез, что ты так быстро катишь?

Но медведь не ответил ни слова, это — точно, потому как у него и без того немало было хлопот — удержаться в санях.

Немного погодя встретилась ему бедная женщина. Поздоровалась она, кивнула ему головой и попросила Христа ради шиллинг [54]. Медведь ничего не ответил, зато крепко держался в санях и ехал со страшной быстротой. А как спустился чуть ниже с горы, встретился ему Миккель [55] — лис.

— Привет, привет, это ты там катишь?! — закричал Миккель. — Погоди, погоди, пусти меня на запятки, хочу быть слугой!

Бамсе не ответил ни слова, но держался, верно, крепко и ехал так быстро, как только несла его лошадь.

— Не хочешь взять меня с собой, нагадаю тебе: коли нынче едешь, как лопарь, будешь завтра висеть, как свежатина! — крикнул ему вслед лис.

Медведь не расслышал ни слова из того, что кричал ему Миккель. Он мчался все так же быстро.

Но когда лошадь прикатила в усадьбу, она во всю прыть въехала в ворота конюшни, да так, что сбросила с себя сбрую и освободилась от саней. А медведь ударился головой о створу, да и рухнул мертвый.

Крестьянин же между тем все бросал и бросал листья, пока ему не показалось, что в санях уже целый воз листьев. Но когда ему надо было стянуть груз веревкой, у него не оказалось ни лошади, ни саней, это точно. И пришлось ему плестись следом, чтобы отыскать лошадь. Вскоре встретился ему лавочник.

— Не встречал ли ты лошадь, запряженную в сани? — спросил он.

— Нет, — ответил лавочник, — но здесь внизу я встретил Косолапого; он мчался так быстро, должно быть, торопился содрать с кого-нибудь шкуру.

Немного погодя встретилась крестьянину бедная женщина.

— Не встречала ли ты лошадь, запряженную в сани? — спросил он.

— Нет, — ответила женщина, — но здесь внизу я встретила священника; должно быть, торопился по делам прихода, потому как мчался так быстро, а ехал он в крестьянской повозке.

Вскоре встретился крестьянину лис.

— Не встречал ли ты лошадь, запряженную в сани? — спросил он.

— Да, — ответил Миккель, — но там сидел Бамсе Бракар и мчался так, будто похитил и лошадь, и сани.

— Сам черт вселился в него, загоняет он мою лошадь до смерти, — сказал крестьянин.

— Тогда сдери с него шкуру и поджарь его на угольях, — посоветовал Миккель, — но если получишь лошадь обратно, сможешь перевезти меня через горы, потому что я куда как красиво смотрюсь в санях, — сказал лис. — А еще бы мне хотелось испытать, как это бывает, когда впереди бегут еще четыре ноги.

— А что дашь за перевоз? — спросил крестьянин.

— Можешь получить и «маковую росинку» и «несолоно хлебавши», что пожелаешь, — посулил лис. — Ты всегда получишь от меня не меньше, чем от Бамсе Бракара, потому как он обычно жестоко расплачивается, когда вскакивает в повозку и повисает на спине лошади.

— Ладно, перевезу тебя через горы, — посулил крестьянин, — коли встретишь меня здесь завтра в это же время.

Он понимал, что Миккель снова взялся за свои проделки и дурачит его, это уж точно. Вот и положил он в сани заряженное охотничье ружье, а когда явился Миккель, думая, что его бесплатно перевезут через горы, разрядил он ружье в его тушу. Снял крестьянин с Миккеля шкуру, так что остались у него и лисий мех и медвежья шкура.

Эта история встретила наше безраздельное одобрение. Правда, нам было жаль, что Брамсе Бракару пришлось лишиться и жизни, и шубы из-за того, что безо всякой вины угораздило его усесться в сани. Миккель же лис за свои проделки заслужил наказание много раз, и его гибель была для нас величайшим утешением.

Пока все судили да рядили про этих двух героев басен о животных, хозяин сказал, что он, мол, тоже расскажет нам об одном герое, который ехал по дороге на Рождество, а был это тролль в порточках на колесиках [56].

— Моя тетка, сестра матушки, — сказал хозяин, — была с хутора в Тронхейме, и стояла там, само собой, церковь в подчиненном городу приходе, которая называлась Монастырь. В этой церкви хранился кубок, и он, верно, еще сейчас там, потому что она сама видела его и испила из него вина. И был тот кубок очень тяжел и богато позолочен как снаружи, так и внутри; он был пожертвован церкви в первый день Рождества в стародавние времена. А был один человек, который должен был доехать туда в рождественскую ночь к заутрене. Шел он на лыжах, как делают все в горных долинах в зимнее время. А когда пробегал мимо горы, вдруг гора, само собой, отворилась и вышел оттуда тролль, с таким длинным носом, как грабловище. В руке тролль держал большой кубок и попросил человека отпить из него. Что тут поделаешь, надобно принять кубок у тролля из рук. Но он знал, что тот, кто выпьет напиток тролля, умрет, потому как напиток этот крепче самого крепкого спирта. Однако человек знал все же и средство спастись: вылил он напиток за спину, и вот тут-то он и увидел, какой он крепкий, — одна капля, что брызнула на лыжу, само собой, прожгла в ней дыру. А как вылил он напиток за спину, сорвался он с места и побежал прочь вместе с кубком.

— Эй, погоди, я надену порточки на колесиках, да и схвачу тебя! — закричал тролль.

Но человек бежал изо всех сил, обещая самому себе, что если он спасет себя и кубок от тролля, то пожертвует его в первый же день Рождества на алтарь церкви.

Он так быстро мчался вниз по поросшим лесом горным склонам, что ему казалось, будто временами ноги его не касаются земли. Тролль же катился следом за ним и катился так быстро в своих порточках на колесиках, что под конец очутился у человека на спине. Человек молил бога, чтобы ему успеть уйти подальше, и, когда он был уже недалеко от церкви, настал день, и солнце показалось из-за гор.

— Нет, гляньте-ка, золотой конь на горной гряде! — сказал человек.

Тролль тут же отпустил его и в тот же миг взял, само собой, да и лопнул. Но не надейтесь — тролль явился как призрак вновь. Здесь он! Здесь он! Здесь он! — закричал хозяин и стал щекотать и толкать тех из нас, кого ему удалось мигом схватить.

Вся орава, крича, шумя и смеясь, вскочила на ноги и честно пыталась отомстить ему, волоча за полы сюртука и хватая его за ноги, когда он неверными шагами, пошатываясь, ковылял по полу. Дело кончилось тем, что он упал прямо посреди нашей оравы, трубка же отлетела в одну, а парик — в другую сторону. Падение хозяина вызвало еще более громкий смех и шум, который все усиливался, когда самый младший в нашем обществе начал кричать:

— Батюшка вырвал у себя все волосы!

Старик же начал меж тем жаловаться, что он ударился, и попросил Улу увести нас наверх, в детскую, так как, верно, было еще рано отсылать нас домой.

— Да, поднимайтесь-ка наверх, к Анне, — сказал Ула, — а я сейчас приду и расскажу вам о принцессе, которая служила королю «на восток от солнца, на запад от луны» [57] и на учебном плацу позади башни Вавилонской.

Мы смело двинулись в путь, потому что нас было много; но свечу нам не дали, потому как надо было проходить мимо сеновала. Но, когда мы поднялись на галерею сеновала, мужество нам изменило. Одному почудилось, будто он видит два пылающих глаза там, внутри. И вся ватага мальчишек кинулась, словно в бреду, к дверям горницы лейтенанта, которая была ближе, чем дверь детской. Она была, ясное дело, не очень хорошо заперта, потому что тут же подалась и многие из нас повалились прямо на пол его горницы.

В печи горел и трещал огонь, и полоска света падала из отверстия топки в горницу и на одетую в странный маскарадный костюм фигуру; она скорчилась под журнальным столиком, желая вылезти оттуда и кинуться, как мы думали, на нас.

Но это было еще не самое худшее. С кушетки прозвучал ужасный голос:

— Задать бы вам взбучку!

И шести шагов не отделяло нас от дверей детской. Но мы все как один припустили вновь по галерее сеновала, вниз по лестнице и со страхом услыхали, что дверь в горницу лейтенанта снова с грохотом захлопнулась. Ничто на свете не заставило бы нас нынче вечером снова подняться наверх. С огромным трудом осмелились мы разойтись по домам.

На следующий день после обеда пономарь сунул свою красную морду, обрамленную тремя густо напудренными буклями за каждым ухом, в приоткрытое окошко и поманил меня к себе. Выспросив меня обо всем и узнав о том, что произошло вчерашним вечером, он произнес:

— Скажи-ка, сынок, а ты не обратил внимание на то, что это, собственно говоря, было за привидение?

В детстве для меня и некоторых моих товарищей вошло в привычку в воскресенье после обеда отправляться к горе Экеберг.

Всю долгую неделю радовались мы этим послеобеденным часам, которые проведем на приволье; веткам благоухающей черемухи, которые наломаем, свисткам из ивы, которые смастерим, сверкающим горным кристаллам, которые найдем, и сладкой землянике, которую сорвем. Став старше, мы благополучно оставили в покое иву и черемуху, но время от времени совершали туда набеги и устраивали на полях усадьбы «Экеберг» веселую охоту за аполлонами с их красивыми крылышками. Либо весело топтались с сачком для насекомых в безлюдной местности вокруг разваливающейся сторожевой хижины, чтобы поймать рыцарственного махаона, который своим воздушным полетом не раз подвергал сильному искушению наше терпение.

Но особую притягательность этим окрестностям придавали вовсе не благоухающая черемуха, и не меланхолический свисток из ивы, и не осыпанный пурпурными пятнышками аполлон, и не серно-желтый махаон.

Особую притягательность придавала им таинственная романтическая многозначительность, которая благодаря детским воспоминаниям виделась мне словно в туманной дымке в этих краях, желание пережить нечто волшебно-сказочное, а также мысль о всём великолепии и всех богатствах, скрытых в горе, и о загадочных существах, которые, согласно преданию, жили в недрах этой горы.

Предания о короле с горы Экеберг, о подземных жителях [59], об их горном замке мало-помалу забывались, но кое-что из того, что я слышал во времена моего детства, еще живет в моей памяти, и я попытался освежить это в своих записях.

Полвека тому назад [60] гора Экеберг не была так выкорчевана и заселена, как теперь. В те времена она была покрыта лесом, подлеском и густым кустарником. И если смотреть из города, то не видать было ни единого жилья, кроме старого дома усадьбы «Экеберг» на пригорке да маленькой красной хижины внизу на холме, слева от дороги. Там, где дорога, извиваясь, поворачивает вверх, направо к усадьбе. Дорога так и называлась Свинген-Извив. На этом месте и теперь виднеется роскошное строение, где летом устраиваются танцы и имеется буфет для прогуливающихся «молодых господ», которые в первые летние ночи отправляются «послушать кукушку».

Здесь, на Свингене, в маленькой красной хижине жила в стародавние времена, о которых я рассказываю, бедная корзинщица, которая своим трудом едва зарабатывала на пропитание. Однажды отправилась она по воду и увидала вдруг на тропинке прямо пред собой огромную толстую жабу.

— Уйдешь с дороги — пойду к тебе в повивальные бабки, когда настанет твой срок рожать, — сказала она в шутку жабе. А та тотчас же, как можно быстрее, постаралась убраться прочь.

Спустя некоторое время, осенним вечером, когда корзинщица вернулась домой из города и села перед дымовой трубой прясть, к ней в горницу вошел какой-то чужак.

— Послушай-ка, — сказал он, — жене моей скоро рожать, уж недолго осталось. Коли поможешь ей, как посулила, не пожалеешь.

— Боже, помоги мне, — сказала женщина, — я не сумею, пегому как ничего в этом не смыслю.

— Все равно придется тебе ей помочь, потому что ты ей посулила, — повторил чужак.

Женщине никак было не вспомнить, чтобы она кому-нибудь посулила принимать роды, и так она чужаку и сказала. Но он ответил:

— Нет, ты посулила это жабе, которая сидела пред тобой на тропинке, когда ты шла по воду. А то была моя жена. Коли ты ей поможешь, — продолжал чужак, который, как она уже поняла, был не кто иной, как король с горы Экеберг, — никогда об этом не пожалеешь. Я хорошо заплачу тебе, но ты не должна швыряться деньгами, которые получишь от меня, не должна отдавать их, если кто попросит. И говорить об этом не должна и даже заикаться об этом ни единому человеку на свете.

— Нет, клянусь, — сказала она. — Молчать-то я умею. Скажи мне только, когда у жены начнутся боли, и я помогу ей чем смогу.

Прошло некоторое время, и вот однажды ночью к корзинщице пришел тот самый человек и попросил её пойти с ним. Она встала и оделась; он шел впереди, она — сзади, и не успела она оглянуться, как оказалась уже в недрах горы, где королева лежала в постели и ждала ребенка. Горница была богатая, будто зал в большом замке, и корзинщица подумала, что никогда не доводилось ей бывать в таком пышном покое.

Однако же, когда они туда вошли, король взял да и уселся на стул, а руками колени свои обхватил. А когда мужчина так сидит, роженица разрешиться не может; корзинщица хорошо это знала. Потому-то и она и королева попытались дать ему побольше поручений: пусть сходит то за одним, то за другим, да побыстрее. Но он где сидел, там и остался сидеть, с места не двинулся. Под конец повивальную бабку осенило.

— Ну, наконец-то она разрешилась, — сказала она королю.

— Как так?! — воскликнул он.

И так удивился, что тотчас же разжал руки. Миг — и христианка-корзинщица возложила руки на королеву, и та в тот же миг разрешилась от бремени.

Пока король выходил за теплой водой для младенца, роженица сказала корзинщице:

— Мужу моему ты по душе пришлась, но, когда ты станешь уходить, он все равно выстрелит тебе вслед, так как не может переломить свой нрав.

Так что поторопись и мигом прошмыгни за дверь. Вот он в тебя и не попадет.

Когда ребенка обмыли и нарядно одели, королева послала корзинщицу в кухню — принести кувшин со снадобьем, чтобы смазать младенцу глаза.

Такой кухни и такой кухонной утвари корзинщице никогда в жизни видеть не доводилось. На полках были выставлены роскошнейшие блюда и тарелки, а под потолком висели сковородки, котлы и кадки — все из чистого серебра. И такие блестящие, что все стены кругом сверкали.

Но до чего же она удивилась, когда увидела, что собственная её служанка стоит на этой кухне и мелет крупу ручной мельницей. Взяла тогда корзинщица ножницы и вырезала лоскуток из служанкиной юбки, да так, что та и не заметила. А лоскуток спрятала.

Справилась она со своими делами и собралась было идти, но вспомнила тут, что сказала ей королева, да и шмыг за дверь. В тот же миг король послал ей вслед пылающий веник, который страшно шипел.

— Попал я в тебя? — закричал он.

— Да нет, — ответила женщина.

— Это хорошо! — воскликнул он.

Солнце уже ярко освещало пол горницы, когда корзинщица пришла домой. Служанка же, которая вечно жаловалась, что устает и что у неё спину ломит, лежала на кровати и стонала, но все же спала. Корзинщица разбудила её да и спрашивает:

— Где ты была нынче ночью?

— Я, матушка? — удивилась служанка. — Я нигде не была, кроме как здесь, в кровати.

— Да мне лучше знать, — сказала корзинщица. — Этот лоскуток я вырезала из твоей юбки нынче ночью в горах; видишь, как он подходит? Но такие вот нынче молодые девушки да парни! В старые времена народ, бывало, прочитает вечернюю молитву да споет псалом, прежде чем лечь спать, чтобы такое вот колдовство было бы бессильно перед ним. И я тоже научу тебя молиться. Неужто ты не понимаешь, что ты от такой работы устаешь, слабеешь и у тебя спину ломит. Да и мне невелика польза от тебя, коли ты прислуживаешь им ночью, а мне — днем.

С тех пор как корзинщица была повивальной бабкой королевы, она каждое утро находила у себя под дверью кучу серебряных монет. Она разбогатела, да так, что вскоре стала жить припеваючи.

Но вот случилось однажды, что одной очень бедной женщине стало совсем худо и пожаловалась она корзинщице на свою нужду.

— Чепуха! — сказала та. — Все не так уж и страшно. Стоит мне только захотеть, и мне легко будет тебе пособить, потому как что посеешь, то и пожнешь, а я очень пособила тому, кто обратился ко мне.

Но с того самого дня она больше не находила ни единого шиллинга у себя под дверью. А те деньги, что у неё были, словно ветром сдуло. И пришлось ей снова надевать корзины на руки и брести в город и в солнце, и в дождь.

Однако же король с горы Экеберг не всегда выполнял только поручения жены. Иногда он выходил из горы по своим собственным делам и сватался к городским девушкам, которые по воскресным и праздничным дням бродили вокруг в густом подлеске и в ущельях или же шли в лес по ягоды. Чаще всего можно было встретить его в обличье противного сморщенного человека с красными глазами. Но когда ему хотелось пользоваться успехом, он принимал личину Бернта Анкера [61] и появлялся под видом красивого, чуть старомодного человека со звездой на груди. Но это был всего лишь обман зрения. Он как был, так и оставался старым уродливым красноглазым троллем. И это было очень заметно на его потомстве. Потому что у женщин всегда рождались от него самые злобные и самые уродливые подменыши, прожорливые крикуны с огромными головами и красными глазами, от которых родители пытались как можно скорее избавиться. И потому-то на помощь высылали подземных жителей, послушных служителей почтенной королевской четы.

А в те времена подземные жители с горы Экеберг пользовались дурной славой. Они крали красивых и добрых человеческих детенышей в Грёнланне[62], в Энерхауге и особливо в Гамлебюене[63] и подкидывали взамен таких вот уродцев-подменышей. Подобные кражи и подмены детей случались так часто, что подземные жители даже не могли сами их вскармливать; поэтому они выкрадывали заодно и кормилиц для детей и часто оставляли их у себя навсегда. Но нашлась одна девушка из Гамлебюена, которую они поселили у себя и которой больше повезло. Она прожила в горе целый год в кормилицах у пригожего человеческого детеныша, которого украли подземные жители, но потом ей удалось бежать. То ли оттого, что ей вслед звонили колокола, или же она надела башмаки задом наперед, или же проболталась, или же нашла швейную иглу в своей сорочке, — вспомнить не могу. Довольно того, что она убежала.

А после она рассказывала направо и налево, как роскошно и замечательно жилось ей в горе Экеберг, как все были там к ней добры, как ласково толковали с ней, чтобы заставить её остаться там навсегда, и какой милый был младенец, которого она кормила. Каждое утро подземные жители говорили ей, чтобы она смазывала глазки ребенка снадобьем из кувшина, который висел на кухне. Но при этом добавляли, чтоб она хорошенько остерегалась бы и не смазала бы ненароком и свои глаза. Она не могла понять, почему они так говорят, ведь у ребенка были прекраснейшие глазки на свете. И однажды, когда хозяйки не было на кухне, она взяла да и намазала слегка снадобьем свой правый глаз.

Через полгода после того, как она вернулась от подземных жителей, ей надо было кое-что купить в мелочной лавочке Бьёркенбуша [64], на углу улицы Стурторвет [65] и площади Торвет [66]. И там у прилавка стояла хозяйка, у которой она жила в горе в кормилицах. Хозяйка воровала рис из выдвижного ящика, и казалось, никто этого не замечает или попросту её не видит.

— Добрый день, матушка, и надо ж было нам тут встретиться, — сказала девушка, поздоровавшись с ней. — Как поживает младенец?

— Ты можешь видеть меня? — удивленно спросила хозяйка.

— Да, а разве я не могу вас видеть? — спросила девушка.

— Каким глазом ты видишь меня? — спросила хозяйка.

— Погоди немного… А, правым, — ответила девушка и повела глазами.

Тогда подземная жительница плюнула ей в глаз, и с того времени девушка не видела им ни её, ни кого-либо другого, потому что она ослепла на правый глаз.

Хотя и потом и в Грёнланне и в Гамлебюене недостатка в младенцах с огромными головами не было, подземные обитатели горы Экеберг больше в этом не виноваты. Во-первых, просвещение шагнуло теперь далеко вперед, и, вместо того чтобы хлестать подменышей три вечера подряд по четвергам на мусорной куче или прищемлять им нос раскаленными щипцами, как было в обычае в те давние дни, теперь заставляют матушку Торгерсен или какую-нибудь другую колдунью заговорять ребенка от рахита, колдовства и волшебных чар.

Нелегко было нашим пращурам ходить по морю в зимнее время, лодки в Нурланне [69] строили никудышные, вот и шли рыбаки к лопарям на поклон, чтобы купить мешок попутного ветра. В те годы рыбак не доживал до старости, и на погосте хоронить было некого, кроме баб, да ребятишек, да калек убогих.

Однажды вышла на промысел рыбацкая артель из Хьётте [70], что в Хельгеланне [71], и уплыли они до самых Лофотенских островов. Но в ту зиму вся рыба точно куда-то сгинула.

Рыбаки не хотели возвращаться с пустыми руками, прождали неделю, потом другую, а там и месяц прошел: видят они, делать нечего, надо назад поворачивать.

А Йу с Морских островов на это посмеялся: что ж, мол, так! Если здесь рыбы не нашли, значит, надо севернее искать. Не для того ведь в море вышли, чтобы припасы проесть.

Йу был парень молодой, в первый раз на промысле, но старшой решил, что он дело говорит, и велел ставить парус.

Повернули они опять на север, пошли дальше.

Но на следующем месте им снова не повезло. Наловили только себе на пропитание.

Тут уже все в один голос сказали, что пора назад поворачивать.

А Йу опять за свое: коли тут ничего нет, значит, рыба на север ушла, там и надо её искать. А то плыли-плыли — и вдруг на попятный!

Так они и пытали счастья: постоят в одном месте — перейдут на другое, и занесло их невесть куда, на окраину Финнмарка. А тут налетела непогода; моряки хотели переждать в бухте, пока она кончится, потом видят — не переждешь, надо выходить в открытое море.

Тут горе-лодка их и подвела, никак её было носом к волне не удержать, развернулась боком, раз-другой черпнула воды и уже полна до краев.

И вот очутилась вся артель посреди открытого моря на перевернутой лодке, и помощи ждать неоткуда.

Горькие попреки посыпались на Йу со всех сторон за то, что по его совету все на верную гибель пошли.

А уж как стемнело, стали рыбаки коченеть, хватка в руках ослабла, и вот одного за другим всех смыло волнами в воду.

До самого конца, пока не смыло последнего, слушал Йу жалобные крики, что он всех погубил, рыбацких жен и детишек без кормильцев оставил.

Но Йу решил все-таки держаться сколько сможет, — все равно никому пользы не будет, если он тоже отпустит лодку и потонет в морской пучине.

Поэтому он покрепче оседлал перевернутый киль и, не чуя ни рук, ни ног, держался за него мертвой хваткой.

Иногда среди ночного мрака буря доносила к нему голоса товарищей с других лодок.

«И у тех остались дома жены и ребятишки, — думал парень. — Знать, у них тоже нашелся какой-нибудь Йу, которого они теперь клянут».

Между тем лодку подхватило и понесло морское течение, а на рассвете парень чуть не свалился от сильного толчка — это волны прилива выбросили лодку на берег, и она застряла в песке.

И вот, еще не веря в свое спасение, Йу слез и ощутил под ногами твердую землю.

Но там, где его прибило, куда ни глянь, раскинулось только свинцовое море да белые снега.

Долго искал Йу глазами, поворачиваясь на все стороны, и вдруг увидел дымок под горою, который поднимался над землянкой лопаря; кое-как он до неё дотащился.

Хозяин землянки был дряхлый старик; закутанный в шубу, он неподвижно сидел на куче теплой золы и что-то там бормотал себе под нос, на слова не откликался и по-людски не разговаривал.

У входа в землянку роились большие золотистые шмели, они перелетали через порог и вились над снегом, как будто стояло жаркое лето; в землянке со стариком никого не было, кроме молоденькой девушки. Внуки его пасли оленей и кочевали со стадами по тундре, а девушку оставили дома присматривать за дедом, она топила очаг и стряпала еду, чтобы старик не замерз и не помер с голоду.

Парня впустили в дом, дали обсушиться и уложили отдыхать. Саймка хлопотала вокруг него и не знала, как бы получше угодить гостю; она напоила его оленьим молоком, положила ему в миску вкусную мозговую кость, а спать уложила на меховую подстилку из черно-бурых лисиц.

Тепло и уютно показалось парню в курной землянке. Однако же, подремывая на мягком ложе, он сквозь сон увидел такие чудеса, что глазам своим не верил и не знал, спит ли он или ему это наяву блазнится.

Вот лопарь стал на пороге и пересчитал своих оленей, хотя стадо паслось далеко в тундре. Старик отводил волков и заговаривал медведя. Потом развязал кожаный мешок, а оттуда как завоет да как засвистит? Зола взметнулась вверх и тучей закружилась по землянке. А когда все стихло, налетели шмели, опустились на старикову шубу и заползли в мех, а лопарь бормотал и напевал себе под нос колдовские камлания, покачивая дряхлой головой.

Однако Йу не стал задумываться над лопарскими чудесами — другое было у него на уме.

Едва продрав глаза после сна, он сразу же отправился проведать свою лодку.

Она лежала на песке кверху днищем — будто и не лодка, а так себе посудина, вроде бабьего корыта, — и волны лизали её бока.

Йу вытянул лодку из прибоя на сушу, чтобы при отливе её не снесло в море.

Но он еще долго не уходил, пока не рассмотрел её хорошенько со всех сторон, чтобы разобраться, как она сделана. Йу понял, что ничего хуже нельзя было смастерить даже нарочно. Можно было подумать, что её построили не затем, чтобы плавать, а только чтобы воду черпать. Нос был что у свиной лоханки, такой только и годится, чтобы колом ухнуть в воду, и днище было того не лучше — плоское, как гробовая доска.

Все тут никуда не годилось, все надо было делать иначе, чтобы лодка стала пригодной для мореходства.

Нос надо было поднять на одну или на две планки выше и сделать его острее, чтобы разрезал волны, а по бокам округлить, чтобы вода его легко обтекала, тогда лодка станет послушнее и не развернется бортом к волне.

Вот о чем Йу думал непрестанно и днем, и ночью. И только вечером он ненадолго отвлекался от своих мыслей, беседуя с молодой лопаркой.

Скоро Йу заметил, что Саймка в него влюбилась. Она всюду ходила за ним по пятам и провожала печальным взглядом, когда он отправлялся на берег моря, — знать, поняла, что у него одна мысль на уме — как бы поскорее воротиться домой.

Старый лопарь все сидел в куче золы, и вокруг его шубы клубился пар и ходили тучи дыма.

А кареглазая Саймка исподтишка так и ела глазами гостя и заманивала его умильными взглядами и ласковыми словами, которые без умолку сыпались у неё с языка, стоило старику только отвернуться; наконец она увела парня в темный угол, чтобы старик не услышал, о чем они будут говорить.

Колдун хоть не оборачивался, но, когда хотел, он и затылком видел, что за спиной у него творится что-то неладное.

— Что-то я плохо стал видеть, глаза слезятся от дыма, — молвил дед. — Скажи-ка, Йу, что ты держишь в руках?

— Отвечай, что ты поймал в силки снежную куропатку! — подсказала шепотом Саймка.

Девушка прильнула к его груди, и Йу почувствовал, что она вся дрожит.

И вот Саймка стала рассказывать так тихо, что Йу сам не знал, слышит ли он её голос или без слов читает потаенные мысли; а она говорила, что старик — злой колдун, его бормотание и пение — это злые заклинания против лодки, которую задумал построить Йу. Потому что, когда Йу сделает лодку, никто во всем Нурланне не захочет больше покупать у колдуна поветерь.

И еще она сказала парню, чтобы он никогда не становился между колдуном и волшебными мухами.

Тут Йу понял, что за лодку ему сполна достанется лиха хлебнуть. Но чем круче ему приходилось, тем больше он напрягал голову, чтобы все сообразить как следует.

Наутро, чуть свет, он пустился к морю, не дожидаясь, пока старик проснётся.

Но едва он вышел из землянки, в лощине стало твориться что-то странное. Холмов по обе стороны сделалось словно бы больше, чем было прежде, и сколько он ни шел, а все не мог выйти на открытое место; он шел и шел, проваливаясь в глубоком снегу, а берег все не показывался. Никогда еще Йу не видал, чтобы среди бела дня играли такие сполохи. Треск стоял, хоть уши затыкай, все небо было точно в огне, и длинные пламенные языки тянулись сверху, словно хотели достать путника.

Берег и лодка будто канули куда-то, Йу не узнавал окрестностей и не понимал, где он находится.

Наконец он догадался, что сбился с дороги и, вместо того чтобы идти к морю, кружил, должно быть, все время на одном месте.

Он повернул назад, но тут попал в такой густой туман, что не видно было ни зги.

Проплутав до вечера, Йу совсем выбился из сил и упал духом.

А уже ночь наступала, кругом сугробы, и снег все валит и валит.

Присел Йу на камне, чтобы хорошенько подумать, как ему быть — не пропадать же понапрасну. Вдруг, глядь, из тумана сами собой выехали лыжи, подкатились к ногам и остановились.

— Ну, коли вы ко мне дорогу нашли, так авось и обратно выведете, — сказал Йу.

Он надел лыжи, и они понесли его по горам да по долам, а он знай себе катится, куда они хотят.

А кругом тьма-тьмущая, хоть глаз коли, ничего не видать, и чем скорее бежали лыжи, тем гуще валил снег и вьюга хлестала в лицо, а ветер так и толкал, норовя сбить с ног и вырвать из-под него лыжи.

Он мчался с горы на гору так быстро, что дух захватывало, обратно мимо тех мест, где проплутал целый день, и порой ему даже казалось, что он не едет, а летит по воздуху.

Неожиданно лыжи стали как вкопанные, и он увидал, что очутился перед входом в землянку.

У порога его встретила Саймка, должно быть, заранее навстречу вышла и поджидала.

— Как только я поняла, что старик против тебя колдует, чтобы ты не смог найти дорогу к лодке, я послала за тобой самоходные лыжи, — сказала Саймка. — За свою жизнь ты можешь не опасаться, раз уж он принял тебя в дом как гостя. Но до утра лучше не показывайся ему на глаза.

Саймка незаметно провела парня в землянку, а колдун в густом дыму ничего не увидел; потом она накормила гостя, напоила и уложила спать.

А среди ночи Йу проснулся от каких-то странных звуков; издалека до него донеслось словно бы жужжание; прислушавшись, он разобрал слова:

Старик лопарь на куче золы камлал; он пел и колотил по земле так, что все вокруг гудело.

А Саймка лежала ничком на коленях, обхватив голову руками, и молилась лопарскому богу, чтобы он отвел колдовство.

Тут Йу догадался, в чем дело: старик ищет его, думая, что он затерялся в тумане; и смекнул парень, что дело идет о его жизни и смерти.

Йу встал до света, оделся, а потом и вошел, нарочно громко топая ногами и отряхиваясь от снега, как будто только что вернулся; он сказал, что был на охоте, хотел поднять медведя из берлоги. Вот только, мол, никогда еще не случалось ему попадать в такую метель: он совсем заблудился и долго не мог отыскать дорогу.

В старикову шубу набилось нынче столько мух, что она гудела, как шмелиное гнездо. Старик посылал их в разные стороны, но сколько ни гнал, они все возвращались к нему и с гудением и жужжанием вились вокруг его головы.

Когда Йу появился на пороге, старик догадался, что мухи его не обманули, тогда он сменил гнев на милость, громко расхохотался и пробормотал себе под нос:

— Ничего, медведя мы свяжем да в яму засадим; лодки ему не видать — морок ему глаза застит, а волшебная палочка усыпит его до весны.

В этот же день старый лопарь вышел на порог и опять принялся за колдовство, поводя руками и чертя в воздухе непонятные знаки.

Тотчас же из шубы послушно вылетели две волшебные мухи, они полетели в разные стороны, куда какую послали, и только на снегу остался после них след — две узкие протаявшие полоски. Одна муха полетела в Сальтен, чтобы принести горе и болезнь в чей-то дом, другая — в Будё [72], чтобы навести порчу на бедную девушку, которая должна была теперь умереть от чахотки.

Но Йу денно и нощно только и думал, как бы ему перехитрить старого колдуна.

Саймка то мольбами и лаской, то слезами, как только могла, старалась уговорить парня, чтобы он пожалел свою жизнь и не ходил бы на берег, где лежала его лодка.

Наконец и она поняла, что его ничем не переломишь, все равно уйдет.

Тогда она, обливаясь горючими слезами, принялась целовать его руки, упрашивая, чтобы он хоть немного обождал — старик скоро отправится в Йокмок, он как раз собирается в Швецию, чтобы проведать своих дружков.

В день отъезда колдун с горящей головешкой обошел вокруг своего дома, чтобы оберечь хозяйство от беды до своего возвращения.

Вдруг снежные пастбища со стадами оленей, собаками и людьми придвинулись к самой землянке. Колдун тщательно пересчитал оленей и наказал внукам хорошенько следить за стадом, чтобы оно далеко не разбредалось, а не то без его пригляда могут напасть волки или медведи.

Потом старик выпил сонное питье и закружился в пляске. Он кружился, пока не выбился из сил и не упал замертво. На полу осталась лежать одна шуба. Дух колдуна улетел из неё и отправился в Йокмок.

Укрывшись за метелью и туманом, в Йокмоке собрались под горой колдуны и шептались друг с дружкой обо всем, что есть скрытого и тайного на свете, и там совершали посвящение достойных учеников.

Тем временем волшебные мухи жужжащим роем кружили над оставленной шубой и никого не подпускали близко.

Среди ночи Йу внезапно встрепенулся, точно какая-то неведомая сила издалека нашла его — и ну тянуть и мытарить! В воздухе повеяло холодом, и среди воя вьюги послышался не то зов, не то угроза:

Когда заклятие отзвучало, Йу увидел склонившегося над собой старого лопаря. Он видел совсем близко дряблое лицо с обвисшими щеками, изрезанное морщинами, как старая оленья кожа; Йу заглянул в дымную муть его зрачков, и голова у него закружилась.

Тут Йу ощутил пронизывающий холод в своем цепенеющем теле и понял, что лопарь хочет его заколдовать.

Тогда парень сам твердо уставился в глаза старику, чтобы превозмочь его чары, и они долго мерились силами; наконец старикашка так позеленел в лице, что, казалось, еще немного — и дух вон.

Но остальные колдуны, собравшиеся в Йокмоке, еще долго продолжали пускать в Йу стрелы своих чар, метя в его рассудок.

С тех пор Йу начал замечать за собой странную вещь: всякий раз, когда он начинал думать о новой лодке и мысленно исправлять, что ему не нравилось, так сразу вместо одной неполадки появлялась другая, все получалось не так, и голова начинала разламываться от боли.

Тут Йу затосковал не на шутку. Сколько он ни бился над лодкой, все было без толку. Он совсем приуныл и решил, что ему никогда не вырваться из северного плена и не вернуться домой.

Но вот как-то раз сидели они с Саймкой вдвоем на остром мысу, выдававшемся в море. Стояла тишина. Только комары жужжали в теплом воздухе да нет-нет в воде плескала рыба, а на волнах перед глазами покачивалась птица гага.

— Вот кабы построить лодку такую же легкую и верткую, как рыбка, чтобы она плыла по волнам, как морская птица, — тоскливо вздохнул парень. — Тогда бы я сел в неё и уехал!

— Хочешь, я перевезу тебя в Хьётте? — раздался вдруг чей-то голос на краю песчаного берега. Там стоял незнакомец в вязаной шапке с ушами, лица его нельзя было разглядеть.

А возле прибрежных камней, где только что плавала птица гага, покачивалась длинная и узкая лодка с высоким носом и приподнятой кормой, светлые блики прозрачной воды играли на её просмоленных боках, сделанных из гладких досок без единого сучка.

— Спасибо, коли не шутишь, — ответил Йу.

Услышав его ответ, Саймка громко зарыдала и стала ломать руки.

Повиснув у него на шее, она голосила, и слова как горох сыпались из её уст. Она сулила подарить ему свои самоходные лыжи, для которых не страшны никакие препятствия, говорила, что украдет у старика волшебную палочку — у кого она есть, тот найдет все золотые монеты, зарытые под землей, говорила, что научит его вязать рыболовные сети с волшебными узелками, чтобы ни один лосось из неё не ушел, научит приманивать оленей с далеких пастбищ.

Она обещала, что сделает его таким богатым, как старый колдун, — только, мол, останься и не покидай меня.

Но Йу ничего не слышал и не видел, кроме лодки.

Тогда Саймка кинулась на колени, распустила свои черные косы и опутала ему ноги, чтобы ему трудней было вырваться.

— Коли я останусь играть с тобой и с олешками, то много парней пропадет ни за грош, ободрав себе ногти о край перевернутой лодки, — ответил Йу девушке. — Давай-ка лучше обнимемся на прощание, а коли не хочешь, я и так уйду.

Тогда она бросилась к нему, прижалась как котеночек, заглядывала ему в глаза сквозь заплаканные ресницы и смеялась и рыдала точно безумная.

Видя, что все её уловки не помогают, она оттолкнула его и, повернувшись лицом к землянке, замахала высоко вскинутыми руками.

Тут Йу понял, что она хочет позвать на помощь старого колдуна, и бегом кинулся от неё к лодке, чтобы тот не помешал своим колдовством.

Лодка так удобно пристала к прибрежному камню, что Йу прямо перешагнул с него на скамью. Кормило само скользнуло ему в руку, а впереди за мачтой незнакомый моряк был уже наготове и сразу поднял парус. Йу видел его, но лица так и не разглядел.

И вот лодка отчалила и поплыла.

Никогда в жизни Йу еще не видывал такой быстроходной лодки. Вокруг носа пенились буруны, хотя море было совсем тихое.

Но едва они немного отошли от берега, как поднялся грозный свист ветра.

Птицы с криками полетели к берегу, за кормой почернело, и стеной вздыбились крутые волны.

Это старый лопарь развязал свой мешок и выпустил вдогонку беглецам злые ветры.

— Лопарское горло иначе как под полными парусами не пройти, — послышался голос из-за мачты.

Хозяину лодки буря, казалось, была нипочем, он даже не подумал брать рифы на парусе.

Колдун на берегу, видно, стал донимать беглецов двойными кручеными узлами. Лодка неслась по фьорду, отплясывая бешеный танец, а из моря вздымались дымящиеся вихри и вытягивались до самых небес.

И несдобровать бы пловцам, но лодка мчалась как на крыльях, быстрее птицы.

Вдруг с наветренного борта раздался зловещий, хохот:

И, накренясь по самый край, заливаемая шипящей пеной, в которой выше колена потонули высокие сапоги незнакомого моряка, всем телом откинувшегося через борт, лодка под свист и завывание вьюги, разрывая слепящую метельную мглу, выскочила на простор открытого моря.

По морю ходили волны, как горы, застилая дневной свет, и Йу, сколько ни вглядывался в белые пенные гребни, не мог различить, когда рея парусника взмывала над водой, а когда проваливалась в бездну.

Лодка, словно играючи, рассекала волны, скользила, как рыба в воде, её доски были пригнаны так ровно, что она была гладкой, как яичная скорлупа; глядя на её борта, Йу невольно вспоминал яйца крачек.

Но ни разу Йу не смог увидеть всю длину доски от края и до края, ему казалось, будто она кончается на половине; наконец ему даже почудилось, что вся передняя часть лодки пропала в тумане и он сидит вместе с таинственным моряком в отломившейся половине, которая, неведомо как, несет их по морю.

Когда настала ночь, на волнах загорелось морское свечение, оно полыхало, как жар, а с наветренной стороны неслось протяжное жуткое завывание.

Сквозь вой ветра слышались призывы о помощи, предсмертные крики утопающих, которые неслись со всех сторон от перевернутых лодок, и целые толпы бледнолицего народу набились в парусник и расселись на скамьях. Отблеск светящихся волн синеватыми пятнами ложился на мертвенные лица нежданных гостей, а они смотрели перед собой незрячими глазами и подвывали ревущему ветру.

И тут Йу очнулся от внезапного возгласа:

— Ну вот, Йу, ты и дома!

Долго он не мог опомниться и, как чужой, глядел на родные прибрежные утесы и знакомый сарай для лодок. Прибой был так силен, что кромка воды достигала картофельного поля, а ветер так и валил с ног, Йу едва мог устоять.

Укрывшись в лодочном сарае, он в кромешной тьме принялся рисовать на стене план призрачной лодки и работал над чертежом, пока его не сморил сон.

Утром, когда рассвело, к нему пришла старшая сестра и принесла котелок с едой. Она ничем не выказала радости при встрече и вела себя так, будто каждый день привыкла навещать брата в сарае.

Но, когда он завел речь о том, что побывал в Финнмарке, и стал рассказывать о своей жизни у колдуна и о ночном возвращении на призрачной лодке, сестра ничего не сказала и только молча посмеивалась.

Придя домой, он пробовал заговаривать о том же с братьями, с матерью, но скоро понял, что все считают его тронутым. Стоило ему помянуть о призрачной лодке, они с усмешкой переглядывались, но обращались с ним ласково и бережно, старались ни в чем не перечить и на все только поддакивали.

«Ладно, — решил Йу, — коли так, пускай они все думают что хотят, лишь бы не мешали и не приставали по пустякам».

Он ушел и поселился в лодочном сарае. «Буду держать парус по ветру», — думал Йу.

Коли его все считают за помешанного, то надо и дальше притворяться, будто бы он не в своем уме, так будет лучше всего — по крайней мере, никто не будет соваться и тревожить его во время работы.

Захватив из дома овчину, Йу стал спать в лодочном сарае. А днем он подымал овчину на шест и вывешивал её над крышей, как парус, громко крича, что выходит в море.

Иногда он сам садился верхом на конек крыши, воткнув в бревно тяжелый плотницкий нож, чтобы все думали, будто он воображает себя верхом на перевернутой лодке среди бурного моря и старается за неё удержаться.

Всякого, кто приближался к сараю, он встречал на пороге, вращая выкаченными глазами, и люди шарахались от этого зрелища. Он так застращал всех домашних, что они старались поскорей унести ноги, когда приносили ему пищу.

Потом они стали посылать к нему с котелком младшую сестричку.

Малышка Мальфри с удовольствием оставалась поболтать с братом. Она часто сидела с ним на сложенных досках и радовалась, когда он дарил ей игрушки, придумывал разные забавы, и слушала, когда он рассказывал ей про парусную лодку, которая будет быстрее птицы, так что с нею не сравнится ни одна другая лодка на свете.

А если кто-нибудь чужой заглядывал в его владения, чтобы узнать, чем он там занимается, спрятавшись в лодочном сарае, Йу вскакивал на кучу досок и начинал швыряться во все стороны обрезками и чурбаками; любопытные удирали от него так, что только пятки сверкали, а то, неровен час, того гляди, схлопочешь деревянной чуркой по голове.

Однако, услышав за спиной смех, они обыкновенно оборачивались, чтобы с крутого берегового обрыва посмотреть на безумца, а Йу хохотал до упаду.

Вот так Йу добился, чтобы никто не совал к нему носа.

Лучше всего ему работалось по ночам, когда буря сотрясала торфяную крышу и казалось, сейчас сорвет с неё бересту вместе с камнями, а приливные волны подкатывали к самому порогу.

Когда свистел ветер и по сараю гулял сквозняк, нанося снегу через незаконопаченные щели, Йу мысленным взором отчетливо видел перед собой призрачную лодку.

Зимний день короток. И всю ночь напролет, от ранних сумерек до позднего рассвета, в сарае коптила жировая лампа. А днем Йу отсыпался на ложе из древесных стружек, укрывшись овчиной.

Йу трудился на совесть, не жалея сил. Если какая-нибудь доска не подходила к нужным обводам даже на самую малость, то он её вынимал вместе с двумя соседними и все переделывал наново, пока не получалось, как нужно.

И вот однажды в ночь под Рождество все уже было готово, оставалось отделать края лодки и поставить уключины. Работа кипела, и Йу не замечал времени.

Рубанок сам так и ходил у него в руках, но вдруг он замер, не дойдя до края: Йу заметил, как что-то черное ползет по доске.

Это была огромная, отвратительная муха, она ползала по готовому борту, как будто искала там что-то, заглядывая в каждую щель. Добравшись до нижнего ряда, она уселась на киль и зажужжала, замахав крылышками. Затем снялась, постояла в воздухе над тем местом, на котором только что сидела, полетела и скрылась во тьме.

У парня сердце так и оборвалось.

И такой страх вдруг на него напал, такие сомнения. Ох, не к добру, знать, жужжала муха над килем лодки!

Взял он лампу, в другую руку — деревянный молоток и начал осматривать лодку, простукивая молотком, пока не закончил с первым рядом досок. Так он прошелся по всей лодке от носа до кормы, внутри и снаружи. Ему уже все казалось в ней ненадежным, до последнего гвоздика или стыка.

Но и остальное — и план, и размеры — тоже показалось ему вдруг никуда не годным.

Нос был слишком велик, доски в днище лежали неправильно, все было криво, концы не сходились на стыках. Ему даже почудилось, что нос и корма взяты от двух разных лодок.

Во время этого осмотра, при котором у него весь лоб покрылся испариной, фитиль в лампе догорел, и Йу очутился среди кромешного мрака.

А дальше он уже себя не помнил.

Подняв над головой деревянный молоток, он распахнул дверь и забренчал боталом, которое неведомо как попалось ему под руку; вдруг сквозь звон-перезвон из темноты раздался голос:

— Уж не меня ли ты вызваниваешь, Йу, что так растрезвонился?

Йу почувствовал, как за спиной у него пробежал сквознячок, а спереди в лицо пахнуло холодным ветром.

В глубине сарая на перевернутой лодке сидел кто-то в моряцкой куртке и плотно облегающей вязаной шапке с ушами, голова торчала на плечах какой-то лохматой шишкой.

Йу вздрогнул. Сидевший перед ним был точь-в-точь похож на призрак, о котором он подумал в бредовом исступлении.

Тогда Йу схватил тяжелый лодочный черпак и запустил в ненавистный образ.

Но привидение как ни в чем не бывало сидело на прежнем месте, хотя черпак пролетел сквозь него и, отскочив от стены, просвистел над головой бросавшего: еще немного, и Йу лежал бы мертвый.

Старик даже не шелохнулся и только зыркнул на него ехидным прищуром.

— Сгинь! Чур меня! — закричал Йу и плюнул в глаза нежити.

И в тот же миг в лицо ему шмякнулась, обжигая стрекалами, большая, толстая медуза.

— Получай обратно свой подарочек! — услышал из темноты ослепленный парень.

Но когда Йу разлепил глаза, то увидел на берегу готовую лодочную верфь.

А на зеркальной воде, красуясь новенькими снастями, покачивался нарядный восьмивесельный бот, такой стройный и сверкающий, что, казалось, готов был раствориться в окружающем его сиянии.

Неподалеку от Анвэра лежит каменистый птичий островок; и никому туда не высадиться, когда на море неспокойно.

Волны то набегут на островок, то отхлынут вновь.

В погожий летний день кажется, что на дне морском, словно сквозь туманную дымку, поблескивает золотой перстень. И ходило со стародавних времен в народе предание, будто это — сокровище, что от какого-то затонувшего разбойного судна осталось.

А на закате маячит порой вдали корабль с башней на корме, и отблески солнца вспыхивают на высокой старинной башенной галерее.

И чудится, будто плывет корабль в ненастье, зарываясь носом в тяжелые, белопенные буруны.

Вдоль шхер сидят черные чайки и высматривают сайду.

Было, однако же, время, когда чайкам этим велся строгий счет. Никогда их ни больше, ни меньше двенадцати не водилось, а на голом камне, туманной дымкой скрытая, сидела на взморье тринадцатая; так что видеть её можно было только, когда она снималась с места и улетала.

Зимой, когда рыболовный промысел подходил к концу, оставались в поселке у моря лишь женщина да девочка-подросток.

Кормились они тем, что караулили вешала с неводами от крупных пернатых хищников да воронов, которые так и норовили ободья клювом продолбить.

Волосы у девчонки были густые и черные как смоль, а диковинные глаза её все поглядывали на чаек, что вдоль шхер сидели. Да по правде-то говоря, ничего примечательнее видеть ей в жизни не доводилось. А кто её отец, того никто не ведал.

Так и жили они, пока девочка не подросла.

И тогда молодые парни стали на рыбный промысел наперебой, чуть не задаром, наниматься, только бы в поселок поехать. А ездили промысловики туда в летнюю пору за вяленой треской.

Кое-кто и паем своим и местом на корабле поступался, а на хуторах и в поселках сетовали, что нынче-де немало помолвок в округе расстроилось.

А виною тому была девушка с загадочными глазами.

Неухоженная и неприбранная, а умела на диво парней завлекать. Как словом с парнем перемолвится, так он уже ею бредит, и чудится ему, будто он и дня без той девушки прожить не может.

Однажды зимой посватался к ней парень с достатком; был у него и двор свой и хижина рыбачья.

— Вот как в летнюю пору воротишься да заветный перстень золотой мне на обрученье подаришь, — сказала она, — тогда пожалуй!

И воротился летом тот парень снова.

А рыбы у него на вывоз была уйма. И посулил он ей тогда перстень золотой, такой драгоценный да тяжелый, какой только пожелает.

— Тот, что мне надобен, — сказала она, — в железном сундучке на каменистом островке спрятан. Коли любишь, так не побоишься его добыть.

Тут парень побледнел.

Он увидел, как в ясный, теплый летний день, точно стена белой пены, поднимались да опускались в море у островка буруны. А на камнях сидели чайки и спали на солнце.

— Люблю я тебя очень, — сказал он, — но, коли поеду туда, быть похоронам, а не свадьбе.

В тот же миг снялась с прибрежного валуна скрытая пенной дымкой тринадцатая чайка и полетела прочь.

На другую зиму к девушке кормщик из рыбацкой ватаги посватался. Два года он из-за неё сам не свой ходил.

И ему она такой же ответ дала:

— Вот как в летнюю пору воротишься да заветный перстень золотой мне на обрученье подаришь, тогда пожалуй!

Воротился он под самый Иванов день.

А как услыхал, где запрятан перстень, так сел и заплакал; проплакал он весь день и весь вечер, до тех пор, покуда в морских волнах на северо-западе не начали солнечные лучи играть.

Снялась тут с прибрежного валуна чайка и полетела прочь.

На третью зиму разыгралась страшная буря. Немало тогда парусников опрокинулось. А на днище лодки, что плывет меж валунов, распластался привязанный кушаком обеспамятевший юноша.

Уж и трясли его, и тормошили, и катали. Но не в силах были его оживить.

Тут явилась девушка.

— Это мой жених! — сказала она.

Взяла она его в объятия и всю ночь ему сердце отогревала. А как утро настало, сердце и забилось.

— Чудилось мне, будто голова моя меж крыльями чайки покоилась и к её пуховой груди прижималась, — сказал он.

Был юноша прекрасен собой, светловолос, кудряв и не мог от девушки глаз отвести.

Нанялся и он рыбу промышлять.

Но только и думы у него было, как бы ему с той девушкой словом перемолвиться, будь то на утренней зорьке или на вечерней.

И случилось с ним все так, как с другими.

Не думал он, что сможет без неё прожить. В тот самый день, как ему уезжать, взял он да к ней и посватался.

— Тебя я обманывать не стану, — сказала она. — Голова твоя у меня на груди покоилась, и будь моя воля тебя от напасти уберечь — жизни бы не пожалела. Твоя буду, коли наденешь мне на палец перстень обручальный. Но не удержать мне тебя дольше, чем на день. И ждать тебя и томиться по тебе до самого лета буду.

Под Иванов день приплыл юноша в своей лодке на остров.

И рассказала она ему тогда про перстень, что надо было на шхерах добыть.

— Спасла ты меня со дна морского, так в твоей воле меня туда вернуть, — сказал юноша. — Без тебя мне не жить.

И только он на весла сел на островок плыть, как вскочила она к нему в лодку и на корме уселась. Была она вся белая и какая-то диковинная.

Стоял погожий летний день, и волны сверкали и катились по морю.

Юноша сидел, не сводя с неё глаз. Греб он, греб, покуда к самой шхере не подъехал, а вокруг него гремели и грохотали волны прибоя, а брызги бурунов и морской пены вздымались точно башни.

— Ворочайся, коли жизнь тебе дорога! — сказала она.

— Ты мне дороже жизни! — ответил он.

Но в тот самый миг, когда юноше показалось, будто нос лодки зарылся в воду, а разверзшаяся пред ним морская пучина грозила смертью, вдруг все стихло. И лодка смогла причалить к берегу, а морские валы перестали биться о скалы.

На каменистом островке лежал старый, заржавелый якорь, наполовину утопленный в воде.

— В железном сундучке под этим якорем мое приданое, — сказала она. — Перенеси сундучок в лодку. И перстень мне на палец надень. Этот перстень нас с тобой обручит. И я твоя, покуда солнечные лучи не начнут в волнах на северо-западе играть.

То был золотой перстень с алым самоцветом; надел парень перстень ей на палец и поцеловал её.

На шхерах в расселине скал виднелась зеленая лужайка.

Там они и уселись. И, откуда ни возьмись, появились еда и питье, и кто-то им прислуживал. Но он этого не замечал, да от радости великой и думать о том не стал бы.

— Иванов день хорош, — сказала она, — я молода, а ты — жених мой. Так взойдем на ложе брачное.

И была она так прекрасна собой, что он себя от любви, не помнил.

Но, перед тем как настала ночь, в тот миг, когда предзакатные лучи начали в открытом море играть, поцеловала она его, роняя слезы.

— Этот летний день хорош, — сказала она, — а вечер еще краше. Но уже смеркается.

И вдруг ему почудилось, будто она стала стариться у него на глазах, а потом растаяла, как облако.

А когда солнце за край моря село, остались перед ним на шхерах лишь её разбросанные льняные одежды.

Стояла тишина, и лишь двенадцать чаек летали над морем в светлую Иванову ночь.

Удивительную рыбу поймал Нуна.

Леска сильно задергалась, он потянул — тяжело, вода закипела, забурлила, и забилась на крючке большая толстая форель, сверкая то красно-пятнистыми боками, то изжелта-бурым брюхом; вытащил Нуна леску, не дал сорваться рыбине.

Он кинул её в лодку, снял с крючка и увидел, что у рыбины вместо глаз только две узенькие щелочки.

— Ишь какая рыба попалась, ненашенская, — сказал подручный, который помогал ему удить.

Все слыхали, что это озеро двойное, под первым дном у него будто бы было еще одно.

Нуна не стал разбираться, что там поймалось — хоть нашенская, хоть ненашенская рыба, — главное, что большая. Ему так хотелось есть, что даже живот подвело, он и крикнул работнику, давай, мол, греби к берегу, чтобы её поскорее в котел — и сварить. Он уже целый день просидел в лодке, с утра все никак не клевало.

Не прошло и часа, как рыбина, которая недавно барахталась и колотила хвостом по воде, была сварена и её розовое мясо лежало на блюде — позарилась на наживу, вот на крючок и попалась. Тут Нуна вспомнил, какие у неё были чудные глаза и непривычная раскраска, и расковырял вилкой рыбью голову.

Снаружи вместо глаз были одни щелочки, но, когда он поковырялся, внутри оказались кругляшки, значит, глаза все-таки были.

Нуна пожалел, что не рассмотрел рыбу хорошенько, прежде чем бросить в котел. Голова у неё была не такая, как у обычных форелей; но теперь было поздно разбираться.

На вкус она оказалась очень хороша.

Зато ночью Нуна никак не мог уснуть, и ему все мерещился блеск воды; иногда его одолевала дремота, а в голове все время вертелись мысли об удивительной рыбе.

И вот он опять сидит в лодке и чувствует в руке, как тогда, — дёрг-дёрг, — это значит, рыбина на крючке изо всех сил бьется и крутится, жизнь свою спасает.

И вдруг рыбина стала такой огромной, что перетянула его и потащила за собой вместе с лодкой. Они мчались, как будто подхваченные ветром, а озеро на глазах понижалось и усыхало.

Вода неудержимым потоком устремлялась в ту сторону, куда лодку волокла рыба; Нуна понял, что его засасывает бездонная дыра, которая оказалась на дне озера.

Водоворот подхватил лодку, и она нырнула.

Внизу было темно, точно в сумерки, и лодка долго неслась по бурной подземной реке, среди гулкого шума, от которого гудело в ушах. Сперва снизу, как из погреба, пахнуло холодом. Но потом начало теплеть и даже стало душно.

Близко к устью река разливалась все шире, течение сделалось тише, и наконец впереди показалось озеро.

По берегам, укрытые мраком, далеко простирались болотистые топи, и слышно было, как там ворочаются и хлюпают по грязи какие-то огромные звери. С шумом разрывая взбаламученную трясину, шипя и фыркая, из гнилой воды вылезали извивающиеся гады.

Рядом с лодкой в воде плавали светящиеся фосфорическим светом рыбы. Нуна заметил там разных, но все они были безглазые.

Несколько раз Нуна различал в глубине очертания огромного морского змея, но конец длинного туловища терялся во мраке. Теперь он понял, откуда заплывают к ним в озеро эти твари, которых иногда можно видеть в жаркие летние дни, после того как вода хорошенько прогреется.

Утконосые драконы с приплюснутой головой плавали и ныряли за рыбами, а потом выкарабкивались, волоча брюхо, на илистый берег и удалялись к болотам.

В теплом и затхлом подземелье было нечем дышать, и вдруг Нуну обдало холодным ветерком; на берегу лежал, свившись в тяжелые кольца, покрытый зеленой слизью могильный змей, который роет землю под кладбищами, чтобы залезть в могилу, и там гложет гробы, пока от них не остается одна труха, — его-то холодная кожа и распространяла вокруг прохладу.

Какие-то странные чудовища, похожие на бесформенные туши, с мохнатыми гривами, которые, как говорят, встречаются иногда в горных озерах, ворочались в чавкающей тине и шлепали по болоту, преследуя добычу.

Нуна смутно видел многоруких человекоподобных созданий, которых моряки встречают порой в открытом море, а сухопутные жители замечали возле старинных курганов.

А в воздухе все время стояло негромкое шуршание, как будто там тучами проносились невидимые существа, недоступные для человеческого зрения.

Но вот лодка очутилась в стоячей воде, густо заросшей тиной, и потолок пещеры навис над самой головой.

Внезапно из яркой голубой щели с невообразимой вышины упал в подземелье пронзительный луч света.

Вся лодка была окутана густыми испарениями, поднимавшимися от воды, а вода была желтой, как та, которую выпускают из сточных труб.

При виде этого Нуна вспомнил безвкусную тепловатую артезианскую воду, которую невозможно пить. Вот откуда её выкачивают — из этого мира подземных рек и озер.

Было жарко, как в печке, этот жар поднимался из множества бездонных расщелин и пропастей, а рядом ревели и грохотали, сотрясая землю, могучие водопады.

Но тут Нуна вдруг ощутил, как его тело словно избавилось от какой-то тяжести, будто сняли с него давящие оковы, и вот он начал подниматься. Он чувствовал небывалую легкость, способность парить в воздушном пространстве, он испытывал чувство полнейшего равновесия.

И, сам не зная как, он вдруг очутился опять на земле.

Рос в одном краю огромный лес, он тянулся на много миль, и никто не знал, где он кончается.

Был этот лес дремучий, неведомый, в его чащобах водились волк и медведь, лиса и белка, заяц и горностай, олень и лань.

Здесь не ступала нога человека, меж стволов не рыскали собаки, на лесистых горушках не трубил охотничий рожок.

На берегах богатых рыбой рек и озер не поднимался дымок над избушкой рыбака. Бобр спокойно строил свои плотины. И рыбой лакомились лишь он да нутрия.

А на поросших березой мшистых и мягких склонах готовил медведь осенью, загодя берлогу на зиму, чтобы спать в ней и сосать лапу до прихода теплой весны; медведь с медведицей умеют устроить надежное жилище и убежище для самих себя и медвежат.

В верхушках деревьев трепыхались и кричали дикий голубь, тетерев и глухарь, когда орел, сокол и ястреб вонзали в них клюв и когти. Заяц бился и плакал, когда лиса впивалась в него зубами.

Если косолапому мишке вздумывалось отведать мясца кабана, тот хрюкал и визжал на всю округу.

А волк глухо выл, проносясь серой тенью вдогонку лисе, а случись ему настигнуть её, начиналась долгая грызня — лиса жизнь свою даром не отдаст.

А когда волку удавалось застигнуть врасплох лань, она шаталась и падала на колени с немым укором в глазах.

Жил-был на белом свете охотник, и звали его Туре Сёлвесен. Отправился он как-то раз в Черные горы, да забрел так далеко, что и не знал уж, как ему назад дорогу найти.

С вечера, как только первые сумерки опустились на землю, брел он и брел вдоль берега буйной стремительной горной реки; она бурлила и пенилась, брызги долетали до самой тропинки у края обрыва.

И как ни искал охотник мостика или брода, не смог он на другой берег перебраться.

Берег реки становился все круче и круче.

Там, где скалы так сжимали русло, что, казалось, вода вскипала, остановился охотник и еще раз осмотрелся — нет ли где поблизости переправы.

И вдруг видит — посреди реки лежит обломок скалы, река обегает камень двумя рукавами. Он, то выныривал из воды, то снова погружался в неё; шапка пены вздымалась и опадала: грязная, темного болотного цвета, росла она в кипении белых речных струй, под натиском бешеного потока.

А оттуда, из пены, доносились неясные звуки, слышались какие-то голоса.

Внизу, у самых ног, грохотал водопад-гром стоял такой, будто кто-то под землей гигантские мельничные жернова вращал.

И из самой глубины кипящего потока будто смотрит на охотника чье-то странное недвижное черное око.

Но вот глядит охотник — камень тот и не камень вовсе, а мельница: посреди реки мельница с распахнутой настежь дверью.

Тут-то в пенных хлопьях и углядел он жернова, они медленно ходили по кругу, подчиняясь беспрерывному вращению колеса.

Жернова мололи и мололи, гора пены росла и росла, словно и вправду вся река вокруг кипела.

«И чего только не увидишь в здешних горах, чему уж тут дивиться», — подумал Туре-охотник.

Но только он снова тронулся в путь, как до него долетел чей-то злобный смех.

Странные звуки доносились снизу, из водопада.

А зловещий смех гремел все громче и громче, он будто пытался вырваться на волю из пенящейся пучины.

Мельница повернулась, раздались шум и скрип.

«И чего только не почудится, эта река кому хочешь голову заморочит», — подумал он.

Но все громче и громче скрипели жернова, все сильнее и сильнее терлись они друг о друга в своей дикой прожорливой радости.

Никак было охотнику не отвести взор от недвижного черного ока среди вздымающейся под жерновами пены, а на реке тем временем возник стремительный водоворот: поток мчался большими кругами, что-то бурлило, шипело, из глубины глухо доносились тысячи странных голосов.

И все время слышался среди них все тот же глухой стон.

Все яснее и яснее различал охотник свое имя, оно будто тоже росло там, в глубине под жерновами; в конце концов почудилось ему, что земля заходила у него под ногами.

А из бездны неслось:

Где-то там, в самом сердце пенной мглы, ходили по кругу жернова, свет быстро сменялся тьмой, мелькали тени; жернова терлись друг о друга и выбрасывали в туман все новые и новые хлопья.

И вдруг через мгновенье раздался какой-то высокий резкий звук, будто неподалеку тупую пилу вострили.

Понял Туре, что сознание покидает его, и попробовал вырваться из-под власти странного недвижного черного ока: стал он смотреть вверх по реке, туда, где бежал глубокий поток.

И будто скользнула там, в тумане, тень девушки со склоненной, покрытой платком головой.

Словно виделось ему все это и не виделось. Тень по воздуху перепорхнула на другой берег реки. Почудилось охотнику, что знаком ему этот призрак, и кровь от страха застыла у него в жилах — вот-вот обернется девушка и взглянет на него.

Но не обернулась она, а так и продолжала скользить по воздуху, склонив покрытую платком голову.

Попробовал Туре с места сдвинуться, и будто удалось ему чуть-чуть ногой шевельнуть.

Но тут слышит он — где-то далеко-далеко за горами заиграл, запел рожок пастуший:

А потом вдруг зарыдал рожок, да так жалобно:

Внезапно умолкла песня, и зов пастушьего рожка перешел в затихающий стон. И только лесовик завывал вдали на склонах, да мельница все так же ревела и хохотала.

А в раскатах злобного хохота слышалось:

Ревела река, да лесная нечисть завывала вдали.

А недвижное око все смотрело и смотрело на охотника, маня его к себе с какой-то неистовой страшной силой.

Целой туче мальчишек дозволили подняться на борт шхуны «Надежда», пришвартованной у пристани в гавани, и забраться на ванты.

Был воскресный вечер. Матте-кочегар сидел, раскачиваясь, на якорной цепи, в носовой части верхней палубы. Он читал книгу псалмов, но тут отложил её в сторону, чтобы разглядеть хорошенько мальчишек. Матте был старый морской волк, просоленный матрос, знакомый со всеми ветрами и избороздивший все на свете моря. Веселого, шутливого нрава был он, этот старый Матте-кочегар, знавший множество историй о разных приключениях и умевший наврать при этом с три короба.

Матте бросил взгляд наверх и закричал:

— Эй, там, на вантах!

— Слышу! — ответил тот, кто осмелился забраться выше всех.

— Надейся на руки, а не на ноги, не то сверзишься вниз, как вороненок!

— Ну и пусть! — воскликнул сорвиголова.

Матте-кочегар пробормотал что-то о щенках, которые хотят быть котятами, и прикинулся, будто ему и дела нет до всей этой оравы. Но следил за ней бдительным оком, поскольку был вахтенным на борту. Немного погодя мальчишки устали лазать по вантам. Один из них отер пот со лба и заметил, что «Надежда» — большая шхуна. И взобраться на нок-рею — дело не шуточное.

— Ну да, — сказал Матте. — Ясное дело, ведь это часть пути по дороге на Луну. Верно, «Надежда» — шхуна не маленькая, но если б вы видели «Рефанут»!

— А это что еще за штука такая — «Рефанут»? Расскажи, Матте-кочегар.

— Ну, это знает каждый поваренок, который плавал на деревянной посудине в Копенгаген. Разве можно быть таким невеждой?

— Да нет, они никогда и слыхом не слыхали о таком во всех трех королевствах [78]. Пусть Матте им расскажет.

Матте взял совершенно свежую понюшку нюхательного табаку, пригладил бороду, прищурил глаза и начал рассказывать.

— Был кто-нибудь из вас в Торнео? [79]

— Нет, — отвечали мальчишки.

— Ну, да это все равно. Торнео — город, который находится так далеко на севере, что, когда там забрасывают вентерь, можно поймать им во время летнего солнцестояния солнце. А еще дальше на севере есть высокая гора; и называется она Аавасакса [80]. Люди едут целые сотни миль, чтобы поставить там часы по солнцу, ровнехонько в двенадцать ночи.

— Вот как! — удивились мальчишки.

— Много лет тому назад жил в Торнео богатый купец, которого звали господин Пер. И был он так богат, что высылал двадцать кораблей в море. А когда в Торнео прибыл король поглядеть полуночное Солнце, господин Пер соорудил посреди реки горницу с хрустальными стенами, чтобы король мог видеть, как плавают лососи.

Однако человеку всегда всего мало, и вот господин Пер, который был очень богат, задумал стать вдвое богаче. Он вбил себе в голову, что должен покрыть всю гору Аавасакса золотом, поскольку это такая замечательная гора. И пусть во всем мире знают: это сделал господин Пер. И вот послал он за одним знатным колдуном в Лапландию[81] и спросил его, где раздобыть столько золота, сколько ему потребуется. Колдун думал-думал семь лет, а потом сказал:

— Построй «Рефанут»!

— А что это такое? — спросил господин Пер, потому как был не умнее вас, салаг, хоть и был так богат.

— А вот что, — ответил колдун, — «Рефанут» — волшебный корабль, и равного ему во всем мире не найти. А вмещает он груза больше, чем сотня других кораблей, и меньше чем за три года перевезет домой столько золота, сколько камней во всей Лапландии.

— Ого! — воскликнули мальчишки.

— То же самое сказал и господин Пер. «Ого! — сказал он. — А где же мне взять столько леса и строителя для такого корабля?»

— А это уж мое дело;- ответил колдун. — Я построю корабль, а ты взамен отдашь мне в жены свою дочь юнг-фру [82] Солнечный Свет.

Господин Пер слегка задумался. Ведь колдуну было сто лет, а юнгфру Солнечный Свет не исполнилось и двадцати. Но, вспомнив про гору Аавасакса, покрытую золотом, он дал свое согласие, с условием, что свадьба состоится не раньше, чем «Рефанут» вернется из первого своего плавания.

И колдун начал строить корабль. В горах Косамо [83] на дальнем севере высятся сосны, которые ненамного моложе всемирного потопа. Туда-то и были посланы все лапландские колдуны — рубить деревья и перетаскивать их; медведей запрягали в сани, и они везли древесину к морскому берегу. Там построили корабельную верфь, такую громадную и высокую, словно горная гряда. На ней-то и строили «Рефанут».

Когда корабль спустили на воду, корма его находилась в Торнео, меж тем как форштевень маячил у города Васа. На корабле было три мачты, и, чтобы попасть с верхушки одной мачты на другую, вороне приходилось лететь целый день. В экипаж корабля набрали десять тысяч проворных матросов, и, если каждый съедал одну чаппе гороха и плошку каши в день, можно высчитать, сколько продовольствия — гороха и крупы — требовалось на год.

Мальчишки расхохотались и начали считать на пальцах.

— Но для такого огромного корабля трудно было подыскать дельного капитана, — продолжал Матте-кочегар. — Тогда во всех церквах объявили: тот, кто на расстоянии восемнадцати миль не сможет увидеть, сколько времени на ратушных часах в Торнео, и тот, кто не сможет перекричать в рупор шум десяти водопадов, пусть не утруждает себя и не добивается места капитана. Немало искателей явилось и с востока, и с запада, но ни один из них так и не смог выдержать испытание. Под конец явился невысокий малый из города Нодендаль [84], всего шести кварт [85] росту, лысый, кривоногий и тому подобное.

Человек этот поднялся на церковное крыльцо в Лиминго [86], в восемнадцати милях от Торнео, и посмотрел на север.

— Погодите-ка немного, — сказал он, — я не очень-то хорошо вижу, потому что между мной и башенными часами в двенадцати милях отсюда пролетает стая из шестидесяти восьми гусей — из них тридцать один белый, а тридцать семь — серых. Теперь они уже пролетели. Время сейчас: без двадцати одной минуты и сорока секунд десять.

Тотчас в Торнео был направлен курьер, чтобы все разузнать и выяснить, что ответ правильный. Невысокого малого отвели тогда к водопаду Эммэ близ Каянеборга [87], и он крикнул в Улеаборг [88], чтобы ему прислали оттуда самого большого лосося, какого только поймают в реке. От его крика задрожали берега, а люди, сидевшие в ста двадцати водопадных лодках, обернулись и спросили:

— Никак в Лапландии гроза?

Вот так невысокий малый из города Нодендаль сделался шкипером на корабле «Рефанут». И было решено, что корабль поплывет в Полинезию с грузом дегтя, лосося и варенья из костяники и привезет на родину кроме множества драгоценных пряностей также груз золотого песка.

Корабль «Рефанут» поднял паруса. Ну и скрежет, ну и грохот, ну и полыханье! Полет ветра приостановился, флаги хлестали тучи, обитатели моря, начиная с дельфина и кончая даже маленькой колюшкой, решили, что это гора свалилась в воду, и, охваченные ужасом, спасались бегством в подводных зарослях морской травы. Господин Пер с колдуном, стоя на берегу, потирали руки от удовольствия. Один думал про гору Аавасакса, другой про юнгфру Солнечный Свет. Юнгфру же выплакала свои голубые, как голубика, глазки, теперь уже красные, как малина, потому что она непрерывно думала о колдуне. Она знала, что он заколдовал корабль и теперь ни одна из стихий — ни воздух, ни огонь, ни вода — не может причинить ему ни малейшего вреда. Корабль наверняка вернется обратно, и тогда ей, несчастной юнгфру, придется стать женой колдуна.

Да, колдун был страшно хитер и очень искушен во всяком колдовстве; он был очень уверен в себе, раз ни воздух, ни огонь, ни вода не в силах причинить никакого вреда кораблю. Но он позабыл четвертый элемент природы, четвертую стихию — землю. Как ни умен был колдун, ему никогда не доводилось плавать в море.

А что толку умничать на берегу, если ты ни разу в жизни не отведал соленой морской воды? Разве не так, мальчишки? Глупо быть таким «сухопутным моряком»!

— Очень глупо, — отвечали мальчишки.

«Порассуждаем, — подумал колдун. — Этот корабль поплывет по воде, ему могут угрожать бури, огонь, волны, но ведь он никогда не окажется на твердой земле». Вот так по-дурацки мыслят тут, на берегу.

— Ну а что дальше? — спросили мальчишки, пока Матте-кочегар доставал свежую понюшку табаку.

— Уже с самого начала все шло наперекосяк. Дул добрый северный ветер, матросы на кормовой части палубы видели, как жены машут им носовыми платками на пристани в Торнео, меж тем как форштевень корабля плыл уже в проливе Кваркен. Но там было мелководье и киль корабля «Рефанут» уже царапал дно. Капитан тотчас приказал выбросить часть корабельного балласта; за борт вышвырнули столько земли и столько камней, что там возник большой и красивый архипелаг, множество шхер, которые и поныне называются Миккелевы острова. Вы были там?

— Никогда в жизни, Матте!

— Ну, да это ничего. И поскольку в спешке вместе с балластом выбросили за борт почти сотню тысяч банок варенья из костяники, еще сегодня можно собирать прекраснейшую костянику именно на Миккелевых островах.

— Ого! — удивились мальчишки.

«Рефанут» с огромным трудом выбрался из пролива Кваркен и попал в более глубокие воды Балтийского моря. После бури море было неспокойно. Кок как раз был в камбузе и поджаривал крупу, когда громадная волна выплеснулась на палубу, притащив с собой голландский бриг, который тотчас швырнуло прямо в гигантский котел.

— Подумать только! — вскричал кок. — Гляньте на этих глупых аландских мальчишек[89], которые понастроили лодок из гороховых стручков возле берега и кидают их сюда — испортить нашу кашу.

Теперь предстояло повернуть в Балтийское море, чтобы выплыть через проливы Эресунн и Каттегат. Когда форштевень был уже в Эресунне, меж тем как корма находилась еще далеко в Балтийском море, капитан громко закричал от радости:

— Эй! Ура!

Команда кричала точно так же, и, пока все орали и приветствовали, корабль ударился обо что-то и застрял прочно, словно его крепко-накрепко приколотили гвоздями.

И никакого чуда в том не было, потому что, если присмотреться повнимательнее, корабль «Рефанут» был куда шире Эресунна. И вот теперь он крепко засел между Зеландией[90] и Сконе[91], точь-в-точь как поросенок, голова которого застряла между двумя перекладинами забора и который не может вытащить её оттуда.

— Хо! — заржали мальчишки.

— Да, вот так застрял и «Рефанут». От страшного толчка капитан и вся команда попадали ничком. Крики «ура» смолкли. Вместо этого все стали пытаться снять корабль с мели. Ветер толкал его, волны толкали его, но «Рефанут» прочно застрял между Сконе и Зеландией. И тогда капитан и команда, без устали, хотя и тщетно, надрывавшиеся целых три дня и три ночи, решили подняться на берег и отдохнуть. Но, вероятно, выйдя на берег, они решили не возвращаться снова на борт корабля.

Шесть недель стоял «Рефанут» в своей мышеловке, а шведы и датчане все время подплывали к кораблю, чтобы разглядеть это чудо. Но по истечении шести недель к королю Дании стали поступать серьезные жалобы: «Господин король, помоги нам избавиться от этого ужасного корабля «Рефанут». Он запирает наглухо весь пролив, и ни одно судно не может ни выйти, ни войти. В Каттегате шестьсот кораблей ждут, когда можно будет войти в Балтийское море, а в Балтийском море семьсот кораблей ждут, когда можно будет покинуть его. В Швеции, Финляндии, России и Северной Германии ощущается недостаток в соли и кофе, а когда народу не хватает соли и кофе, он начинает бунтовать, так что вскоре можно ожидать большой и страшной войны».

Король ответил: «Подождем немного, ветер и волны разобьют, верно, корабль в щепки».

Но ведь ветер и волны были заговорены колдуном. Им не дозволялось причинить кораблю ни малейшего вреда. Со всех сторон посыпались новые жалобы: «Господин король, «Рефанут» мешает стоку в Балтийском море. Многие крупные реки впадают в это море, а когда лишние воды не уходят, начинаются ужасающие наводнения». Но король по-прежнему велел ждать.

Так как король был между прочим великий нюхальщик табака, то однажды ему захотелось взять себе понюшку, но табакерка его оказалась пустой.

Доставьте мне западно-индийский табак, — приказал король.

— Это невозможно, — ответил главный гофмейстер двора. — Семь кораблей, груженных табаком, ожидают в Каттегате, но выйти в море не могут.

Тут датский король рассердился:

— Пошлите туда десять линейных кораблей и двадцать фрегатов и велите им разрядить пушки в «Рефанут».

Сказано — сделано! Все, приготовившись к ужасному грохоту, заткнули уши ватой.

— Раз! — скомандовал король. — Раз, два, три!

Но не раздалось ни единого выстрела.

— Что такое, черт побери? — спросил король. — Разве вы не слышали мою команду? Внимание! Раз, два, три!

Ни звука в ответ. Было так тихо, что слышно было, как пищит комар.

— Виною, видно, порох! — вскричали все в один голос.

— Порох-то в порядке, — рассердился главный пушкарь. — Беда в том, что пушки заржавели. Давайте заложим гору пороха в трюм корабля и взорвем его остов на щепки.

Тут же собрали весь порох, который только отыскался в половине Европы, и заложили его, словно высокую черную гору, в трюм корабля. Затем объявили, что все люди должны удалиться на шесть миль отсюда, чтобы не взлететь на воздух. Доставили самого ловкого в мире вора и посулили ему помилование при условии, что он подожжет порох серным фитилем длиною в семь саженей. Все ожидали, что море расколется от ужасающего грохота. Самый ловкий в мире вор поджег фитиль, а сам прыгнул в море и поплыл к берегу. В бинокли было видно, как горит и горит фитиль. Наконец огонек добрался до горы пороха, и…

— Что? — вне себя от любопытства спросили мальчишки.

— Да, можно сказать, ровно ничего, никакого взрыва. Фитиль угас в самом порохе.

— О-ох!

Да, с горой пороха получилось точь-в-точь то же самое, что и с канонадой. А уж кто был рад-радехонек, так это самый ловкий в мире вор. Король же прямо позеленел от злости; он велел позвать главного пушкаря и спросил его, почему он купил порох, который не взрывается. Бедный главный пушкарь поклялся своей боровой, что порох самого что ни на есть высшего сорта и он тотчас это докажет.

Он велел перевезти гору пороха на берег, забрался по колени в самую середину черной пороховой кучи и сунул — только ради пробы — горящую спичку в порох. Бум-м-м-м! Из горы пороха сверкнула молния, воздух потряс чудовищный взрыв, громадные клубы дыма поднялись над всей Данией, и людям показалось, что земля вот-вот расколется на части. От главного пушкаря не осталось ровно ничего.

Тут к королю подошел старый матрос…

— Это был ты, Матте! — закричали мальчишки.

— Я не утверждаю, что то был именно я, но то был разумный моряк, чуть туговатый на левое ухо из-за страшного взрыва.

— Что толку шуметь! — сказал моряк. — Даже ребенку ясно, что корабль заговорен от огня, воздуха и воды. Попробуем, может, железо одолеет это морское чудовище. Разрушим его и построим из древесины непобедимый флот. Думаю, десять тысяч плотников могли бы справиться с этой работой до следующей весны.

— А тем временем во всех странах на берегах Балтийского моря начнутся мятежи, — возразил военный министр.

— А тем временем в Балтийском море начнется наводнение, и мы все пойдем ко дну, — заметил адмирал, министр морского флота.

— А тем временем семь кораблей, груженных табаком, тщетно ждут к Каттегате, — сказал обер-гофмейстер двора.

— Нет, так дело не пойдет, это мешает благоденствию государства, — заявил удрученный король. — Пойдем спать! Утро вечера мудренее!

Заснули они, а пока они спали, произошло нечто удивительное. Этакий плутишка, ползучка, крошечный червячок, которого никто и знать не знал, поднялся из морской пены и за одну ночь разгрыз весь огромный корабль «Рефанут» дотла. Далеко-далеко вокруг море было покрыто древесной мукой, а когда король с придворными пробудились, от громадного корабля остался всего лишь небольшой остаток камбуза. Но и из этого остатка удалось построить потом трехмачтовое судно.

Жил-был некогда в Персии король, а звали его Шах Надир. Был он несметно богат и властвовал над множеством прекрасных стран и миллионами людей Высокие залы его дворцов полнились золотом и драгоценными камнями, а корабли его бороздили все моря на свете. Когда он появлялся в своей столице, Исфахане, его окружали телохранители в серебряных доспехах, а пятьдесят тысяч всадников на великолепнейших конях с золотыми уздечками и седлами, блиставшими драгоценными камнями, всегда были готовы по малейшему его знаку ринуться вперед — завоевывать мир.

Однако же могущественный Шах Надир не мечтал больше о войнах и завоеваниях. Он одержал в своей жизни немало побед, но теперь стал стар и немощен и редко покидал мягкие пурпурные диваны королевского дворца. И лишь порой, когда благодатная прохлада струилась вниз с гор, он садился в разукрашенный золотом паланкин, который несли восемь чернокожих рабов, одетых в шитое серебром платье, и велел нести себя — на смотр войск или на единоборство зверей.

У Шах Надира было, как это принято на Востоке, множество жен, а также множество сыновей. Однако от сыновей ему было мало радости: неблагодарные, тщеславные, они посягали на жизнь и корону отца. Потому-то он и отсылал их прочь от двора в отдаленнейшие провинции, которыми они правили как наместники. А дома с Шах Надиром жила лишь его единственная, дорогая ему дочь, принцесса Линдагуль, которую он любил превыше всего на свете.

Такого имени, как Линдагуль, никогда прежде в Персии и не слыхали. Но дело в том, что мать принцессы была родом с далекого Севера. В молодости она попала в плен к африканскому пирату и в конце концов, благодаря несравненной красоте, была продана персидскому шаху. Он возвысил её, сделав своей супругой, и любил гораздо больше всех остальных жен. Прекрасная шахиня, которая уже умерла, назвала свою единственную дочь Линдагуль, что значит «Липа золотая».

Этим именем шахиня хотела сказать, что принцесса так же чиста и прекрасна, как солнце, чьи золотые лучи играют весной среди листвы чудесных лип Севера.

Принцесса Линдагуль унаследовала царственную осанку отца, а фигуру и черты лица — матери-северянки. Сердце её было благородно и нежно. И потому во всем обширном государстве Шах Надира не было никого, кто бы не любил её.

Старый шах хорошо знал об этом, и его гордое сердце смягчалось всякий раз, когда он смотрел на свое дитя. Одно её слово могло смирить его жесточайший гнев, и не было на свете ни одного её желания, в котором бы он мог ей отказать. Не отказывал он ей и тогда, когда она просила за какого-нибудь несчастного узника. Он самозабвенно любил дочь, и была она ему дороже всех его подданных. Да, пожалуй, он любил её гораздо больше, чем Аллаха, своего бога. И это обожествление дочери навлекло на него гнев Аллаха.

Никому не жилось так прекрасно и вольготно, как принцессе Линдагуль. Через окошко со стеклами из горного хрусталя солнечные лучи проникали в её мраморный дворец. Там она покоилась по ночам на мягких шелковых подушках, а когда наступало утро, служанки провожали её в чудесный бассейн из слоновой кости и перламутра. Днем она шила шелком и золотом, играла на цитре или гуляла в саду под пальмами, слушала пение птиц или же резвилась, как дитя, среди бабочек и роз.

Ведь принцессе Линдагуль было всего лишь двенадцать лет. Однако же двенадцать лет на Востоке — все равно, что шестнадцать на Севере.

Не очень-то хорошо жить в роскоши и видеть, как все твои желания исполняются по малейшему мановению руки. Многих начинают одолевать при этом гордость и прихоти. Принцесса Линдагуль была не из таких. Но мало-помалу и ей стало скучно. Она не знала, почему так случилось, но полет бабочек, аромат цветов и звуки цитры больше не веселили её; она с удивлением стала замечать, что частенько ей хочется плакать. Отчего это происходило, ни она, ни её служанки понять не могли.

Наконец ей показалось, что она уразумела, почему она больше не может радоваться; должно быть, потому, что чувствовала себя пленницей в собственном дворце. Она желала хотя бы раз порадоваться людской толчее в большом городе Исфахане. И потому-то однажды, когда отец снова навестил её, она попросила его позволить ей увидеть великое единоборство зверей, которое должно было происходить в день рождения шаха.

А так как Шах Надир ни в чем не мог отказать дочери, он согласился исполнить её желание, хотя принцесса в первый раз почувствовала, что делает он это крайне неохотно.

Шах Надир был могущественным повелителем, грозой половины Азии, а у подобных властителей всегда много врагов. Один из них был Бум-Бали, король великанов из Турана[92], дикой страны гор и пустынь к северу от Персии.

Этот Бум-Бали во время своих разбойных набегов на дальнем Севере захватил в плен лапландского колдуна по имени Хирму. Тот мог обернуться любым зверем, а потом снова обрести свой прежний облик.

И вот когда Бум-Бали узнал, что в Исфахане будет великое единоборство зверей, он призвал к себе Хирму и спросил:

— Презренный пес, хочешь жить?

Хирму ответил:

— Господин, да не умалится никогда твоя тень! Тебе ведомо, что верный твой пес хочет жить!

— В первый день месяца Мухаррем[93], - сказал Бум-Бали, — будет великое единоборство зверей в Исфахане. Прими обличье тигра и укради для меня принцессу Линдагуль, гордость шаха и всей Персии.

— Твой верный пес исполнит повеление своего господина, — поклонился лапландский колдун.

И вот в Туран прибыл персидский охотник на зверей, выловил всех хищников, каких только смог, и отвез их в клетках в Исфахан.

Настал первый день месяца Мухаррем, и все приготовления к празднику в столице Персии подошли к концу. Самых свирепых зверей из Индии, Аравии, Турана и даже из пустыни Сахары держали наготове в боковых помещениях рядом с большой круглой ареной, вокруг которой более шести тысяч зрителей заняли свои места на галереях. Ради Их безопасности между галереями и местом единоборства возвели могучую железную решетку.

Рано утром весь город пришел в движение. Принцесса Линдагуль радовалась словно дитя тому, что вылетит, как птичка из клетки, что увидит столь увлекательное зрелище, а в роли актеров — диких зверей со всего света.

Зрители собрались, затем прибыл и шах в сопровождении блистательной свиты телохранителей и дочери, дивно прекрасной принцессы Линдагуль. Она ехала верхом, под чадрой, как принято на Востоке, в сопровождении своих служанок, на прелестнейшей маленькой зебре, пыжившейся от гордости, что несет на себе такую ношу.

И хотя люди не могли видеть лица принцессы, все знали, благодаря молве, как она прекрасна и добра. Все знали, что своими мольбами она не раз спасала жизнь несчастных узников и что каждый день посылала она своих служанок с целебными снадобьями и хлебом к беднякам Исфахана. И когда теперь она впервые показалась народу, её встретил ликующий хор тысяч голосов.

Быть может, принцесса и покраснела, но никто этого не видел. Она села рядом с отцом на вышитые пурпурные подушки, лежавшие на драгоценном ковре королевского балкона. И единоборство зверей началось.

Множество разных зверей уже сразились друг с другом, когда на арену вывели большого индийского слона; на спине у него была небольшая башенка с четырьмя стрелками из лука.

Противником слона был королевский тигр, необычайно огромный и красивый, нареченный в честь князя тьмы Ариманом [94]. Чтобы раздразнить его, стрелки посылали из лука стрелу за стрелой. Тигр сидел, весь съежившись, сверкая глазами и махая хвостом. Казалось, он принял решение не вступать в единоборство. Но вот стрела задела его морду. Послышался страшный рев. Некоторое время Ариман хлестал песок хвостом, потом одним гигантским прыжком кинулся на хобот слона. Тот в свою очередь взвыл от боли и, обмотав хоботом тигра, поднял его и с такой силой швырнул оземь, что, казалось, сокрушил его насмерть. Однако же это было не так. Через минуту Ариман поднялся, взлетел на спину слона и глубоко вонзил зубы в его шею. Вне себя от боли, слон пытался избавиться от врага, но напрасно. Силы его убывали, он медленно опустился на землю, башня была уничтожена, а стрелки из лука бежали.

После того как Ариман немного отдохнул, на арену вывели огромного льва, нареченного в честь князя света Ормуздом [95]. Зверям хотели бросить живого ягненка, но это было не для глаз принцессы Линдагуль, которая и так уже вдоволь насмотрелась на кровавое зрелище. Она махнула рукой: дрожащий маленький ягненок был спасен, а вместо него хищникам кинули дохлую собаку. Голодный лев тотчас ринулся на добычу. Тигр был сыт, потому что напился слоновьей крови, но, завистливый по природе, он также бросился вперед. Со страшной силой схватились между собой Ормузд и Ариман, князь света и князь тьмы.

Вся окрестность повторяла эхом их мерзкое рычание, песок вихрился, терзаемый их лапами, и окрашивался их кровью. Долгое время исход битвы был неясен, но наконец лев подмял под себя тигра и разорвал его грудь. Ариман был мертв. Ормузда с триумфом повели с арены.

Представление было окончено, и многие зрители спустились с галерей, чтобы осмотреть мертвых хищников. Принцессой Линдагуль также овладело любопытство: ведь до этого ей доводилось видеть лишь цветы да певчих птиц.

В сопровождении служанок и стражи она, как и все, спустилась вниз, и рабы расстелили у её ног шитые золотом ковры, чтобы она не испачкала туфельки об окровавленный песок.

Чего ей было бояться? Всех хищников, которые еще оставались в живых, заперли в надежные клетки, а самый свирепый из них, огромный тигр Ариман, лежал мертвым на песке. Принцесса подошла к мертвому Ариману и, восхищенная красотой тигра, решила просить отца отдать ей во дворец эту великолепную тигровую шкуру.

И тут внезапно «мертвый» тигр поднялся на задние лапы, прыгнул, ринулся на принцессу, схватил её своими страшными зубами и помчался прочь.

Крик ужаса вырвался из груди тысяч зрителей, но ни у кого не хватило смелости выхватить из страшной пасти тигра его добычу. Только молодой, доблестный принц Абдерраман преградил дорогу хищнику, схватился за его окровавленную грудь и стал биться с ним. Несчастный принц: тигр откусил его правую руку, и, прежде чем подоспела помощь, принц, истекая кровью, уже лежал на песке. А тигр, перепрыгнув через барьер, исчез с принцессой Линдагуль в зубах.

Велико было горе старого Шах Надира, велико было горе Исфахана, да и всей Персии. Пять тысяч всадников на конях с золотыми уздечками тотчас поспешили на поиски принцессы. Они обыскали каждое ущелье в Туране, где поймали свирепого тигра, но все напрасно. А когда всадники объехали не только Туран, но и половину Азии, вся рать вынуждена была вернуться в Исфахан с печальной вестью о том, что никаких следов принцессы не найдено.

Шах Надир рвал на себе седые волосы и проклинал свой день рождения, который стоил ему самого дорогого на свете. Он повелел всем подданным надеть траур, а во всех мечетях служить молебны о том, чтобы наконец нашлась принцесса Линдагуль.

Он велел также возвестить, что тому, кто вернет его дочь, он отдаст её в супруги и всю Персию в придачу.

Надежда на столь высокую награду прельстила многих князей и заставила их отправиться на поиски исчезнувшей дочери шаха. Но рано или поздно все вернулись назад, так и не найдя её; все, кроме одного. И этот один был принц Абдерраман. Он дал священную клятву искать принцессу целых пятнадцать лет — найти её или умереть.

Похить принцессу настоящий тигр Ариман, наша сказка на этом бы и кончилась. Ведь для королевского тигра нет на свете ничего святого, даже если это самая прелестная в мире принцесса. Но на сей раз все было иначе. Колдун Хирму воспользовался сражением зверей, чтобы исполнить повеление великана Бум-Бали в свою пользу. Такое сокровище, как принцесса, он хотел сохранить для себя. И вместо того чтобы подарить пленницу Бум-Бали в Туране, он быстрыми прыжками помчался с ней к себе домой, в далекую Лапландию.

Старый замок Або [99] — одно из старейших строений Финляндии. Здесь некогда жил король Юхан III [100]; будучи герцогом Финляндским, он держал двор вместе со своей супругой-полячкой Катариной Ягеллоникой [101], и здесь же находился в заточении король Эрик XIV [102]. Долгие годы замок служил темницей. В настоящее время это превосходный исторический музей.

Снег искрился, северное сияние сверкало, и ясные звезды блистали в небе.

Был рождественский вечер. Лопарь погонял оленя далеко в горах, а следом за ним ехала на олене его жена. Лопарь ехал довольный, он то и дело оборачивался и глядел на жену, которая сидела в небольших лапландских санях, ведь олень не может везти сразу двоих. Лопарка держала на коленях маленького ребенка. Держать младенца, запеленатого в толстую оленью шкуру, и править ей было несподручно. Когда они миновали перевал и начали спускаться с горы, то увидели волков. Это была большая стая в сорок или пятьдесят волков, какие нередко встречаются в Лапландии. Волкам не удалось отведать оленины, и они, воя от голода, тут же бросились догонять лопаря с женой.

Завидев волков, олени в обеих упряжках пустились во всю прыть, они ринулись под гору с такой бешеной скоростью, что сани подбрасывало вверх, заносило в стороны, кружило вокруг сугробов. Лопарю и лопарке это было не впервой, они крепко держались за сани, хотя ни слышать, ни видеть ничего не могли; и в этой неразберихе случилось так, что лопарка уронила ребенка на снег. Напрасно она кричала и старалась удержать оленя, — олень знал, что волки настигают его, он лишь прял ушами и бежал еще быстрее, так что кости у него трещали, как трещат орехи, когда их колют. И вскоре и олени, и сани укатили далеко от того места.

Младенец лежал в снежном сугробе, закутанный в оленью шкуру, и смотрел на звезды. Волки вмиг оказались возле него, а он не мог шевельнуть ни рукой, ни ногой, мог лишь только глядеть на них. Он не плакал, а только лежал не двигаясь и смотрел. В невинных глазах младенца скрыта удивительная сила. Голодные хищники остановились и не посмели его тронуть. Они постояли немного неподвижно, глядя на ребенка, словно онемев от изумления, потом помчались изо всех сил по оленьему следу продолжать охоту.

Ребенок лежал один в огромной дикой глухомани. Он смотрел на звезды, а звезды смотрели на него, и огромные, бесчисленные, прекрасные далекие солнца, сияющие в ночном небе, казалось, сжалились над беззащитным земным младенцем, лежавшим на снегу, они так долго смотрели на него и он так долго смотрел на них, что в глазах у ребенка застыл звездный свет.

Дитя непременно замерзло бы насмерть, но в это время по этой снежной пустыне ехал человек. Был это финский новосел из прихода Энаре. Он возвращался из норвежского города Вадсё, вез соль и муку к празднику; увидев младенца, он взял его к себе в сани.

Новосел приехал домой под утро, когда в приходской церкви звонили к заутрене. Он внес малютку в теплую горницу и протянул его жене.

— Вот тебе рождественский подарок, — сказал он, стряхивая иней со своих темных волос.

И тут он рассказал ей, как нашел младенца.

Жена взяла ребенка, развернула его и дала ему теплого молока.

— Бог послал нам тебя, несчастное дитя, — сказала она. — Подумать только, как ты смотришь на меня! Раз у тебя нет ни отца, ни матери, Симон Copсa будет тебе отцом, а я матерью, будешь нашей доченькой. Тебя, верно, уже окрестили.

— Навряд ли, — отвечал новосел Симон Copсa. — Лопарям далеко ехать до церкви и до пастора, они дожидаются, покуда не наберется сразу несколько ребятишек. Они сами везут детей к священнику, берут его за руку и, когда он их окрестит, говорят: «Аминь». Ведь сейчас как раз рождественская заутреня, самое время снести младенца в церковь да окрестить.

Жена решила, что это разумный совет, и так найденыша, а это была девочка, окрестили и нарекли её — Элисабет, в честь приемной матери.

Благословляя младенца, пастор подивился тому, что глаза Элисабет светились, как звезды, и он добродушно пошутил:

— Тебя надо бы назвать Звездоглазкой, а не Элисабет.

Жена новосела подумала, что это не по-христиански, и сказала о том мужу. Но Симон Copсa был согласен с пастором и счел, что то, другое, имя подходит девочке не хуже первого.

— Что ты еще вздумал! — рассердилась жена. — Нечего давать ребенку колдовские прозвища, ведь девочка — лопарка, а лопари умеют колдовать. Погляди-ка, у Симму, у Пальте и Матте глаза серые, а у неё — чернущие, коли хочешь дать ей прозвище, зови её Черноглазкой.

Симон не хотел огорчать жену и сделал вид, что забыл это прозвище, но соседи услыхали про слова пастора, и с того дня стали называть найденыша Симона Сорсы Звездоглазкой.

Девочка росла вместе с тремя назваными братьями. Мальчишки были сильные и неуклюжие, а она — хрупкая, тоненькая. Как почти что у всех лопарят, волосы у неё были темные, а глаза черные; только лопарята иной раз бывают вспыльчивые и своенравные, а Звездоглазка была всегда спокойная, незлобивая и молчаливая. Четверо ребятишек жили дружно, хотя мальчишки иногда в шутку таскали друг друга за волосы. Новосел и его жена любили одинаково всех четверых, все шло ладно, родные отец и мать Звездоглазки не разыскивали её. Откуда лопарю и лопарке было знать, что девочка жива? Они думали, что волки съели их малое дитя.

Звездоглазке пошел еще только третий годик, когда приемная мать стала замечать за ней что-то неладное. В глазах у ребенка была такая сила, против которой никто не мог устоять. Когда братья дразнили её, она никогда не спорила с ними и не защищалась. Но стоило ей взглянуть на них, как они делали все, чтобы угодить ей. Черный кот с горящими, словно огоньки, глазами несмел глядеть на неё, лохматый Кетту, дворовый пес, переставал лаять и рычать, как только Звездоглазка бросала на него взгляд. Названой матери казалось, что глаза девочки сверкали в темноте, а однажды, когда в горах бушевала буря, Звездоглазка вышла на крыльцо, и через несколько минут ветер утих, видно, это Звездоглазка усмирила его.

Как ни любила жена новосела девочку, такие дела ей были не по душе.

— Перестань глядеть на меня, — нетерпеливо говорила она иной раз малышке. — Никак ты думаешь, что можешь видеть меня насквозь!

Звездоглазка огорчалась и опускала глаза; она понимала лишь, что огорчила свою добрую матушку. Тогда названая мать ласково хлопала её по щеке и говорила;

— Не плачь, Лисулиль [112], ведь ты не виновата, что родилась лопаркой!

Однажды, когда Звездоглазке было три года, жена новосела сидела за прялкой и думала о своем муже, который был в отъезде. Ей вдруг вспомнилось, что лошадь у него потеряла подкову с левой задней ноги.

Звездоглазка сидела верхом на скамье, будто бы на лошади, и погоняла её; и тут она возьми и скажи своей скамье-лошадке:

— Матушка думает о том, что ты потеряла копыто с левой задней ноги.

Жена новосела перестала прясть и с удивлением спросила:

— А ты откуда знаешь?

— Лисулиль видела это.

Приемной матери стало не по себе, но она сделала вид, будто ничего не заметила, но впредь решила приглядывать за малышкой повнимательнее. Несколько дней спустя заночевал в доме чужой человек, а наутро хозяйка хватилась — нет золотого кольца, лежавшего до того на столе. В краже заподозрили чужого, обыскали его одежду, но ничего не нашли. Тут проснулась Звездоглазка, она глянула удивленно на чужого и сказала:

— А кольцо у него во рту.

Так оно и было, человека прогнали, а хозяйка все еще делала вид, будто ничего не заметила.

Немного погодя Пальте заболел корью, пришел пастор поглядеть, что с ним, ведь пастор был сведущ в лекарском искусстве. У матери в кладовке было два лосося, и она подумала про себя: «Который из двух дать пастору — маленький или большой? Пожалуй, хватит с него и маленького».

Звездоглазка сидела в углу и держала на коленях щетку, понарошке это была у неё не щетка, а больной сынок. Потом она взяла метлу, метелка была у неё пастором.

— Какого лосося дать тебе, маленького или большого? — спросила она метлу. — Пожалуй, хватит с тебя маленького.

Ее слова услыхала названая мать, каждое слово впивалось ей в сердце, словно иголка. Когда пастор ушел, она, не в силах долее сдерживать гнев, сказала Звездоглазке:

— Вижу я, ты никак не выбросишь колдовство из головы, лопарка! Больше ты не станешь пялить на меня свои ведьмины глаза, будешь жить в подполе, выходить оттуда будешь раз в день к обеду с завязанными глазами, нечего тебе глядеть на людей, покуда не перестанешь колдовать.

Жестоко поступила жена новосела с бедной малышкой, которая никому худого не сделала, но она была суеверная, как и многие в округе, и твердо верила в то, что лопари умеют колдовать.

И потому она заперла Звездоглазку в темный подпол, но дала ей теплую одежду, еду и постель, чтобы девочка не голодала и не холодала. У Звездоглазки было все, кроме свободы, любви, людей рядом с нею и дневного света.

Симон был в отъезде, а Звездоглазка сидела в подполе. Было ей там не весело, но и не очень скучно. У Здездоглазки была в подполе своя компания. Там было старое бревно, разбитый кувшин, полено, колышек и бутылка без горлышка. Она придумала, что бревно — это отец, кувшин — мать, а полено, колышек и бутылка — названые братья; и все они, кроме бревна, жили в пустой бочке. И каждый в бочке занимался своим делом. Звездоглазка пела им песни, а мыши и крысы слушали их.

У Лису, жены новосела, была соседка по имени Мурра. За день до Рождества сидели они вдвоем в горнице и толковали про колдовское искусство лопарей. Мать вязала рукавицы, Симму играл с медными монетками, Пальте толок разбитый кирпич, а Матте повязал коту шнурок на лапу. И тут они услышали, как Звездоглазка поет, убаюкивая полено:

— О чем эта лопарская девчонка поет в подполе? — спросила Мурра.

— Она убаюкивает свои игрушки в бочке, — отвечала Лису.

— Но ведь она видит сквозь пол, что мы делаем. Неужто, сидя в темном подполе, она видит, как светит луна?

— Навряд ли! — воскликнула Лису. — Наказание мне с этой девчонкой, ни дать ни взять — маленькая колдунья.

— Я знаю, что надо делать, — сказала злая Мурра. — Повяжи ей на глаза семь шерстяных платков и положи семь половиков на крышку подпола, тогда она ничего не увидит.

— Попробую, — отвечала Лису.

Она спустилась в подпол, завязала маленькие звездочки-глаза семью шерстяными платками, а после положила семь половиков на крышку подпола.

Вскоре стало совсем темно, засветились звезды, и северное сияние зажгло на вечернем небе две красные дуги.

И снова они услышали песню Звездоглазки:

— Нет, ты только послушай, — сказала Мурра, — сейчас она видит северное сияние и звезды! Таких маленьких чертовок мне еще не доводилось встречать.

— Быть того не может, — отвечала хозяйка, — я спущусь в погреб.

Она откинула семь половиков, спустилась вниз и, убедившись в том, что на глазах у Звездоглазки семь шерстяных платков, спросила:

— Ты видишь звезды?

— Да, их так много, так много, — отвечала Звездоглазка. — Вокруг так ясно и светло, скоро наступит праздник!

Хозяйка вылезла из подпола и рассказала обо всем Мурре. А Мурра ответила:

— Теперь остается только вырыть в подполе яму глубиной в семь метров, положить в неё это чертово отродье и засыпать её песком. Это уж точно поможет.

— Нет, — сказала Лису, — этого я не стану делать. Мне жаль её, да к тому же боюсь, что муж мой огорчится, когда узнает, что с ней сталось.

— Тогда отдай мне девчонку, я отвезу её назад в Лапландию.

— Обещай, что не сделаешь ей худого?

— Что я могу ей сделать? — отвечала Мурра. — Отвезу её туда, откуда её взяли.

Получив согласие хозяйки, Мурра завернула девочку в старую оленью шкуру и повезла её в горы. Там она положила девочку на снег и уехала.

— Я сделала то, что обещала. Раз её нашли в снежном сугробе, я и положила её на снег, — сказала она.

Звездоглазка лежала в снежном сугробе, закутанная в оленью шкуру, и смотрела на звезды. Как и три года назад, стояла рождественская ночь, и тысячи прекрасных, ясных, огромных, далеких солнц, сиявших на небе, сжалились над невинным младенцем.

Они светили в глаза, заглядывали в её сердце и не нашли там ничего, кроме доброты. И тут её детские глаза засияли еще ярче и удивительнее, она обрела дар видеть еще зорче, далеко-далеко, дальше звезд, проникать в мириады миров Вселенной. А ночь была тихая и ясная, полная торжественного безмолвия. Лишь северное сияние рассеивало искры в небе, оно сияло радугой над головой Звездоглазки.

Ранним утром, когда ребятишки еще спали в горнице, новосел воротился домой. Стряхнув иней со своих темных волос, он обнял жену и спросил про ребятишек. Жена рассказала, что Пальте хворал корью, но уже выздоровел, что Симу и Матте здоровенькие и толстенькие, как пшеничные булочки.

— А как поживает Звездоглазка? — спросил новосел.

— Хорошо, — испуганно отвечала жена, почувствовав угрызения совести.

— Мы должны беречь Звездоглазку, — продолжал он. — Нынче ночью я заснул в санях и видел сон, будто Звезда упала ко мне на меховое одеяло и говорит: «Возьми меня и береги хорошенько, я принесу счастье твоему дому». А когда я протянул руку, чтобы взять её, она исчезла. Я проснулся и подумал, что нам везло все эти три года, с тех пор как мы взяли это чужое дитя. Прежде не было нам ни в чем везения, мучили нас болезни и бедность: то мороз погубит урожай, то медведь задерет коров, то волки утащат овец. А нынче ниспослана нам судьбой благодать за то, что мы призрели невинного младенца.

От этих слов у жены защемило сердце, но она не посмела сказать мужу правду. Тут проснулись сыновья, отец обнял их и порадовался, что они такие здоровенькие и сильные. Покачав их на коленях, он спросил:

— А где Звездоглазка?

Симу ответил:

— Матушка заперла её в подполе.

А Пальте сказал:

— Матушка повязала ей на глаза семь платков и постелила на крышку подпола семь половиков.

А Матте добавил:

— Матушка отдала её Мурре, а Мурра увезла её в горы.

Услыхав это, муж покраснел от гнева, а жена побелела как полотно и не нашла ничего сказать, кроме как:

— Она ведь лопарское дитя, а все лопари — колдуны. Муж ничего не ответил. Хоть сильно и устал он, но тут же пошёл в конюшню и снова запряг лошадь в сани.

Потом он подъехал к дому Мурры, заставил её сесть к нему в сани и велел показать место, где она оставила девочку. Они поднялись в горы, остановили лошадь и пошли на лыжах по засыпанному снегом ущелью. Подойдя к сугробу, на котором Мурра оставила дитя, они увидели на нем небольшую вмятину, а поодаль — лыжный след на снегу, но Звездоглазку они не нашли, она исчезла, они долго искали её и наконец повернули назад. Симон шел на лыжах впереди, а Мурра позади, чуть поодаль. Вдруг раздался крик; новосел, съезжавший вниз сторы, обернулся и увидал, что стая голодных лапландских волков рвала. Мурру на части. Однако помочь он ей не мог, гора была слишком крута, пока он спускался вниз, волки её уже съели. Опечаленный вернулся он домой, как раз когда колокола звонили к заутрене.

Жена новосела горько во всем раскаялась. Когда утром она пошла в хлев задать овцам корму, то увидела, что там побывали волки и не оставили ни одной овцы.

— Это только начало расплаты за содеянное нами зло, — сказал хозяин. — Теперь нам остается лишь горько каяться.

Никто так и не узнал, куда пропала Звездоглазка. Ведь рядом с сугробом, в котором она лежала, был лыжный след, может, какой-нибудь путник забрёл в эту глухомань, нашел дитя и взял его с собой. Остается думать, что так оно и было, только никто не ведал, кто был тот путник и куда он увез Звездоглазку, где она обрела свой новый дом; хочется надеяться, что ей там живется лучше, что она принесла счастье этому дому и по-прежнему видит то, чего не видят остальные.

В сказке этой говорится о том, что на краю земли жили — были два тролля.

Где находится край земли, никто точно не знает, но если он и в самом деле где-то есть, то, верно, у Берингова пролива, где Старый и Новый Свет глядят друг на друга. Мне там побывать не доводилось, но Нурденшёльд [113] сказывает, что это отсюда далеконько.

Люди говорят, что там жили два тролля, два брата, вовсе друг на друга не похожие. Тот, кого звали Бирребур, жил на мысе Осткап, где кончается Азия, другой же, по имени Бурребир, обретался на мысе Принца Уэльского, где начинается Америка. Ширина пролива между ними была такова, что одному брату было слышно, как другой чихнет, чтобы вовремя крикнуть: «Будь здоров!» А глаза у них были зеленые, кошачьи.

Братья делали вид, будто они дружны, плавали друг к другу в гости верхом на китах, да так быстро, что вода вокруг бурлила. Простора каждому из них хватало ведь на каждого приходилось по целой части света, однако один не переставал завидовать другому и старался ему досадить. Каждый из них управлял своей страной, сидя на высоченной горе, чтобы видеть, что творится в доме у соседа. Они поднимали смерчи в проливе, чтобы бросать в глаза друг другу песок и гальку. Один натравливал белых медведей на коров другого. Как не иметь скот таким важным господам! Вместо свиней у них были мамонты, вместо коров — киты, а вместо овец — моржи.

В один прекрасный день устроили Бирребур и Бурребир вместе с малыми троллями пикник на острове Святого Лаврентия, что лежит одиноко в океане, южнее Берингова пролива. Вокруг них, куда ни кинь взгляд, простиралась блестящая гладь океана, и киты косяками играли на волнах, как уклейки в тихом заливе. Троллям такая тишь показалась скучной. Чем же им поразвлечься в такую ясную погоду? Один фыркнул носом, и тут же завыл шторм, лег густой туман. Видно, погода была несносная, — ведь киты не боятся ненастья, а тут улеглись спать, опустившись на полмили от морской поверхности; но тролли чувствовали себя преотлично.

И тут они начали играть. Кидали друг в друга огромные валуны, словно ягоды рябины, сшибали ногами деревья, складывали из них костер и палили друг другу бороду головешками. После вздумали они помериться силой, пробовали сдвигать горы плечами и выпить всю воду из океана. Вода ударила им в голову, они принялись бегать взапуски и, забыв, что находятся на острове, плюхнулись в воду.

— Нет, — заявил Бурребир, стряхивая морскую пену с бороды, — здесь нельзя бегать наперегонки, слишком тесно. Давай-ка посмотрим, кто из нас сумеет догнать солнце!

Все тролли решили, что это стоящая игра. Нужно догнать солнце, схватить его за рыжий воротник и спрятать в мешок.

Какая чудесная темнота наступит тогда, и не надо будет больше никогда щуриться от дневного света!

— Давайте поспорим на часть света! — воскликнул! Бурребир. — Я догоню солнце, когда оно начнет подниматься из-за горы.

— Нет ничего легче! — согласился Бирребур. — Нужно только лечь спать на горе и встать пораньше, тут и схватишь солнце за воротник. Я обещаю поймать его, когда оно станет садиться. Это будет потруднее.

Так и порешили и поспорили на часть света. Братья разошлись по домам и надели сапоги-скороходы.

«Я побегу на восток через Северную Америку, — подумал Бурребир. — Коли я не догоню солнце в горах Аляски, то уж точно поймаю его на Скалистых горах».

— Я побегу на запад через Азию, — порешил Бирребур, — дурак буду, если не нагоню его на большой сибирской равнине, там есть где разбежаться…

И вот они помчались, ух… только сапоги заскрипели.

До чего же чудной был этот бег взапуски! Я сперва расскажу про Бурребира. Он, как уже было сказано, побежал в Северную Америку, через большую равнину Аляски на восток, к горам с таким же названием, и залег, поджидая солнце. Пробежать сотню миль по равнине дело пустяковое, а вот взбираться на высокие горы куда труднее.

— У…у…х! — отдышался Бурребир, поднявшись на горную вершину. — Однако лестницы здесь крутые! Отдохну здесь маленько да стану караулить солнце.

И он уселся на вершину горы, подгреб под себя немножко мха, ведь гора-то жесткая, и заснул. Там не было ни будильника, ни утреннего кофе, и, когда Бурребир проснулся, солнце уже поднялось высоко и светило ему в глаза.

— Вот как, так ты смеешься надо мной, — пробормотал Бурребир себе в бороду. — Погоди, я схвачу тебя завтра утром в Скалистых горах.

Ему ничего не оставалось делать, кроме как бежать дальше на восток и там подняться одним махом на самую высокую вершину.

«Теперь-то я уж не буду спать, — подумал Бурребир. — Положу в бороду осиное гнездо и по муравьиной куче в каждый сапог-скороход…»

Сказано — сделано. Бурребир глаз не сомкнул этой ночью. Когда утреннее небо стало розоветь на востоке, он лежал в карауле, схоронившись за скалой, чтобы солнце его не заметило, и держал мешок наготове, чтобы засунуть в него солнце, словно брюкву, когда оно приподнимет свой рыжий диск над корявыми скалами.

Однажды тихим, безоблачным вечером в конце апреля Снусмумрик [114] забрался так далеко на север, что с северной стороны еще виднелись пятна снега. Целый день брел он по нетронутой целине и все время слышал, как кричат у него над головой перелетные птицы.

Они тоже возвращались домой с юга.

Идти было легко, потому что рюкзак за спиной был все равно, что пуст и ничто на свете не беспокоило Снусмумрика. Он был доволен лесом, и погодой, и самим собой. День завтрашний и день вчерашний были одинаково далеки от него, а сейчас ярко-багровое солнце светило меж березами, а воздух был свеж и ласков.

«Этот вечер создан для песни, — подумал Снусмумрик. — Для новой песни, в которой затаилось бы немного ожидания, чуть побольше весенней грусти, а под конец — одно лишь необузданное восхищение тем, что можно бродить по свету и быть одному — в полном ладу с самим собой».

Мелодия этой песни многие дни хранилась у него в голове, под шляпой, но еще не осмелилась по-настоящему высунуться оттуда. Она должна была еще немного созреть и стать такой веселой и убедительной, чтобы стоило ему только приложить к губам гармошку, как все звуки тотчас же попрыгали бы на свои места.

Если бы он извлек их до времени, может статься, они бы, заупрямившись, подарили ему хорошую песню. Или же у него самого пропал бы интерес к этой мелодии, и он никогда больше не смог бы создать настоящую песню. Серьезные мелодии — дело особенное, если они должны быть и радостны и печальны.

Но сегодня вечером Снусмумрик чувствовал себя уверенным в своей песне. Она существовала, она была все равно что закончена — и она должна стать лучше, чем какая-либо, когда-либо сочиненная им песня.

А когда он вернется в Долину муми-троллей [115], он, сидя на перилах моста над рекой, сыграет свою песенку, а Муми-тролль тотчас скажет, что она хороша. Она — ужасно хороша.

Снусмумрик остановился на поросшей мхом кочке, и им овладело легкое недовольство. Да, Муми-тролль, который ждет его и так ужасно по нему тоскует… Который сидит там дома, и ждет, и восхищается им, и говорит: «Конечно, ты должен быть свободен. Совершенно ясно, что ты должен уйти. Неужто я не понимаю, что тебе иногда надо побыть одному».

И в то же время глаза Муми-тролля чернеют от разочарования и беспомощной тоски.

— Ой, ой! — сказал Снусмумрик, продолжая идти. — Ой, ой! Он такой чувствительный, этот тролль. Не стану о нем думать. Он — хороший тролль, но именно сейчас — не стану о нем думать. Сегодня вечером я — наедине с моей мелодией, а сегодня вечером — еще не завтра.

Вскоре Снусмумрику удалось совершенно забыть Муми-тролля. Он подыскивал удобное местечко для лагеря, а услыхав чуть подальше в лесу журчание ручья, тотчас направился туда.

Последний красный луч солнца уже угас меж стволами, и медленно наступали голубоватые весенние сумерки. Весь лес был голубым, а березы, словно белые столбы, отступали все дальше и дальше в сумерки.

Хороший был этот ручей.

Прозрачный, с коричневатой водой, перепрыгивал он через кучи прошлогодней листвы и сквозь оставшиеся от зимы ледяные туннели. Он извивался средь мшистых бережков и бросался стремглав в маленький водопад с белым песчаным дном. Иногда он словно комар пел бодрую веселую песенку, а иногда притворялся, будто он большой и грозный ручей, и тогда он полоскал горло булькающей талой снежной водой и смеялся над всем на свете.

Снусмумрик, стоя в мокром мшанике, прислушивался. «Ручей должен попасть в мою песню, — думал он. — Быть может, как припев».

В тот же миг на плотине оторвался какой-то расшатавшийся камень, и к мелодии воды прибавились басовые нотки.

— Неплохо! — восхищенно произнес Снусмумрик. — Именно так и должна звучать песня. Совершенно новая тональность. Только так. А не подарить ли мне ручью его совершенно собственную, личную песню?

Вытащив старую кастрюлю, он наполнил её водой из водопада. А потом отправился в ельник — поискать хворост для костра.

Лес был мокрый от таявшего снега и весеннего дождя. Снусмумрику пришлось долго блуждать в дремучем буреломе, чтобы найти сухие ветки. Он протянул лапу, и вот тут кто-то, громко вскрикнув, метнулся мимо него под елями, продолжая еще долго вскрикивать в лесной чаще.

— Да-да, — сказал самому себе Снусмумрик. — Ползучки и всякие мелкие твари под каждым кустом. Это чувствуется. Удивительно, что все они такие нервные. Чем они меньше, тем прытче.

Он вытащил из вязанки сухой пенек, несколько веточек и спокойно сложил лагерный костер в извилине ручья. Огонь тотчас же загорелся; ведь Снусмумрик привык готовить обед самому себе. Он никогда не готовил обед кому-нибудь другому, если его не вынуждали к этому, а об обедах других он не очень-то беспокоился. Ведь все упрямо болтают, пока едят.

И еще у них слабость к столам и стульям, а в самом худшем случае они пользуются салфетками!

Он даже слышал о некоем хемуле [116], который переодевался к обеду, но это, верно, была клевета.

Снусмумрик с отсутствующим видом съел свой скудный суп, меж тем как взгляд его отдыхал на мшистых земных покровах под березками.

Мелодия была уже совсем близко, оставалось только схватить её за хвост. Но у него было время для ожидания. Мелодия была окружена со всех сторон, и об отступлении не могло быть и речи. Сначала мытье посуды, потом трубка, а потом, когда костер превратится в уголья, а ночные звери начнут перекликаться в лесу, — вот тогда наступит время сочинить песню.

Снусмумрик увидел малютку в ту самую минуту, когда полоскал кастрюлю в ручье. Малютка сидел под корнем дерева на противоположном бережку и таращил глазенки под взъерошенной челкой. Глазенки были испуганные, но очень любопытные и следили за каждым движением Снусмумрика.

Два робких глазика под всклокоченными волосами. Да, так выглядят те, с кем никто не считается.

Снусмумрик не обращал внимания на малютку. Он погасил уголья и нарезал немного ельника, чтобы было на чем сидеть. Он вытащил трубку и медленно зажег её. Выпуская тонкие клубы дыма в ночное небо, он ждал свою весеннюю песню.

Но она не приходила. Зато он все время ощущал взгляд малютки, его глаза следили за всем происходящим, он восхищался всем, что делал Снусмумрик, и мало-помалу в Снусмумрике начало зарождаться недовольство.

Снусмумрик сложил лапы рупором и крикнул:

— Брысь!

Тогда малютка вылез из-под корня дерева и чрезвычайно застенчиво сказал:

— Надеюсь, я не испугал тебя? Я знаю, кто ты. Ты — Снусмумрик.

И с этими словами маленький зверек кинулся прямо в ручей и стал переходить его вброд. То был слишком большой ручей для такого крохотного существа, а вода была холодна. Несколько раз он терял опору под ногами и падал навзничь, но Снусмумрик был так скверно настроен, что и не подумал ему помочь.

Наконец некто ужасно несчастный и тоненький, как спичка, стуча зубами, вполз по береговому склону наверх и сказал:

— Привет! Я так счастлив, что встретил тебя.

— Привет! — холодно ответил Снусмумрик.

— Можно мне погреться у твоего костра? — продолжал зверек, сияя всей своей мокрой рожицей. — Подумать только, я стану тем, кому однажды довелось сидеть у лагерного костра Снусмумрика. Этого я никогда в жизни не забуду.

Малютка придвинулся ближе, положил лапку на рюкзак и торжественно прошептал:

— Это здесь твоя губная гармошка? Она там — внутри?

— Да, — абсолютно неприветливо ответил Снусмумрик.

Мелодия его одиночества исчезла — все настроение уничтожено. Он кусал трубку и пристально смотрел меж березок, не видя их.

— Не бойся, ты мне совершенно не помешаешь, — разразился наивный малютка. — Я имею в виду, если ты захочешь поиграть. Ты и представления не имеешь, как я тоскую по музыке. Я никогда никакой не слышал. Зато я слышал о тебе. Ёж, и малыш, и моя мама рассказывали… А малыш даже видел тебя! Да, ты даже представить себе не можешь… Здесь так мало случается… А мы так много мечтаем…

— Ладно, как же тебя зовут? — спросил Снусмумрик.

Вечер был все равно испорчен, вот он и подумал: уж проще что-нибудь сказать.

— Я так мал, что у меня нет имени, — живо ответил малютка. — Подумать только, никто никогда не спрашивал, как меня зовут. А тут являешься ты, о котором я так много слышал и которого мечтал увидеть, и спрашиваешь, как меня зовут. Ты считаешь… если бы ты мог… я думаю, не очень ли это для тебя трудно — придумать мне имя, которое было бы только мое и ничье больше? Сегодня вечером?

Снусмумрик что-то пробормотал в ответ и надвинул шляпу на глаза. Кто-то на длинных заостренных крыльях перелетел ручей, горестно и протяжно крича в лесную чащу: «Ю-юю, Ю-юю, ти-уу…»

— Если слишком кем-то восхищаться, никогда не стать свободным, — внезапно произнес Снусмумрик — Я это знаю.

— Я знаю, что ты знаешь всё, — болтал зверек, придвигаясь еще ближе. — Я знаю, что ты всё видел. Всё, что ты говоришь, — правильно, и я всегда буду стараться быть так же свободен, как ты. А теперь тебе надо домой в Долину муми-троллей — отдохнуть, встретиться со знакомыми… Еж говорил, что когда Муми-тролль пробуждается от зимней спячки, он тотчас начинает тосковать по тебе… Как чудесно, когда кто-то тоскует по тебе и ждет, и ждет тебя!

— Я вернусь, когда надо! — пылко воскликнул Снусмумрик. — А может, я вообще не вернусь! Может, я пойду совсем в другую сторону.

— О! Тогда он, верно, очень огорчится, — сказал малютка.

В тепле он начал просыхать, и шкурка его спереди оказалась мягкой и светло-бурой. Снова указав на рюкзак, он осторожно спросил:

Может, ты?… Ты так много путешествовал…

— Нет, — возразил Снусмумрик. — Не сейчас.

И горестно подумал: «Почему они никогда не оставят меня в покое… Меня и мои путешествия? Неужели им не понять, что я все растеряю, если буду вынужден о них рассказывать. Потом все исчезнет из памяти. И когда я попытаюсь вспомнить, как все было, я вспомню только свой собственный рассказ».

Довольно долго стояла тишина, и снова закричала ночная птица.

Но вот малютка поднялся и тихим голосом сказал:

— Да, тогда я, пожалуй, пойду домой. Привет!

— Привет, привет! — ответил Снусмумрик и вдруг пошел на попятную: — Послушай-ка! Вообще-то… Насчет имени, которое нужно тебе дать. Тебя можно было бы звать Ти-ти-уу. Ти-ти-уу, понимаешь, имя с веселым началом и долгим печальным «уу» на конце.

Зверек смотрел на Снусмумрика, и глазенки его отливали желтизной при свете огня. Он обдумывал свое имя, смаковал его, прислушивался к нему, вживался в него и под конец, подняв мордочку к небу, тихо провыл свое собственное новое имя так зачарованно и печально, что у Снусмумрика по спине забегали мурашки.

Затем в вересковых зарослях мелькнул коричневый хвостик, и все стихло.

— Чепуха какая-то, — сказал Снусмумрик и пнул лапой костер.

Вытряхнув пепел из трубки, он поднялся и закричал:

— Эй! Вернись!

Но лес молчал.

— Ну ладно, — произнес Снусмумрик. — Нельзя же вечно быть любезным и обходительным. Не успеваешь, просто не успеваешь… Да и у малютки теперь есть собственное имя, вот так.

Он снова уселся, прислушиваясь к журчанию ручья, к тишине, и стал ждать свою мелодию. Но она не являлась. Он сразу же догадался, что она умчалась так далеко, что ему её никак не ухватить. Быть может, больше никогда. Единственное, что засело у него в голове, был оживленный и робкий голосок малютки, который все болтал, болтал и болтал без конца.

— Таким надо сидеть дома со своими мамочками, — сердито сказал Снусмумрик и, бросившись рывком на ельник, улегся на спину.

Немного погодя он уселся и снова начал звать малютку. Он долго вслушивался в лесную чащу, а потом натянул шляпу на нос, чтобы заснуть.

Однажды жил-был один Хемуль. Он работал в детском городке аттракционов, однако это вовсе не означает, что жилось ему ужасно весело.

Он проверял билеты у посетителей луна-парка, для того чтобы они не могли повеселиться больше, чем полагается за один раз, а уж одно это может сделать тебя несчастным, особенно если ты вынужден заниматься таким делом всю свою жизнь.

Хемуль все пробивал и пробивал дырочки в билетах, а сам между тем мечтал о том, что он будет делать, когда наконец-то выйдет на пенсию.

Если же кто-то не знает, что такое «выйти на пенсию», то можно пояснить, что это значит — делать в тишине и спокойствии лишь то, что тебе хочется, но только для этого надо стать достаточно старым. По крайней мере, родственники Хемуля объясняли это так.

У него была ужасающе большая родня — целая куча больших, шумных, болтливых хемулей, которые обожали колотить друг друга по спине и при этом громко хохотали.

Парком и аттракционами они владели совместно, ну а помимо этого — играли на тромбоне, метали молот, рассказывали смешные истории и обычно пугали народ.

Но при всем при этом они ничего дурного не имели ввиду.

У одного только Хемуля не было никакой собственности, поскольку он был родственником «по боковой линии», то есть не наверняка, и поскольку он никогда не мог отказаться, был скромным, ему и поручили присматривать за детишками, качать ручные мехи карусели и помимо всего прочего проверять билеты.

— Раз ты одинок и тебе нечего делать, — говорили остальные хемули дружелюбно, — это тебя чуточку подбодрит, если ты немного нам поможешь, и к тому же всё вредя будешь на людях.

— Но я совсем не одинок, — пытался возразить Хемуль. — Я просто не успеваю им быть. Уж слишком их много — тех, которые хотят меня подбодрить. Простите, но мне бы так хотелось…

— Прекрасно, — перебили его хемули. — Все идет как надо. Никакого одиночества и всегда в движении.

И Хемуль опять проверял билеты и мечтал о чудесном, большом, молчаливом одиночестве и надеялся, что ему удастся состариться как можно скорее.

Карусели вертелись, и трубы трубили, и все гафсы. хомсы и мюмлы весело кричали, катаясь каждый вечер на Американских Горах. Дронт Эдвард[117] вышел на первое, место по битью фарфоровой посуды. Одним словом, вокруг мечтательного, печального Хемуля плясали, горланили, ссорились, хохотали, ели и пили, и постепенно Хемуль стал бояться всех, кто веселился и шумел.

Днем он спал в светлой и уютной детской комнате хемулей, а по ночам, когда малыши просыпались и плакали, он успокаивал их, играя на шарманке.

Мало-помалу он стал помогать всем без исключения детям, нуждавшимся в его помощи в доме, полном хемулей, и целый день составлял кому-нибудь компанию. Все вокруг пребывали в прекрасном настроении и рассказывали ему обо всем, что думали, мечтали или собирались делать. Но его ответов никто никогда не слушал.

— Интересно, когда же я наконец состарюсь? — спросил однажды Хемуль, когда все семейство собралось за обедом.

— Состаришься? Ты?! — весело закричал его дядя. — Еще не скоро. Да ты не переживай! Тебе столько лет, на сколько ты себя чувствуешь.

— Но я-то как раз и чувствую себя ужасно старым, — сказал Хемуль с надеждой в голосе.

— Так, так, — забормотал дядя. — Вечером срочно устраиваем фейерверк для поднятия настроения, а потом оркестр роговых инструментов будет играть до самого восхода солнца.

Но фейерверк не состоялся, так как внезапно полил дождь и шел он всю ночь, и весь следующий день, и всю неделю.

Ну а говоря по правде, дождь лил восемь недель подряд, и никто никогда не слыхивал о чем-либо подобном.

Луна-парк потерял краски и увял, совсем как цветок. Он съежился, потускнел, проржавел, уменьшился в размерах и, что хуже всего, мало-помалу отправился в путь, так как постройки его были возведены на песке.

Аттракцион Американские Горы, жалобно вздохнув, покосился и осел; карусели закружились в больших серых лужах и медленно поплыли вниз по течению новых, прорытых дождем речек.

Все малыши — кнютты, скротты, хомсы и мюмлы, и все другие, как бы они ни назывались, — приплюснули свои мордочки к стеклу и глядели, как вместе с дождем уносится от них июль, а вместе с ним — разноцветье и музыка.

Комната Зеркал распалась на миллион осколков, намокшие бумажные розы из Домика Чудес уплывали прочь к полям. И по всей округе слышался плач и жалобы малышей.

Они доводили своих пап и мам до отчаяния тем, что не могли найти себе никакого занятия, а только без конца горевали об утраченном Детском Городке.

В ветках деревьев запутались флажки и лопнувшие воздушные шарики, Домик Чудес был забит тиной, и Трехголовый Крокодил покинул его и уплыл в море. Правда, две головы он оставил на месте, поскольку они были приклеены клеем.

Только всем хемулям было очень весело. Они стояли у своих окошек и хохотали, указывали на что-нибудь интересное, колотили друг друга по спине и время от времени кричали:

— Смотри-ка! Вон плывет ширма из Аравийской Тайны! А вон там — танцплощадка. А под крышей дома Филифьонки висят пять летучих мышей из Пещеры Ужасов! Ну разве не забавно!

Будучи в прекрасном расположении духа, хемули решили вместо луна-парка соорудить каток — разумеется, когда вода превратится в лед, и утешили Хемуля, объявив, что там ему снова придется проверять билеты.

— Никогда! — неожиданно сказал Хемуль. — Нет, нет, нет. Ни за что. Я выхожу на пенсию.

Теперь я хочу пожить в свое удовольствие и совсем один, в полной тишине.

— Но, дорогой мой, — произнес его племянник, который был порядком удивлен. — Ты имеешь в виду…

— Вот именно, — быстро перебил его Хемуль. — Я имею в виду то, что сказал.

— Но почему же ты никогда не говорил нам об этом раньше? — стали спрашивать озадаченные родственники. — А мы-то думали — ты всем доволен.

— Я просто не смел, — признался Хемуль.

Тогда они снова захохотали; они думали про себя: это ужас как смешно, что Хемуль всю жизнь занимался тем, к чему он не имел ни малейшего желания, только потому, что стеснялся об этом сказать.

— Но тогда хоть объясни, чего же тебе хочется на самом деле? — ласково спросила его тетя.

— Я хотел бы построить Кукольный Дом, — смущенно прошептал Хемуль. — Самый красивый в мире дом для кукол, на много этажей. Настоящий дом со множеством комнаток — и все такие серьезные, пустые и тихие.

Услышав это, хемули так расхохотались, что им даже пришлось сесть на пол. Они толкали друг друга в бок и кричали:

— Кукольный Дом! Нет, вы слышали! Он сказал: Кукольный Дом!

И они опять хохотали до упаду и говорили:

— Милый наш, поступай именно так, как тебе хочется. Мы дарим тебе старый Бабушкин Парк, и там отныне будет царить мертвая тишина. Ты сможешь там спокойно трудиться и играть в любые игры. Желаем тебе удачи и всяческих радостей!

— Спасибо, — сказал Хемуль, но его сердце мучительно сжалось. — Я всегда знал, что вы мне желаете только добра.

Мечта о Кукольном Доме со спокойными, красивыми комнатками вдруг исчезла, своим смехом хемули её попросту уничтожили. Но, по правде говоря, их нельзя было в этом винить. И они бы искренне огорчились, если бы кто-нибудь сказал им, что они чем-то обидели Хемуля. Просто это очень опасно — говорить кому-то о своих самых сокровенных мечтах.

Хемуль побрел в старый Бабушкин Парк, который теперь принадлежал только ему. У него даже был с собой ключ.

Парк стоял пустой, с запертыми воротами, с тех самых пор; как во времена фей загорелся Бабушкин Дом и всему семейству пришлось оттуда перебраться в другое место.

Это было очень давно, и Хемуль с трудом разыскал туда дорогу.

Деревья сильно выросли, а дорожки были залиты водой. Пока он шел лесом, дождь закончился так же неожиданно, как и начался восемь недель тому назад. Но Хемуль этого не замечал. Он был целиком погружен в мысли о своей утраченной мечте и горевал, что больше не хочет строить Кукольный Дом.

Вдруг между деревьями мелькнула каменная стена, Она разрушилась в нескольких местах, но все-таки была еще достаточно высокой. Железная решетка на калитке проржавела, и замок было трудно открыть.

Хемуль вошел внутрь и запер за собой калитку. И внезапно он забыл о Кукольном Доме. Ведь сейчас он первый раз в своей жизни отпер собственную дверь и потом закрыл её за собой. Наконец-то он у себя дома. А не у кого-нибудь там еще.

Постепенно тучи рассеялись и выглянуло солнышко. Влажный парк дышал и искрился вокруг него. Он стал юным и беззаботным. В парке давно уже никто не убирал и не обрезал деревья. Ветви клонились до самой земли, кусты карабкались на деревья в веселом азарте, внизу среди зелени журчали ручейки, канавки для которых велела прорыть в свое время еще бабушка. Ручьи теперь уже не служили для полива растений, а существовали сами по себе, но многие из маленьких мостиков над ними еще сохранились, хотя сами дорожки уже давно исчезли. Хемуль погрузился в эту зеленую ласковую тишину, он купался в ней и чувствовал себя более молодым, чем когда-либо был на самом деле.

«О, как это прекрасно — наконец стать старым и выйти на пенсию! — думал он. — О, как я люблю своих родственников! Особенно теперь, когда могу о них больше не думать!»

Он бродил по высокой блестящей траве, которая доходила ему до колен, он обнимал деревья и наконец уснул на полянке посреди парка, на солнышке. Там раньше и стоял Бабушкин Дом. Теперь здесь не устраивали грандиозных фейерверков. В развалинах дома выросли молодые деревца, и как раз на месте бывшей бабушкиной спальни рос огромный куст шиповника, усыпанный тысячью красных плодов.

Ночь принесла с собой россыпь ярких звезд, и Хемуль еще больше полюбил свой парк.

Он был большой и таинственный, в нем можно было заблудиться, но это не страшило Хемуля — ведь он все время был дома.

Он все бродил и бродил по тропинкам.

Вскоре он обнаружил старый бабушкин фруктовый сад, где на земле под деревьями валялось в беспорядке множество яблок и груш, и подумал мимоходом: «Как жаль. Мне и половины не съесть. Следовало бы…»

И тут он забыл, о чем собирался подумать, и опять застыл, зачарованный одиночеством и тишиной.

Ему одному принадлежал лунный свет между деревьями, он влюблялся в самые прекрасные деревья, он сплетал венки из листьев и обвивал их вокруг шеи, он боялся заснуть в эту первую ночь.

А утром зазвенел старый колокольчик, который все еще висел у ворот. Хемуль забеспокоился. Кто-то к нему хочет войти, и ему что-то нужно, он чего-то хочет от Хемуля. Хемуль тут же осторожненько отполз в кусты, росшие вдоль каменной ограды, и затаился. Колокольчик зазвенел снова. Тогда Хемуль вытянул шею и увидел совсем маленького Хомсу, который ждал у калитки.

— Отправляйся отсюда! — в испуге закричал Хемуль. — Это частное владение. Я здесь живу.

— Я это знаю, — отвечал малыш. — Просто хемули послали меня сюда с твоим обедом.

— Ах, вот как! Это очень мило с их стороны, — успокоившись, произнес Хемуль. Он отпер калитку, чуть-чуть приоткрыл её и принял корзинку с едой через щель. Хомса все стоял и смотрел, и на минуту воцарилось молчание.

— Ну как вы там поживаете? — нетерпеливо спросил Хемуль. Он стоял, переминался с ноги на ногу и мечтал поскорее вернуться в парк.

Плохо, — откровенно ответил Хомса. — Нам всем очень плохо. Нам — малышам. У нас теперь больше нет детского городка, и мы только и делаем, что горюем.

— Угу, — сказал Хемуль и уставился в землю. Ему не хотелось принуждать себя думать о чем-либо печальном, но он настолько привык выслушивать других, что просто не мог уйти.

— Ты, верно, тоже горюешь, — сочувственно сказал Хомса. — Ведь ты обычно проверял билеты. Но, если кто-то был уж совсем маленький, и оборванный, и грязный, ты делал вид, что проверяешь билеты. Или позволял нам два или даже три раза проходить по одному билету!

— Ну-ну, — произнес Хемуль смущенно. — Это случалось просто потому, что я плохо вижу. — Ну вот, а теперь, может быть, ты пойдешь домой?

Хомса кивнул, но все-таки остался. Он подошел вплотную к железной решетке и просунул свою мордочку между прутьями.

— Дяденька, — прошептал он. — У нас есть секрет.

Хемуль сделал испуганный жест — он не любил чужих тайн. Но Хомса уже взволнованно продолжал:

— Нам удалось почти все спасти, И мы спрятали это в сарае у Филифьонки. Ты даже не представляешь себе, сколько нам пришлось потрудиться — все спасали и спасали, по ночам мы незаметно выбирались из дома и вместе вытаскивали из воды и снимали с деревьев, и сушили, и чинили, и делали по возможности все таким же прекрасным, как раньше.

— Что ты имеешь в виду? — озадаченно спросил Хемуль.

— Луна-парк, разумеется, — почти закричал Хомса. — Нам удалось собрать все обломки, которые еще не уплыли в море. Верно, здорово? Возможно, хемули соберут все снова, и тогда ты опять сможешь проверять билеты.

— Ах, вот как! — пробормотал Хемуль и поставил корзинку с едой на землю.

— Правда, хорошо?! Ну и здорово же ты удивился, — засмеялся Хомса, помахал рукой и исчез.

На следующий день с раннего утра Хемуль уже стоял у ворот и боязливо ждал. Когда Хомса появился у калитки с корзинкой в руках, Хемуль тут же закричал:

— Ну? Как там?

— Они не хотят, — сокрушенно вымолвил Хомса. — Вместо луна-парка они теперь хотят сделать каток. А многие из нас впадут в зимнюю спячку, да и кто даст нам коньки.

— Как грустно? — с облегчением воскликнул Хемуль. Хомса ничего не сказал, он был слишком разочарован. Только поставил корзинку с едой на землю и ушел.

«Бедное дитя, — подумал Хемуль. — Да, да».

А потом его мысли переключились на другую тему, и он стал тут же размышлять о хижине из листьев, которую собирался строить на месте развалин Бабушкиного Дома.

Хемуль строил целый день и заметно повеселел. Он возился вплоть до темноты, когда ничего уже нельзя было разглядеть, и лишь тогда уснул, счастливый и утомленный, и спал очень долго все следующее утро.

Когда он подошел к калитке, чтобы забрать свою еду, Хомса был уже там. На крышке корзинки Хемуль обнаружил еще письмо с подписями множества малышей.

— Дорогой луна-парковый дяденька, — прочел Хемуль. — У тебя теперь есть все, и ты можешь быть милым, и мы сможем прийти и поиграть с тобой, потому что мы тебя любим.

Хемуль ничего не понял, но ужасное подозрение стало уже закрадываться в его сердце.

И тут он увидел. У самой калитки малыши выложили то, что им удалось собрать из остатков луна-парка. А этого было немало. Большая часть аттракционов была разломана или собрана совершенно неправильно, все, вместе взятое, выглядело очень странно, словно утратив весь свой смысл.

Погибший, но пестрый мир из бумаги, дерева, шелка, стальной проволоки, проржавевшего железа уныло и выжидающе смотрел на Хемуля, и тот тоже в панике смотрел на него.

Потом Хемуль не выдержал, убежал в парк и продолжал строить свою хижину отшельника.

Он строил и строил, но все как-то не ладилось. Хемуль работал нетерпеливо, мысли его блуждали. Внезапно обрушилась только что возведенная крыша, и все строение оказалось приплюснутым к земле.

— Нет, — произнес Хемуль. — Не хочу. Я только недавно научился говорить «нет». Я уже на пенсии. И делаю теперь то, что хочу. И ничего другого.

Он повторил это несколько раз, с каждым разом все более грозно. Потом поднялся, прошел парком, открыл калитку и стал втаскивать к себе весь этот надоевший ему хлам.

Был тёмный и дождливый вечер. Все сидели на веранде за столом и чистили грибы. Стол был накрыт газетами, а посредине горела керосиновая лампа. Углы веранды утопали в темноте.

— Мю[118] снова набрала рыжиков, — сказал папа. — В прошлом году она собирала одни мухоморы.

— Будем надеяться, что в будущем году это будут лисички, — добавила мама, — или хотя бы сыроежки.

— Век живи, век надейся, — заметила, тихонько посмеиваясь, малышка Мю.

Они продолжали чистить грибы. На веранде царила мирная тишина. Внезапно кто-то негромко постучал в окошко, и на веранде, стряхивая с плаща капли воды, неожиданно появилась Туу-тикки [119]. Затем, придерживая дверь, она позвала кого-то из дождевой мглы:

— Заходи, заходи!

— Кого ты привела? — спросил Муми-тролль.

— Нинни, — ответила Туу-тикки. — Малютку зовут Нинни.

Она по-прежнему ждала, придерживая дверь. Никто не входил.

— Ну ладно! — пожимая плечами, сказала Туу-тикки. — Пусть сидит в саду, раз она такая стеснительная.

— А она не промокнет? — спросила Муми-мама.

— Не знаю, имеет ли это значение, если она все равно невидимка, — ответила Туу-тикки и, пройдя на веранду, села на стул.

Все перестали чистить грибы и ждали, пока она объяснит свои слова.

— Вы ведь знаете, как легко стать невидимкой, если тебя часто пугают, — сказала Туу-тикки и съела гриб-дождевик, похожий на маленький хорошенький снежок. — Ну, ладно. Эту Нинни по глупости испугала её тетка, которая взяла эту малютку на свое попечение, не любя её. Я встречала эту тетку, она — ужасная. Понимаете, она вовсе не злая, такое еще можно было бы понять, а просто холодная как лед и ироничная.

— Что такое — ироничная? — спросил Муми-тролль.

— Представь себе, что ты поскользнулся на клейком грибе, упавшем на пол, и уселся прямо в кучу очищенных грибов, — стала объяснять ему Туу-тикки. — А твоя мама, вместо того чтобы рассердиться — это было бы понятней всего, — сказала бы холодно и злобно: «Ясно, по-твоему, это означает танцевать. Но я была бы тебе очень признательна, если бы ты оставил в покое грибы, которые идут в пищу». Ну вот, что-нибудь в этом роде.

— Тьфу, как противно, — произнес Муми-тролль.

— Не правда ли, — подхватила Туу-тикки. — А эта тетка именно так и делала. Она иронизировала с утра до вечера, а кончилось тем, что очертания малютки начали бледнеть, бледнеть и она стала невидимкой. В прошлую пятницу её уже вообще не было видно. Тетка отдала её мне, заявив, что она фактически не в состоянии заботиться о родственниках, которых увидеть и то не может.

— А что ты сделала с этой теткой? — удивленно глядя на Туу-тикки, спросила Мю. — Ты хоть поколотила её как следует?

— Не имеет смысла колотить тех, кто иронизирует, — ответила Туу-тикки. — Я взяла Нинни к себе домой, а теперь привела малютку сюда, чтобы вы помогли ей и она перестала быть невидимкой.

Все ненадолго замолчали.

Только дождь барабанил по крыше веранды. Не отрывая глаз от Туу-тикки, все о чем-то думали.

— А она разговаривает? — спросил папа.

— Нет, но тетка надела ей на шею колокольчик, чтобы знать, где она.

Туу-тикки поднялась и снова открыла дверь.

— Нинни! — крикнула она в темноту.

Прохладный и свежий запах осени ворвался на веранду, а треугольник света упал на мокрую траву. Немного погодя за дверью нерешительно зазвенел колокольчик — звук поднялся на крыльцо и смолк. Чуть повыше пола на черной ленточке висел маленький серебряный колокольчик. У Нинни, должно быть, была очень тоненькая шейка.

— Ага! — сказала Туу-тикки. — Вот твоя новая семья. Иногда они бывают чуть дурашливые, но, в общем, они довольно милые.

— Дайте малютке стул, — велел папа. — Она может чистить грибы?

— Я ничего не знаю о Нинни, — заверила его Туу-тик-ки. Я только привела её сюда. А теперь меня ждут другие дела. Загляните ко мне на днях и расскажите, как тут у вас. Пока, привет!

Когда Туу-тикки ушла, на веранде воцарилась полная тишина; все семейство не отрывая глаз смотрело на пустой стул и серебряный колокольчик. Немного погодя одна из лисичек медленно поднялась в воздух. Невидимые лапки очистили её от хвои и от земли, а под конец грибок, разрезанный на мелкие части, поплыл в мисочку. Новый грибок заколыхался в воздухе.

— Здорово! — сказала восхищенная Мю. — Попробуйте дать ей что-нибудь поесть. Интересно, видно, когда еда спускается к ней в живот!

— А вы не можете придумать, как сделать, чтобы она перестала быть невидимкой! — озабоченно воскликнул папа. — Может, надо пойти к доктору?

— Не думаю, — ответила мама. — Может, ей нравится побыть немножко невидимкой. Туу-тикки сказала, что она застенчивая. По-моему, лучше оставить дитя в покое, пока мы не придумаем средство получше.

Так они и сделали.

Мама постелила Нинни в восточной мансарде, где как раз никто не жил. Серебряный колокольчик прозвучал вслед за шажками невидимки вверх по лестнице, напомнив маме о кошке, которая когда-то жила у них. Рядом с кроватью, на тумбочке, мама выстроила в ряд яблоко, стакан с соком и три полосатые карамельки, которые поровну делились между всеми по вечерам. Потом она зажгла свечу и сказала:

— Теперь, Нинни, спи. Спи вволю, столько, сколько сможешь. Я утром оставлю кофе под грелкой, так что он будет теплым. А если ты, Нинни, испугаешься или чего-нибудь захочешь, нужно только спуститься вниз и позвонить в колокольчик.

Мама увидела, как одеяло поднялось и накрыло какой-то очень маленький холмик. В перине была ямка. Мама спустилась к себе вниз, отыскала и вытащила из ящика старинные бабушкины заметки о Безошибочных Домашних Средствах лечения. От дурного глаза. От хандры. От простуды. Нет, все не то! Мама листала тетрадь и искала. Напоследок она нашла в самом конце запись, сделанную, когда бабушкина рука уже стала дрожать, а почерк совсем изменился. «Если очертания кого-либо из ваших знакомых начинают расплываться, как в тумане уже трудно разглядеть…» Ну вот! Наконец-то!

Мама прочитала рецепт, который был довольно сложный. И тут же принялась готовить Безошибочное Домашнее Средство для лечения Нинни.

Жаркая пора лета подходила к концу, и в четверг на дне большой ямы с бурой водой, что справа от папиного гамака, Муми-тролль поймал Маленького дракона.

Ясное дело, он вовсе не собирался ловить дракона.

Он только пытался схватить несколько мелких насекомых, которые сновали на илистом дне, чтобы посмотреть, как они шевелят ножками, когда плавают, и правда ли, что они плавают задом наперед. Но, быстро приподняв стеклянную банку, он увидел там нечто совсем другое.

— Клянусь своим хвостом! — восторженно прошептал Муми-тролль.

Держа банку обеими лапами, он смотрел во все глаза и не мог насмотреться.

Дракончик был не больше спичечного коробка. Чарующе двигая прозрачными крылышками, такими же красивыми, как плавники золотой рыбки, он описывал круги на воде.

Но ни одна золотая рыбка на свете не была покрыта такой роскошной позолотой, как этот крохотный дракончик. Он весь сверкал, он блестел на солнце, его маленькая головка была ярко-изумрудная, а глаза желтые, как лимоны. Каждая из шести позолоченных ножек дракончика кончалась крошечной лапкой, а кончик позолоченного хвостика тоже был зеленый. Дракончик был просто изумительный.

Муми-тролль завинтил крышку, где были отверстия для воздуха, и осторожно сунул банку в мох. Затем он лег на живот и стал рассматривать дракона вблизи.

Тот подплывал прямо к стеклянной стенке банки и раскрывал свою маленькую пасть, усаженную крохотными-прекрохотными белыми зубками.

«Он злой, — подумал Муми-тролль, — злой, хоть и такой страшно маленький. Как сделать, чтобы он меня полюбил… И что он ест? Что вообще ест дракон?…»

Взволнованный и озабоченный, Муми-тролль снова поднял банку и пошел домой, осторожно-преосторожно ступая, чтобы дракон не разбился о стеклянные стенки банки. Он ведь был такой ужасающе маленький и хрупкий.

— Я буду заботиться о тебе и любить тебя, — шептал Муми-тролль. — Ночью ты будешь спать на моей подушке. А когда ты вырастешь и полюбишь меня, мы вместе будем плавать в море…

Один из хемулеи, стоя на крыше, расчищал снег.

На нем были желтые шерстяные, варежки, которые мало-помалу промокли и стали очень неудобны. Тогда он положил их на дымовую трубу, вздохнул и снова стал расчищать снег. Под конец он разгреб снег, закрывавший крышку люка.

— А, вот она наконец, — произнес Хемуль. — А там внизу они лежат себе и спят. Спят, спят и спят. Меж тем как другие вкалывают до потери сознания только потому, что наступает Рождество.

Он взобрался на крышку люка, и, поскольку не мог вспомнить, как она открывается — наружу или внутрь, он начал осторожно топтать её ногами. Крышка тотчас же провалилась внутрь, и Хемуль рухнул в снег, в мрак и во все то, что семейство муми-троллей сложило на чердаке, чтобы использовать позднее.

Хемуль был страшно раздражен, а кроме того, не очень уверен в том, куда он спрятал свои желтые варежки. Он особенно дорожил именно этими варежками.

Потом он затопал дальше вниз по лестнице, распахнул дверь и заорал злым голосом:

— Наступает Рождество! Мне надоели и вы и ваше спанье, а теперь вот в любую минуту может начаться Рождество!

Внизу семья муми-троллей, как обычно, спала зимним сном. Они пребывали в зимней спячке уже много месяцев и намеревались продолжать её аж до самой весны. Сон спокойно и приятно убаюкивал их словно один сплошной, долгий, теплый летний полдень. И вдруг в сны Муми-тролля ворвались беспокойство и холодный ветер. А тут еще кто-то стащил с него одеяло и закричал, что ему надоело и что наступает Рождество.

— Уже весна? — пробормотал Муми-тролль.

— Весна? — нервно переспросил Хемуль. — Рождество, понимаешь ты, Рождество. А я еще ничего не достал, ничего не устроил, а они посылают меня откопать вас посреди всей этой заварушки. Варежки, вероятно, пропали. И все бегают кругом как сумасшедшие, и ничего не ясно…

С этими словами Хемуль снова потопал на крышу, но уже вверх по лестнице, и выбрался через люк.

— Мама, проснись, — испуганно сказал Муми-тролль. — Стряслось что-то ужасное. Они называют это — Рождество.

— Что ты имеешь в виду? — спросила Муми-мама, высовывая мордочку из-под одеяла.

— Точно не знаю, — ответил её сын. — Но ничего не устроено, и кто-то потерялся, и все бегают кругом как сумасшедшие. Может, снова наводнение?

Он осторожно тряхнул фрёкен Снорк и прошептал:

— Не пугайся, но стряслось что-то ужасное.

— Спокойствие, — сказал Муми-папа. — Спокойствие прежде всего.

Он поднялся и стал заводить часы, которые остановились еще где-то в октябре.

Они поднялись по мокрым следам Хемуля на чердак и вылезли на крышу дома муми-троллей.

Небо было голубое, как всегда, так что на этот раз не могло быть и речи о горе, извергающей пламя[121]. Но вся долина была покрыта мокрым хлопком — горы, и деревья, и река, и весь дом. Было холодно, еще холоднее, чем в апреле.

— И это называется Рождество? — удивленно спросил папа.

Он набрал полную лапу хлопка и стал его разглядывать.

— Меня интересует, выросло ли это из земли, — сказал он, — или упало вниз с неба. Должно быть, страшно неприятно, если это случилось сразу за один раз.

— Но, папа, это же снег, — объяснил Муми-тролль. — Я знаю, что это снег и он падает на землю вовсе не сразу.

— Ах так, — произнес папа. — Но все равно это неприятно.

Мимо на финских санках проехала тетка Хемуля с елкой.

— Вон что, наконец-то вы проснулись, — сказала тетка, не проявляя к ним ни малейшего интереса. — Постарайтесь раздобыть елку, пока не стемнеет.

— Но почему?… — начал было папа.

— Некогда мне тут с вами разговаривать! — крикнула тетка через плечо и покатила дальше.

— Пока не стемнеет, — прошептала фрёкен Снорк. — Она сказала: «пока не стемнеет». Самое опасное случается вечером…

— Значит, чтобы справиться, нужна елка, — размышлял вслух папа. — Ничего не понимаю.

— И я, — покорно сказала мама. — Но, когда пойдете за этой самой елкой, наденьте шарфы и шапки. А я попробую пока хоть немного растопить печь.

Андерс был родом из Фальбюгдена, в юности он маршировал по всей стране, исходил её вдоль и поперек с аршином и кипой ткани. Но в один прекрасный день он решил, что гораздо лучше маршировать с ружьем и снашивать казенную одежду, и завербовался в округе Вестгёта-Даль [125]. И вот его командировали в Стокгольм, в охрану.

Однажды дружище Каск, как теперь называли Андерса [126], получив увольнительную, надумал пойти в Скансен [127]. Когда же он подошел к воротам, то оказалось, что у него не было пятидесяти эре, и, стало быть, попасть туда он не смог. Он поглядел внимательно на ограду и подумал: «Обойду-ка я вокруг, может, где есть лаз, в крайнем случае перелезу через забор».

Солнце садилось, когда он шел берегом вдоль подножия горы; ограда была высокая, а из парка доносились песни и музыка. Каск все шел и шел кругом, но лаза нигде не было, дальше ограда пряталась в частом орешнике. Усталый, уселся Каск на горушке пощелкать орехи.

Тут явилась векша-грызунья — белка, — задрала хвост трубой и сказала:

— Не грызи мои орешки!

— Не буду, коли ты найдешь мне лаз, — ответил Каск.

— Надо еще пройти немножко, — сказала она.

Она поскакала вперед, а солдат пошел за ней. Вдруг белка исчезла. А из кустов вышел, шурша листвой, еж.

— Иди за мной, — велел он, — и увидишь лаз!

— Ишь ты, ёжка-захохлыш. Нет уж, спасибо!

Но ежик продолжал идти вперед.

Тут появилась деликатная гадюка, она умела шепелявить и извиваться кольцами.

— Ступай са мной, — сказала она. — Я укашу тебе ласс!

— Ладно, — ответил Каск.

— Только ты путь теликатным и не наступай на меня! Я люплю лютей теликатных.

— Солдат не умеет деликатничать, но ведь сапоги-то у меня не на ольховых подошвах [128].

— Наступи на неё, — крикнул еж, — не то она деликатно ужалит тебя! Берегись! — воскликнул ежик и бросился на змею. — Я не очень-то деликатный, могу ощетиниться.

Тут он съел змею и исчез.

Оставшись в лесу одинешенек, солдат пожалел, что не послушался колючего клубочка.

Стемнело, но сквозь березовую листву пробивался лунный свет, в лесу царила мертвая тишина.

Вдруг солдату показалось, что ему подает знаки большая желтая рука — машет взад и вперед. Он пошел по направлению к ней, и оказалось, что это кленовые листья шевелятся, будто пальцы.

Солдат стоял, глядя на них, и тут услыхал, как дрожит осина.

— Ах, до чего же мне зябко, — сказала осина, — ведь я промочила ноги, и до чего же мне боязно.

— А чего тебе бояться? — спросил солдат.

— Да в горе сидит гном.

Тогда солдат понял, о чем хотел сказать клен. И в самом деле, он увидал, что в пещере сидит гном и варит кашу.

— Ты кто таков? — спросил гном.

— Я из Вестгёта-Даля, а где это ты живешь?

— Я-то живу в горе Оллеберг, — отвечал гном.

Но ведь Оллеберг лежит в Вестерйюльне, — удивился солдат.

— А мы теперь сюда переехали! — был ответ.

— И мастер же ты врать, — рассердился солдат, схватил горшок и вылил кашу в огонь. — А сейчас поглядим на эту мышиную норку, — сказал он и вошел в пещеру.

Там возле большого очага сидел великан и раскаливал на огне железный шест.

— Желаю здравствовать, желаю здравствовать! — сказал солдат и подал великану руку.

— И ты будь здоров! — отвечал великан и протянул ему раскаленный доскрасна шест.

Каск сжал шест так, что тот зашипел.

— Горячи, однако, у тебя руки! А как звать-то тебя?

— Зовут меня великан Свенск[129] — ответил тролль.

— Хорошо ты мне руку пожал, на старый манер, теперь я вижу, что попал в Оллеберг. Неужто Золотые шлемы все еще спят в Оллеберге?

— Тише! Тише! — прошипел великан и погрозил раскаленным шестом. — Я тебе покажу их, раз ты из Вестгёта-Даля, но сперва ты должен отгадать мою загадку.

— Никак ты собрался состязаться с земляком? Ну давай. Только сперва убери свою кочергу.

— Послушай, Каск, я вот пока покурю трубочку, а ты мне тем временем расскажи всю историю Швеции, а после ты сможешь поглядеть на Золотые шлемы. Понял? Всю историю Швеции.

— С этим я, пожалуй, справлюсь, хоть я и не шибко успевал, когда учился на капрала. Сначала нужно подумать малость.

— Помни одно условие: если пропустишь хотя бы одного короля, они жутко разозлятся, а когда они разозлятся, сам знаешь…

— Это чертовски трудно; однако зажигай трубку, я начинаю. Вот тебе огонь!

Солдат почесал затылок и начал:

— Раз, два, три! В год 1161 после Рождества Христова Швецию провозгласили королевством, она получила короля и архиепископа… Хватит?

— Нет, — сказал Свенск, — этого слишком мало. Начни сызнова!

— Ну ладно! В год 1359 объединился шведский народ, ибо тогда собрался сословный риксдаг из четырех сословий, который и существовал с перерывами до 1866 года.

— Ведь ты солдат, — перебил его Свенск, — расскажи немного о войнах.

— Было всего две войны, о которых стоит говорить[130], и каждая из них закончилась миром: одна в Брёмсебру в 1645-м, когда мы получили Хэрьедален, Йемтланд и Готланд, и в Роскилле в 1658 году, когда мы получили Сконе, Халланд, Блекинге и Бухуслен.

Вот я все войны в шведской истории, остальные — всего лишь драки.

— А что знаешь о конституциях?

— Так, у нас был абсолютизм с 1680 года до 1718 года; потом наступил период свободы до 1789 года, и тогда снова пришел абсолютизм. Потом Адлерспарре[131] сделал революцию в 1809 году и велел Хансу Йерте написать конституцию [132], которая действует и поныне. Ну, хватит с тебя. Выкурил ты свою трубку?

— Выкурил! — сказал великан. — Теперь ты увидишь Золотые шлемы!

Старик с трудом поднялся и пошел в глубь горы, солдат за ним.

— Иди тихо! — велел великан и указал на рыцаря в золотом шлеме, спавшего сидя возле каменной двери. Тут Каск споткнулся и ударил железной подковкой сапога о камень так сильно, что высек огонь. Золотой шлем сразу же проснулся и закричал, словно спал в карауле:

— Настало время?

— Нет еще! — отвечал великан.

Рыцарь в золотом шлеме тут же сел и мгновенно заснул.

Великан отворил каменную дверь, и солдат увидел огромный зал. Через весь зал тянулся стол, которому, казалось, не было конца. В полумраке светились ряды золотых шлемов, рыцари сидели в креслах с коронами на спинках. Во главе стола сидел человек на голову выше остальных; у него была борода по пояс, как у Моисея или Исайи; в руке он держал дубинку.

Казалось, все они спали, но не тем сном, который за ночь восстанавливает силы, и не тем сном, что мы называем вечным.

— Гляди же, — воскликнул великан, — сейчас ты услышишь торжественную панихиду!

Он нажал на большой гранат в каменной стене, и в зале зажглись тысячи огней. Золотые шлемы разом проснулись.

— Кто здесь? — спросил человек с бородой пророка.

— Свенск! — отвечал великан.

— Хорошее имя! — молвил Густав Эрикссон Васа[133], ибо это был он. — Сколько лет прошло, какой нынче год?

— Тысяча девятьсот третий после Рождества Христова.

— Идет время. Продвинулись ли вы сами вперед? Живы ли еще страна, народ?

— Живы! Со времен Густава выросла страна, прибавились к ней Йемтланд, Хэрьедален и Готланд.

— А кто завоевал их?

— Было это во времена королевы Кристины, её регент взял их.

— А что было после?

— После взяли мы Сконе, Блекинге и Бухуслен.

— Славно! А кто взял?

— Карл X Густав [134].

— Ну а после?

— После не росла страна!

— И это все?

Послышался стук дубинки по столу.

— Эрик Святой просит слова! — сказал Густав Васа.

— Звать меня Эрик Йедвардсон, и святым я вовсе не был. Скажи, Свенск, что сталось с моей Финляндией?

— Финляндия отошла назад к России по просьбе Аньяльского союза, по Фредриксхамнскому миру в 1809 году, когда финны поклонились царю [135]. Слова потребовал Густав II Адольф [136].

— А что сталось с балтийскими странами? — спросил он.

— Отошли к своим владельцам.

— А император, правит ли он нынче?

— Нынче есть два императора, один в Берлине и один в Вене [137].

— Два Габсбурга?

— Один — Габсбург, другой — Гогенцоллерн. И это называется единением Германии, как сказал Бисмарк[138]!

— Уму непостижимо! А католики в северной Германии обратились в новую веру?

— Нет! В северогерманском рейхстаге католиков теперь большинство, и берлинский император оказывает влияние на кардинальскую коллегию при выборе паны.

— Стало быть, папа еще существует?

— Ясное дело, существует, хотя один из них только что умер.

— А что хочет бранденбуржец [139] от Рима?

— Того никто не ведает. Иные говорят, будто он хочет стать римско-германским императором евангелической конфессии.

— Стало быть, синкретистским императором [140], о чем мечтал Иоанн Саксонский[141].

Хватит с меня, больше не желаю слушать. Пути господни неисповедимы, а мы смертные, да, что есть мы? Прах и тлен!

— Карл XII [142] желает говорить.

— Можешь ли ты, Свенск, сказать мне, что сталось с Польшей?

— Польши нет более. Её поделили!

— Поделили? А что Россия?

— Россия только что отпраздновала основание Петербурга, и стокгольмский бургомистр шел в процессии.

— Как пленник?

— Нет, среди приглашенных. Все нации теперь в той или иной мере подружились, в Китае только что французский корпус добровольно встал под знамя немецкого фельдмаршала.

— Цена немалая! Стало быть, нынче дружат со своими врагами?

— Да, теперь все исполнены христианского духа, а в Гааге учредили постоянный суд мира.

— Это еще что такое?

— Суд мира.

— Тогда мое время кончилось! Да будет воля господня!

Король опустил забрало и умолк.

Слова попросил Карл XI [143]:

— А скажи, Свенск, каковы дела с финансами в старой доброй Швеции?

— Трудно сказать, думается мне, они худо разбираются в бухгалтерии. Одно лишь можно точно сказать, что половина шведской земли заложена за границей, да еще, что мы должны триста миллионов.

— О, господи помилуй!

— А коммунальные долги достигли двухсот миллионов.

— Двухсот?

— А с 1881 по 1885 год страну покинуло 146 тысяч шведов.

— Не желаю больше ничего слушать!

Густав Васа ударил дубинкой по столу:

— Изо всего этого уразумел я, что дела в стране обстоят худо. Бездельники, вот кто вы есть, завистливые, беспечные ленивцы, дело делать медлите, а препоны чинить — тут как тут. А скажи-ка, Свенск, как там моя церковь[144], мои пастыри?

— Священники крестьянствуют, иные маслобойни завели, епископы жалованье получают до тридцати тысяч, деньги копят, точно так же как до вестеросского риксдага; впрочем, почти все они еретики, свободомыслящие, как мы сейчас говорим. Ожидается вроде бы новая реформация. Посмотрим, что будет.

— Что? Что?… А что это за музыка наверху?

— Это Скансен! Это холм, на котором собраны воспоминания об отечестве, здесь, словно предчувствуя конец, желают оставить завещание и собирают в одном месте сувениры прошлого. Проявление уважения к предкам, но не более.

— Как следует из нашей встречи, дела предков поглотил поток времени, одни всплыли наверх, другие потонули. А мы сидим здесь, как собственные тени, и для вас, живущих, мы всего лишь… Погаси свет!

Великан Свенск погасил свечи и вышел, за ним по пятам шел солдат; Свенск велел ему войти в какую-то каморку, похожую на клетку.

— Если скажешь кому хоть слово, худо тебе будет, — сказал великан.

— Да что там, я понимаю, — ответил Каск. — Однако я этого не забуду! Подумать только, они пропили старую добрую Швецию и заложили её в чужих странах. Просто страх берет, если это правда.

«Щёлк!» — сказала турбина, лифт пошел вверх и поднял солдата в Скансен.

Солнце садилось, на колокольне Хошёстапельн звонили к обедне, как раз в эту пору Густав Васа входил в Стокгольм со своими далекарлийцами [145].

Как-то раз один богатый человек высадился на бедный остров и просто влюбился в него. Почему так случилось, богач сказать не мог, но он был просто очарован тем островом; возможно, он напомнил ему давно забытое детство или прекрасный сон.

Богач купил остров, построил там виллу и насадил множество самых разных, самых чудеснейших деревьев, кустарников и цветов. Перед виллой раскинулось море и был у богача собственный причал с флагштоком и белыми лодками; высокие, словно церкви, дубы защищали его дом от солнца, а свежие ветры носились над зеленеющими лугами.

У богача были жена, дети, слуги, посыльные; у него было все, но лишь одного-единственного ему всё же не хватало. То была родниковая вода.

Мелочь, однако же, — самая важная из всего, о чем он забыл подумать. На острове начали рыть колодцы и взрывать скалы, но вытекала лишь соленая бурая вода. Её фильтровали, она становилась прозрачной, как хрусталь, однако по-прежнему оставалась соленой. Вот в чем горе!

И вот явился тогда один человек милостию божьей, — человек, которому во всех делах везло. А был это один из самых знаменитых людей в мире. Помним, как он ударил своим алмазным жезлом о скалу и, подобно Моисею, заставил утес дать ему воду. И пошли тут в ход буры с алмазными коронками, точно такие же, какими бурили во всех других горах, в которых повсюду добывали воду. Бурили и здесь, на острове — за сотню риксдалеров [146], за тысячу, за много тысяч, но добывали одну лишь соленую воду. Здесь явно никакого благословенного чуда ждать было нечего, и богач мог как следует убедиться, что не все можно купить за деньги, а бывает даже так, что глоток чистой воды не добудешь, когда тебе плохо.

И богачу стало так тяжко на душе, и жизнь перестала ему улыбаться. Меж тем школьный учитель с того острова начал изучать старинные книги и послал за мудрым старцем с «волшебной лозой» [147]; однако и это не помогло.

Но священник, который был поумнее, созвал однажды школьников и обещал награду тому, кто сможет найти растение — Золотой Цветень называется. И указывает оно, где находится родник. Цветы у того растения как у Манжетки-Росника или Приворот-травы, а листья как у Бобовника, поэтому оно еще и зовется Камнеломка, или Разрыв-трава. А на верхних лепестках у него словно золотой цветень рассеян. Запомните это!

— Цветы как у Манжетки, а листья как у Бобовника, — повторили дети и разбежались по лесам и полям — искать Золотой Цветень.

Никому из детей так и не удалось его найти. Один маленький мальчик явился, конечно, домой с Чистотелом, у которого маковка чуть золотой пыльцой присыпана; но это растение ядовито, а Золотой Цветень — вовсе нет. В конце концов, устали дети искать тот цветок.

Однако была на острове маленькая девочка, которая еще не ходила в школу; отец её был драгун, владел небольшим торпом [148] и, как все торпари, был скорее беден, чем богат. Его единственным сокровищем была маленькая дочка; и в селении её звали красивым именем Голубянка, потому что она всегда была одета в небесно-голубую кофточку с широкими рукавами, которые колыхались будто крылья, стоило девочке шевельнуться.

Голубянка вообще-то — маленькая голубая бабочка, которую в середине лета можно видеть на былинках и крылышки которой напоминают лепестки цветочка льна, летающего цветочка льна с маленькими усиками у рта, где сидят тычинки, усыпанные пыльцой.

Голубянка — имеется в виду дочка драгуна — была необычным ребенком; говорила она очень разумно, хотя и несколько странно, так что никто не знал, откуда берутся у неё слова. Люди все любили её, да и животные тоже; куры и телята следовали за ней по пятам, и она не боялась даже гладить самого быка. Часто уходила она одна из дому, долго отсутствовала, потом снова возвращалась, но, когда её спрашивали, где она была, сказать не могла. Ведь ей пришлось бы слишком много рассказывать. Она видела необыкновенные вещи, встречала старичков и женщин, которые говорили, мол, то-то и то-то. Драгун позволял дочке бродить где ей вздумается, так как заметил: в ней было нечто, оберегавшее её.

Лоцманский катер сменил курс за последним маяком. Зимнее солнце давно уже село, и начало сильно штормить, как в открытом море.

Жила — была старая — престарая карга — троллиха; шла она однажды лесом с берестяным коробом на спине. А в коробе сидел её большой и уродливый детеныш. Волосы троллёнка походили на свиную щетинку, зубы были острыми-преострыми, как шило, а на мизинце — коготок. Однако троллиха считала, ясное дело, что пригожее её детеныша на всем свете не найти.

Вскоре подошли они к такому месту, где лес чуточку поредел. Там проходила дорога, вся в ухабах, скользкая от оплетавших её древесных корней, а по дороге ехали верхом крестьянин с женой.

Лишь только троллиха глянула на них, как решила шмыгнуть обратно в лес, чтобы люди не увидели её. Но тут она заметила, что крестьянка держит на руках ребенка, и мысли троллихи тут же приняли другой оборот. «Давно хотелось мне посмотреть, может ли человеческий детеныш быть таким же пригожим, как мой», — подумала она и спряталась за большим ореховым деревом, росшим у самой обочины дороги.

Но, когда всадники проезжали мимо, троллиха нетерпеливо высунулась чуть дальше, чем нужно, из-за дерева, так что лошади увидали её огромную черную голову. Встав на дыбы, они в испуге понесли, чуть не выбросив из седел и крестьянина, и его жену.

Те, закричав от страха, едва успели схватиться за уздечки и в тот же миг скрылись из виду.

Морда троллихи исказилась от досады, потому что она едва успела бросить взгляд на человеческого детеныша. Но тут же успокоилась, потому что ребенок лежал на животике прямо у её ног.

Он выпал из материнских объятий, когда лошади стали на дыбы, но, к счастью, рухнул в высокую кучу сухой листвы и был цел и невредим. Он громко кричал, но, когда старая карга-троллиха склонилась над ним, он так изумился и отвлекся, что мгновенно смолк и протянул ручонки, желая вцепиться в её черную бороду.

Совершенно ошеломленная троллиха стояла, разглядывая человеческого детеныша. Она смотрела на тоненькие пальчики с розоватыми ноготочками, на ясные голубые глазки и крошечный алый ротик. Все больше и больше удивляясь, ощупывала она мягкие волосики, гладила щечки ребенка. Она никак не могла взять в толк, что дитя может быть таким розовым, таким нежным и хорошеньким.

Мигом сорвав со спины берестяной короб, троллиха вытащила оттуда своего собственного детеныша и посадила его рядом с человеческим. И, увидав, какая громадная разница между ними, она, не в силах совладать с собой, громко завыла.

Между тем крестьянин с женой обуздали лошадей и вернулись, чтобы отыскать своего ребенка. Хотя троллиха слышала конский топот, но с места не сдвинулась, а так и осталась сидеть рядом с человеческим детенышем — все не могла наглядеться на него досыта. Однако, увидев крестьянина с крестьянкой, она тут же и решилась. Собственного детеныша оставила у дорожной обочины, а человеческого сунула в берестяной короб, взвалила на спину и побежала в лее.

В тот же миг прискакали всадники.

Чудесные люди были эти крестьяне, всеми уважаемые, богатые, и владели они большой усадьбой в плодородной долине у подножия горы. Женаты они были уже много лет, но детей у них, кроме этого ребенка, не было. Понятно, что они не чаяли найти сына.

Крестьянка на несколько лошадиных корпусов опередила мужа и первая увидала детеныша, лежавшего у дорожной обочины. Троллёнок орал изо всех сил, призывая свою маму-тролльху. И уже по этому ужасному вою крестьянке следовало бы понять, что за дитя лежит на земле у обочины.

Однако же она страшно боялась, что малыш разбился, и лишь подумала: «Слава богу, он жив!»

— Ребенок здесь! — крикнула она мужу и, соскользнув с седла, поспешила к троллёнку.

Когда же к ним подъехал крестьянин, он увидел: жена сидит на земле, а лицо у неё такое, будто она глядит на ребенка и глазам своим не верит.

— Зубки-то у моего были вовсе не как шило, — рассуждала она.

А сама тролленка туда-сюда поворачивает.

— И волосики у моего вовсе не как свиная щетинка, — жаловалась она.

И в голосе её все сильнее и сильнее слышался испуг.

— Да и коготка на мизинце у моего вовсе не было. Крестьянин подумал, что жена его не иначе как ума решилась. Он быстро соскочил с коня и подошел к ней.

— Глянь-ка на ребенка и скажи, почему он такой чудной! — молвила крестьянка и протянула тролленка мужу.

Взял он детеныша из её рук, но только глянул на него, как тотчас трижды плюнул, да и отбросил его от себя подальше.

— Да это же троллёнок! — вскричал он. — Это — не наше дитя.

Жена крестьянина по-прежнему сидела у обочины. Была она не больно сметлива и не могла сразу понять, что же приключилось.

— Что ты сделал с ребенком?! — крикнула она.

— Да разве ты не видишь, что это подменыш? — спросил муж. — Троллиха подкараулила нас, а когда лошади понесли, украла нашего ребенка, а сюда подложила одного из своих троллят.

— Но где же мой сынок? — спросила жена.

— Он — у троллей, — ответил муж.

Тут только жена поняла, какая беда их постигла. Побледнела она, словно перед смертью, и муж испугался, что она вот-вот умрет.

— Наш ребенок, верно, где-нибудь неподалеку, — попытался он утешить жену. — Пойдем в лес, поищем его.

С этими словами привязал он к дереву лошадь. Жена поднялась было, чтобы последовать за ним, но заметила, что троллёнок лежит на самой дороге и его в любую минуту могут растоптать лошади. Уж очень они тревожились оттого, что он рядом.

Одна мысль о том, чтобы коснуться подменыша, заставила крестьянку содрогнуться.

Но она всё же подвинула его чуть подальше в сторону; чтобы лошади до него не добрались.

— Здесь валяется погремушка, которая была в руках у нашего мальчика, когда ты уронила его, — крикнул крестьянин из зарослей, — теперь я знаю, я на верном пути.

Жена поспешила за ним, и они еще долго бродили по лесу в поисках ребенка. Но не нашли ни его, ни троллей. А когда сгустились сумерки, пришлось им назад к лошадям воротиться.

Жена плакала и ломала руки. Муж шёл стиснув зубы и не вымолвил ни слова, чтобы утешить её. Был он старинного, славного рода, что угас бы совсем, не родись у него сын. Вот он и гневался на жену за то, что она уронила на землю ребенка. «Уж ребенка-то ей следовало бы беречь как зеницу ока», — думал он. Но у него не хватило духу попрекать её — видел, в каком жена горе.

Только он помог ей сесть в седло, как она вспомнила о подменыше.

— Что нам делать с троллёнком? — спросила она.

— А куда же он подевался? — удивился муж.

— Он там лежит, под кустом.

— Хорошо бы он там и остался, — горько усмехнулся крестьянин.

— Надо бы нам все же взять его с собой. Нельзя ведь бросать его посреди дикой безлюдной пустоши.

— Нет, можно, — отрезал муж и вдел ногу в стремя.

Жена подумала, что муж, вообще-то, прав. Нечего им печься о троллевом отродье. Она пустила было лошадь вскачь, но не успела та сделать и нескольких шагов, как крестьянке стало невмоготу ехать дальше.

— Троллёнок все же, какой он ни на есть, — детёныш, — сказала она. — Не могу я бросить его здесь, на съедение волкам. Подай мне детеныша!

— Я этого не сделаю, — ответил муж. — Пусть его лежит, где лежит.

— Если ты не подашь мне его сейчас, то мне придется вернуться сюда за ним нынче же вечером, — молвила жена.

— Сдается мне, мало того, что тролли украли у меня дитя, — пробормотал крестьянин, — так они заставили мою жену повредиться в уме.

Но всё же он подобрал детеныша и подал жене. Ведь он сильно любил её и привык ей потакать.

На другой день по всей округе прознали про беду, что приключилась, и все самые мудрые и сведущие поспешили в крестьянскую усадьбу, чтобы дать совет и наставление.

— Тот, к кому в дом попал подменыш, должен избить его толстой палкой, — сказала одна старушка.

— Зачем же так жестоко обходиться с ним? — спросила крестьянка. — Хотя он и уродлив, все же не причинил никому зла.

— Если тролленка бить до тех пор, пока не потечет кровь, примчится троллиха, бросит тебе твое дитя, а свое заберет с собой. Я знаю многих, кто вот так получил своих детей назад.

— Да, но те дети прожили недолго, — вставила другая старушка. И крестьянка про себя подумала, что это средство — не для неё.

К вечеру, после того как она немного посидела одна в горнице с найденышем, она так безумно затосковала по собственному ребенку, что и не знала, как ей быть. «Может, все-таки сделать, как мне посоветовали?» — подумала она. Но так и не смогла решиться избить тролленка.

Тут же в горницу вошел крестьянин, в руках он держал палку и спросил, где подменыш. Жена поняла: он хочет последовать совету мудрых старушек и избить тролленка, чтобы получить назад свое дитя.

«Хорошо, если он это сделает, — подумала она. — Я такая глупая. Я никогда не могла бы избить невинного детеныша».

Но только муж ударил тролленка, как жена кинулась к нему и схватила мужа за руку.

— Нет, не бей его! Не бей его! — умоляла она.

— Ты, верно, не желаешь получить назад нашего ребенка, — сказал муж, пытаясь вырвать свою руку.

— Ясное дело, я хочу получить его, — ответила жена, — но только не таким путем.

Крестьянин поднял было руку, чтобы снова ударить детеныша, но, прежде чем он успел это сделать, жена заслонила тролленка собой и удар достался ей.

— Боже небесный! — воззвал крестьянин. — Теперь мне понятно, ты собираешься подстроить все так, чтобы наш ребёнок остался у троллей на всю жизнь.

Он молча постоял в ожидании, но жена по-прежнему лежала на полу, защищая своим телом тролленка. Тогда муж, отбросив палку, в гневе и печали вышел из горницы.

Потом он все удивлялся, почему не сделал по-своему, хотя жена так ему противилась. Но что-то его остановило. Не мог он ей перечить.

Снова прошло несколько дней в горе и печали. Тяжко матери терять дитя. Но хуже всего на свете получить вместо него подменыша. Это ещё пуще нагоняет тоску и не дает покоя.

— Не знаю уж, чем и кормить подменыша, — сказала однажды утром крестьянка мужу. — Не желает он есть то, что я ему ставлю.

— Ничего удивительного, — ответил муж. — Разве ты не слыхала, что тролли ничего, кроме лягушек да мышей, не едят?

— Но ты ведь не потребуешь, чтобы я пошла к лягушачьему пруду и добывала ему там корм? — спросила жена.

— Нет, ясное дело, я этого не потребую, — усмехнулся муж. — По мне, лучше всего было бы, если бы он умер с голоду.

Прошла целая неделя, а крестьянка все никак не могла заставить тролленка что-нибудь съесть. Она расставила вокруг него разные лакомства, но троллёнок только кривлялся да плевался, когда она хотела заставить его что-нибудь отведать.

Однажды вечером, когда, казалось, он вот-вот умрет с голоду, в горницу примчалась кошка с крысой в зубах. Крестьянка вырвала крысу у кошки, бросила её подменышу и быстро вышла из горницы, чтобы не видеть, как он ест.

Когда же крестьянин заметил, что жена его и впрямь начала добывать подменышу лягушек, мышей да пауков, его охватило такое к ней отвращение, что он не мог дольше его скрывать. И слова доброго сказать он ей тоже не мог. Но из дома насовсем не уходил — она сохранила еще какую-то долю прежней над ним власти.

Но этого мало. Слуги тоже начали выказывать неуважение и непочтительность хозяйке. А хозяин перестал делать вид, будто он этого не замечает. И хозяйка поняла, что коли она и впредь станет защищать подменыша, то тяжек и горек станет ей каждый божий день. Но уж такой она уродилась: если на её пути вставал кто-нибудь, кого все ненавидели, она старалась изо всех сил прийти бедняге на помощь. И чем больше страданий выпадало на её долю из-за подменыша, тем бдительнее следила она за тем, чтобы ему не причинили ни малейшего зла.

Спустя несколько лет в полдень крестьянка сидела одна в горнице и накладывала заплатку за заплаткой на детскую одежку. «Да, — подумала она, — не ведает добрых дней тот, кому нужно заботиться о чужом ребенке».

Она все латала и латала, но прорехи в одежке были такие большие, и их было столько, что, когда она смотрела на них, слезы выступали у неё на глазах. «Однако это уж точно, — подумала она, — коли б я латала курточку собственному моему сыну, я бы прорех не считала».

«До чего же мне тяжко с этим подменышем, — снова подумала крестьянка, увидев еще одну прореху. — Лучше всего было бы завести его в такой дремучий лес, чтобы он не мог найти дорогу к нам домой, и бросить его там».

«Вообще-то не так уж трудно избавиться от него, — продолжала она разговаривать сама с собой. — Стоит хоть на миг выпустить его из виду, как он утопится в колодце, или сгорит в очаге, или же его искусают собаки, а то и лошади растопчут. Да, от такого злого и отчаянного, как он, избавиться легко. Нет ни одного человека в усадьбе, кто бы его не ненавидел, и если бы я вечно не держала тролленка возле себя, кто-нибудь уж воспользовался бы случаем убрать его с дороги».

Она пошла взглянуть на детеныша, спавшего в углу горницы. Он подрос и был еще уродливей, чем в тот день, когда она увидела его в первый раз. Ротик превратился в свиной пятачок, бровки походили на две жесткие щетки, а кожа стала совсем коричневой.

«Латать твою одежку и сторожить тебя — это ещё куда ни шло, — подумала она. — Это самая малость из тех тягот, которые мне приходится выносить из-за тебя. Мужу я опротивела, работники презирают меня, служанки насмехаются надо мной, кошка шипит, когда видит меня, собака ворчит и скалит зубы, а виноват во всем — ты.

Однако то, что животные и люди ненавидят меня, я бы могла еще вынести. Хуже всего то, что всякий раз, когда я тебя вижу, я еще сильнее тоскую по собственному ребенку. Ах, любимое мое дитя, где же ты? Спишь поди на подстилке из мха и хвороста у троллихи?!»

Черстин Старшая и Черстин Меньшая стояли на крылечке.

А навстречу им брела по зеленой тропке старая колдунья. Черстин Старшая и Черстин Меньшая поцеловали ей руку, назвали матушкой.

— Ах, мудрая матушка, ты все можешь, — сказали они, — вразуми нашего батюшку. Два молодых королевича хотели было взять нас в жены, да он не дал на то согласия. Вели ему выбросить дурь из головы, охота нам, бедным дочерям крестьянским, есть на золотом блюде, хотим, чтоб ласкали нас княжеские руки, унизанные перстнями.

Злая, безобразная ведьма, черная от печной сажи, сморщенная, будто замызганная тряпка, отвечала им:

— Никто доселе не называл меня матушкой, никто не целовал моих заскорузлых рук. Уж вам-то я всяко помогу. Только обещайте мне слушаться во всем отца своего.

Черстин Старшая и Черстин Меньшая ударились в слезы.

— Тогда, стало быть, не нашивать нам короны, не дождаться, чтобы пажи носили за нами шлейф по белым дворцовым лестницам.

Но мудрая колдунья побрела прочь по зеленой тропке.

Воротился бедняк крестьянин домой, а дочери встретили его ласковые да послушные. Сняли у него с плеч вязанку дров, постелили на лавку солому, подали на стол хлеб. И при том лили слезы, не переставая.

— Ах, дочки мои, Черстин Старшая и Черстин Меньшая, — сказал отец, — сухой можжевеловый куст не пускает ростки с золотой хвоей, рыжая лиса не укладывает лисят на шелковые подушки. Разодень вас в золотую парчу, так вы станете смеяться над моей домотканой сермягой. Коли я стану искать вас в богатых покоях, вы велите мне идти на псарню.

Черстин Старшая и Черстин Меньшая заревели пуще прежнего. Крестьянин ударил кулаком по столу.

— Найду я вам женихов таких, что не станут смеяться над моей сермягой. Будет у вас дом, где меня станут сажать на почетное место.

Вышел крестьянин на крыльцо с Черстин Старшой и Черстин Меньшой. Поклонился на Восток и на Запад. Приподнял шляпу, поглядел на Юг и на Север. Поворотился к большому лесу и крикнул:

— Есть у меня дочка, звать её Черстин Старшая. Хочет ли кто взять её в жены?

Из леса послышался ответ:

— Я хочу взять её в жены.

— Тогда иди, забирай её! — прокричал во всю мочь крестьянин.

Тут из леса выбежал здоровенный баран е рогами, закрученными, точно крендели, со шкурой, толстой, словно поле клевера. Крестьянин поднял Черстин Старшую и посадил барану на спину. Баран привез её к шалашу из ветвей в глухом лесу. Рядом — болото, усеянное морошкой, да полноводный ручей. Много дней прожила тут Черстин Старшая.

Крестьянин вышел на крыльцо с младшей дочерью. Поклонился на Юг и на Север. Приподнял шляпу, поглядел на Запад и на Восток. Поворотился в сторону большого озера и крикнул:

— Есть у меня дочка, звать её Черстин Меньшая. Хочет ли кто взять её в жены?

Со стороны большого озера донесся ответ:

— Я хочу взять её в жены.

— Тогда иди, забирай её! — прокричал во всю мочь крестьянин.

Тут с озера прилетел громадный баклан, крылья широченные, размахом с дверь, с глазами, горящими, будто раскаленное железо. Крестьянин бросил Черстин Меньшую ему в когти. Баклан умчал её в скалистую пещеру у самой воды и оставил её там. На отмели полно ракушек, в расселинах скал воды пей — не хочу. Прожила там Черстин Меньшая много дней.

Однажды прибежал баран в лее к Черстин Старшой и говорит:

— Сегодня придет к нам в гости твой отец. Величай меня при нем супругом и господином да состряпай ему обед повкуснее.

А она отвечала:

— Морошку да чернику приготовить — дело немудреное. А воду для моего отца не надобно ни кипятить, ни заквашивать.

Тогда баран ударился лбом о ствол дерева, да так, что жилы лопнули и кровь потекла струей. Черстин Старшая сварила из неё пальт — кровяной хлебец. Как пришел отец, встретила она его ласковая и послушная.

Побывав в гостях у Черстин Старшой, воротился домой крестьянин и говорит жене:

— Не печалься боле о своей дочери. Она усадила меня на почетное место и угостила на славу. У неё в гостях я научился, как добывать еду в дом. Глянь-ка, вот так делает её муженек.

Крестьянин подошел к каменной стене и ударил о неё трижды лбом. Жилы у него не лопнули, но разум помутился. Близко подошла к нему смерть неминучая.

— Не иначе как помрешь ты из-за своей дури, — сказала жена. — И поделом тебе, раз отдал своих дочерей неразумным тварям.

Пошел крестьянин навестить Черстин Меньшую, свою младшенькую. Она встретила отца ласковая и покорная, наворотила плоских камней, постелила на них мягкий зеленый тростник и усадила его. Тут прилетел баклан на широких крыльях размахом с дверь. На глазах у крестьянина нырнул он в озеро, натаскал пудовых лососей. Черстин Меньшая приготовила отцу превкусный обед.

Погостив у Черстин Меньшой, воротился домой крестьянин и говорит жене:

— Не печалься боле о своей дочери. Она усадила меня на почетное место, сделав его своими руками, и угостила на славу. У неё в гостях научился я добывать еду в дом.

Крестьянин вышел на берег, ступил на мостки, раскинул широко руки и прыгнул высоко.

— Гляди, жена, сейчас я вернусь домой да принесу тебе пудовых лососей, — успел крикнуть он и упал в глубокий омут. Рыб не поймал, но искупался славно. Так и остался лежать мертвым на дне озера.

Тогда сказали баран да баклан своим женам Черстин Старшой и Черстин Меньшой:

— Отец ваш помер. Ступайте теперь домой да ожидайте королевских сыновей, что станут ласкать вас руками, унизанными перстнями.

А Черстин Старшая и Черстин Меньшая отвечали:

— С какой это стати нам быть недовольными мужьями, которых выбрал батюшка?

Тут над головой Черстин Старшой обрушился плетеный шалаш, а над головой Черстин Меньшой рассыпалась скалистая пещера. И очутились сестры у подножия белой дворцовой лестницы. Шлейф за ними держали пажи, а навстречу им вышли из дворцовых ворот молодые королевичи и сказали:

— Добро пожаловать! Колдунья превратила нас в тварей бессловесных, но теперь мы стали королевичами!

Улыбнулись тут Черстин Старшая и Черстин Меньшая.

— Она сделала это, чтобы спасти нас, — сказала Старшая.

— Она сделала это, чтобы испытать нас, — молвила Меньшая.

Через долину Лорха[153] в Вюртембергском княжестве протекает небольшая речка Миспербеккен. На её берегу стояла в давние времена водяная мельница. Крестьяне из окрестных мест приезжали сюда молоть зерно. Мельник был молодой, расторопный парень, мастер своего дела.

Ему помогала умная и работящая жена. Она вела все расходы, принимала плату за работу. Справлялась она с этими обязанностями как нельзя лучше, хотя ей приходилось также вести все хозяйство.

Уставать она уставала, однако никогда не жаловалась, весела и довольна была с утра до вечера, и так всю неделю. На мельнице не умолкали смех и песни, и соседи говорили:

— Счастливые люди живут на мельнице, всем-то они довольны и всегда веселы.

В один прекрасный день, когда жена мельника была одна в доме, к ней пришла из города старая-престарая старуха. На вид эта старуха была страшновата: нос огромный, уши как крылья летучей мыши.

Когда старуха вошла в мельничную камору, маленький сынишка мельника жалобно заплакал.

— Будь умницей, сынок, перестань плакать! — сказала мать. — А вы, бабушка, проходите, добро пожаловать! Вижу я, вы пришли из города. Что заставило вас идти к нам, в такую даль?

Старуха добродушна улыбнулась и ответила:

— Слыхала я, что на мельничной усадьбе живут люди всем довольные и счастливые. Мне уже перевалило за сто, а я до сей поры не встречала человека, который всем доволен. И ты, верно, поймешь, что мне захотелось прийти сюда, взглянуть на вас, покуда я еще жива.

— Тогда глядите хорошенько, коли, кроме нас, нет людей, довольных своей судьбой. А сейчас я угощу вас на славу, чтобы и вы, бабушка, были довольны.

И жена мельника мигом поставила на стол еду и питье, не переставая весело шутить.

Старуха хотела было затеять с ней беседу, но мельничихе было недосуг, она все суетилась, справляла разные дела по хозяйству. Под конец она, решив, что надобно все же поговорить со старушкой, поставила на стол квашню и принялась месить тесто.

— Ты, я вижу, трудолюбива, дочка. А не устаешь от работы?

— Устаю к вечеру, крепко сплю ночью, просыпаюсь веселая поутру, бабуся.

— Твоя правда. А не хотелось бы тебе часок-другой и днем отдохнуть?

— Может, и хотелось бы, да к чему зариться на то, чего не получишь.

— Не скажи, доченька. Храбрый да разбитной иной раз за день получит столько, что прилежному да скромному не заработать и за год. Слыхала ли ты про сокровище горы Каммарберг?

— Слыхала. Сказывают, что в этой горе есть пещера, а в ней зарыт сундук. Запрятан он до того глубоко, что видна только ржавая железная крышка. Не один дурень поломал себе пальцы, стараясь открыть крышку, не один умник пытался найти ключ к этому сундуку. Но доселе никому это не удалось. Думается мне, довелись кому открыть эту рухлядь, ничего, кроме старого хлама, он на дне сундука не найдет.

— Не скажи, доченька. Еще в молодости слыхала я, что один знатный господин выиграл целое состояние и спрятал деньги в этом самом сундуке. Он боялся, что ему, как случается со многими игроками, захочется снова играть и он потеряет все, что выиграл.

— А откуда вам все это так хорошо известно? — спросила мельничиха и перестала месить тесто, чтобы получше расслышать ответ старухи.

— Мне известно и более того, — улыбнулась старуха, — я знаю, где найти ключ. А за то, что ты такая славная и добрая, я могу тебе о том поведать.

Если ты за три фута от входа в пещеру выкопаешь яму глубиной в три фута, то там найдешь ключ.

Мельничиха ударила себя по коленям.

— Да что ты, бабушка! Вот диво-то!

— А вздумаешь ты пойти туда и взять две-три пригоршни монет, которые все равно лежат без пользы, помни два условия: пока будешь в пещере, не думай о том, кто тебе дорог, и ничего не бойся.

— А чего там нужно бояться?

— Вовсе нечего, — засмеялась старуха. — Ну, прощай, доченька. Будь счастлива и не думай о том, что тебе наплела старая бабка.

— Однако скажите мне, бабуся, отчего бы вам самим не взять оттуда пригоршню монет?

— Да я, доченька, ищу не деньги, а людей, довольных своей судьбой. Ну, будь здорова! Да меси тесто-то, меси!

И старуха, лукаво посмеиваясь, ушла.

Да жена мельника вовсе не переставала месить тесто! Раздосадованная, она месила с такой силой, что мука стояла облаком над столом. Поставив хлеб в печь, она сказала про себя: «Попытаться-то всяко можно».

Нетрудно догадаться, о чем она при этом думала.

Когда мельник пришел домой, она рассказала ему про гостью. Он поднял жену на смех, а та все твердила:

— Попытаться-то всяко можно. Ну хотя бы для того, чтобы узнать, правду ли говорила старуха.

— Может, и правду, — отвечал муж. — Только недобрая, видно, была эта старуха. И тебе надобно как можно скорее выбросить из головы её россказни. Нас наша работа кормит, и не худо. Ведь мы довольны, не правда ли?

— Ясное дело, довольны, да только…

Мельник огорченно покачал головой. Впервые жена, отвечая на его вопрос, сказала: «…да только…»

Увидев, что муж опечалился, она решила больше не огорчать его. Но мысль о сокровище в Каммарбергской пещере не выходила у неё из головы. Неужто в самом деле в этом сундуке так много золота? Правду ли сказывала старуха про ключ? И прибавляла про себя: «Попробовать-то всяко можно!»

Однажды муж поехал с мукой в город и должен был вернуться лишь к вечеру. Тут искушение пересилило её, она решила все же попытать счастья.

Чтобы откопать ключ, она прихватила лом и лопату. Только вышла мельничиха за ворота, как за ней увязался маленький сынишка.

— Матушка! Матушка! Возьми меня с собой! — кричал он.

Сперва она не хотела брать его с собой, но после решила, что если она оставит карапуза одного дома, то станет бояться за него, а этого ей делать старуха не велела. Думать о нем она не будет, когда увидит груду золота.

Довольный мальчишка пошел с матерью. По дороге он собирал камешки, чтобы после играть ими, на горе Каммарберг.

Когда они добрались до входа в пещеру, было уже время обеда, и мать, развязав мешок, который она прихватила с собой, дала сыну поесть. Самой ей было не до еды, она сразу же взялась за лом и лопату. Копая, она говорила себе:

«Старуха, верно обманула меня. Вот бы посмеялся муж надо мной, кабы увидел меня сейчас».

Но тут лопата ударилась обо что-то твердое. Сердце у мельничихи забилось аж где-то в горле, того и гляди, задохнется от усердия. Она откопала маленькую шкатулку, крышка шкатулки была не заперта.

Крышка распахнулась, и жена мельника крикнула от страха. Ключ там был, но вокруг ключа лежала, свившись клубком, гадюка. Мельничиха набралась храбрости и тронула гадюку палочкой. Змея лежала не шевелясь, и жена мельника поняла, что она дохлая. Тогда она выбросила змею из шкатулки и взяла ключ.

— Будь умницей, сынок, играй здесь, за мной в пещеру не ходи и не зови меня, а мама принесет тебе что-то очень хорошенькое! Обещаешь?

Мальчик обещал, и жена мельника вошла в пещеру. Здесь было довольно темно, но она отчетливо разглядела огромную крышку сундука.

«Нелегко будет её поднять», — подумала она.

Но стоило ей вставить ключ в замок и повернуть три раза, как крышка приподнялась сама собой, правда, лишь настолько, что мельничиха с трудом могла просунуть пальцы в эту щель.

Тяжело было открывать крышку, очень тяжело, но она засунула в щелку черенок лопаты и мало-помалу открыла её, хотя откинуть не смогла, а подперла лопатой, чтобы крышка не захлопнулась.

Мельничиха уставилась в темную пасть сундука и понемногу стала различать, что в нем лежит.

И тут она едва удержалась, чтобы не броситься прочь со всех ног. В каждом углу сундука лежали черепа и побелевшие кости. Видно, она не первая пытала счастье в Каммарбергской пещере.

Однако были в сундуке и сокровища — груды золотых и серебряных монет. И она снова набралась храбрости.

«Вот оно что! — подумала она. — Стало быть, потому-то добрая старушка и не велела мне бояться. Будь я трусиха, я и в самом деле не осмелилась прыгнуть в сундук, а я вот возьму и прыгну».

И она прыгнула на дно сундука.

Под ногами у неё зазвенело серебро и золото. Она нагнулась и принялась сыпать монеты в большой карман юбки. С этим пришлось повозиться, ведь нужно было выбирать золотые монеты и откладывать серебряные. Для чего же брать серебро, когда так много золота!

Когда карман был полон, она подобрала юбку, подвязала её и стала класть деньги в подол. И это было нелегко, ведь стоило ей наклониться, как часть монет высыпалась из подола обратно в сундук. Время бежало, и мельничиха стала торопиться.

И вдруг раздался крик сынишки:

— Мама! Мама! Отец воротился домой. Он сидит в мельничной каморе и плачет, зовет нас!

Но жена мельника решила:

— Пусть себе поплачет немного, зато после сильно обрадуется. Не идти же мне от такого богатства с пустыми руками!

Она сняла юбку, завязала её так, что получился мешок, и знай себе сыпала и сыпала туда монеты. А когда и мешок был полон, она сняла чулки и стала набивать их монетами.

Тут мальчик снова закричал:

— Мама! Мама! Мельница горит. Пламя такое большое, что отсюда видать!

Но мельничиха подумала: «Отец и без меня потушит огонь. А, если мельница и сгорит дотла, невелика беда. Теперь мы разбогатели, не к чему нам больше молоть зерно. Из-за такой малости не уйду я с пустыми руками от такого богатства».

Тем временем сынишке надоело играть камушками. Ему хотелось, чтобы мать поскорее вернулась, вот он и придумал крикнуть, что отец сидит в каморе и плачет.

Мать не возвращалась, и он начал искать, чем бы еще поиграть. Тут он увидел гадюку, которая разогрелась на солнышке и очнулась от спячки. Мальчик испугался и стал звать мать, придумав, что мельница горит.

Но мать все не шла, сынишка решил поиграть немного со змеей и протянул к ней руку.

— Ш-ш-ш, ш-ш-ш, — зашипела змея, она молнией скользнула по плечу мальчика, потом по голове спустилась на землю и исчезла. Ужалить его она не ужалила, но сильно испугала.

— Мама! Мама! — закричал он изо всех сил. — Меня змея кусает.

Услышав эти слова, жена мельника выпустила из рук все, что набрала, ухватилась за край сундука и выпрыгнула оттуда. Вмиг она оказалась возле сына и стала искать укус…

Когда же она поняла, что опасность миновала, послышался страшный грохот.

Мельничиха бросилась в пещеру. Крышка сундука захлопнулась, замок защелкнулся. Выпрыгивая из сундука, она толкнула лопату, поддерживающую крышку, и крышка соскользнула…

Вот тебе на! Она стояла полуголая, в сундуке остались лиф, юбка и чулки. А куда подевался ключ?

Ключ тоже остался в сундуке.

Ничего не оставалось делать, как взять мальчика на руки и плестись домой в одной сорочке. И как же ей было стыдно! Разумеется, все соседи от мала до велика должны были как назло попасться ей навстречу. Они глядели на неё во все глаза, а она не знала, куда деваться. Стоило ей пройти мимо, как они начинали хихикать у неё за спиной.

Домой она пришла, плача навзрыд. Муж уже поджидал её. Пришлось ей во всем признаться.

И это было хуже всего.

А мельник сказал:

— Успокойся, женушка, худшая беда может приключиться с тем, у кого завидущие глаза. Думается мне, теперь ты не станешь сетовать на свою судьбу.

И она вылечилась от этой болезни. Вскоре в усадьбе мельника снова царили смех и веселье. Злая старуха больше не решалась прийти к ним в дом. И хорошо делала. Вряд ли её приняли бы столь же ласково, как в первый раз.

На склоне горы, там, где лес начинает редеть, стоял замок Фалькенборг. И жил в нем рыцарь Весельчак. Он был до того весел, что смеялся с утра до вечера, и взрывы его смеха, похожие на резкие звуки трубы или барабанную дробь, летели над долиной. Петь он тоже любил, и каждая лесная птица изо всех сил надрывала свое маленькое горло, чтобы не уступить веселому рыцарю в этом искусстве. Белки, щелкая орешки, махали пушистыми хвостами, зайцы шевелили ушами, а самому батюшке медведю приходилось двумя лапами держаться за живот, до того заразительными и веселыми были смех и пение рыцаря.

Однако не надо думать, что отважного рыцаря сделали таким беспечным и довольным богатство и власть. Вовсе нет. Усадьба Фалькенборг была невелика и едва могла прокормить своих обитателей. По правде говоря, этот гордый замок начал приходить в упадок.

И веселиться заставляли рыцаря вовсе не веселые друзья-товарищи. Фалькенборг стоял на отшибе, в глухомани. Можно сказать, единственным собеседником рыцаря была его служанка, которая за день имела обыкновение вымолвить лишь несколько слов.

— Невелика беда! — восклицал рыцарь и, взяв старуху за талию, принимался кружить её, да так бешено, что весь Фалькенборг сотрясался.

— Ты скупа на слова, зато я говорю за двоих. Так что болтовни у нас здесь хватает.

И он сажал старуху прямо на середину стола. Хотя служанка была старая и полуглухая, она хохотала до того, что парик слетал у неё с головы, а по лицу катились слезы.

Но даже у самых веселых бывают заботы, а единственной заботой рыцаря был замок Фалькенборг. Он горевал, что не может содержать замок своих предков в должном порядке. И в один прекрасный день сказал служанке:

— Придется тебе на время самой здесь управляться, старушка моя. Рыцарь Весельчак задумал большое дело. Поеду по белу свету и заработаю столько денег, чтобы их хватило покрыть крышу Фалькенборга золотом, полы — серебром, а стены обить шёлком.

А ты, матушка, станешь у меня до того важная и нарядная, что придется посадить тебя в стеклянный шкаф, чтобы не запылилась. А теперь я велю седлать всех своих лошадей, велю всем своим слугам — проворным молодцам — отправляться со мной в путь-дорогу!

Он выехал за ворота, а старуха, стоя на лестнице, сделала ему реверанс. Тут рыцарь сказал ей:

— Погляди, какая у меня огромная, пышная свита. И указал ей на длинный хвост своего коня. Старуха хлопнула себя по коленкам и захохотала. Рыцарь помахал ей копьем.

— Будь здорова, матушка-старушка! — крикнул он и поскакал под гору во весь опор. «Поглядим, сколь долго придется мне скакать, покуда я не найду первую золотую глыбу», — подумал он.

Так он ехал, смеясь и напевая, и находил шутливое словечко для всех, кто попадался ему на пути, от мала до велика. Стоило ему заехать в деревню либо в город, как тут поднимались шум да веселье. Люди говорили друг другу:

— Глядите, вот едет рыцарь Весельчак. Надобно скорее хвататься за животики, ведь теперь смеху и веселью не будет конца.

Повсюду его встречали с распростертыми объятиями, зазывали в гости. Только золотой глыбы он не нашел.

«Ну и ладно, — думал рыцарь, — невелика беда. Чем меньше золота, тем больше друзей. А дружба куда дороже серебра и золота».

Шесть королевств проехал он и наконец добрался до седьмого. Тут он очутился в маленьком городке, темном и мрачном. Казалось, здешние жители сторонились веселого рыцаря, площади были пусты, улицы безлюдны.

Он отыскал постоялый двор и соскочил с коня.

— Ну-ка, слуга Звать-Никак, постереги моего коня! — рявкнул он. И в самом деле, казалось невидимый слуга поспешил взять вожжи, послушный конь сам потрусил на двор в открытые ворота. Рыцарь Весельчак улыбнулся и так, улыбаясь, вошел в большую горницу.

Здесь сидела за столом удивительная компания. Двенадцать мрачных кнехтов сидели на скамье и пили пиво. Одежда на них была богатая, но серо-чёрная, без блестящих, сверкающих украшений. Приглядевшись к каждому из них, он заметил нечто удивительное. Правый глаз у каждого не то плакал, не то слезился, а левый глядел на свет божий опасливо и гневно. Губы плотно сжаты, будто на язык попало что-то горько-солено-кислое.

Во главе стола сидел тринадцатый рыцарь, с первого взгляда казалось, что доспехи на нем черные как уголь, но, приглядевшись, можно было заметить, что кольчуга отливала серым и плащ был серо-чёрный. Такого же цвета было и огромное страусовое перо, закрывавшее почти все лицо рыцаря, заросшее черной с проседью бородой.

Рыцарь был могучий и статный, однако говорил он на удивление писклявым капризным голосом. Довольно-таки обходительно и учтиво он пригласил веселого рыцаря сесть рядом с ним во главе стола. Весельчак сел. Когда он снял шлем, луч солнца упал ему прямо на глаза. Он захлопал в ладоши и захохотал так, что смех зазвенел эхом в зале. Серо-чёрные кнехты нагнулись над столом, как гнется камыш под ветром.

А черный рыцарь жалобно спросил, что это так развеселило гостя.

— Да я смеюсь над самим собой, — ответил рыцарь Весельчак. — Над своей собственной глупостью. Вот я проехал семь королевств в поисках золотой глыбы. А в это самое время господь милосердный катил каждый день самую большую золотую глыбу над моим небогатым Фалькенборгом.

И он указал на жёлто-красный солнечный диск.

Тут за столом пошел из уст в уста шепот:

— Это рыцарь Весельчак из Фалькенборга. Это рыцарь Весельчак, веселый рыцарь.

Человек с огромным страусовым пером промолвил:

— Коли ты рыцарь Весельчак, ты вдвойне желанный гость за моим столом! Я вот диву даюсь, да и только, как это столь бедный и неприметный человек может веселиться изо дня в день круглый год? Неужто тебя никогда не гнетут досада, боль, тоска?

— А как же! Досадно мне, что я глуп. Так я и смеюсь над своей глупостью. Печалюсь оттого, что я беден. А смешно мне, что такой бедняк, как я, веселится пуще богача. И вовсе не думаю, что серебряная парча и золотые пряжки, дорогое оружие и кони, верные слуги и красавица принцесса будут у меня, коли я стану сидеть и плакаться. Разве не правду я говорю, милостивый господин?

Мрачный рыцарь злобно усмехнулся.

— Хочу предложить тебе кое-что, думаю, мы оба останемся довольны. Я — несметно богатый господин из знатного рода.

Сама могущественная королева Скорбь мне родня. Сокровищ моих не счесть, а радости оттого мне мало. Соседи вечно враждуют со мной, зарятся на мои богатства. Есть у меня и высокородная прекрасная невеста. Да от неё мне одни лишь огорчения. Она сидит у меня во дворце и знай себе плачет, о свадьбе и пирах и думать не хочет. Наконец, есть у меня двенадцать кнехтов. Глянь-ка на них, насупились, злобно усмехаются! Разве я не разнесчастный человек при всем моем богатстве?

На это веселый рыцарь никак ему возразить не мог. Ему даже стало немного боязно сидеть рядом с этим горемычным рыцарем. И когда тот предложил ему поменяться с ним судьбами, Весельчак замахал обеими руками. Этого еще не хватало! Неужто он променяет свой Фалькенборг и честную старую служанку на замок этого серо-чёрного! На его лихих, но унылых оруженосцев и красивую плаксу принцессу? Нет, он даже и слушать об этом не желает.

Но мрачный незнакомец сказал:

— Свой Фалькенборг можешь оставить себе, мне он ни к чему. Мне охота лишь поглядеть, будет ли рыцарь Весельчак по-прежнему веселиться, когда наденет доспехи рыцаря Горемыки и станет жить в его дворце.

— Только-то и всего? — На это Весельчак готов был согласиться.

Он тут же сдернул с головы незнакомца шлем с нарядным плюмажем и надел его. Лишившись плюмажа, черный рыцарь уже не выглядел таким грозным. Он сидел растерянный, уставясь на веселого рыцаря, который со смехом быстро отбирал у него доспехи, один за другим. Двенадцать оруженосцев сидели, онемев от изумления. Но Весельчак не заставил их долго сидеть разинув рот.

— Нечего время терять. По коням, ребята! — приказал он.

Когда же они замешкались, он поднял скамью с одного конца так, что они повалились друг на друга. И забавно же это было! Он смеялся так, что окна зазвенели. Не прошло и минуты, как Весельчак и его новые оруженосцы сидели в седле и во весь опор мчались к замку, которым прежде владел рыцарь Горемыка, а теперь он принадлежал веселому рыцарю.

Три дня скакали они. Первый день кнехты роптали и бранились! Не хотелось им так легко менять господина. На другой день они по большей части молчали. Однако то и дело невольно растягивали рот в улыбку, слушая шутки рыцаря.

Когда же они на третий день прискакали на замковый двор, то с криками «ура!» лихо спрыгнули с коней, щелкнув в воздухе каблуками.

Рыцарь начал подниматься во дворец и увидал, что ступени большой лестницы мокрые. Он спросил кнехтов, с чего бы тут быть воде, а они в ответ принялись вздыхать и охать.

— Ах, это все несчастная принцесса! Она сидит в зале и плачет, а на полу уже целое озеро, и слезы текут по ступеням.

— Тогда мне придется вытереть слезы, — сказал рыцарь. — Сейчас же дайте мне половую тряпку!

С тряпкой в руках он пополз вверх на четвереньках, старательно вытирая каждую ступеньку. Под конец он приполз в зал, где сидели принцесса и фрейлины, прижимая к глазам мокрые до нитки носовые платки.

Не поднимаясь и не промолвив ни словечка, он продолжал ползать по полу. Тут одна фрейлина за другой стали отнимать от глаз платки. Наконец и принцесса глянула поверх платка. До чего же удивительное это было зрелище: гордый рыцарь ползает на четвереньках с тряпкой в руках и вытирает пол. Принцесса невольно улыбнулась. Заулыбались и фрейлины.

Рыцарь Весельчак подполз к принцессе, поднялся на ноги и сказал:

— Ну вот, я уже почти все вытер. А теперь нужно закрыть сами фонтанчики.

Тут он нагнулся и поцеловал принцессу в оба глаза. А принцесса тяжко вздохнула:

— Не станете вы любить меня, благородный господин. Вам было бы скучно с такой женою, ведь я только и умею что плакать.

Тут рыцарь взял её за голову обеими руками и пристально поглядел ей в глаза.

— Нет, ивушку плакучую я любить не могу. Но там, в глубине твоих глаз, я вижу веселую и добрую девушку. Она-то и станет моей женой. А теперь отпразднуем свадьбу. Здесь будут танцевать жених и невеста.

Фрейлины тут же захлопали в маленькие ладоши, вскочили со стульев и засуетились. Поднялась суматоха, шум, гам и смех, такого в здешних местах еще не бывало. Плакать и горевать тут было недосуг.

В день свадьбы солнце светило так ярко, будто его только что начистили. Когда же солнце село, зажглись сотни факелов и свечей.

Но ближе к полночи веселье было нарушено. В зал вбежал, запыхавшись, страж с криками:

— К оружию! К оружию! Враг напал на нас!

Едва он успел вымолвить эти слова, как дикая толпа вооруженных людей штурмом взяла лестницу. Это завистливые соседи вооружили своих слуг, чтобы напасть врасплох на пирующих в замке.

Принцесса и фрейлины укрылись во внутренних покоях. Рыцарь Весельчак стоял на верхней ступени и, размахивая длинным мечом, удерживал врагов. Фехтуя мечом, он думал о том, что на его долю выпала странная и удивительная свадебная забава. И он громко крикнул:

— Глядите, так празднует рыцарь Весельчак свою свадьбу!

Тут враги попятились вниз по ступенькам. Сабли и мечи опустились.

— Это рыцарь Весельчак из Фалькенборга! Это рыцарь Весельчак, веселый рыцарь, — шептали люди друг другу. — Мы не станем драться с веселым рыцарем.

Рыцарь сбежал по ступеням и встал посреди толпы.

— Послушайте, — сказал он. — Мне ведомо, что вы желаете получить большую часть моего имущества, принадлежавшего прежде рыцарю Горемыке. Пусть же каждый из вас выйдет вперед и выскажет свободно свое желание.

Так они и сделали. Каждый запросил как можно больше, думая про себя: «Если получу хотя бы половину, и то хорошо!»

Но веселый рыцарь сказал:

— Для меня дружба и веселье куда дороже этих владений. И потому каждый может взять то, что хочет. Я стану беднее деньгами, зато богаче друзьями. Эка беда!

Услышав, что все их просьбы будут исполнены, соседи устыдились и стали шептаться меж собой, что запросили лишнего. А кое-кто из них сказал вслух:

— Да мне, по правде говоря, ничего не надо!

Но рыцарь лишь смеялся, глядя на их смущенные лица. Того, кто стоял ближе всех, он взял за руку и воскликнул:

— Пошли, пошли плясать!

И, взявшись за руки, бывшие враги под звуки польки поднялись, приплясывая, предлинной чередой вверх по лестнице в зал. Звуки песен и веселье наполнили парадные покои. А сквозь гул голосов и музыки звенел раскатистый смех рыцаря.

Когда же часы пробили полночь и прокричал петух, послышались глухие удары в ворота замка. Один из стражей побежал открывать их. Он вернулся бледный, глядя в пол.

— Рыцарь Весельчак, — сказал он. — Еще один гость прибыл к тебе на свадьбу.

Рыцарь ответил:

— Пусть войдет.

Музыка смолкла, танцующие замерли, невеста, задрожав, прильнула к жениху.

В зал прокрался тенью маленький, невзрачный человечек, которого веселый рыцарь едва узнал. Лишь взглянув ему в глаза, бесконечно печальные и в то же время злобно сверкающие, он понял, что новый гость не кто иной, как черный рыцарь.

Весельчак вышел вперед, чтобы приветствовать гостя. Но черный рыцарь остановил его, сделав знак рукой, и сказал слабым хриплым голосом:

— Первое испытание ты выдержал, рыцарь Весельчак. Успех, победа и счастье не смогли подавить твое веселье. Куда ни ступит твоя нога, ты всюду несешь с собой радость. Теперь же я хочу поглядеть, выдержишь ли ты с таким же достоинством второе испытание.

— Какое? — спросил веселый рыцарь.

И человечек ответил:

— Утрату.

Он засунул худые, сморщенные руки глубоко в карманы и вытащил оттуда какую-то пыль, серо-чёрный прах.

Потом он посыпал ею стены и пол. Половицы потемнели, рассыпались в щепки. За несколько мгновений на глазах у веселого рыцаря его великолепный дворец разрушился, исчез, превратился в кучу мусора.

Человек посыпал пылью юных фрейлин и храбрых кнехтов. Они поблекли, усохли, превратились в скелеты. А скелеты стали пеплом, и утренний ветер развеял его по равнине.

Под конец он подошел к невесте и посыпал пылью её волосы. Рыцарь крепко прижал её к своему сердцу. Он увидел, как она превратилась в старуху. Волосы побелели. Прекрасные розовые щеки сморщились. Спина согнулась.

— Рыцарь Весельчак, — прошептал человечек — Выдержишь ли ты это испытание?

Рыцарь не отвечал. Он взял невесту за голову обеими руками, заглянул ей в глаза и медленно сказал:

— Молодость твоя прошла, любимая, красота исчезла. Но в глазах твоих по-прежнему сияют радость и доброта. Теперь мы уедем отсюда, теперь мы поедем домой, моя любимая!

Он не замечал человечка, который, злобно усмехаясь, тянул к нему иссохшие руки. Он оседлал коня. Держа невесту перед собой, он помчался прочь во весь опор.

Через семь королевств проехал он, и чем ближе подъезжал к замку своих предков, тем легче становилось у него на душе.

«Не правда ли, забавно, — думал он, — что я отправился в путь искать золотую глыбу, а возвращаюсь, держа в объятиях любимую? Вот как весело, как славно может обернуться все на свете!»

И, подумав об этом, он не мог не запеть. И пел он так, что эхо ударялось о стены его замка. Люди махали руками и кивали ему. И из уст в уста передавалась весть:

— Рыцарь Весельчак из Фалькенборга! Господин Весельчак, веселый рыцарь! Он возвращается домой со своей любимой.

На ступенях Фалькенборга стояла старая служанка, приседая. В уголках её губ еще играла улыбка — след того самого, последнего смеха. Во всех покоях царили чистота и порядок. Каждая вещица, большая и малая, словно бы сияли от радости. А золотая глыба на небе золотила башни замка и зубцы стен.

Рыцарь взял в руки лопату и мотыгу и пошел в поле, стал копать и сеять. Солнцу известно колдовское искусство, оно пришло ему на помощь, и вскоре на землях Фалькенборга поспел богатый урожай.

И вот прошло много, много лет. Много, много раз снимали урожай. Но однажды в Фалькенборге наступила тишина. Веселый рыцарь сидел недвижимо у гроба своей любимой. И впервые по его щекам катились слезы.

Вдруг он услыхал за спиной легкие шаги и шелест платья. Он обернулся и увидел высокую красивую женщину. Её волосы были черны, как черное дерево, а глаза горели тёмно-синим огнем, её платье было бело как снег. А на лбу её искрилась диадема из слез. Рыцарь догадался, кто эта женщина. И он сказал:

— Оставь меня, госпожа Скорбь, самая могущественная из королев. Я — рыцарь Весельчак и в слуги тебе не гожусь. Не стану я слугой и твоему родичу, твоему другу, рыцарю Горемыке.

Но госпожа Скорбь ответила:

— Колдун, о котором ты говоришь, не родич мне и не друг. Его настоящее имя Нытик, господин серого царства. Я с ним не знакома. А коли ты — рыцарь Весельчак, госпожа Скорбь должна тебя опасаться. С веселыми и радостными сердцами я обращаюсь осторожно.

Она прижала ладони к его лбу. Такой целительной прохлады, такого глубокого и ясного покоя он доселе не изведал. Весь день и всю ночь сидел он возле гроба любимой. И все это время он чувствовал прохладу ладоней госпожи Скорби на своем челе.

С тех пор смех рыцаря никогда более не звенел над долиной. Сгорбленный, одинокий бродил он по полям и лугам. Песен он больше не пел, не смеялся, но улыбался каждому встречному, всем от мала до велика. И по-прежнему переходил шепот из уст в уста:

— Смотрите, вот идет благородный рыцарь Весельчак из Фалькенборга. Господин Весельчак, господин Весельчак, веселый рыцарь!

Жила — была маленькая девочка, которая, едва научившись ходить, уже начала танцевать. Вы даже не поверите, как красиво она танцевала!

Она поднималась на носочки и начинала кружиться на своих крохотных-прекрохотных ножках, словно цветочек, обдуваемый ветром. Она поднимала крохотные ручки как можно выше и откидывала головку назад, словно желая взлететь. Она порхала по комнате до тех пор, пока у неё хватало сил, и падала назвничь у ног своей матушки.

Когда она чуточку подросла, матушка часто брала её с собой в лес.

Это был красивый холм, поросший лесом, где стояли березы с белыми, гладкими, как шелк, стволами и длинными свисающими вниз светло-зелеными вуалями. А у подножия холма расстилалось озеро, где всегда слышалось: «Блинк! Блинк!» Весной трава, покрывавшая лесной холм от подножия до вершины, была сплошь усеяна ландышами.

Матушка садилась в траву и шила, а девочка танцевала.

Чем девочка становилась старше, тем больше она придумывала танцев, и они с матушкой давали им разные названия.

Танец со множеством мелких, веселых прыжков с долгими веселыми поворотами был «Танец Солнечного Света».

Да, сразу было видно, что это «Танец Солнечного Света». А танец, когда она летела вперед с распростертыми руками, с буйными бросками, удивительными изгибами и вращением, был «Танец Бури». И еще был «Танец Ландышей». Матушка надевала тогда пышные венки и гирлянды из ландышей на головку и на шейку своей маленькой дочки, а девочка сама украшала всю себя ландышами; она засовывала букетики за уши и даже доверху набивала свои крохотные башмачки благоухающими цветами. И тогда начинался «Танец Ландышей».

Он был так воздушен и так легок! Она так радостно летала по траве, что все ландыши, которых не взяли танцевать, вытягивали головки, чтобы посмотреть на неё, а когда танец кончался, их маленькие колокольчики звенели и шептали:

— Мило! Мило! Это наш собственный танец!

Но был еще и «Танец Дождя». Грустно было смотреть на него. Усталые, шлепающие шаги, безвольно повисшие руки, длинные, распущенные волосы. А кончался танец тем, что девочка падала навзничь и лежала точно мертвая.

Каждый день придумывала она новые танцы, а матушка глядела на дочку, улыбалась и говорила:

— Великое утешение в жизни даровал господь этому ребенку! Как она танцует!

Но недолго довелось матушке радоваться.

Когда девочка была еще совсем ребенком, матушка умерла, и девочка осталась одна с отцом и танцевала ему до тех самых пор, пока не стала юной барышней.

Но не думайте, что она только и делала, что танцевала. Она умела печь хлеб и варить кашу не хуже других женщин. Она умела латать платья и вязать чулки, а маленький домик, в котором она жила с отцом, блистал чистотой.

Она поливала водой тюльпаны и гиацинты, росшие у дверей домика, она подвязывала лозы жимолости так, что они висели над дверьми как гирлянды.

С утра до вечера была она в работе, но когда ей порой становилось грустно или очень весело, она принималась танцевать!

Дом расположился на вершине холма, а у подножия расстилалась гладкая зеленая лужайка, где было так хорошо танцевать! Днем девочка стояла на вершине холма, озаренная яркими солнечными лучами, ночью же ей казалось, что она поднимается высоко-высоко и прямо над головой у неё сияют все звезды на свете.

И тогда девочка придумала «Танец Солнца» и «Танец Звезд».

Так подрастала она в одиночестве и стала высокой, тонкой и прекрасной, как день; но когда ей было всего семнадцать лет, умер и её отец.

Когда он еще лежал при смерти, девушка встала на колени у его кровати и заплакала.

— Мой добрый, дорогой батюшка! — сказала она. — Ты знаешь, как я горюю оттого, что ты уйдешь от меня. И знаешь, что во всем мире нет ни единого человека, на которого бы я могла опереться. Но как бы я ни горевала, что ты меня покидаешь, боюсь, я никогда не перестану танцевать! Если я не смогу танцевать, я не смогу и жить!

Однако отец нежно положил руку на голову дочки и посмотрел ей в лицо.

— Танцуй, моя девочка! — сказал он ей и умер.

В ту ночь девушка была совсем одна в маленьком домике на холме, где лежал мертвым её отец. Она не в силах была лечь спать; отворив дверь, она вышла из дому.

Ночь была прохладной, небо темным. Но в этой тьме сверкало бесконечное множество ярких звезд. Никогда она не думала, что их так много. Она вдыхала легкий прозрачный воздух и смотрела вверх на молчаливые звезды, думая, что добрый её отец теперь ближе к богу и к звездам, чем к ней. Он был высоко-высоко, в мире душ. И она высоко-высоко простерла руки, словно желая приблизиться к нему, и поднялась как можно выше на носки.

— Ах, я так далеко от тебя, так глубоко внизу, так глубоко внизу на земле! — вздыхала она, склоняясь низко к траве.

Но тут все звезды словно заулыбались и стали подмигивать ей, говоря:

— Вставай! Вставай!

И она снова, подняв руки, вскочила на ноги и, сама не зная, как это получилось, принялась танцевать.

Она танцевала «Танец Скорби» по своему отцу.

Ее слезы струились и блестели при свете звезд, а из сердца вырывались глубокие вздохи. Но она танцевала так прекрасно, как никогда прежде. Танцем она утишала боль и горе. А когда кончилась ночь, она тихо уселась на пороге, глядя, как восходит солнце над землей, где она осталась теперь совсем одна, без отца и без матери.

Когда отца похоронили, девушке нужно было как-то найти себе работу, потому что она была бедна.

Домик не принадлежал её родителям, а когда те немногие вещи, которые там находились, были проданы, нашлось немало людей, которые захотели получить вырученные за них деньги. И девушка осталась с пустыми руками.

Ветреным и бурным был день, когда она спускалась вниз с высокого холма, где прожила все свое детство. Она оборачивалась и смотрела на маленький домик до тех пор, пока могла его разглядеть. А когда он скрылся за поворотом дороги, девушка плотнее повязала грудь своей маленькой шалью, простерла руки и словно кружащийся вихрем листок затанцевала вниз в долину.

«Теперь я выхожу, танцуя, в широкий мир, чтобы попытать счастья», — подумала она, летя все дальше и дальше вперед.

Под вечер пришла она к бедному крестьянину и спросила, не может ли он нанять её в служанки. У него была жена и четверо маленьких детей, а так как в поле всегда было немало работы, он, верно, подумал, что хорошо бы, если бы кто-нибудь присмотрел за ребятишками, пока они с женой трудятся. И он спросил девушку, какое ей надобно жалованье.

Она ответила, что с неё довольно и еды, а иной раз какой-нибудь одежки, если будет в том надобность. И она осталась на службе у крестьянина, присматривать за его детьми.

В доме было четверо малышей, но нельзя сказать, чтобы на них было приятно смотреть. Мыли их только раз в две недели, да и то один нос. Одежка ребятишек была в лохмотьях, и они были до смерти запуганы побоями. Ведь крестьянин с женой знали лишь одно средство, когда дети плакали, — задавать им трепку.

Когда девушка осталась одна с детьми, она первым делом повела их к маленькому лесному ручью и отмыла дочиста. А потом уселась в траву и стала чинить их одежку.

Но когда крестьянин с крестьянкой вернулись домой, они страшно рассердились, что девушка выкупала детей.

— Это запросто может накликать на них смерть, — сказали они, — потому что дети жутко боятся чистой воды.

Еще они сказали, что в следующий раз пусть девушка сидит дома с детьми в благодатном тепле, чтобы не приходилось зря топить.

С этого дня девушке пришлось сидеть в душной крестьянской горнице со всеми детьми. Печальная пошла у неё жизнь.

А хуже всего было то, что дети вечно ссорились. Стоило только одному малышу раздобыть хотя бы такую малость, как щепка, другой уже завидовал братцу и вырывал щепку у него из рук.

Девушка сидела за прялкой и пыталась уговорить детей, но они только кричали и дрались. И тогда, подумав, какими тесными узкими рамками ограничена её жизнь, как она скучна, ужасна и бедна, девушка поднялась и с веретеном в руках стала танцевать.

Казалось, будто это птица машет крыльями, стараясь вырваться из клетки. Казалось, будто буйный ветер летает над колосьями в поле, а те кланяются и колышутся. И дети, позабыв свои раздоры и злобу, тихонько сидели, глядя на неё во все глаза. Потом они стали радоваться и смеяться. А развеселившись, тотчас подобрели; когда же они стали по-настоящему добры, девушка станцевала им «Танец Солнечного Луча». Во время танца она была совершенно спокойна и красиво изгибалась, принимая самые прекрасные позы. Дети сидели с открытыми ртами, затаив дыхание. Когда родители вернулись домой, они страшно удивились, почему в горнице так тихо, ведь обычно там было словно в зверинце, так как малыши всегда громко орали и дрались.

Крестьянин с женой открыли дверь и увидели, что девушка спокойно сидела за прялкой, а дети — кружком на полу у её ног.

С тех пор всякий раз, когда детям становилось скучно или они начинали ссориться, девушке стоило лишь сказать: «Если будете хорошо себя вести, я потанцую для вас» — и целый час они делали все, что она хотела, потому что не знали ничего увлекательнее её танцев.

Родители все удивлялись, как это получается, что дети так её слушаются. И вот однажды, вернувшись с поля, они неслышными шагами прокрались к двери и заглянули в замочную скважину (а уж хуже этого ничего на свете не бывает).

Что же они увидели?

На полу тихие, словно мышки, сидели дети, а посреди горницы девушка — ослепительно красивая — танцевала как раз свой самый веселый «Танец Солнечного Света».

Тут крестьянин с грохотом распахнул дверь и твердыми шагами вошел в горницу.

— Ты что, ума решилась, девчонка?! — закричал он. — Танцуешь? А почему не сидишь за прялкой? Не за то даю я тебе еду и кров, чтоб ты танцевала!

— Дети были так печальны, — кротко ответила девушка. — Они радуются, когда я танцую. Не орут и не дерутся.

— Если дети орут, им надо задать трепку! — воскликнул крестьянин. — Березовый веник — в очаге.

— Я держу служанку, чтоб она вязала и пряла, а не бегала бы как дурища по горнице, — завизжала старая крестьянка.

Дело кончилось тем, что они не захотели больше ни одного дня держать девушку в своем доме. Пусть убирается куда хочет. Ей не позволят портить их детей.

Она еще издалека слышала, как кричат и воют дети. Видимо, березовый веник опять достали из очага.

И снова одна-одинешенька девушка отправилась странствовать по белу свету. Через несколько дней пришла она в большую господскую усадьбу.

Усадьба, белая и красивая, лежала средь зеленых лесов на берегу голубого озера. А вокруг раскинулся огромный парк с деревьями и цветами. Девушка вошла в усадьбу и спросила, нельзя ли наняться на службу.

Домоправительница была крупная, жирная женщина в белом переднике, с золотыми сережками в ушах. Она как раз кормила обедом слуг и служанок, сидевших на кухне за длинным накрытым столом.

Все обернулись и посмотрели на девушку.

Они казались такими благополучными, сытыми и недоверчивыми. И никто ей доброго слова не сказал.

Домоправительница, упершись в бок жирной рукой, посмотрела сверху вниз на девушку так, словно смотрела на какого-то маленького червяка у своих ног. И спросила, на что, собственно, она годна.

Девушка ответила, что умеет и прясть, и вязать, и варить кашу, и печь хлеб. А еще она, верно, сможет садовничать.

— Для всего этого у нас уже есть люди, — отвечала домоправительница, — люди куда более умелые, чем ты, можешь мне поверить. Стина умеет прясть, а Мина — вязать. Садовник же с двумя мальчишками работает в саду. Сама я пеку хлеб, варю кашу и стряпаю всякую разную еду. Не станете же вы довольствоваться одной кашей-или как? — добавила она, повернувшись к слугам и служанкам.

А те давай хихикать, смеяться, словно она сказала нечто необыкновенно остроумное.

Девушка меж тем молча стояла у дверей. И тут вдруг домоправительница, внезапно повернувшись к ней, спросила:

— Хочешь стать птичницей? Девушка, которая ходила за нашими курами и голубями, как раз уехала к матушке; можешь получить её место, если станешь хорошенько ухаживать за этими тварями.

Да, девушка охотно согласилась. Вот так и получила она место птичницы в усадьбе.

Тамошний птичник был большой, и жили там индюки, фазаны и павлины с маленькими глупыми черными головками и огромными великолепными хвостами, которые они могли раздувать, как колесо. И еще там был целый чердак, битком набитый голубями — и белыми, и пестрыми, и черными.

Девушке нужно было приглядывать за всеми этими птицами, задавать им корм и поить водой в назначенное время, следить за тем, чтобы там, где они живут, было чисто и красиво, оберегать их яйца от крыс, а их самих — от ястребов и лисиц. Девушке пришлось стать как бы мамой для маленьких, семенящих мелкими шажками цыплят и всех машущих крыльями голубей, и она очень полюбила их.

Вскоре она подружилась с каждой курицей и с каждым крохотным цыпленком.

Девушка наделила всех голубей именами, и когда она кричала: «Белое Крылышко!», «Пуховая грудка!», «Изумрудная головка!», «Пламенный глазок!», «Тихоня!» и «Воркун» — все мои девяносто девять голубей, летите, летите, летите!» — они, подобно огромной туче, шумно слетались и клевали горох из её рук.

Она вставала раньше всех в усадьбе — птицы-то всегда пробуждаются раньше всех — и спала она на чердаке среди голубей — надо, было следить, чтобы ночью не появился какой-нибудь хищник и не схватил бы их. Но ранним утром, на заре, пока все в усадьбе еще спали, девушка танцевала на большом чердаке вместе с голубями «Танец Взмаха Крыла». Она становилась посредине и начинала размахивать руками, а все голуби прилетали к ней и с шумом кружились над её головой. Тогда она летела впереди, взмахивая руками, и звала их, и на каждое движение её рук голуби описывали круги над её головой.

Когда солнце поднималось и заглядывало в чердачное оконце, лик его просто розовел от удивления. Ничего столь прекрасного, как танец девушки с голубями, оно даже не ожидало увидеть.

Иногда она танцевала перед фазанами и павлинами глубоко-глубоко внизу, в парке.

Эти птицы были такие важные, что девушка танцевала им «Танец со Шлейфом» и «Торжественный Танец». Она заманивала фазанов и павлинов на большую зеленую лужайку, вокруг которой склоняли свои длинные ветви высокие тополя и клены.

Когда их освещало солнце, казалось, что лужайка эта — огромный, сверкающий, праздничный зал. И все павлины становились кружком и распускали свой великолепные хвосты; хвосты сверкали на солнце подобно искрящимся колесам из зелени, голубизны, золота и образовывали словно венок из вееров вокруг девушки. А фазаны вытягивали шеи; их желтые шлейфообразные хвосты покоились в траве, пока девочка танцевала.

То был настоящий «Праздничный Танец», можете мне поверить! Торжественные вельможные шаги, такие красивые движения рук, высоко поднятая голова. Солнце озаряло танец, длинные зеленые ветки трепетали вокруг, хвосты павлинов развевались, а глаза их были удивленно открыты от восторга.

— Это по-королевски! Это благородно! — говорили они, семеня ногами, чтобы сохранить равновесие своего огромного, похожего на колесо хвоста.

— Эта девушка, по-видимому, княжеского рода!

А фазаны тихо склоняли головы и шептали:

— Экзотика!

Да, девушка была по-настоящему счастлива со всеми своими птицами. Целый год прожила она с ними и танцевала им.

Зато с людьми в усадьбе она разговаривала крайне редко. Они считали её каким-то ужасным ничтожеством, поскольку она была всего-навсего «птичницей», как они говорили; она же совершенно не искала их общества. Хотя они говорили на том же языке, что и она, казалось, она часто вовсе не понимает, что они говорят, а еще меньше — чему они смеются. Гораздо лучше было ей беседовать с курами и голубями.

Но случилось так, что помещик — богатый человек и добрый к своим слугам хозяин — захотел устроить для них на гумне пышный пир с танцами. Прийти на этот пир должен был каждый, кто только служил в усадьбе, и отар и млад. И птичнице, само собой, также было велено прийти со всеми остальными.

Не обошлось тут и без того, что люди в усадьбе уже начали поговаривать, что девушка умеет танцевать.

Так, одна старая женщина спала на чердаке возле самой голубятни. И вот однажды утром, проснувшись от зубной боли, она выглянула в дверь и увидела, как девушка танцует вместе с голубями.

— Подобной красоты я никогда в жизни не видела, — рассказывала старушка. — Она походила на божьего ангела, что летал среди туч!

А внизу в парке маленький мальчик, который пас овец, лежал, спрятавшись за кустом от жары, и тоже видел, как девушка танцует с павлинами.

— Ну и танец она танцевала, скажу я вам! — говорил мальчик. — Это был самый красивый, самый удивительный танец, которым не побрезговал бы и сам король!

И вот девушка должна была пойти на пирушку с танцами, и все жаждали посмотреть, как она танцует. Но никто ей этого не говорил.

Она и сама очень радовалась. «Пирушка с танцами! — думала она. — Пирушка, на которой все танцуют! Подумать только, как это должно быть красиво! И скольким новым танцам я научусь!»

И она, заплетя волосы в тугую косу, крепко обвила ею голову, крепко-накрепко привязала к ногам башмачки, надела свое единственное светлое хлопчатое платьице и пошла на гумно, где ожидался пир с танцами.

На небе было еще совсем светло, но, поскольку на гумне не было окошка, зажгли двенадцать сальных свечей и вставили их в украшенное брусничником колесо, которое раскачивалось под балками на потолке. Однако свечи лишь скудно освещали темную горницу, битком набитую парнями и девушками, стариками, старухами и малыми детьми.

На бочке сидели два музыканта и играли на скрипке. Один, совсем еще молодой, играл партию первой скрипки, но она лишь иногда, нечасто звучала в лад с другой скрипкой. Большей же частью музыка звучала так, как бывает, когда две кошки рвут каждая к себе свой конец овечьей кишки. Кроме того, оба музыканта ударяли каблуками по бочке, иногда в такт, иногда совсем наоборот.

Под эту музыку все и танцевали.

Работники сняли куртки и танцевали в одних рубашках. Девушки и старушки танцевали в сшитых в обтяжку шерстяных платьях с высоким воротником. Словно утешая самих себя, они крепко прижимали к груди свернутые в трубочку носовые платки.

Было так тесно и так жарко, что почти невозможно было дышать. Пыль стояла столбом.

Свечи мигали и капали, на всех лицах выступили капли пота. Но самое удивительное — то, что ни один человек не казался веселым. У людей были печальнейшие, чопорные лица, словно все они присутствовали на своих собственных похоронах, а вовсе не на пирушке с танцами. Да и какие это были танцы! Все толкались и теснились и как можно быстрее двигали ногами по полу. Иногда парни работали локтями, чтобы освободить себе место, а женщины кружились в танце вокруг них, застывшие, словно деревянные куклы, которых парни тянули за собой.

«Неужто это и есть пирушка с танцами?» — думала девушка, стоявшая в дверях. Она глубоко вздыхала, и в глазах её стояли слезы; она так жестоко обманулась.

Но вот прямо к тому месту, где она стояла, подошел огромный потный парень. Он вытер пот со лба и протянул ей руку.

Она совершенно не поняла, что он имел в виду, и так и осталась стоять на том самом месте, где стояла.

— Ты что, не понимаешь, девчонка? — сказал он. — Я хочу танцевать с тобой!

— Нет, нет! — в совершеннейшем ужасе ответила она и отступила назад, к выходу. — Я не танцую!

Тут подошел еще один: маленький, жилистый и черный, с огромной головой, он был сапожник и тоже хотел с ней танцевать.

— Нет, нет! — снова ответила она. — Я не танцую!

— Это еще что за болтовня! — крикнула домоправительница, одетая в черное шелковое платье, с золотыми часами на животе; она стояла и смотрела на танцы. — Это еще что за болтовня! Они говорят, если ты что и умеешь, так это — танцевать.

— Да, умею, но одна-одна! — тихо ответила девушка.

Она еще ближе придвинулась к двери.

— Слыхали эту дурочку! — громко, во весь голос воскликнула домоправительница. — Она хочет танцевать одна, глупая девчонка!

И все стоящие вокруг начали хихикать и смеяться, а один из мальчишек быстро подбежал прямо к ней.

— Нечего танцевать одной! — сказал он. — Пойдем танцевать со мной!

— Нет, нет! — ответила девушка и втиснулась прямо в дверь. — Никто не смеет коснуться меня! Никто не смеет коснуться меня!

Тут поднялся такой хохот, многие язвительно ухмылялись.

— Нет, вы только послушайте! Она хочет танцевать одна! Никто не смеет коснуться её! Вперед, парни! Кто-нибудь, верно, сможет поймать её!

И трое, четверо самых рьяных танцоров помчались к двери, чтобы поймать её.

Но в тот же миг она выскочила в дверь и помчалась вниз по дороге. Она бежала, она летела, она танцевала, потому что никогда раньше ей не приходилось так быстро двигаться, даже когда она танцевала, а теперь ей хотелось убежать как можно дальше.

Словно лист кружилась она в танце по дороге, спускаясь вниз в долину, а парни мчались за ней. Они падали в своих тяжелых деревянных башмаках, но снова поднимались и продолжали преследовать её.

Начало темнеть, и она намного опередила их. Она пролетала словно облачко пыли над камнями, словно туманная дымка над лугом, словно ветер сквозь березовую рощу, и вот — да, и вот — она уже исчезла в сосновом лесу.

— Пусть бежит! — сказали парни друг другу — Ведь на гумне полным-полно девушек куда красивее её!

И, отерев со лба пот, они затрусили назад, на пирушку с танцами.

На следующее утро, когда взошло солнце, девушка пришла к морю и увидела, что там, на берегу, высится королевский замок. Он стоял на холме, со всеми своими башнями и зубцами, и белые его стены отражались в море. А вокруг, насколько хватало глаз, простирались королевские сады, парки и леса.

Когда солнце чуть выше поднялось в небе и в замке закипела жизнь, девушка подошла к замковым воротам и тихонько постучалась.

Сам управитель вышел из замка, отворил ворота и спросил девушку, что ей надобно в королевском замке так рано, когда все еще едва-едва вылезли из кроватей. Сам управитель не успел еще выпить кофе.

Тогда девушка сказала, что ей так хотелось бы наняться на службу в королевском замке, пусть даже самую незначительную и незавидную.

Управитель внимательно посмотрел на неё и спросил, как она полагает, сможет ли она помогать садовнику в королевском саду. Ему как раз нужна девушка, чтобы помогать ухаживать за цветами, потому что лучшая помощница садовника в четверг уехала в Америку.

Да, девушка думала, что сможет, и управитель пошел вместе с ней к садовнику и сказал ему, что нашлась девушка, которая хочет пойти к нему в помощницы — ухаживать за цветами.

— Сначала посмотрим, на что ты годишься, — решил садовник. — Я знаю немало таких, кому охота стать садовницами и которые едва могут отличить желтофиоль от подсолнуха.

И он повел девушку по всему саду и спрашивал её о каждом цветке и о каждом кустике:

— Ну как называется вот этот?

И девушка тотчас называла их все подряд. Она не знала лишь название Роtеntillа[154], но быстро выучила его.

Вот так и стала она садовницей в королевском саду, таком прекрасном, что Райский сад едва ли был прекраснее.

Весь сад был разбит высоко-высоко над могучими стенами, откуда открывался вид на бескрайнее море и на горы, синеющие вдали.

В саду же росли древние, тысячелетние деревья с отбрасывающими широкую тень кронами. Между ними виднелись большие открытые поляны со свежайшей зеленой травой, где били высокие, прохладные струи фонтанов, а молчаливые статуи стояли в раздумье под сенью листвы.

Но прекраснее всего были цветы в саду. Их было великое множество — огромные пространства, засаженные благоухающими левкоями и жимолостью, а вдоль дорожек, озаренных солнечным светом, длинные ряды подсолнухов, обращавших свои сверкающие лики к солнцу.

Там были террасы со множеством нежных белых лилий и целые луга благоухающей резеды. По аркам и колоннадам стлались фиолетовые цветы клематиса и огненностойкого оттенка кресс-салат. Но больше всего было роз! Розы цеплялись за все, висели повсюду, они заползали на деревья и заглядывали в окна замка.

Там были маленькие белые розы, которые букетиками висели средь темной листвы старых деревьев. И прекрасные, веселые, роскошные розы, которые вливались в гущу всех прочих цветов, буквально затопляя их, и, казалось, говорили:

— А вот и мы! Мы-то, во всяком случае, — розы.

У самого же моря на высоких стенах замка над кипящими волнами розы кивали и махали головками, словно здороваясь с морем.

Да, это был сад — всем садам сад, и девушка была здесь счастлива, как никогда.

Ей дали новую опрятную одежду и маленькую красивую горницу в домике садовника — доброго старого человека. Всю свою жизнь он большей частью имел дело с цветами. Потому-то он и стал таким кротким и приветливым; и хоть был он совсем старым, от него пахло розами.

Вскоре девушка научилась ухаживать за цветами так, как того желал садовник. Она рано вставала и поздно ложилась и вскоре уже знала, где растут какие цветы, и когда их надо поливать, и какие самые чувствительные. И она очень полюбила все эти цветы!

Особенно радовало её то, что никогда прежде не удавалось ей найти место, где было бы так прекрасно танцевать, как в этом саду.

В самой глубине рощ, где кусты жасмина были сплошь усеяны белыми цветами, а фиолетовый клематис высоко забрался на стройные пинии, она исполняла торжественный «Танец Теней» — медленный, парящий танец, который как бы роится и исчезает, подобно мыслям в голове.

Наверху на террасах при ярком свете месяца она исполняла «Танец Звезд», а ранним утром, прежде чем кто-нибудь пробуждался ото сна, она с белой лилией в руках исполняла торжественный «Танец Света».

В полдень, когда все отдыхали, она исполняла «Танец Солнца» среди всех своих роз. То был танец радости, танец лета. Он сопровождался высокими прыжками счастья и широкими движениями. И розы заползали на деревья, подобно тому как мальчишки забираются на дощатый забор, — чтобы увидеть её. А когда танец кончался и она падала на траву, розы осыпали её в знак благодарности тучей благоухающих лепестков.

В этом саду она научилась также чудесному «Танцу Орхидей», который всеми своими вращениями и поклонами напоминал какое-то волшебство. Казалось, она вот-вот исчезнет посреди танца. А на берегу моря, на самой верхушке стены замка, она исполняла «Танец Волн». Она научилась ему у волн, постоянно бившихся о подножие стены. И всякий раз, когда она танцевала его, волны вздымались все выше и выше, восклицая:

— Кто ты? Кто ты такая, что танцуешь столь красиво, как и море?

В саду замка жили только старый садовник да он».

Днем приходили туда другие работники, но только в определенные часы; в другое же время там было совсем тихо.

В замке вообще никто не жил, потому что королева умерла, а король как раз отсутствовал, путешествуя со своим сыном, юным принцем.

Управитель замка ждал их домой в любую минуту, но неизвестно было, когда они вернутся.

Случилось так, что они приехали поздней ночью, и девушка, которая жила в домике садовника, в это время спала, не зная, что король и принц уже дома.

Она рано проснулась, оттого что чайки кричали над морем, и увидела, что день обещает быть чудесным. Она быстро оделась и вышла на террасу, откуда открывался широкий вид далеко-далеко на море. Ей так хотелось исполнить «Танец Света»!

В саду царил еще полумрак, но она сорвала на террасе белую лилию и, держа её в руке, стояла и смотрела на море, ожидая, когда взойдет солнце.

Внезапно утренняя заря стала ярче в одном месте, и вдруг несколько длинных лучей, словно копья, были выброшены из волн. И вот, сверкая и горя, взошло над горизонтом само солнце.

Тогда девушка, подняв руки к солнцу, стала исполнять серьезный и радостный «Танец Света».

Она думала, что никто её не видит, но наверху, в башне, жил юный принц. И он тоже рано проснулся, потому что не мог спать от радости, что снова дома. Отворив окошко, он стоял, наблюдая за восходом солнца.

Неожиданно он увидел девушку, которая исполняла на террасе прекрасный «Танец Света», и подумал, что никогда в жизни не видел ничего прекраснее. Если бы даже он увидел, как она танцует этот танец в запертой комнате, при свете одной-единственной свечи, он сказал бы:

— Это-«Танец Света», сейчас взойдет солнце.

Но едва только солнце взошло, как девушка исчезла. Всего лишь на миг преклонила она колени на террасе; потом поднялась и скрылась.

В тот же день она узнала, что король с принцем возвратились домой, и с этого часа она остерегалась приближаться к замку.

Принц расспрашивал и управителя замка, и садовника, и всех придворных, которые понаехали в замок, не могут ли они ему сказать, кто танцевал в саду, когда всходило солнце. Но они ничего не могли ему ответить; ведь ни один из них не знал, что девушка умеет танцевать.

И потому все убеждали принца, что, видимо, это ему приснилось. Под конец принц сам почти уверовал в то, что это был лишь прекрасный сон.

И вот однажды, поздним лунным вечером, он, выйдя из замка, прогуливался вдоль стены над морем. Принц был один в парке, потому что после обеда, обычно очень позднего, в замке все бывали до того сыты и сонливы, что не было принято прогуливаться.

На верхушке стены уселся он под высоким деревом, отбрасывавшим черную как уголь тень, и стал смотреть на лунный свет, игравший на волнах. В глубине неба мерцали звезды, а далеко в горах, на другом берегу моря, сверкал свет маяка, который то появлялся, то исчезал.

Принц сидел в кромешной мгле, но тут вдруг рядом с ним месяц озарил своим блеском открытую поляну среди деревьев. А там! Да, там снова появилась она, она-та самая чудесная девушка! Какой-то миг она. постояла, глядя на море, плескавшееся и шумевшее в ночи, а потом начала танцевать «Танец Волн».

Волны тотчас заметили её и вытянули шеи, чтобы получше разглядеть. Но когда они поднялись, она начала танцевать, удаляясь от берега. А когда они ринулись обратно в море, она затанцевала обратно, пытаясь их догнать. Казалось, будто ей и волнам нужно поговорить друг с другом. Они окликали её, она отвечала, но не словами, а движениями. Её руки опускались, её ноги бежали, неслись вперед.

Тогда море выслало волны еще более высокие и злые, и еще более величественным и злым стал танец девушки.

Море угрожало ей, но и она угрожала ему в ответ. Постепенно шум волн стал стихать, и танец на берегу стал нежным и парящим. Волны успокоились, и девушка молча остановилась и стала вглядываться в ночь.

Тут принц быстро поднялся, чтобы подойти к ней, но при звуках его шагов она затанцевала и исчезла как тень среди теней в парке.

На другой день принц снова искал повсюду девушку, которая ночью танцевала морю. Но он никому больше не говорил об этом.

Он, конечно, видел между двумя сливовыми деревьями совсем юную девушку, подвязывавшую виноградные лозы. Но она стояла спокойно, точно статуя, и только медленно шевелила руками. Неужто это та, что так дивно умела танцевать?

Принц вечно бродил по всему парку. Нигде не было ему так хорошо, и он постоянно надеялся, что все же хоть раз увидит эту девушку, увидит, как она танцует.

Но вот однажды в очень теплый полдень случилось так, что принц улегся в тени липы — поспать. Собственно говоря, он не спал, а просто лежал в полудреме, прислушиваясь к жужжанию пчел в листве липы. Вдруг ему почудилось, что рядом с ним что-то зашелестело, и он, улегшись на живот, стал глядеть меж кустов розария, разбитого посреди парка.

Там на ослепительно ярком солнечном свету, да, именно там, стояла девушка и танцевала «Танец Солнечного Света». От её танца исходило сияние, и принц подумал, что никогда прежде не видел он небо таким голубым, солнце таким ярким, а розы такими алыми. И он не осмеливался дышать, чтобы не пропустить ни одно движение девушки, потому что в танце её светились радость и солнечный свет. А когда она кончила танцевать, она медленно опустилась на траву, и все розы отряхнули свои лепестки на её волосы.

Но принц быстро вскочил на ноги, и, прежде чем девушка успела убежать, он был уже рядом и схватил её за руку.

— Кто ты, чудесная девушка, которая танцует, как никто на свете? — спросил он.

Девушка покраснела, словно розы, среди которых она сидела, и попросила принца не сердиться на неё за то, что она танцует.

— Я не могу от этого избавиться, — произнесла она, — я родилась с этим даром!

Но принц улыбнулся так нежно и сказал, что не видел во всем мире ничего прекраснее её танца.

— Отныне ты будешь танцевать только для меня! — сказал он.

Так оно и получилось!

Теперь у девушки был принц, которому она могла танцевать, и она танцевала еще прекраснее, чем раньше, потому что знала: это наполняет его сердце радостью. Они встречались на солнечном свету и в тени, при свете дня и при лунном сиянии; принц сидел совершенно молча, ничего не видя, кроме её танца.

Когда она танцевала, он только впервые начал по-настоящему понимать море и воздух, звезды и свет, тени и бурю. И начал думать, что жизнь — прекрасна, что жить — стоит. Но сам он радовался лишь тогда, когда был рядом с девушкой и видел, как она танцует.

Все остальное казалось ему скучным и глупым.

И в конце концов, он пошел к своему отцу-королю и сказал, что если король желает ему добра, то должен отдать ему в жены девушку из сада; ведь без неё он жить не может.

Тут король, разумеется, очень огорчился, потому что принцы не женятся на бедных садовницах. Но, когда он увидел, что от этого зависит благо и счастье принца, король пошел к старому садовнику и спросил его: кто, собственно говоря, эта девушка?

Нет, на этот вопрос садовник ответить никак не мог.

— Она пришла прямо с проселочной дороги, и никто ничего о ней не знает. Но я могу сказать о ней только все самое хорошее. Ей известны названия всех цветов в саду, и она так хорошо ухаживает за ними. Встает вместе с солнцем и всегда весела, хотя не очень многословна.

Тогда король пожелал увидеть девушку, и когда она явилась, она была так ослепительно хороша! Словно луч солнца озарил сердце короля.

Он долго смотрел на неё, а под конец спросил:

— Знаешь ли ты, что мой сын желает взять тебя в жены?

Нет, об этом она даже не подозревала, и королю пришлось по душе, что принц сначала переговорил с ним.

А принц, стоявший рядом, простер к ней руки и воскликнул:

— Скажи «да»! О, скажи «да»! Я не могу жить без тебя!

Девушка ужасно испугалась, потому что она, верно, охотно танцевала бы принцу всю свою жизнь, но стать его женой — об этом она и не помышляла.

Но у него был такой несчастный вид, и он так умолял, так просил её, что пришлось сказать «да». И под конец она обещала стать его женой.

Вскоре должны были сыграть свадьбу. Накануне вечером в замке устроили грандиозный праздник. Молодая невеста должна была прежде сделать книксен всем родственникам и знатным друзьям короля.

Ее одели так красиво — в роскошное платье из тончайшего желтого шелка, затканного золотом, но на голову она повязала венец из нежных роз, потому что «розы — всегда розы», — сказала она. И её повели в королевский замок.

В праздничном зале были зажжены все свечи, и горели факелы, и звучали флейты и арфы.

Вдоль стен сидели тесными рядами придворные дамы и придворные кавалеры. И все вытягивали шеи, чтобы увидеть девушку, которая шла рука об руку с принцем. А выше всех в зале сидел на троне король, чтобы приветствовать жениха и невесту.

Когда они подошли к трону, настала глубокая тишина, потому что теперь заговорил король.

— Девушка, — сказал он. — Мой сын, принц, так полюбил тебя, что ему не жить, если ты не станешь его женой.

Принц — мое единственное дитя и мое сокровище. И я, верно, должен дать свое согласие, хотя это мне дорого стоит, невероятно дорого! Но есть одно-единственное небольшое условие, от которого зависит мое согласие. Ты должна дать обещание, клятву, которую никогда не должна нарушать.

Мне сказали, что ты безумно любишь танцевать» танцевать удивительные танцы между небом и землей.

Ничего дурного в этом, может быть, и нет, но это не подобает жене принца.

Разумеется, ты, как все другие знатные дамы, можешь выступать в менуэте или контрдансе в праздничном зале этого замка рука об руку со своим супругом или с другим благородным кавалером. Но я не желаю слышать о том, что супруга моего сына, принцесса, танцует как дикарка, среди деревьев и кустов. Итак, единственное, что ты должна нам обещать: с той минуты, как ты станешь невестой моего сына, ты никогда больше не станешь танцевать свои танцы.

Король молчал, глядя на девушку. А она, побледнев как смерть, смотрела на принца.

— Что все это значит? — спросила она. — Мне нельзя больше танцевать?

— Мой отец-король этого желает, — опустив глаза, сказал принц.

— Но если мне нельзя танцевать, — сказала девушка, — тогда я больше не буду сама собой, и ты женишься не на мне, а на другой!

Принц по-прежнему стоял, опустив глаза, и молчал.

— Этого я не понимаю! — с серьезным и строгим видом сказала девушка. — Ты полюбил меня за то, что я умею танцевать, а теперь, когда собираешься жениться на мне, никогда больше не захочешь видеть, как я танцую! Тогда ведь мне больше нечего тебе дать! Зачем тогда я тебе?

— Ты самая красивая и самая лучшая из всех, — прошептал принц, — и я люблю тебя.

— Ты меня не знаешь! — ответила девушка, и глаза её стали так холодны.

— Мой господин и король! — продолжала она, преклонив колени перед троном. — Вы оказали мне великую честь, пожелав сделать меня женой вашего сына. Но то условие, которое вы ставите, я никогда выполнить не смогу, потому что никогда, никогда, до самого конца своей жизни, не смогу перестать танцевать.

И, присев перед принцем, сказала:

— Благодарю вас, мой благородный принц, за честь, которой вы меня удостоили, пожелав выбрать в жены. Но мало радости подарила бы я вам, если бы мне никогда не было дозволено танцевать для вас. Поэтому я говорю вам: «Прощайте!» — и желаю вам того счастья, которое только может выпасть на долю принца.

И она повернулась направо и налево, туда, где сидели придворные.

— И я говорю вам всем: «Доброй ночи и прощайте, прекрасные дамы и благородные господа!»

Так сказала она и низко присела.

И, выпрямившись, пошла прочь от трона. Сначала она шла медленно, потом заскользила ногами по полу, потом начала танцевать. Она подняла руки над головой и, танцуя, вышла из зала, спустилась вниз по лестнице и промчалась через парк под звездным небом.

Ее поступь была так легка, а на сердце — еще легче. Она вдыхала прохладный ночной воздух и танцевала, уходя все дальше и дальше, прочь из этой страны.

Никогда, никогда не танцевала она так, как сейчас. Ей одинаково легко танцевалось на скалах, волнах и в зарослях терновника.

Под конец ноги её даже не касались земли, она летела словно на крыльях.

Когда солнце взошло, она, танцуя, поднялась над морем. На гребнях волн ей танцевалось так же легко, как и на цветущих лугах.

Она чувствовала: теперь она свободна, она знала — никто не сможет взять её в плен и всю свою жизнь она сможет танцевать.

Словно летний ветерок неслась она над морем — навстречу синим горам на другом берегу!

А у берега стояли в лодке двое раздетых мальчишек и ловили крабов. Они глянули ввысь и увидели, как мимо, паря в воздухе, словно видение, промелькнула в утреннем сиянии юная девушка.

— Эй, ты! — сказал один из них другому. — А она умеет танцевать!

Жил-был однажды король, и был он не очень-то добр, а, по правде говоря, довольно скучен, противен и угрюм.

Всю свою жизнь он был упрям и высокомерен, а так как с годами обычно становятся не лучше, а хуже, то на старости лет он стал настоящим брюзгой.

Он был до того угрюм и зол, что придворные не осмеливались смеяться и шутить в присутствии короля и его слуг. Они едва решались дышать, стоя совершенно неподвижно, и глаза их были прикованы к трону короля.

Иногда все же случалось, что король бывал в хорошем расположении духа, тогда он колотил ножом и вилкой по столу и говорил:

— Эй, вы! Давайте веселиться!

И тогда придворные старались улыбнуться, но, если хоть одно словечко не нравилось королю, он злился, яростно вращал глазами и начинал почесывать бороду пальцами, и всем становилось ясно, что веселью пришел конец.

Нет, ничего хорошего при дворе короля не было!

Когда-то у короля были жена и много маленьких принцев и принцесс, но и королева, и дети умерли. Некоторые говорили, что это случилось от страха перед королем.

И вот теперь на старости лет король вздумал жениться. Он понял, что ему живется скучно, и стал во всех своих землях подыскивать себе подходящую супругу.

Взгляд его остановился на дочери одного из вассалов, совсем еще юной принцессе Бланцефлор.

— Она красива, как солнечный свет, кротка, как овечка, и ей всего шестнадцать лет. Прекрасная мне пара, — сказал король.

Он вовсе не думал о том, что сам был некрасив — настоящий урод, стар, как мир, зол, как дворовый пес, и что он совсем не пара молодой принцессе.

Это ему в голову не приходило. Ведь он был могущественным королем, правившим многими землями, а она лишь маленькой дочкой мелкого вассала. Она ведь должна была только кланяться до земли и благодарить за неслыханную честь стать супругой старого короля.

Но, когда её отец пришел и сказал: «Бланцефлор! Наш великий король берет тебя в жены», — она заплакала и сказала, что для неё лучше прясть овечью шерсть, сидя на камне, чем сидеть рядом с королем.

Но тут её отец сказал, что, если она откажет королю, тот повесит её, отца и мать и всю семью на ближайшем дереве, как связку лука. И тогда молодая принцесса склонила голову и сказала:

— Да будет так!

И вот её нарядили в шелк и золото, надели на голову корону и причесали длинные, до плеч, золотистые волосы, посадили её на белую лошадь и поскакали с ней к королю. И сыграли свадьбу.

В день свадьбы король надел ей на шею ожерелье из настоящих жемчужин.

— Я сам нанизал их на шелковый шнурок, — сказал король, — это настоящий восточный жемчуг, тут всего триста шестьдесят пять жемчужин, и самая маленькая — немного кривая. Прошу тебя, хорошенько береги это ожерелье, — добавил он, — ведь в тот день, когда ты его потеряешь, ты не сможешь выдержать мой взгляд!

И он так грозно стал вращать глазами, что у юной королевы по спине пробежал холодок.

И вот Бланцефлор стала королевой и покорной супругой своему господину и королю.

По утрам король изволил кушать в постели кашу со сливками, королева приносила её в опочивальню в золотой чаше и кормила его, как маленького: королю так хотелось.

Каждый вечер король с королевой играли в шахматы, я королева всегда должна была проигрывать, иначе у него сразу портилось настроение, начинал болеть живот, а это было очень неприятно. Красивая юная королева Бланцефлор сидела, подперев голову руками, и в раздумье смотрела на шахматные фигуры, делая вид, будто решает, как поскорее выиграть. Но на самом деле она думала лишь о том, как бы поскорее проиграть. Тогда король радовался, потирал руки и говорил:

— Да, у вас, бедных маленьких женщин, ума не больше, чем у курицы.

А затем он долго объяснял ей, как просто она могла бы выиграть, если бы только немного подумала.

Хуже всего было, однако, во время еды, потому что король был столь спесив, что не позволял никому сидеть за одним столом с ним и королевой.

Король и королева торжественно шествовали в столовую, а за ними следовала целая процессия придворных, но, когда все они подходили к столу, оказывалось, что он был накрыт только на двоих.

Король и королева сидели за столом на своих тронах, а вдоль стен двумя широкими рядами стояли придворные, головы всех были повернуты к королевским тронам.

Когда король или королева подносили ко рту бокалы, начинали играть трубы, а стоило королю чихнуть или кашлянуть, все придворные кланялись и говорили:.

— Будьте здоровы!

Иногда королю приходило в голову рассказать какую-нибудь забавную историю. Ему было трудно вспомнить, что он, собственно, хотел сказать, и к тому же он был беззубым, так что понять его было сложно, но он хотел, чтобы все смеялись. И, если приближенные забывали об этом, король кричал:

— Как вы смеете не смеяться!

— Нет, мы смеемся! Смеемся! Ха, ха, ха! — отвечали придворные и принимались смеяться. Но смех их звучал, как стук каблуков о деревянную лестницу.

Прямо сказать, удовольствие было сомнительным.

А молодая королева сидела, опустив глаза, и едва осмеливалась прикоснуться к еде — так она трепетала от страха, что сделает что-либо неугодное королю, — ведь тогда он становился просто ужасен.

Единственной радостью придворных было любоваться красотой Бланцефлор, потому что её красота сияла ярче, чем все факелы в парадном зале, и когда она здоровалась и улыбалась, её улыбка согревала, как летнее солнышко.

До ушей королевы доходили ужасные слухи о том, что король за малейшие проступки приказывал бросать людей в темницу или отрубать им головы, как цыплятам, — но что она могла поделать? Она сама была пленницей в королевском замке, ей не разрешалось выходить и прогуливаться одной, а позволено было лишь выезжать верхом в сопровождении королевской свиты.

Однажды королева пошла в церковь. Этого король не мог ей запретить, и когда она преклонила колени перед алтарем, то увидела, как убого и бедно украшен божий алтарь.

Тогда королева заплакала и подумала:

«Я пью из золотых бокалов, и серебряные светильники горят на моем столе, а на алтаре Господа стоят оловянные подсвечники, и бархат вокруг поблек и истерся. У меня нет сил все это видеть».

И она медленно развязала свое ожерелье, сняла семь больших жемчужин и положила их на алтарь.

В этот вечер она велела распустить свои локоны, которые обычно укладывала узлом на затылке, чтобы король не смог увидеть, что жемчужин стало меньше.

— Что это значит? — спросил король и поднял локоны королевы.

— Это значит, что я королева, — ответила она и улыбнулась. — Молодые девушки носят короны из заплетенных в косу волос, но королеве, у которой на голове золотая корона, дозволено носить волосы распущенными. Вам это нравится?

Король рассмеялся и сказал, что она сегодня прекраснее, чем когда-либо.

Однажды ночью королеве не спалось. Она никак не могла заснуть, ей казалось, будто она слышит какие-то вздохи и стоны.

То молили и жаловались бедняки, крики носились в воздухе, стучали в окна, но не могли проникнуть внутрь. Эти печальные, душераздирающие звуки заставляли королеву ронять слезы на шелковую подушку.

— Я лежу здесь на мягкой шелковой постели, — вздыхала она, — а там, за стеной, быть может, маленькие дети ходят босиком по снегу. Я не могу этого вынести!

На дворе лежали лед и снег, стоял жгучий холод, а сверкающие ледяные цветы вырастали на оконных стеклах. На рассвете неясные жалобные крики звучали все сильнее и сильнее, слышался какой-то писк, и теперь она увидела, как маленькие замерзшие птички одна за другой подлетали и били клювами в оконное стекло, пытаясь отыскать зернышки.

— Ах, ах! — вздыхала королева. — Я ем жаркое косули на золотом блюде и пью подогретое вино, а несчастные птички умирают в снегу от голода. Этого я не могу вынести.

И на следующий день она попросила у короля разрешения подбирать крошки со стола и складывать их в корзинку для птиц.

Королю эта просьба показалась дерзкой. Но так как королева никогда не просила ничего для себя самой, а крошки были никому не нужны, то она получила разрешение собирать их.

И с этого дня во время еды королева всегда скатывала хлеб своими белыми пальцами и крошила кусок за куском, разговаривая и шутя с королем, чтобы он не обращал на это внимание. Вставая, она подавала знак пажу, и он смахивал крошки в маленькую корзинку, которую после вывешивал за окно спальни.

С восходом солнца она всегда просыпалась от чириканья маленьких голодных птичек, которое раздавалось, когда они опустошали корзину.

Однажды утром королева взяла корзинку, чтобы наполнить её, и ей показалось, что на дне лежит большая снежинка, но это была маленькая свернутая бумажка, заброшенная туда вместе с маленьким камешком. В ней говорилось о том, как кто-то ужасно страдает и мучается.

«Королева, которая жалеет бедных небесных птичек, — было написано там, — обязательно сжалится над бедными человеческими детьми».

Королева все снова и снова перечитывала записку, слезы текли по её щекам, как весенний дождик. Она никогда не предполагала, что в мире так много горя и страданий.

Это писала бедная мать с целой кучей маленьких детей, все они сидели в лесу, видневшемся вдалеке, и голодали. Но как ей добраться до них?

Король позволял ей совершать прогулки по улицам города лишь верхом в сопровождении роскошной свиты, чтобы приветствовать своих верных подданных, и всем было строго-настрого запрещено разговаривать с королевскими особами.

Все видели, как прекрасна королева, и склоняли пред ней головы, как пред владычицей. Но никто не знал, как она добра и как её сердце под белым горностаем обливалось кровью.

И когда она с нахмуренным лбом и глазами, полными слез, приветствовала свой народ, все думали, что она сердита и опечалена: они не знали, что она плакала оттого, что не может сделать самой малости для несчастных и обездоленных.

Королева не переставала думать, как бы ей помочь бедной матери, которая молила о милостыне вместе с птицами у её окна.

Наконец она нашла выход.

Король приставил к королеве пажа, такого же юного и прекрасного, как она сама.

Он носил её длинный бархатный шлейф с золотыми коронами, наполнял её бокал вином и зажигал факел, показывая ей дорогу в мрачных переходах замка. Он спал с обнаженным мечом на медвежьей шкуре у её дверей, чтобы защитить её от любой опасности. Он не сводил глаз с лица королевы, стараясь уловить малейшее её желание или приказ, и самой большой наградой ему была её улыбка и благодарность.

Однажды, когда паж пришел, чтобы нести шлейф небесно-голубого бархатного платья королевы, она наклонилась, как будто поправить шлейф, и в этот миг маленькая записка скользнула в его руку. Она вложила в неё одну из жемчужин своего ожерелья и написала, куда он должен был отнести её.

Если бы королева попросила его прыгнуть в ров с крыши замка, он не колебался бы ни секунды. С какой радостью он бросился бы исполнять её приказание!

Он помчался быстро, как птица, а когда вечером, держа шлейф королевы, паж сложил руки на груди и молчаливо поклонился ей, королева прочитала на его лице, что поручение выполнено.

С этого дня просьбы и жалобы градом сыпались в окно королевы. Не только маленькие птички просили еду у её корзинки с хлебом, но и все те, кто вздыхал, страдая от бедности и нужды. Когда королева просыпалась, она слышала, как град маленьких камешков с мольбами ударяет в её окно. Однажды камень даже разбил оконное стекло, но королева была уверена, что оно раскололось от холода.

По утрам королева проверяла свою корзинку и читала просьбы своего народа, много горьких слез пролила она над этими письмами.

Всего охотнее она опустошила бы весь замок, а все богатства отдала бы бедным и несчастным, но король никогда не давал ей больше двадцати пяти эре. Что ж еще могла она делать, кроме как отдавать жемчужины из своего ожерелья? И дрожащими руками она снимала одну жемчужину за другой.

Всегда с ней был её паж, который разносил её дары и приветы, и он мчался бегом, одетый в небесно-голубые цвета королевы, с тремя маленькими белыми перьями, развевающимися на берете. Он улыбался бедным, говоря:

— Посмотрите, вот прилетел почтовый голубь королевы! У него всегда есть что-нибудь в клюве!

Можно догадаться, что ожерелье с каждым днем становилось все реже и реже. И, чтобы король не мог этого заметить, королева спускала все ниже и ниже на шею и к лицу свои золотистые локоны и все жемчужины перетянула на грудь, лишь бы король не увидел, как много их недостает. Вскоре осталась лишь тоненькая нитка жемчуга, её нужно было сохранить! А ей пришлось читать новые просьбы, такие трогательные и горестные, что потребовались еще жемчужины из ожерелья, и наконец однажды утром их вовсе не осталось.

Как бы ей скрыть это от короля!

Она зачесала свои золотистые волосы на самый лоб так, что они закрыли обе щеки, затем уложила их крестом на груди и скрепила белой розой.

Но в этот день во время еды у короля было дурное настроение.

— Что ты вечно делаешь со своими волосами? — спросил он. — С каждым днем ты все больше прячешь свое лицо, а сегодня я вижу только кончик твоего носа, хотя ты сидишь рядом со мной! Убери волосы, чтобы я мог хорошенько видеть тебя!

Он откинул длинные волосы королевы назад и увидел, что ожерелья не было!

— Где ожерелье? — закричал он. Его голос звучал, как у старого хриплого ворона. — Где ожерелье?

Королева смутилась.

— Ах, я сегодня не надела свое ожерелье! — сказала она.

Король велел позвать восемь камеристок и восемь камер-фрейлин, и они искали по всем ящикам и шкафам королевы, пока не покраснели от натуги, как брусничное варенье, но ожерелье исчезло.

— Ты потеряла ожерелье?! — закричал король. Его голос звучал теперь, как рев быка.

— Нет! — тихо ответила королева.

— Ты его отдала! — закричал король. — Кому ты его отдала?

Тогда королева опустила глаза и ничего не ответила.

— Кому ты его отдала? — снова закричал король, но королева не сказала ни слова.

— Можешь молчать, сколько тебе вздумается, — заревел король. — Но я тебе скажу, что я не буду знать покоя ни днем, ни ночью, пока не найду того, кому ты отдала ожерелье, и даже если им окажется первый человек в королевстве, он умрет страшной смертью!

И король поднялся так резко, что трон с грохотом опрокинулся, и вышел из зала.

По его повелению королеву бросили в темницу. Ей суждено было сидеть там, пока ожерелье не будет найдено.

Можете себе представить, какая началась беготня и суета!

Король вместе с шестью слугами обыскали весь замок от подвала до чердака.

Были осмотрены комнаты всех рыцарей и камер-фрейлин, и король собственноручно выбрасывал их одежду из ящиков и раскидывал вокруг плащи, бархатные шлейфы, шелковые штаны и береты со страусовыми перьями.

Все залы и коридоры были забиты одеждой, в которой рылся король, из раскрытых окон свешивались вуали и кофточки, кофты и штаны, так, что вскоре замок стал походить скорее на склад тряпья, чем на королевский замок. Но все попытки отыскать ожерелье были напрасны.

Именно тогда случилось так, что королевский паж, который был сыном знатного рыцаря, получил от своего отца в подарок богатый наряд.

Старый рыцарь жил далеко, на другом берегу моря. Он послал праздничную одежду своему юному сыну с кораблем странствующего купца.

Рыцарь очень гордился тем, что его сын — паж королевы и что она охотно носит ожерелье из настоящего жемчуга. И он приказал в честь королевы сшить сыну одежду из небесно-голубого бархата, а на груди завитками из белых жемчужин было вышито имя королевы.

Юный паж еще никогда не надевал этот дорогой наряд, он не успел даже увидеть его. Подарок отца лежал в углу комнаты нераспакованный.

Обыскивая весь замок, король зашел и в комнату пажа.

Он вытаскивал и разбрасывал одежду и украшения из ящиков и шкафов, как вдруг взгляд его упал на небольшой ящик в углу. Сильным ударом ноги король разбил крышку на кусочки и увидел роскошный небесно-голубой наряд, камзол и штаны, берет и плащ, а на груди камзола — имя королевы, вышитое белым жемчугом.

Жемчужины были очень похожи на те, которые были в ожерелье королевы. Король опустился на колени и принялся считать их дрожащими пальцами.

Но что это! Там было ровно триста шестьдесят пять жемчужин, и одна из них — немножко кривая.

— Что я вижу! Что я вижу! — зашипел король. Его голос напоминал шипение змеи в траве. — Вот они, жемчужины королевы. Я знаю их так же хорошо, как свои собственные глаза, каждую из них я держал в своей руке. Вот он — вор! Это паж украл жемчуг королевы!

Паж был призван к королю, а король был так зол, что как только увидел его, ударил по лицу.

— Вор и грабитель! Жалкий раб! Так это ты украл жемчуг королевы! — закричал король так громко, что его услышали все жители города.

— Я не вор и ничего не знаю о жемчужинах, — ответил паж, не двигаясь с места.

— Не ты ли получил их? Неужели королева посмела отдать мой королевский подарок слуге!

— Ничего я не получал от королевы, — отвечал паж. — Она никогда бы не отдала подарок своего супруга.

И тогда паж рассказал, что камзол, расшитый жемчугом, был подарком отца, который он днем раньше получил от владельца шхуны. У него еще не было времени как следует рассмотреть и примерить подарок.

Но король не поверил ни одному слову.

— Где же тогда жемчуг королевы? Где он еще может быть, как не здесь, в вышивке на твоей груди? Ты — самый близкий паж и поверенный королевы, ты должен знать, где находится жемчуг! Где ожерелье королевы?

Но паж в ответ лишь развел руками.

Ни слова не сорвалось с его губ, и, хотя он хорошо знал, как жемчужины одна за другой исчезали из ожерелья королевы, он знал также, что скорее позволит разорвать себя на куски, чем хоть единым словом выдаст тайну своей королевы.

Тогда король приказал бросить пажа в самую глубокую темницу замка: пажа заковали в цепи и увели прочь.

Так, королева в одной темнице, а паж — в другой сидели и ждали приговора.

Прошло три дня, и король объявил, что, если ожерелье не будет возвращено в королевские руки в течение суток, паж будет повешен на самой высокой виселице, а королева обезглавлена на глазах всего народа.

Королева хорошо знала, что, если бы она рассказала, где находится её жемчуг, несчастные и обездоленные приняли бы смерть за неё, поэтому она безмолвно ждала исполнения приговора.

А паж уже видел себя повешенным и болтающимся на виселице, но он предпочел бы тысячу раз умереть, чем открыть тайну своей королевы.

Ночью тайно собрались несколько самых могучих и самых мудрых рыцарей, которые в это время находились в замке. Они жалели красивого пажа, который должен был умереть таким молодым.

Он всегда с почтением и уважением относился к старшим и со временем обещал стать отважным и мужественным рыцарем, все желали ему только добра.

Друзья пажа поняли, что хитростью смогут пробраться к его темнице, которая находилась над замковым рвом. Они бросили ему напильник, с помощью которого он подпилил железную решетку, и так как он был юн и строен, то без труда пролез меж железными прутьями и спустился прямо в объятия старого рыцаря, стоявшего в лодке под окном темницы.

Они укутали его плащом и провели на борт корабля, который в ту же ночь должен был переправить юношу через море в замок отца.

Когда утренняя заря занималась над волнами, паж стоял на борту корабля и смотрел, как молодой месяц бледнеет над королевским замком, а в это время корабль на всех парусах летел по светящемуся морю.

А королева, бедная юная Бланцефлор! Она сидела в самой мрачной темнице в самой глубине внутреннего двора замка.

К ней никто не мог пробраться ни хитростью, ни храбростью. К ней проникали только мольбы и вздохи, которые несчастные и обездоленные посылали ей и которые летали и бились, как усталые птицы, вокруг стен её темницы.

Волосы королевы были распущены, а руки закованы в тяжелые оковы. Она сидела и пристально смотрела в темноту.

Она ведь знала, что скоро ей, возможно, суждено умереть, думала о своих грехах и трепетала от страха. Самым большим грехом её было то, что она отдала беднякам жемчужины, которые король ей ни за что не велел терять! И теперь юный, невинный паж должен умереть из-за неё. Ей сказали об этом, но как ей спасти его?

Она упала на солому на пол темницы и молила бога совершить чудо и освободить невиновного.

— Ты, Господи, можешь столь же легко разрушить стены темницы, как солнце развеивает туман, — промолвила она, — ты можешь открыть темницу невинного.

Но, едва закончив молитву, она увидела при бледном утреннем свете, что толстые стены темницы расступились и к ней, словно проскользнув по воздуху, легко впорхнула ласточка.

В клюве она держала белую жемчужину, которую положила на колени королеве.

— Это одна из тех слезинок, что ты выплакала пред алтарем, — прощебетала ласточка, — бог посылает её тебе обратно в виде жемчужины.

И в этот миг еще одна ласточка влетела к ней, и еще одна, и еще. Вмиг целая стая птиц — ласточек, воробьев, снегирей и голубей — заполнила всю темницу.

У всех в клювах было по жемчужине, которые они клали королеве на колени.

— Это те слезы, которые ты выплакала по бедным и обездоленным, — щебетали они. — Ни одна из них не упала напрасно!

Наконец прилетела маленькая птичка с поврежденным крылом, у неё в клюве была кривая жемчужина.

— Мы — маленькие бедные птички, которых ты кормила крошками хлеба в снег и мороз, — щебетали они, — собирали твои слезы. — И последняя жемчужина упала в подол королеве.

Королева сидела совершенно неподвижно, и жемчужины лежали у неё на коленях, ведь она не могла дотронуться до них; руки её были в крепких оковах.

После того как птицы принесли весь жемчуг, они собрались в большую стаю, покружились над королевой и исчезли за тюремными стенами, которые сомкнулись за ними.

Но тут поднялось красное солнышко и осветило темницу так ярко, что она засияла как небеса. Тотчас же сюда вошел король со всей своей свитой. Он должен был отвести королеву на казнь.

И тут он увидел, что она сидит в сиянии жемчужин, лежавших у неё на коленях, и остановился как вкопанный. Он принялся считать жемчужины, они оказались все тут, все триста шестьдесят пять, вместе с немножко кривой. Но шелкового шнурка, на который они были нанизаны, не было.

— Вот же жемчужины! Вот же все они! — вскричал король.

Королева ничего не ответила. Она только улыбалась.

— А где шнурок, на котором они держались? — спросил король. — Где шнурок?

Королева печально потупила взор.

— А, теперь я понимаю! Теперь я все понимаю! — сказал король. — Шнурок порвался, а ты, зная, что я сам, своей королевской рукой нанизывал жемчужины, не захотела носить жемчуг на другом шнурке!

Ты должна была сказать мне об этом раньше, тогда бы я простил тебе, что шнурок исчез! Такое ведь может случиться, и ты поступила благородно, не пожелав носить жемчужины на другом шнурке. Я тотчас же сбегаю за новым.

И король побежал по лестнице в свою опочивальню, чтобы взять новый шелковый шнурок. Отрезав концы шнурка, он заторопился обратно, боясь, как бы у него чего-нибудь не украли. Бежал он так быстро, что споткнулся, упал и сломал себе шею.

Вот так он и лежал мертвым на лестнице, ведущей в темницу, где заставлял томиться и страдать многих невинных жертв.

Король так долго не приходил, что придворным пришлось пойти искать его. По дороге они споткнулись обо что-то на лестнице — то был король, лежавший мертвым, лицом вниз.

Много лет тому назад среди глухого леса жил дровосек с двумя дочками. Старшую сестру звали Анной. Ей было восемь лет, и родилась она зимой в самую сумрачную пору, когда земля на сажень была засыпана снегом и в лесу было холодно и голодно.

Младшей было только шесть лет, и звали её Элисабет, а домашние называли Лийса. Она родилась в самый разгар лета, когда весь лес был усыпан цветами и ягодами. У Анны было серьезное личико и огромные черные глаза, У её сестры глазки были голубые и веселые, и золотые волосы её отливали солнечным блеском.

Мать девочек умерла, и с тех пор маленькая Анна стала младшей сестренке за маму, она прибиралась в избушке, научилась варить кашу и картошку.

Каждый вечер девочки рука об руку выходили на крыльцо и ждали, не покажется ли отец, он всегда возвращался домой на закате. Но вот однажды он ушел и не вернулся. Они прождали еще три дня и три ночи, и тогда Анна сказала сестре:

— Знать, умер наш отец, раз он не пришел домой.

Так и было на самом деле. На отца свалилось большое дерево и задавило его, и он лежал далеко в чаще леса мертвый.

— Пойдем с тобой по белу свету, теперь уж, наверно, можно, — сказала Анна.

— Теперь можно, — воскликнула Элисабет, — давай пойдем по белу свету!

Девочки достали свое лучшее платье; надели красные шерстяные юбочки и нарядные красные безрукавочки, расшитые розочками и колокольчиками, обулись в красные кожаные сапожки, натянули себе на головки зелененькие шапочки с завязочками, выпустив на спину гладко расчесанные волосы.

Положив себе в кармашек по краюшке хлеба и горсточке орехов, они отправились в путь.

— Повесь ключ на гвоздик у двери, — сказала Элисабет Анне, — чтобы зайцы могли её отпереть, — пускай греются зимой в доме.

Так они и сделали — повесили ключ на гвоздь и пошли куда глаза глядят.

Стояла осень, и день был холодный. Ветки деревьев гнулись от порывов сердитого ветра. Он вихрем налетел на девочек и провыл им в уши:

— Ха-ха! Экая мелюзга! Унести, что ли, одну девчонку? Я бы, кажется, не прочь. Вот как налечу да подхвачу!

Но сестренки так крепко держались за руки, что их никакими силами нельзя было оторвать друг от друга.

— Нас нельзя разлучить, — сказала Анна. — Мы всегда будем вместе — где одна, там и другая.

— Ну и ладно, не больно-то ты мне и нужна! — крикнул ветер и помчался своей дорогой.

Пошли они дальше и пришли к горному ручью, через который была перекинута узенькая жердочка. Девочки хотели вдвоем перейти на другой берег, но ручей засмеялся и сказал:

— Неужели вы не видите, глупенькие, что через меня надо идти друг за дружкой — сперва одна, потом другая?

— Раз так, значит, ничего не поделаешь! — сказала Анна. — Нас двое, и мы никогда не будем разлучаться. — И они прошли мимо мостика, хотя в обход было гораздо дальше.

Наступил вечер. Смотрят девочки, а навстречу им волк идет. Волк был совсем тощий, одна кожа да кости. Остановился волк перед девочками, глядит на них, а сам облизывается.

— Я бы, кажется, не прочь слопать одну девчонку, — сказал волк и широко ухмыльнулся во всю свою пасть. — В брюхе у меня как раз пусто, впору кору глодать.

— Мы всегда вместе, — сказала Анна, — и если ты хочешь нас съесть, то ешь обеих сразу.

— Вот ведь незадача! — сказал волк, бросив на девочек голодный взгляд. — Сразу две у меня в брюхе не поместятся. — И он потрусил своей дорогой.

В лесу совсем стемнело. Малютка Элисабет стала плакать и жаловаться, что больше она не может идти. Они как раз проходили мимо старого дуба с большим дуплом.

— Хватит у тебя места для нас обеих? — спросила Анна и заглянула внутрь дуба.

— Залезайте, — ответил дуб, — авось поместитесь.

Как говорится, в тесноте, да не в обиде.

Девочки кое-как забрались в дупло, устроились в нем, как два орешка в одной скорлупке, и заснули сладким сном.

А наутро они вылезли и, повеселевшие, продолжали свой путь, потому что при свете уже было не страшно идти через лес.

И вот, на их удачу, повстречалась им роскошная карета, запряженная четверкой лошадей; в карете ехали герцог и герцогиня с четырьмя нарядными девушками, разодетыми в шелк и бархат, в шубках из собольих и куньих мехов.

Завидев сестричек, они остановились. И так уж им понравились обе девочки, которые шли по дороге взявшись за руки, что они захотели посадить их в карету и взять с собой. Но как ни старались седоки потесниться, а места для двоих все равно не находилось.

— Тогда возьмем эту, с золотыми волосами, — сказали они, подхватили меньшую и посадили её к себе.

— Но мы всегда вместе, куда одна, туда и другая, — пролепетала Анна дрожащими губами.

— Сама посуди, у нас ведь место только для одной девочки, — ответили ей проезжие.

— А вы обещаете мне, что будете её жалеть и любить? — спросила Анна.

— Обещаем, — ответили ей все дружно.

— Она ведь еще маленькая и очень хорошая девочка, — сказала Анна, — и ни от кого еще худого слова не слышала.

— И от нас не услышит, — ответили проезжие.

— А вы будете её кормить-поить, будет она у вас одета и обута как следует?

В ответ Анне пообещали, что у её сестренки всего будет вдоволь.

— Ну, так и быть, поезжайте! — сказала Анна, и карета уехала.

Лийсе очень понравилось сидеть в богатой карете, ей было удобно и хорошо, и все девушки ласково с ней разговаривали. Пока она могла видеть Анну, она продолжала махать ей ручонкой на прощание. А когда карета скрылась за поворотом, Анна села на обочине и заплакала: она не знала, как будет жить дальше, не чувствуя в своей руке ладошку сестренки.

Но тут Анна вспомнила про обещания, которые дали ей добрые люди, и подумала, что сама никогда не могла бы так холить и лелеять свою сестренку, и с этой мыслью она утерла слезы и пошла дальше. Дорога вела в гору, и к вечеру Анна очутилась в дремучем лесу. Вдруг она увидела что-то похожее на корявый засохший куст, но тут куст зашевелился и двинулся ей навстречу, и тогда Анна разглядела, что это вовсе не куст, а старая — престарая старушонка.

При виде её Анна оробела, да и немудрено было: лицо старушки потемнело от старости, как бурый осенний лист, и годы так иссушили её тело, что при каждом шаге слышен был скрип костей. Скрипучим голосом старушка спросила Анну, куда она держит путь и почему на ночь глядя забрела в глухую чащу.

— Ищу людей, которые взяли бы меня в услужение, — ответила девочка.

— Вот это кстати, — сказала ей старушка. — Потому что я как раз ищу себе служанку, которая взялась бы ухаживать за моим стариком, а то он стал совсем замарашкой.

Слабенький он стал, одряхлел мой голубчик, и по дому у нас работы разве что самая малость. Ступай за мной, и я покажу тебе, как славненько мы живем!

Анна согласилась, и старушка повела её дальше в глубь леса. Высоко-высоко на горе, под скалою среди диких камней, где рос один чертополох да терновник, жила старушка со своим стариком, и старичок оказался ни больше и ни меньше, как настоящим горным троллем. Свернувшись калачиком, он лежал на камнях в гуще колючих зарослей. Это был его диван. Голова у него была громадная, как старый пень, а волосы торчали во все стороны, как ветки терновника. У него был не рот, а ротище — огромный, красный и полный большущих желтых зубов, а уж глазищи, которыми он уставился на Анну, похожи были на два облупленных крутых яйца.

Старуха пощекотала ему в голове еловой шишкой и сказала:

— Вот погляди, моя радость, какую девчонку я привела, она будет за тобой хорошо ухаживать.

Пучеглазый тролль хихикнул и, глядя на Анну, сказал:

— Ладно, поживем — увидим, какая из неё работница.

Анна задрожала, но делать нечего, пришлось ей подойти к троллю поближе.

— А ну-ка, остриги мне ногти! — велел ей тролль. — Овечьи ножницы висят вон там, на скале.

У тролля были не ногти, а когти, и Анна тряслась от страха, пока их стригла, а тролль все время следил за нею, не сводя своих страшных вылупленных глаз.

— Молодец, хорошо справилась! — сказал он, когда девочка кончила свое дело. — А теперь причеши меня. Вон там, под елкой, лежат грабли.

Нелегкая это была работа расчесывать его патлы. Мало того, что они свалялись и перепутались, как ветки репейника, но в этих зарослях водилось еще много всякой живности. Анне пришлось напрягать все свои силы, и пот лил с неё градом.

— Ишь ты, какой я стал гладенький — волосок к волоску, — сказал тролль, проведя ручищей по своей голове. — А теперь пой мне колыбельную, пока не убаюкаешь.

Делать нечего! Анна села рядом с троллем и стала его тихонько баюкать: она пела песенку и притом должна была качать его, перекатывая с боку на бок, как бревно. Тролль сказал, что он только так и привык засыпать.

Анна тихонько напевала нежным своим голоском, а тролль урчал, как старый медведь, пока наконец не заснул.

— Уснул мой соколик! — сказала троллиха, которая и сама прилегла отдохнуть среди зарослей репейника. — Можешь и ты поспать.

Анна свернулась калачиком на сырой подстилке из мха под еловыми ветками, но как ни старалась, а заснуть так и не смогла. Лежа на земле, она смотрела на темный небосвод, а с высоты на неё глядел, мерцая сквозь завесу ветвей, ясный месяц.

«Знать бы только, как поживает моя сестренка! — думала Анна. — Знать бы только, что она лежит в шелковой постельке, тогда мне и на камнях хорошо бы спалось».

И тут ей показалось, что месяц широко улыбнулся ей с высоты и сказал:

— Будь покойна. Твоя сестричка спит в шелковой постельке, усни и ты.

И в тот же миг Анна заснула.

А Элисабет между тем подъехала в карете к замку герцога, который стоял на высокой горе, откуда было видно далеко кругом. Во дворце их встретили еще четыре девушки, они ласково приняли девочку; все восемь сестер стали её обнимать и целовать, называли её душечкой и говорили, что никогда не видели девочки милее. У дочек герцога была прежде младшая сестренка, но она умерла, когда ей было столько же лет, сколько Лийсе, поэтому сейчас у девушек было такое чувство, будто к ним вернулась их любимица, и они наперебой старались угодить малютке.

— Принесите-ка мне золотые ножнички, — говорила одна, — я подстригу ей ноготки.

— Подайте мне золотую щеточку, и я приглажу её золотистые волосики, — говорила другая.

Девочку накормили вишневым вареньем и сладкой кашкой с миндалем, а когда наступил вечер, её отнесли в башенную комнатку, где уже была приготовлена кроватка с голубой шелковой перинкой, и одна барышня взяла в руки лютню и стала играть на ней и петь колыбельную песенку.

Целый день Элисабет переходила с рук на руки, и все её целовали и миловали, а она щебетала весело, как синичка. Когда её уложили в шелковую постельку, она притихла и задумалась. Широко открытые глаза девочки смотрели на круглый месяц, который светил к ней в окошко с небесной вышины.

«Как-то поживает сестрица моя Анна? — молвила она про себя. — Надо мне поглядеть на сестрицу! Вот возьму да и пойду её искать».

Но тут ей почудилось, будто месяц ей ласково улыбнулся и сказал:

— Тебе нельзя, ты еще маленькая, зато я хорошо вижу Анну. Она сейчас спит сладким сном. Давай-ка и ты засыпай поскорее!

Тогда Элисабет крепко зажмурила глазки, и под музыку лютни она незаметно уснула.

Вот так Элисабет сделалась приемной дочерью герцога, а Анна служанкой горного тролля, и с тех пор зажили сестрички совсем по-разному.

Элисабет с каждым днем все хорошела, и если кто-то принимался хвалить красоту других барышень, те отвечали:

— А посмотрели бы вы на нашу маленькую сестричку Лийсу!

Все её любили, и она тоже всех любила. Лийса все озаряла вокруг себя, словно солнечный луч, и даже в тоскливую зимнюю пору, когда так хмуро и мрачно в природе и в душе человека, звонкий лепет и смех малютки напоминал журчание ручьев и щебетание птичек, и обитателям замка казалось, будто уже наступила весна, поэтому девочка слышала от всех, что она для них радость и утешение. Поначалу она часто вспоминала старшую сестру и скучала по ней, но шло время, и воспоминание становилось бледней и бледней. Лийсе так хорошо жилось в её новой семье, что прошлое скрылось, как туман, далеко за горами.

Между тем Анна жила у тролля и трудилась не покладая рук. Целый день она должна была троллю прислуживать, а он был злющий и гадкий-прегадкий. Особенно тяжко приходилось ей зимою. Спасаясь от холодов, её хозяева попрятались в глубокие расселины, а девочку посылали в лес и на озеро, и она должна была из-под глубоких сугробов добывать для них хворост и по скользкому льду ходить по воду, а в лесу было страх как темно!

Ни души нельзя было там встретить, ни один зайчишка ни разу не попался ей на пути, потому что звери чуют логово троллей и обходят его далеко стороной.

Летом вся гора покрывалась цветами и жизнь становилась веселее. Анна тешила себя тем, что сплетала ковры из мелких алых гвоздичек, лиловых фиалок, душистого тимьяна и украшала их каймой из желтых цветков зверобоя.

Но тролль всегда портил ей самые красивые ковры. Он, как слон, топтал их своими огромными ножищами, ворча, что нечего, мол, заниматься всякими глупостями. Вместо этого он заставлял девочку сидеть над ним и махать веткой, чтобы отгонять комаров. Но, как ни странно, маленькая Анна имела над горным троллем удивительную власть. Иногда он так злобствовал и ругался, что даже старая троллиха пряталась в кустах можжевельника, боясь попасться ему под горячую руку, однако стоило Анне только строго взглянуть на него, чтобы он утихомирился и спокойно улегся на свое место. Даже когда у тролля болел живот, он мирно засыпал, если рядом молча садилась Анна. Одного вида девочки и даже её тени было достаточно, чтобы успокоить тролля.

Но Анне давно наскучила такая жизнь. Пять долгих лет она прослужила у тролля, и с каждым днем все сильней тосковала по младшей сестренке. Не раз ей хотелось все бросить и убежать, но, подумав, она говорила себе: «Пока у меня нет ничего лучшего, можно и тут потерпеть».

Но вот однажды вечером, после того как они легли спать и старики решили, что девочка уже заснула, Анна вдруг услыхала, как тролль сказал троллихе:

— Знаешь, старуха, а я бы не прочь полакомиться девчонкой! Она, наверно, очень вкусненькая и сладенькая. Так бы, кажется, и сосал, как карамельку, на сон грядущий!

Анна так и похолодела от страха, и когда старики уснули, она тихонько встала и босиком, стараясь, чтобы ни один камушек не шелохнулся у неё под ногами, стала спускаться по каменистому склону; но, как она ни старалась, камни все-таки покатились вниз. Тут тролль проснулся и стал будить свою старуху:

— Ишь, расхрапелась, старая карга! А ну-ка, перестань сейчас же! Я спать не могу от шума.

Троллиха ужасно рассердилась:

— Сам храпеть горазд, старый хрыч! — закричала она. — У меня-то дыхание легкое, как у птички.

И тут они затеяли такую свару, что уже ничего не слышали, кроме своего крика. А девочка в это время под шумок сбежала с горы и скоро была уже далеко.

Стояла дивная весенняя ночь Кругом журчали, перебегая через камушки, выбравшиеся на волю ручейки. Воздух был напоен ароматом бальзамического тополя и берез, а в вышине, словно кораблик по воде, плыл среди ясного неба месяц.

Ночь навевала прохладу, и Анна шла быстро. Скоро лес кончился и впереди раскинулось чистое поле, широкое и раздольное, как морской простор, еще повитый ночным туманом.

Дорога вывела девочку на длинную гряду холмов, которая тянулась далеко через всю равнину. На холмах среди лугов стояли пастушьи хижины, там жили пастухи и пасли стада коз и овец.

Потом взошло солнце. Анна огляделась по сторонам и увидела, как на кочках и кустах все ожило и зашевелилось.

Вокруг бродили сотни овец и мохнатых коз, могучие бараны и белоснежные ягнята. На восходе солнца прозвонил колокол, сзывая овец и коз на дойку; со всех сторон плотной стеной побежали на этот звук стада и чуть не затоптали девочку.

Набравшись храбрости, Анна робко попросила одного из пастухов, чтобы он взял её в помощницы. Пастух согласился оставить её у себя, ему как раз нужна была глазастая и расторопная работница: только, мол, смотри, не проспи волка! И вот девочка осталась на пастбище и стала пасти овец. Ей дали толстый просторный плащ с капюшоном, которым пастухи и доярки закрывались от дождя и от ветра, узловатый посох, которым они подгоняли овец, и рожок, чтобы сзывать разбредающееся стадо.

Прошло немного времени, и Анна запомнила всех животных, которых ей надо было пасти. У неё в стаде было пять баранов, круторогих и крутонравых, которые то и дело принимались драться и бодаться. Была там сотня добрых и бестолковых овец, которые топтались в общей куче и дружно блеяли: «бе-е-е», то и дело какая-нибудь из них ни с того ни с сего пугалась, все остальные тоже начинали метаться, в этой толчее они, того гляди, могли переломать себе ноги. А кроме того, там было множество ягняток, мал мала меньше. Самые маленькие еще не могли ходить ножками и лежали на травке, они были прелесть как хороши — глазастенькие, с маленькими круглыми мордочками, и, глядя на них, никто бы не подумал, что со временем они станут такими же носатыми и бестолковыми, как их мамаши.

На камне в глухом бору сидел Никлас, а рядом с ним стояла корзина, полная древесной коры. Он собрал её, чтобы жене было что добавить к скудному запасу спорой ржаной муки [155], которую он получал в плату за поденную работу в господской усадьбе. А то разве хватило бы этой муки на все голодные рты в его лачуге! Однако же Никлас так устал и был в таком отчаянии, что не мог дальше идти, прежде чем немного не передохнет. И вот он сидел и думал о том, когда же придет конец великой нужде, что обрушилась и на него самого, и на его соседей, и на большую часть страны. Засуха-то погубила почти все посевы и всю траву. А там, где свирепствовала засуха, следом прокрадывались голод и нужда. Толпы людей и целые стада скотины умерли или пали с голоду, да и кто знает, скольким суждено пережить эту голодную зиму.

Вдруг он услыхал стук лопаты, которая, роя землю, наталкивалась на мелкие камешки. Сквозь кусты, под которыми он сидел, Никлас увидел старого тролля, вскапывавшего землю.

Тролль гнул спину и пыхтел, но работа у него спорилась, и вскоре он, взвалив лопату на плечо, подошел к высокой сосне, выкопал большой кожаный мешок и открыл его. В тот же миг совсем рядом с троллем на краю ямы приподнялся большой камень, и из земли высунула голову старая троллиха.

— Послушай-ка, муженек, — сказала она. — Ты ведь не забудешь, что тебе надо посеять шесть зернышек пшеницы вместо четырех. Мне ведь нужно побольше муки для праздничного пира.

— Хорошо, что ты напомнила мне об этом, — ответил, почесав голову, старик, — но я и сам бы не запамятовал.

Старая троллиха исчезла, закрыв лаз вместо творила камнем. А Никлас подивился: какой же добрый урожай можно получить из шести зернышек пшеницы?

Однако же старый тролль отсчитал шесть пшеничных зернышек из кожаного мешка, завязал его и снова спрятал. Затем он отправился в поле, посадил по одному зернышку в каждом его углу, а два — посередине. Потом тролль уселся в траву и, как видно, стал чего-то ожидать.

Никлас тоже стал ждать вместе с ним. Ему хотелось поглядеть, что из всего этого получится. И вскоре ему довелось увидеть настоящее чудо. Там, где были посажены зернышки, выросла уйма соломинок, которые вскоре распространились по всему полю. Но они росли и в вышину, и внезапно пред Никласом раскинулось и заколыхалось целое пшеничное поле. Пшеница тут же заколосилась. Колосья набухали, желтели и стали под конец такими тяжелыми, что свисали до самой земли.

Тогда старый тролль топнул ногой, и из-за каменных глыб и земляных куч выползло несметное множество маленьких троллят и давай вырывать с корнем колосья. Потом они стали отряхивать снопы колосьев в огромные мешки, которые притащили с собой. И посыпались из колосьев спелые, золотистые зерна. А когда все зерно было высыпано в мешки, троллята взвалили их на спину и исчезли, словно дым, вместе со старым троллем среди кочек и горных расселин.

— Вот это урожай так урожай! — сказал самому себе Никлас и отправился в поле — поглядеть, не достанутся ли ему какие-нибудь брошенные колоски.

Но троллята, видимо, поработали на славу — в поле не осталось ни единого зернышка. Там валялась лишь сухая, смятая солома.

«Пойду-ка я к той сосне и возьму мешок. Такой урожай мне по душе», — подумал Никлас.

Но, освободив корни сосны от мха и земли, Никлас не обнаружил ни малейших следов мешка, и сколько он ни разрывал землю руками и острым камнем, ему так ничего и не удалось найти.

Время шло, близился полдень, и в конце концов Никласу пришлось отправиться со своей корзинкой домой.

Пора было на поденщину. А поиски клада придется отложить до следующего дня. Так он и сделал, снова отправившись на рассвете в лес и взяв с собой лопату.

Но, когда он подошел к тому месту, где вчера было поле, оно уже исчезло, а хуже всего то, что он не смог узнать сосну, под которой лежал кожаный мешок. Никлас стал копать то под одной, то под другой сосной вокруг, но все напрасно. А он все же упрямо копал, не замечая времени, и опоздал на поденщину. Староста отругал его и урезал долю ржаной муки, которая причиталась ему в уплату за труды. Но это его ничуть не остановило. На другой день он уже снова был в лесу, снова опоздал на поденщину, и снова ему урезали долю муки. Жена плакала и сетовала, что он заставляет её и детей голодать, а сам слоняется по округе, словно бродяга с проселочной дороги. Ни словом не выдал Никлас, чем он занимается, потому что знал: тот, кто ищет клад, если хочет найти его, не должен об этом говорить.

Однажды утром, когда он, как обычно, рыл землю, увидал его случайно какой-то старый торпарь и давай насмехаться.

— Вот как, любезный мой Никлас, ты хочешь найти клад! — уязвил его старик. — Но скажу тебе, днем это не делается. Человеческим рукам никогда, кроме как ночью, не добраться до троллевых сокровищ.

— Ах так! — сказал Никлас и бросил лопату, потому как он знал, что старый торпарь был сведущ во всех тайных, скрытых от людей делах. — Тогда попытаю-ка я счастья ночью.

Но старик только засмеялся ему в ответ.

— Невелика от этого польза. Невелика польза, — повторил он. — Если кто и найдет клад, он не сможет вытащить его наверх, прежде чем взойдет солнце. За это время тролли так тебя запугают, что и клада не захочешь, а выпустишь сокровище из рук или же вымолвишь какое-нибудь словечко. И тогда не успеешь оглянуться, и сокровище раз — и исчезло. Тролли-то знают немало волшебных заклятий. Они нашлют на того, кто ищет клад, шипящих змей и прожорливых волков, так что тут гляди в оба — как бы ноги унести. Ищи, любезный Никлас, ищи клад, коли тебе это по душе. Только, боюсь, ничего тебе не найти.

С этими словами заковылял старый торпарь прочь, рассказывая всем встречным и поперечным, всем, кто только хотел его слушать, о том, что Никлас ищет клад в лесу.

Ну и смеялась же над Никласом вся округа! А жена его плакала и бранила мужа за все его глупости. И он и вправду перестал ходить в лес по утрам. Однако же вместо этого стал ходить туда по ночам, когда все другие спали. Днем же он бывал такой сонный и усталый, что не в силах был справляться с поденной работой и получал муки еще меньше обычного. В лачугу его пришла настоящая нужда, да и сам он голодал, так что остались только кожа да кости. И все-таки он продолжал искать клад, потому что, найди Никлас клад, стал бы этот клад счастьем и спасением не только для него самого, для его жены и детей, но и для всей страны.

Однажды ночью, только Никлас подошел к камню, где сидел, подсматривая за старым троллем, как взошел месяц. И тут вдруг будто пелена спала с глаз бедняка, и он тотчас узнал сосну, под которой старый тролль спрятал кожаный мешок.

Несколько ударов лопаты, и Никлас убрал слой земли и камни, а вскоре уже лопата его наткнулась на что-то круглое, толстое и гладкое.

Мешок! Ведь это кожаный мешок!

Никлас отчетливо видел его при свете месяца. И, дрожа от радости, начал окапывать мешок, чтобы легче было приподнять его. Потом он нагнулся, обхватил обеими руками мешок, приподнял его и стал тащить. Но не тут-то было — мешок прочно засел в земле.

Казалось, будто кто-то крепко-прекрепко держит его снизу.

Никлас изо всех сил тянул мешок, дергал его и рвал. Но все напрасно. У того, кто ему противился, была такая хватка, словно вместо пальцев у него были железные клещи.

«Ладно, — подумал Никлас, встав на колени возле ямы, — видно, ничего больше не остается, как простоять здесь до самого раннего утра. Только бы не напали на меня чудовища».

Вглядываясь в кустарник, он прислушивался к малейшему шороху. Вскоре он и вправду услыхал какой-то хруст и треск, и из кустов ринулся на него страшный, мерзкий волк с разинутой пастью.

Никласу стало не по себе, но он подумал: «Не все ли равно, умереть ли в пасти зверя или же медленной голодной смертью зимой. А раз так, троллям, если они прячутся за деревьями и смотрят на меня, не видать моего страха».

И Никлас, не отрывая острых глаз от чудовища, еще крепче обхватил руками мешок.

Волк скалил зубы и все шире разевал пасть, словно желая проглотить человека. Но внезапно он застыл на месте, словно острый взгляд Никласа был подобен направленному на него оружию. И волк пополз назад, а под конец исчез в зарослях кустарника.

Однако вскоре послышалось шипение, и на ветвях дерева, прямо над головой, Никлас увидел извивающееся змеиное туловище, а беспощадные сверкающие глаза на плоской голове неотрывно разглядывали его. Никлас содрогнулся от ужаса, но и тут не выпустил мешок из рук; пристально и бесстрашно смотрел он в сверкающие глаза чудовища. И глаза змеи словно медленно угасали под его взглядом, а потом потухли, и Никлас так и не увидел больше ни глаз змеи, ни её туловища.

«Слава Богу, — подумал Никлас, — теперь-то я знаю, как одолеть чудовище, если какое-нибудь еще явится».

Но никто больше не появился. Зато вскоре Никлас услыхал издалека какой-то человеческий голос. Казалось, кто-то кричит. И вскоре он понял, что зовут его и что это голос их соседки.

— Никлас! Никлас! — кричала она. — Иди домой! Твоя жена помирает!

Никлас задрожал так, что чуть не выпустил мешок из рук. Его дорогая жена умирает, и он, быть может, никогда больше её не увидит! Но, если он выпустит мешок из рук и побежит домой, его дети, пожалуй, тоже умрут с голоду. Зато, если он удержит мешок, и его дети, и тысячи других людей смогут жить счастливо. И Никлас держал мешок, хотя сердце в его груди разрывалось от горя.

Но тут до него снова донесся крик:

— Ау, отец! Ау! Ау!

Это старший сын Никласа кричал так, что эхо разносилось по всему лесу.

А следом раздался третий голос, голос маленькой дочери Никласа — Гудрун:

— Батюшка, батюшка, где ты? Где ты, милый батюшка?

«Только бы они меня не нашли, — думал он. — Хоть бы месяц закатился, чтобы они не увидели меня».

Но месяцу нужно было еще долго плыть по небу, прежде чем он снова добрался бы до лесных верхушек. Все отчетливей и отчетливей слышались голоса, и тут Никлас увидел, что все трое звавших его мелькают среди деревьев.

Он как можно теснее прижался к земле. Но у мальчика был соколиный взгляд, и он тотчас обнаружил отца.

— Вот он, вот он! — закричал сын.

И в тот же миг все трое — соседка, сын и дочь — уже стояли возле Никласа, рассказывая ему, как бедная умирающая лежит на смертном одре, тоскуя по мужу.

Но он не отвечал ни слова и только неотрывно смотрел в лицо соседке, сыну и дочери.

— Только бы нам раздобыть матушке какой-нибудь сытной еды, может, она и оправилась бы, — говорил мальчик. — Если ты дашь мне свой кафтан, батюшка, я смогу пойти к лавочнику и продать его.

Как ни хотелось Никласу отдать свой кафтан сыну, он все равно не мог бы этого сделать, потому что тогда ему пришлось бы выпустить из рук кожаный мешок. И он холодно покачал головой.

— Никласу его кафтан дороже жизни жены! — воскликнула соседка. — Всякому видно, что ему нет дела ни до жены, ни до детей. И не стыдно ему лежать здесь и прохлаждаться, когда в лачуге его полным-полно бед! А что это он держит в руках? Сдается, большой камень, сразу видно!

Мальчик с девочкой тоже наклонились, чтобы взглянуть.

— Да это всего-навсего большая гранитная глыба! — сказал мальчик.

— Господи Боже, он совсем ума решился! — вскричала соседка. — И хоть бы слово вымолвил! Тролли наверняка околдовали его! Надо спасти Никласа!

И она попыталась было оторвать его руки от кожаного мешка. Но тут он так дико взглянул на неё, словно собирался укусить, и соседка вместе с Гудрун испуганно отпрянули назад.

— Придется привести людей, которые спасут его от троллей, хочет он того или нет, — сказала соседка. — Пойдемте, дети, да побыстрее.

С этими словами она исчезла в кустах в сопровождении детей.

Никлас так испугался, что крупные капли пота градом покатились по его лбу. Неужто теперь, когда он так близок к тому, чтобы овладеть сокровищем, они явятся и выхватят мешок у него из рук?

Спустя некоторое время он услышал шорох в кустах и задрожал от ужаса при мысли о том, что кто-то идет вырвать сокровище у него из рук. Но это была всего лишь Гудрун, которая вернулась обратно.

При ясном свете месяца её маленькое личико сияло красотой и нежностью. Подойдя к отцу, она обвила руками его шею.

— Не бойся, милый батюшка! — сказала она. — Ты, ясное дело, думаешь, что нашел клад. Но никто больше не придет и не отнимет его у тебя. Скоро месяц скроется за тучами, и тогда трудно будет отыскать дорогу сюда. А я обману людей и уведу их в другую сторону. Ты же тем временем лежи здесь, пока солнце не встанет и ты сам не увидишь, что держишь в руках всего лишь камень.

Ни капельки не поверила она в то, что он нашел клад, но все равно хотела помочь ему. И оттого, что она беспокоилась о нем, Никлас почувствовал себя таким счастливым!

Слезы выступили у него на глазах, пока он молча лежал на земле и только глядел на неё. А она-то подумала, что это он об умирающей матушке горюет.

— Не печалься о матушке, милый отец, — сказала она. — Я пойду к лавочнику и продам мои длинные волосы, а он даст мне какой-нибудь сытной еды.

И, улыбнувшись ему, Гудрун исчезла в кустах. Никлас страшно испугался за неё. Каково там придется ей одной в дремучем лесу? Удастся ли ей уйти от волка, который караулит в лесной чаще? И в самом деле, через несколько минут он услыхал вдруг крик. Ему показалось, будто Гудрун кричит:

— Батюшка, помоги!

В отчаянии выпустил он из одной руки мешок, который тут же стал тяжелым как свинец. И тотчас же под землей послышался глухой смех.

«Тролли смеются надо мной, — подумал он. — Может, это вовсе и не Гудрун кричала, а всего лишь сова».

Он снова обеими руками вцепился в мешок. И все снова и снова слышал он крики. То ему казалось, что это Гудрун кричит, то сова. И он то вскакивал, то вдвое крепче держал руками мешок. Ведь он должен спасти жизнь стольких людей! Однако же ручьи пота от страха текли по его лицу.

Под конец он снова выпустил из одной руки мешок, а другая его рука тем временем сгибалась под тяжестью ноши, — собрал с камней мох, заткнул им уши, потом крепко закрыл глаза. Что бы ни случилось, он не хотел больше ничего видеть или слышать. Этой же ночью, как он заметил, было что и видеть и слышать. Хотя его глаза и уши были закрыты, он услыхал такой страшный шум, словно дикие охотники промчались мимо него.

А ещё он видел такие яркие молнии, будто все небо было объято пожаром.

Но он не обращал внимания: будь что будет. И он не знал, сколько времени пролежал так, держа клад своими онемевшими пальцами, хотя ему казалось, что сквозь его опущенные веки уже брезжит рассвет.

Между тем до него внезапно донесся шум, куда громче прежнего, и, несмотря на мох, затыкавший уши, он услыхал, как вперемежку с отчаяннейшими проклятиями выкрикивают его имя.

— Повесить его, сжечь, посадить на кол! — кричали голоса.

Казалось, сотни ног ринулись прямо к нему.

«Теперь-то уж они меня нашли. Они полагают, что это из-за меня жена умерла с голоду, и хотят, чтобы я поплатился за это. Настал мой последний час», — подумал Никлас. И когда ему показалось, что люди совсем рядом, — он открыл глаза.

И правда, к нему приближались все парни из их округи с кольями в руках. Вот они уже совсем близко! Вот замахиваются кольями, чтобы размозжить ему голову, но ни единого слова не вымолвил Никлас. Он только ждал, не выпуская мешка из рук.

Вдруг косой луч солнца прорезал лес. Он озарил лица парней, озарил он и кожаный мешок. И мешок в руках у Никласа сразу стал таким легким, что торпарь потерял равновесие и упал на спину.

Но все-таки поднялся и изумленно огляделся вокруг. Куда девались все эти парни с угрожающе поднятыми кольями? И тени их не мелькнуло перед его глазами. Неужто он недавно видел все в таком страшном ложном свете?

Никлас не стал больше задаваться вопросом, видел он их всех на самом деле или нет. Кожаный мешок-то уж все равно был у него в руках. Гордый, словно король, взвалил он мешок на спину и зашагал домой. Но, когда он отворял двери в горницу, сердце затрепетало у него в груди: он подумал, что увидит жену мертвой в кровати. А Гудрун?… Может, все уже сидят и оплакивают её?

Но то, что он увидел, заставило его застыть в изумлении на пороге. Ведь у очага стояла его жена и стряпала молочный суп к завтраку. За ручной же прялкой сидела Гудрун и пряла. А её длинные волосы сверкали, словно золото в лучах солнца.

И тогда он понял: все, что он видел в лесу, — только призрачные видения, с помощью которых тролли хотели заставить его выпустить сокровище из рук.

Но это им не удалось. И, швырнув кожаный мешок на пол, он рассказал жене и детям, какое счастье и богатство заключено в этом мешке.

И они, разинув рты от удивления, заплакали от радости.

Но внезапно Гудрун заметила, какой диковинный вид у отца: голова его словно побелела.

— А что, батюшка, разве нынче шел снег? — спросила девочка, желая отряхнуть белые снежинки с его волос.

Но снег не сходил. Просто волосы Никласа поседели за эту ночь, потому что никому не удается бесследно побеждать в битве с троллями.

Жил — был однажды король, который ужасно любил драгоценные камни, у него в сокровищнице стояла большая шкатулка с дорогими украшениями. Но самым редким его сокровищем был маленький белый попугай, у этого попугая на каждом перышке крыльев и хвоста росли алмазы.

Он купил попугая у купца, приехавшего с Востока, и тот сказал ему, как за ним надобно ухаживать. Кормить эту птицу нужно было один раз в день, но пищу ей следовало давать не дешевую — один брильянт чистой воды, чем крупнее, тем лучше. Если кормить попугая таким образом изо дня в день, то у него на каждом перышке крыльев и хвоста будут расти алмазы, как только они вырастут величиной с горошину, сразу опадут, словно созревшие ягодки, а на их месте вырастут новые алмазы.

Король велел посадить птицу в золотую клетку и поставил клетку в сокровищницу, потому что здесь надежнее всего было её хранить. Никому из своих приближенных не доверял он ухаживать за попугаем, а делал это собственноручно. Каждое утро он открывал клетку, собирал алмазы и давал один из них попугаю.

Но бедной птице невесело было сидеть одной дни и ночи напролет в темной сокровищнице с маленьким зарешеченным оконцем.

Попугай повесил голову, похудел, и под конец алмазы перестали расти. Они сидели у него на перышках, недоросшие и недозрелые, и, хотя король продолжал каждое утро по-прежнему совать в клюв попугаю один большой алмаз, проходила неделя за неделей, а птица не дала ему ни одного драгоценного камня в награду за все его хлопоты.

— Нет, так дело не пойдет, — сказал король.

Он велел придворному лекарю спуститься в сокровищницу и вылечить больную птицу.

Попугая поили микстурой, повязали ему бандаж на живот, но ничего не помогало. Под конец королю надоело кормить птицу большими прекрасными алмазами, раз она не давала взамен новых.

«Лучше уж убить её, — подумал он, — по крайней мере, я соберу те алмазы, что сидят у него на перьях».

Он спустился в сокровищницу, вынул маленькую птицу из клетки и вынес её на замковый двор, где его ожидал палач; ведь король хотел лично проследить, чтобы никто не украл ни один алмаз.

Король, протянув палачу попугая, неосторожно разжал руку, и птица мигом вырвалась на свободу, расправила крылья, распушила хвост и взлетела, а алмазы так и заиграли на солнце. Это было удивительное зрелище. Но король думал лишь о том, как бы не упустить свое сокровище.

— Ловите её! Ловите! — закричал он.

Все придворные бросились ловить беглянку, ведь она не могла взлететь высоко с тяжелыми алмазами на хвосте и крыльях. Они гонялись за ней по замковому двору, по полям и лугам, и вскоре один из придворных подбежал к ней так близко, что смог ухватить её за одно перышко. Птица уронила перо и полетела дальше. Потом у птицы вырвали второе перо, третье, четвертое, пятое… Каждый раз белый попугай, вырываясь, оставлял у своих мучителей по перу, украшенному алмазом. Когда у него вырвали все перья из хвоста, пришел черед крыльев. Просто удивительно, как птица могла еще летать! Но, даже потеряв все свои перья, она ни разу не упала на землю и продолжала парить в воздухе, как маленький комочек белого пуха.

Тогда король крикнул придворным, преследовавшим птицу, что охота кончена, что все алмазы у неё отобраны, а сама она ему не нужна — он успел уже с нею намаяться. Но, мол, если кто другой хочет ею завладеть, пусть попробует поймать её.

И тут король направился домой, а вслед за ним шли все его придворные длинной чередой. Лишь один юноша из королевской свиты не последовал за ним, это был Эсмунд, камер-юнкер короля. Ему до того понравился этот маленький комочек пуха, что он не удержался и решил попытаться завладеть им, раз королю попугай уже был ни к чему.

— Вот дурачина! — сказали придворные, смеясь ему вслед. — Стоит ли трудиться ради этой пичужки, ведь теперь от неё нет никакого проку.

Но Эсмунд не стал слушать эту болтовню, а побежал дальше догонять птицу, он было чуть-чуть не ухватил её, но попугаю каждый раз удавалось ускользнуть от него. И так они оказались далеко за пределами владений короля, в соседнем королевстве.

Эсмунд был не из тех, кто отступает от своих решений, а сейчас он вбил себе в голову, что ему непременно нужен этот попугай.

Под конец он упал, запнувшись о корень дерева, и, не в силах подняться, тут же заснул. Так он проспал всю ночь, а наутро проснулся оттого, что попугай, сидя у него на плече, клевал его в подбородок. Эсмунд устал бежать, а попугай устал летать, они вдвоем проделали столь долгий путь, что стали, можно сказать, товарищами по несчастью.

— Есть хочу! Есть хочу! — кричал голодный попугай. Он, как и все попугаи, умел говорить.

Эсмунд погладил этот маленький пушистый комочек. Он был рад, что завладел птицей, но всего приятней было то, что попугай сам прилетел к нему. Тут он, вспомнив про вчерашний бутерброд, который он прихватил с собой на завтрак, достал его из кармана и протянул птице.

Но попугай с презрением затряс головой:

— Хочу настоящей еды! Алмазов! Алмазов!

— Раз так, я съем бутерброд сам, — сказал Эсмунд и принялся грызть остатки бутерброда.

Птице ничего не оставалось делать, как сесть Эсмунду на руку и отщипнуть кусок хлеба.

— Плохая еда! Плохая еда! — крикнул попугай.

Но, хотя еда птице не понравилась, она за несколько минут уплела бутерброд, не оставив Эсмунду ничего, а после, доверившись ему вполне, залезла под камзол, чтобы согреться у юноши на груди. Как только к его груди прикоснулся этот маленький беспомощный комочек пуха, он тут же сам согрелся. Усталый и голодный, он вдруг почувствовал, как в его тело влилась удивительная сила.

«Нехитрое дело заработать нам двоим на хлеб!» — радостно подумал он.

Тут он направился в ближайшую крестьянскую усадьбу и спросил стоявшего на пороге дома крестьянина, не найдется ли для него какой-нибудь работы.

Крестьянин смерил его взглядом с головы до ног.

— Неужто такой барич станет справлять мужицкую работу? — спросил он Эсмунда.

Когда же Эсмунд стал уверять его, что может все делать, крестьянин велел ему идти в сарай и колоть пополам большие чурки.

— Как справишься с работой, приходи в дом, я накормлю тебя вволю.

Крестьянин ушел, а через полчаса Эсмунд уже вошел к нему в дом.

— Работа сделана, теперь накорми меня, — сказал Эсмунд.

Крестьянин и его жена глянули недоверчиво в окно и увидали, что сарай доверху набит дровами. Тут Эсмунда, как и было обещано, угостили. Он ел, а крестьянин на него дивился: мол, кто бы мог подумать, что этот господский сын такой богатырь. Но как же изумился хозяин, когда из-за пазухи у этого молодца выполз маленький пушистый комочек, бескрылый и бесхвостый, и, усевшись к нему на плечо, начал клевать еду из ложки и кричать при этом:

— Плохая еда! Плохая еда!

Хозяева и глазом не успели моргнуть, как еда была съедена, добрую половину склевала птица, хотя у неё хватило стыда охаять угощение.

Но Эсмунд сказал спасибо и пошел дальше искать работы, к королю он возвращаться не хотел. Ведь при дворе стали бы смеяться над ним: дескать, он старается ради пичужки, которая столько ест, а драгоценными камнями за его старания не платит, к тому же она, потеряв все перья на крыльях и на хвосте, стала просто безобразной. Никто из них не мог понять, что ему полюбилась эта птица и он никак не мог оставить её умирать от голода и холода.

Он ходил от одного крестьянского двора к другому, колол дрова, работал в поле. Подолгу на одном месте ему оставаться не хотелось — крестьяне косились на его странную пичужку, которая ела жадно и хаяла еду.

Однажды утром, когда Эсмунд гладил свою птичку, он вдруг с радостью заметил, что перышки у неё на крыльях и хвосте начали отрастать.

— Ура! — закричал он и от восторга подбросил в воздух шляпу. — Теперь мы с попугайчиком заживем на славу, ведь если у него вырастут перья, значит, вырастут и алмазы. Верно, они оттого не растут, что я не кормлю тебя алмазами?

Птица закивала головой.

— Попочке нужна хорошая пища, хорошая пища, — сказал попугай.

«Как бы мне заработать столько, чтобы хватило на один алмаз? — подумал Эсмунд. — Может, одного алмаза и не хватит на то, чтобы на перьях у попугая выросли драгоценные камни, но все же он смог бы хоть еще разок полакомиться». И тут он решил поступить на службу к местному королю, ведь при дворе ему, верно, положат хорошую плату.

В ту пору король как раз задумал пристроить флигель ко дворцу, и Эсмунда наняли на стройку. Ему велели копать землю под фундамент. Нужно было ворочать камни и складывать их один на другой. Юноша поднимал здоровенные бревна, и, глядя, как легко он поднимает тяжести, люди дивились его силе. Молва о нем переходила из уст в уста, дошла она также до короля и его дочери, принцессы Маринды. Они пожелали своими глазами поглядеть, как он работает. И вот в один прекрасный день они вместе с придворными дамами и господами пришли взглянуть, как он поднимает здоровенные камни и тяжеленные бревна. Когда Эсмунд положил на место огромный угловой камень, будто игрушку, король захлопал в ладоши и воскликнул:

— Браво! Браво!

Потом он сунул руку в карман и вытащил целую пригоршню золотых монет. Он дал их юноше в награду за усердные труды. Велел ему отдохнуть денек, хорошенько повеселиться и угоститься на славу.

Услышав про угощение, попугай вылез из-за пазухи Эсмунда и закричал:

— Хочу вкусной еды! Алмазов!

— Он ужасно любит есть алмазы, — сказал Эсмунд, кланяясь королю в знак благодарности за награду. — Может, мне хватит этих денег на один алмаз?

Тут король расхохотался, аж в горле забулькало. Чтобы птица ела алмазы? Такой чепухи он доселе не слыхивал.

— Это не так-то просто, как ты думаешь. В нашем королевстве есть лишь один алмаз, тот, что украшает корону моей дочери, — ответил он.

Эсмунд взглянул на прекрасную принцессу и увидел, что у неё в самом деле в короне был алмаз. Такой большой и красивый алмаз ему еще не доводилось видеть.

Но тут попугай тоже уставился на алмаз. В один миг он забрался Эсмунду на плечо, чтобы получше разглядеть этот прекрасный камень, потом тут же взлетел на корону принцессы, выломал алмаз острым клювом и проглотил его.

— Вкусная еда! Вкусная еда! — прокричал он, вспорхнул на ветку и огляделся вокруг, довольный.

Эта ужасная кража совершилась так быстро, что никто не успел и пальцем шевельнуть. Но тут сразу же поднялся переполох.

Король приказал немедля поймать попугая, убить его и достать алмаз. Тому, кто сумеет воротить алмаз, он посулил тысячу дукатов.

Тут все кинулись охотиться на птицу. Все придворные и слуги бросились ловить белую птичку и пытались забить её камнями.

Но попугай, у которого успели отрасти крылья, летал теперь быстрее прежнего. Он описывал круги высоко в небе и лишь смеялся над людьми, которым было никак не достать его.

Убедившись наконец, что птицу им поймать никак невозможно, король обратился к Эсмунду.

— Теперь мне ясно, в чем дело, — сказал он. — Это ты, злодей, научил птицу красть алмазы. Но теперь ты мне за это ответишь. Изволь сейчас же подманить попугая, чтобы мы смогли поймать его, не то не сносить тебе головы!

Эсмунд стоял перед королем, гордый и упрямый.

— Попугай — мой друг, и я ни за что не стану заманивать птицу на погибель.

Тогда король приказал страже схватить упрямца и бросить его во дворцовую тюрьму. Мол, там он просидит до следующего утра, а коли и тогда алмаз не будет возвращен, то он умрет позорной смертью.

Но принцесса Маринда с мольбой протянула к королю руки:

— О, нет, милый батюшка, отпусти его, я верю, что он не желал ничего худого. Не похож он на тех, кто ворует либо заставляет красть других.

Она молила отца со слезами на глазах, и до того она была в эту минуту добра и прекрасна, что Эсмунд, глядя на неё, забыл про свою беду.

— Ах, принцесса! — воскликнул он. — В свой смертный час я буду благодарить вас в душе своей за то, что вы пожелали защитить меня.

Однако король не внял мольбам дочери.

— А ну, ведите его в тюрьму! — приказал он.

И тут солдаты схватили Эсмунда за обе руки и поволокли в темную, холодную тюрьму с решетками на маленьких окошечках.

Принцесса Маринда до того огорчалась, думая о нем, что потеряла покой. Ночью она ходила взад и вперед по своей опочивальне, думая, как бы спасти его. Ей полюбился этот храбрый юноша, она ужасалась при мысли о том, что ему на рассвете придется распроститься со своей молодой жизнью.

Ходила она, ходила и вдруг услыхала слабый стук. Будто по стеклу стучала птица. И когда она поспешила взглянуть, кто же это стучит, то в самом деле увидала птицу, что стучала по стеклу клювом. И был это не кто иной, как белый попугай.

«Ах, — подумала Маринда, — хорошо бы он сидел, пока я успею схватить его! Тогда бы я тут же отнесла его к моему батюшке королю, а он приказал бы убить птицу и достать алмаз. И бедного юношу тут же освободили бы».

Медленно и осторожно, чтобы не спугнуть птицу, она открыла окно. Но птица тут же вспорхнула в комнату и села принцессе на плечо.

«Чудно, однако, — подумала Маринда, — что птица мне так доверяет. Жаль нести её батюшке моему, королю, чтобы лишить её жизни».

И она невольно погладила красивые белые перья попугая.

— Бедная пичужка, для чего же ты прилетела сюда, глупая?

Но птица была вовсе не глупа. Напротив, это был самый умный попугай на свете, он знал, что делал. Днем, летая по небу, он видел, как солдаты схватили его хозяина, и понял, что добра ему желает одна лишь принцесса Маринда, что спасти его может одна лишь она, поэтому-то он и отыскал её окошко.

— Попочка хочет к своему хозяину! — прокричал он.

Принцесса увидела, как верна была хозяину эта маленькая птичка, и сердце у неё защемило.

Ведь она знала, что попугай уже никогда больше не увидит своего друга.

— Он сидит в тюрьме, милая птичка! — ответила она. — А туда нам с тобой не попасть, два стражника с длинными мечами караулят у дверей его темницы, а еще два — у окошка.

— А вот и нет! А вот и нет! — заспорил попугай. Он подлетел к принцессе, схватил маленькие золоченые ножницы, висевшие у неё на поясе, потом вскарабкался по её платью и вложил ножницы ей в руку.

— Проделай дырку в стене! Пробуравь стену! А попугайчик туда проберется! — сказал он.

И попугай стал вертеть клювом, слегка царапая руку принцессы, показывая, что ей нужно делать. И до того забавным показалось это принцессе, что она едва сдержалась, чтобы не рассмеяться громко.

— Это мне никак не под силу, милый попугайчик! — отвечала она. — Не смогу я одолеть толстую стену.

Тогда попугай прыгнул к ней на грудь, залез под вырез платья, спрятался под кружевными воланами так, что торчала одна лишь его голова. И тут Маринда сразу же почувствовала, как в грудь ей влилась удивительная сила. Теперь ей казалось, будто сил у неё хватит, чтобы сдвинуть горы.

— Да, думается мне, что я справлюсь, — сказала она. Потом она набросила на плечи плащ и вышла твердой поступью на замковый двор.

А попугай так и сидел, спрятавшись у неё на груди. Она решила пробраться к темнице, где сидел Эсмунд. Может, он в самом деле придумает, как спасти себя и попугая. Пробираясь к темнице, она пряталась в кустах, чтобы стража её не заметила. Ей посчастливилось пробраться мимо стражей к глухой стене темницы. Тут не было окошка, через которое узник мог выбраться на свободу, и стража здесь не караулила.

— Буравь стену! Долби стену! — тихонько пропищал попугай.

Он вспорхнул с её груди, подлетел к стене и показал Маринде, как нужно буравить стену ножницами. Потом он снова спрятался у неё на груди, чтобы дать ей силу.

Маринда вонзила ножницы в трещину и принялась буравить стену. К своему великому изумлению, она увидела, как ножницы буравят камень. Трещина становилась все шире и глубже. Скоро она могла просунуть в дыру кисть руки, а после и всю руку.

Потом вдруг посыпалась известка и ножницы вонзились в пустоту. Дыра была проделана. В ту же секунду она услыхала шепот Эсмунда из темницы:

— Кто там?

— Это я, попочка, — тихонько пропищала пичужка и быстрехонько скользнула в дыру.

Эсмунд стоял в темнице, прислушиваясь, сердце у него сильно колотилось. Вот осыпалась известка и из стены высунулся желтый клюв попугая. Радости Эсмунда не было конца…

Он посадил птицу на руку и поцеловал её в голову.

— Кто помог тебе пробраться сюда? — спросил Эсмунд.

— Подойди к дыре и спроси! Подойди к дыре и спроси! — пропищал попугай.

Эсмунд опять подошел к дыре, приник к ней губами и прошептал:

— Кто там?

— Принцесса Маринда. Торопись, выбирайся отсюда. Я предупрежу тебя, коли стража покажется.

Эсмунд распахнул свой камзол и позволил попугаю спрятаться у него на груди, он знал, какую могучую силу могла дать ему эта удивительная птица. Он просунул руку в дыру, надавил на стену, и камни стали крошиться. Осторожно, не поднимая шума, чтобы не всполошить стражу, он стал вынимать из пролома камень за камнем. И, когда лаз стал столь велик, что можно было пролезть сквозь него, Эсмунд выбрался на свободу.

Увидев принцессу, прижавшуюся к стене, Эсмунд в знак благодарности опустился на колено и поцеловал подол её платья. Но она знаком велела подняться и следовать за ней. Они поспешили прочь потайными дорожками и тропками, ведомыми ей одной, что вели через задний двор в большой, тенистый дворцовый парк.

Здесь у ворот, за которыми начинался лес, она остановилась и открыла замок ключом, висевшим у неё на поясе вместе с ножницами.

— Прощай! — сказала она Эсмунду. — Уже так светло, что ты найдешь дорогу через лес.

И в самом деле стало совсем светло — ведь как раз в эту минуту взошло солнце.

Но Маринда пожелала проститься и с маленьким попугаем, которого уже успела полюбить. Она посадила его на руку и погладила белым пальчиком.

И тут она почувствовала, что на ладонь упало что-то твердое и холодное. Каково же было её удивление, когда она увидала у себя на ладони большой алмаз невиданной красоты, точь-в-точь такой же, какой украшал прежде её корону.

— Ах! — воскликнула она. — Ведь это алмаз, откуда он взялся?

В тот же миг птица расправила крылья и взмыла вверх. А Эсмунд и Маринда стояли будто околдованные, глазам их представилось столь ослепительное, столь великолепное зрелище, какого они отроду не видывали.

На каждом перышке крыльев и хвоста белой птицы, на каждом, кроме одного, сверкал такой же прекрасный алмаз, как тот, что Маринда держала в руке. Алмазы сияли и переливались в розоватых лучах утреннего солнца.

Эсмунд был сам не свой от радости.

— Ах ты, мой пушистый комочек! — воскликнул он. — Ты опять стал алмазной птицей.

И он рассказал Маринде про то, как король купил эту драгоценную птицу и хранил её в своей сокровищнице, как она вырвалась из рук короля, собравшегося её убить. Эсмунд взял её себе, когда она уже потеряла и алмазы, и перья и стала никому не нужна.

— А сейчас, драгоценнейшая из принцесс, алмаз из твоей короны снова превратил её в птицу счастья, и я тебе за то навеки благодарен.

И попугай, будто бы тоже желая сказать спасибо Маринде. уселся ей на руку и закивал головой. Потом он сел на руку Эсмунду и встряхнул перышки крыльев и хвоста.

И подумать только! В руке у Эсмунда оказалась целая пригоршня крупных алмазов. А маленький попугай прыгнул ему на грудь и спрятался у него под камзолом.

Принцесса улыбнулась Эсмунду.

— Знаешь, — сказала она, — мне думается, это вовсе не я превратила его снова в алмазную птицу. Кабы он съел мой алмаз в ту пору, когда король был его хозяином, проку в том никакого не было бы, ведь король толком не знал, что ему делать с этими алмазами. Этой птице хорошо лишь на груди друга, возле горячего сердца, тогда у неё и растут алмазы.

Она взяла его за руку и велела идти к её отцу, мол, теперь, когда драгоценный камень вернулся к ней, король и все придворные поймут, что он невиновен.

Но Эсмунд сказал спасибо и отказался. Не так-то просто было ему простить, что его сочли за вора и чуть не лишили жизни. Однако он обещал заглянуть к ним как-нибудь в другой раз, если она того желает.

— Желаю! — отвечала Маринда.

Они долго смотрели друг другу в глаза. В глазах у Маринды стояли слезы. Тяжко было ей расставаться с храбрым юношей, не загладив нанесенную ему обиду. Но Эсмунд быстро зашагал прочь, потом обернулся, помахал ей шапкой и вскоре скрылся из виду.

Принцесса Маринда воротилась во дворец, показала своему отцу большой алмаз и рассказала, как он у неё очутился. Тут король, подперев рукой подбородок, призадумался.

— Этот молодец не иначе как переодетый принц, раз он держит при себе драгоценную алмазную птицу, — сказал он. — Видно, сглупили мы, надо было обойтись с ним чуть повежливее.

А принцесса каждый день сидела у окна и глядела на дорогу, все ждала, не воротится ли юноша во дворец.

И в один прекрасный день она увидела, как ко дворцу скачет всадник на взмыленном коне.

Она решила, что это Эсмунд, и сердце у неё сильно застучало. Но тут же она поняла, что это вовсе не он, а гонец, прибывший с какой-то важной вестью.

Вскоре незнакомец вошел в зал, где сидели принцесса и её отец. Гонец низко поклонился и подал королю визитную карточку из чистого золота, на которой алмазными буквами было написано: «Король Галлидабада».

— Мой господин просит позволения вашего величества посетить вас, — сказал гонец.

Принцесса глянула на золотую карточку через плечо отца и воскликнула:

— Король Галлидабада! Подумать только, какая красивая визитная карточка!

— И в самом деле! — сказал король, её отец, дивясь на карточку и на гонца, разодетого в шелк и бархат. — Никак не пойму, откуда у него такие деньги?

Галлидабадом звалось маленькое убогое королевство, до того бедное, что его подданные пекли хлеб из гороховой ботвы, а сам король заложил мантию и корону и потому вот уже много лет не мог навестить соседей. А теперь, видно, у этого нищего короля завелись деньги: раздает золотые карточки с алмазными буквами, поди и корону выкупил, раз собирается в гости к соседнему королю.

— Передай от меня привет и скажи, что я его изволю принять, — сказал король.

Гонец вышел из дворца, вскочил на коня и помчался, чтобы передать ответ короля своему господину. И вскоре на дороге показалась золоченая карета, запряженная восьмеркой белых лошадей с золотыми уздечками.

Карета въехала в замковый двор, а король с принцессой вышли приветствовать гостя.

Когда гость в пышном королевском облачении вышел из золоченой кареты, принцесса просияла от радости — ведь гость был не кто иной, как Эсмунд, юноша, которого она поджидала, сидя у окна изо дня в день.

— Что за чудеса! — воскликнул король, её отец. — Король Галлидабада выглядел совсем иначе, когда я видел его в последний раз.

— Вполне возможно, — отвечал Эсмунд. — Но сегодня он выглядит вот так. Я купил королевство Галлидабад за сто миллионов дукатов. У меня есть государство, есть корона и скипетр, теперь мне не хватает только королевы. Её-то я теперь и ищу. Но я возьму в жены лишь ту принцессу, корона которой украшена точь-в-точь таким же алмазом, как моя.

С этими словами он снял корону и попросил принцессу сделать то же самое, чтобы сравнить алмазы. Король и придворные ювелиры стали разглядывать и сравнивать драгоценные камни в обеих коронах и нашли, что они схожи как две капли воды. Тут всем стало ясно, что Эсмунд и Марин да должны пожениться. И король-отец не стал противиться, ведь такого видного и богатого зятя, как молодой галлидабадский король, было не отыскать во всем свете.

Он принялся обнимать дочь и молодого короля и дал им свое благословение.

А белый попугай вылез из-под горностаевой мантии Эсмунда и стал кружить над ними, словно тоже желая их поздравить. И алмазы у него на перьях крыльев и хвоста сияли, искрились, будто падающие звезды. Зрелище это было прекрасно и торжественно, а старый король воскликнул:

— Что я говорил! Прав я был, утверждая, что он переодетый принц. Кто же еще позволит себе завести такую дорогую игрушку, как эта алмазная птица?

Жил-был однажды мальчик, которому всегда чего-нибудь хотелось.

То ему ужасно хотелось маленькую лошадку, чтобы кататься на ней, то сани, то лодку, а то всего лишь складной ножик. Но так как его отец умер, а мать была бедной уборщицей, никогда ни одно из его желаний не исполнялось.

Однажды, когда у мальчика появилось новое желание, он получил хороший совет от знакомого умного старика. Ему надо было пойти в лес и насыпать щепотку соли на хвост сороки, тогда он получит то, что ему очень хочется. Но нужно поторопиться загадать желание, пока соль лежит спокойно, иначе все окажется напрасным.

С этого дня он всегда носил соль в карманах брюк. Мальчик уходил рано утром, возвращался поздно вечером, он видел много сорок, но ни к одной подойти не смог. Однажды утром он встретил сороку более общительную, чем остальные. Она позволила ему подойти так близко, что он мог схватить её, но, как только он достал щепотку соли, она тотчас отскочила в сторону, уселась на ближайшее дерево и стала смеяться над ним.

Она кружилась вокруг него целый день, и, когда наступил вечер, он так устал, что бросился навзничь под сосну и закрыл глаза, чтобы не видеть эту гадкую птицу, которая только дразнила его.

Потом он услышал, что сорока еще здесь и прыгает по голым ветвям. Вдруг кто-то прокричал его имя:

— Улле! Улле!

Он приподнял голову и увидел, что кричала птица и что она продолжает кричать:

— Улле! Улле!

— Что это значит? — произнес он. — Что ты хочешь сказать?

— Знай, что я — заколдованная принцесса, — сказала сорока. — И еще — ты сможешь получить все, что хочешь, если сумеешь мне угодить. Добудешь мне настоящий острый складной ножик, которым я могла бы почистить свои клюв и когти, я буду сидеть смирно, и ты сможешь насыпать мне соли на хвост.

Мальчик подумал, что ему представляется подходящий случай, и на следующее утро пошел собирать ягоды, чтобы затем продать их местным господам. Так он собирал ягоды каждый день, пока не накопил достаточно денег, чтобы пойти в город и купить настоящий острый ножик.

Потом он направился прямо в лес, чтобы встретить сороку и раскрыть перед нею ножик, который так и засверкает прямо перед её глазами.

Сорока сразу же прискакала и уставилась на ножик сначала одним глазом, потом другим.

— Фу, — сказала она. — Разве для такой прекрасной принцессы, как я, не нашлось какого-нибудь другого ножика? Вот если бы он, по крайней мере, был с золотой ручкой.

Но Улле так расстроился, что у него на глазах показались слезы.

— Хорошо, я достану тебе такой же, только с золотой ручкой, — сказал он.

— Нет, спасибо, теперь мне нет больше дела до какого-то ножа, — ответила сорока. — Вместо него можешь подарить мне красивые сани. Я буду забавляться зимой, катаясь с маленьких горок.

Ничего не поделаешь, Улле должен добыть ей салазки. Он принялся мастерить хлебные доски и деревянные ложки и так умело вырезал их своим новым ножом, что получал от этого одно удовольствие. Затем он продавал их в городе. Но у него ни разу не оставалось времени вырезать для себя маленькую лодку из коры. За полгода он заработал достаточно денег, чтобы купить великолепные сани с хорошими полозьями и многочисленными узорами, и тогда он поехал к сороке в лес.

— Вот сани! — весело закричал он, потому что уж тут-то она должна была только радоваться, ведь санки были так великолепны.

Сорока слетела вниз со своего дерева, постучала клювом по железу, прыгнула на подушки. И громко расхохоталась.

— Уж не думаешь ли ты, что эти сани под стать такой шикарной особе, как я? — спросила она и уселась на ветку, как на качели. — Нет, они должны быть из шелка и серебра.

Улле разразился слезами.

— Тогда я пойду и привезу сани получше этих, — сказал он.

— Не стоит, не стоит, — пропищала сорока. — Теперь я хочу иметь лошадей и экипаж, только нарядные, а иначе ничего не выйдет.

Бедный Улле ушел с тяжелым сердцем. Но он не пал из-за этого духом. Даже если потребуется его жизнь, он должен достать лошадь и повозку для сороки.

Он взял санки и поднялся на горку, с которой обычно катались господа. Там он сдавал их внаем всем, кто хорошо платил, и их было не так-то просто получить: ведь это были самые лучшие сани на много миль кругом. Но самому ему не удалось покататься ни единого дня. И когда он не стоял с салазками на горке, то, как и раньше, вырезал все более и более красивые вещи из дерева.

Наконец он скопил так много денег, что смог купить лошадь. Он её искусно выдрессировал и показывал за деньги до тех пор, пока не купил еще одну. Её он точно так же выдрессировал и стал зарабатывать так, что довольно скоро приобрел маленький красивый экипаж с серебряными спицами в колесах и серебряными застежками на полости. Грива у лошадей была заплетена в косички, на ушах были кокарды, а уздечки — серебряные. На этот раз к сороке в лес он поехал в экипаже.

Она сидела, вертясь, как и прежде, и качаясь на своей ветке.

— Это уже кое-что, — сказала она, когда увидела блестящее серебро.

Но, когда она подлетела ближе и оглядела экипаж сверху и снизу, когда ущипнула лошадей, чтобы узнать, молоды ли они, она резко повернулась спиной.

— Мне не нравятся открытые экипажи, — сказала она. — Я хочу ездить в крытом экипаже. И лошади должны быть не каурые, а белые.

— Ладно, — с грустью сказал Улле. Ему пришлось сесть на камень, чтобы успокоиться. Нелегко было встретить особу с большими претензиями, чем эта сорока. Но ведь она и была принцессой.

— Да, теперь я вижу, что ты ничего не понимаешь ни в лошадях, ни в экипажах, так что не стоит приходить ко мне снова с тем же самым, — сказала сорока. — Теперь ты должен подарить мне замок, и я смогу помочь тебе. Пусть в нем будет не меньше ста комнат, а рядом должны быть парк и сад.

Тогда Улле вздохнул еще глубже. Для этого нужно было раздобыть очень многое.

Но тут он вспомнил о своем экипаже. Он начал возить людей по городу.

Все хотели нанять его экипаж, потому что, хотя он и не понравился сороке, на самом деле он был лучший из всех. И скоро он заработал так много денег, что смог купить еще один экипаж, затем еще и еще. Наконец Улле занялся извозом и заработал уйму денег. Теперь построить замок было не очень сложно, и, когда прошло несколько лет, замок стоял уже готовый, сияющий, из прекрасного белого мрамора, с развевающимися флагами на башнях. Тогда Улле пошел в лес и принес оттуда сороку.

Она семенила за ним, прыгала по всем комнатам и заглядывала в кухню и кладовую, чтобы посмотреть, все ли там в порядке.

Но когда она все посмотрела, то уселась на стол в большом зале замка.

— Да, все это, пожалуй, годится, — сказала она. — Но здесь не хватает одной вещи — нужно три сундука золота, без них я не смогу сдержать свое обещание.

— Постыдись! — закричал Улле, ведь он стал почти взрослым и мог сказать сороке все, что думает.

— Да, а иначе никакой соли не будет, — сказала сорока и вылетела через окно. И была такова.

«Ну вот! Я уже сделал так много, стоит постараться еще самую малость!» — подумал Улле. Ведь теперь он знал, как следует поступать, чтобы заработать деньги. Итак, он трудился и трудился ещё пять лет, пока на полу в большом зале замка не появились три огромных сундука, доверху наполненных золотыми монетами.

В следующий раз он пошел в лес и принес сороку. Как только они появились в зале, она уселась на край среднего сундука и уставилась на золотые монеты.

— Да, — сказала она, — теперь как будто у тебя все получилось удачно. Сыпь же соль на мой хвост!

Наконец настал торжественный миг. Улыбаясь от удовольствия, Улле сунул руку в карман штанов и вынул оттуда щепотку соли. Сорока сидела совершенно спокойно, и он посыпал белые блестящие крупинки соли на её хвост.

— Ну что ты еще пожелаешь? — спросила сорока.

Да, в самом деле, чего ему еще желать? Он все время так торопился работать для исполнения своего желания, что совсем забыл, что можно пожелать еще что-либо.

— Раз, два! — сказала сорока.

— Подожди немного! Дай подумать!

Но он никак не мог решить, что ему в самом деле хотелось.

— Три! — сказала сорока и тотчас же улетела, а все крупинки соли скатились с её хвоста. И тогда она уселась на окно и стала смеяться над Улле так, что эхо прокатилось по залу.

Но кто действительно рассердился, так это Улле.

— Не дразни меня, — закричал он, — потому что теперь я знаю, чего я хочу! Я куплю ружье и застрелю тебя.

— Это нехорошо с твоей стороны, Улле, дорогой, — сказала сорока. — Неужто ты застрелишь меня, ведь я исполнила все твои желания, ты можешь больше не искать, чего тебе хочется. Разве у тебя нет ножика и санок, и лошадей с экипажем, и замка, и денег, что же тебе еще надо?

Так Улле и стоял, разинув рот и широко раскрыв глаза. Было поздно. У него было все, чего он желал, хотя он и не задумывался об этом. Оставалось только наслаждаться сделанным.

— Ну и ну! — воскликнул он и всплеснул руками. — Я-то ведь так старался, а это, оказывается, было не нужно.

— Вот именно, — сказала сорока, засмеялась злее, чем когда-либо, взмахнула крыльями и улетела.

А Улле не стал больше ломать голову над тем, что произошло. Он поселился в замке и счастливо прожил там всю свою жизнь.

Много-много тысяч лет назад жила-была старая колдунья, звали её Помперипосса. Нельзя сказать, что это красивое имя, однако оно гораздо красивее, чем была она сама. У неё были маленькие красные глазки и огромный рот, а во рту только три зуба, руки усыпаны бородавками, а на спине большой горб. Но ужаснее всего был её нос длиной в целый локоть [156]. Можете представить себе, сколько ей нужно было нюхательного табака? Целый фунт на один раз!!

Но денег у Помперипоссы на это хватало, ведь она была ужасно богатая. Жила она одна в маленьком домике в лесу, и домик этот был построен из колбас, ветчины, а вместо кирпичей в нем были конфеты из патоки с миндалем. Вот какая богатая была Помперипосса!

Но ни один человек не смел прийти к ней в гости, даже тролли боялись её — такая она была злая. Стоило кому-нибудь прийти к ней, она тут же превращала его в стол, котел или грифель или еще во что-нибудь. Это была очень опасная ведьма. Но стоило ей кого-нибудь заколдовать, как нос у неё становился еще длиннее, и в этом была её самая большая беда. Такое ей было положено наказание.

Страной, где жила Помперипосса, правил король, а у короля были дети: маленький принц Пипи и маленькая принцесса Фифи.

В один прекрасный день дети прогуливались по парку вместе с придворным маршалом. Этот маршал был до того важный, что на все вопросы отвечал только «ах?» или «ха?».

— Хочу прогуляться по лесу! — сказал принц.

— Ах! — ответил маршал и пошел с детьми в лес. Вскоре они подошли к болоту, и придворный маршал промочил ноги, ведь на ногах у него были шелковые башмаки.

— Ха? — воскликнул он и немедленно пошел назад во дворец, чтобы надеть высокие сапоги.

Но, прежде чем пойти, он приложил палец к носу и сказал:

— Ба!

И это означало:

— Подождите здесь, принц Пипи и принцесса Фифи, я скоро вернусь, мне нужно надеть высокие сапоги?

Но королевские дети этого не поняли и пошли дальше в лес.

Это был тот самый лес, где жила Помперипосса. Все птицы тут же защебетали:

— Не ходите туда?

Но принц Пипи не понимал птичьего языка и сказал сестре:

— Давай отправимся искать приключения. Дома так скучно. Правда, у меня всего шесть эре. А сколько денег у тебя?

— У меня всего один эре, — ответила Фифи, — но зато я умею печь яблоки.

— Будем считать, что ты умеешь готовить. Значит, ты будешь моей поварихой, — решил принц.

И так дети отправились искать приключения в темном лесу. Шли они, шли и набрели на домик Помперипоссы, построенный из колбас, ветчины и конфет из патоки с миндалем.

— Давай поужинаем! — предложил принц Пипи, он ужасно проголодался и отломил от дома целую колбасу.

Тут Помперипосса высунула в окно свой длинный нос и увидела детей.

— Идите сюда? — сразу же позвала она их. — Я — добрая бабушка. Угощу вас блинчиками с вареньем.

Принц Пипи и принцесса Фифи поверили ей и вошли в дом, хотя им было очень страшно.

— Гм… — сказала Помперипосса, глядя на них. — Давненько я не ела гусятники!

Она помахала руками, и принц с принцессой тут же превратились в маленьких белых гусей, которые со страхом уставились друг на друга.

— Придворный маршал! — закричал Пипи, но у него получилось лишь: — Га-га-га!

Ведь теперь он не умел говорить, а мог только гоготать.

— Ай! — воскликнула Помперипосса, схватив себя за нос.

Ведь как только она превратила Пипи и Фифи в гусей, он у неё стал на целый локоть длиннее.

— Так ей и надо! — закричали все птицы в лесу.

— Ну погодите! — разозлилась Помперипосса и погрозила им кулаком. — Я напущу на вас своего волшебного кота!

— Мы полетим за помощью, — пропели птицы и улетели, решив попросить совета у аиста.

Ведь аист — самая умная из всех птиц, каждую зиму он отправляется в Египет изучать иероглифы на пирамидах.

— Сейчас вы поплывете у меня, гусятки мои! — сказала Помперипосса и погнала Пипи и Фифи к воде большой хворостиной. — Это вам полезно, вкуснее будете ведь вечером я вас зажарю.

И она пригнала их к озеру.

— Га-га-га! — плакались они.

Но ничего не поделаешь, пришлось им лезть в холодную воду.

— Вы говорите: «Га-га-га»? — смеялась над ними Помперипосса. — Может, вы хотите сказать: «пирога»?

Заколдованным гусям пришлось есть черных головастиков и мокрую траву, а это вовсе не то же самое, что пироги да блинчики с вареньем.

Помперипосса стояла на берегу, опираясь на свой нос, как на палку, ведь он теперь доставал до земли. Вдруг она услышала в лесу позади себя какой-то шорох й обернулась. Это был придворный маршал. Он сходил домой за ботфортами и теперь, огорченный, искал пропавших королевских детей.

— Ха! — воскликнул он, увидав Помперипоссу. — Ба! — и вынул из ножен длинный меч, чтобы отрубить ей нос.

Но Помперипосса тут же превратила его в старую ворону, которая в страхе принялась прыгать по берегу озера и кричать:

— Кар! Кар! Кар!

— Да, да, каркайте теперь и гогочите! — смеялась довольная Помперипосса. — Никто не сможет теперь снять с вас заклинание, покуда вы не услышите самый ужасный крик на свете, какой можно только вообразить! Потому что от этого крика все, кого я заколдовала, примут свое прежнее обличье, а я сама превращусь в камень. Но я надеюсь, что это случится через несколько миллионов лет… — сказала Помперипосса и запихала в нос целых два фунта нюхательного табака.

— Вот будет здорово! — закричали мелкие пичужки. Они вернулись, а вместе с ними прилетел мудрый аист.

— До чего же вы разозлили меня, — прошипела Помперипосса, — у меня даже нос стал горячий. — И она опустила нос в воду, чтобы охладить его.

Но этого ей ни за что не следовало делать. Потому что в озере жил большой рак, и он не ужинал уже три дня. Голодный рак схватил клешнями длинный нос Помперипоссы. А она закричала ужасно громко и от натуги посинела, как слива. Но рак все равно не выпустил нос.

Тогда Помперипосса закричала еще громче, так что её крик услышали даже в Африке.

— Это самый ужасный крик на свете, какой только можно вообразить, — сказал аист.

И это была чистая правда, ведь птицы не умеют лгать. И что бы ты думал! Вмиг спало колдовство с Пипи и Фифи, маленькие белые гуси снова стали принцем и принцессой. А старая ворона, прыгавшая с карканьем по берегу, превратилась в придворного маршала с орденами, в парике и ботфортах.

— Что? Ба! Прекрасно! — воскликнул он, взял принца Пипи и принцессу Фифи за руки и бросился бежать что было сил через лес во дворец, где их поджидал король. В одной руке он держал розгу вместо скипетра, а в другой — большое яблоко вместо державы. Он был очень сердит из-за того, что дети так долго не возвращались.

— Ба! — сказал придворный маршал, успокаивая короля.

И король сразу же понял, что это означало: «Мы вовсе не виноваты, нас заколдовала Помперипосса». Король растрогался и воткнул розгу маршалу в петлицу, как особо высокую награду. А принцу Пипи и принцессе Фифи он дал по половине яблока.

А Помперипосса превратилась в большой камень. Ты и сейчас можешь его увидеть, если придешь на берег этого озера, правда, теперь он до того оброс мхом и кустарником, что похож на горушку.

А один раз в год, в тот самый день, когда она превратилась в камень, она принимает прежнее обличье. Тогда рак снова впивается ей в нос, и она кричит так ужасно, что эхо отдается в горах. Но в какой день это происходит, знаю только я, и тебе я этого не скажу. Это тебе вовсе ни к чему, ведь тогда твой маленький носик станет таким же длинным, как у Помперипоссы. А ведь ты этого не хочешь, не правда ли?

Жила — была маленькая пастушка, которая сторожила коров в глухом лесу. Звали её Малин, но все в округе называли её Блумме-лина, что значит Лина-Цветолюбица, потому что она без памяти была влюблена в цветы и, возвращаясь из леса со своим стадом, всегда приносила с собой букетик лесных цветов. Маленькая пастушка любила своих коров, и ей хорошо было в большом молчаливом лесу. Лишь одна из всего стада причиняла ей много хлопот. То была телка по имени Бленда. Бленда, как и Малин, была влюблена в цветы, только очень уж чудно, по-дурацки, потому что хватала любые цветы, какие попадались ей по пути. Малин только и было дела — вечно отгонять Бленду от всех красивых лесных бугорков, поросших цветами.

Однажды, когда время подходило к полудню, Малин привела своих коров на солнечную прогалинку, и там они паслись, сонно жуя траву и наслаждаясь обеденным покоем. Малин растянулась на мшистом лесном покрове, чтобы тоже чуточку вздремнуть, но её разбудил слабый жалобный вскрик. Оглядевшись, девочка увидела, что Бленда пасется возле какого-то бугорка, поросшего белыми цветами.

Малин быстро вскочила на ноги и прогнала телку. И тут, к величайшему своему удивлению, она увидала маленькую эльфу [157], которая, обхватив голову руками, сидела на мшистом бугорке и горько плакала.

— Телка дергала тебя за волосы? — спросила Малин.

— Да, она вырвала почти все цветы из моих волос, — пожаловалась эльфа и вытряхнула несколько прядей со стебельками из своих длинных волос.

Но тут же засмеялась и встряхнула головой.

— Но это ничего! — сказала она. — Скоро в волосах вырастут новые цветочки. Вот уже и пошли новые, новые стебельки с листочками!

И тут Малин, к величайшему своему удивлению, увидела, что волосы эльфы и вправду цвели. С той стороны, где паслась корова, виднелись только стебельки, а все остальные волосы были окутаны, словно облачком, мелкими белыми, благоухающими цветами, похожими на астрочки.

— Твои волосы цветут? — спросила Малин.

— Ясное дело, цветут, — ответила эльфа. — Ты даже не представляешь, как это чудесно! Спасибо тебе, что спасла меня от коровы. Я умудрилась заснуть на этом бугорке, после того как протанцевала всю ночь напролет. Если бы не ты, телка, может, съела бы и меня!

Неуютно стало троллям в Большой горе.

Люди стали все сильнее досаждать им. Когда папа-тролль был молодым, на семь миль вокруг не было ни одного человеческого жилья, а теперь на краю леса вырастал один дом за другим, новоселы без устали рубили лес и очищали землю под пашню. Люди вовсе осмелели и подходили все ближе к владениям троллей. Стук топора, дым угольных ям, запах жареной свинины и кофе вокруг маленьких домишек сердили папу-тролля до боли в печенке. Правда, мама-троллиха про себя думала, что пахнет довольно вкусно, но каждый раз, когда папа-тролль говорил про этот запах, она с возмущением восклицала: «Тви-вале!», но в темноте она частенько прокрадывалась к домам понюхать вкусный запах и поглядеть в маленькие оконца: что там делают люди.

К тому же для троллей настала голодная пора. В доброе старое время в лесу было не перечесть волков, медведей и лисиц, и в троллиной горе каждый день угощались медвежьим окороком, котлетами из волчатины, супом из лисьих хвостов, теперь же зверь в лесу повывелся.

Хитрые людишки понаставляли капканы да ловушки. Когда мама-троллиха намедни подкралась к ближайшей овчарне поглядеть, нельзя ли тут запастись чем-нибудь к завтраку, то сама застряла в ловушке, которую люди называют «лисьими ножницами», и чуть не осталась без хвоста! Немудрено, что зверям такое не понравилось, и они подались прочь.

Кабы у людей не было собак то еще можно было бы терпеть, ведь тогда папа-тролль мог бы без труда подобраться к вкусным овечкам, а попробуй тут подберись, когда презлющие псы лают, рычат, хватают тебя за пятки и кусают за хвост! Нет, этого стерпеть было никак нельзя! И тролли потихоньку стали подаваться на север.

И вот в Большой горе остался лишь папа-тролль со своей старухой и сынком, да и они не ушли лишь потому, что папа сильно ушиб спину. Мол, неужто он не может остаться в своей собственной горе, где его семья прожила три тысячи лет! Стоило его старухе завести речь о том, что пора уходить, он приходил в ярость, аж искры от шерсти летели. Время шло, а тролль становился все злее и упрямее, под конец он решил вовсе не выходить из горы, и старухе с мальчонкой пришлось самим добывать еду где придется.

И тут однажды случилось неслыханное: люди начали взрывать гору папы-тролля. Один парень, который жег дрова на уголь неподалеку от Большой горы, решил, что в горе есть медная руда; он позвал других парней, и они принялись сверлить гору. Когда прогремел первый взрыв, папа-тролль до того разъярился, что сам разорвался на мелкие кусочки, которые превратились в кучу камней и хвороста. Остались мама-троллиха и её сын одинокими и бесприютными, ведь в горе они остаться не могли, раз люди задумали взрывать её.

— Пойдем-ка, матушка, в дальние дремучие леса, — сказал сын.

Но троллиха и слышать о том не желала. У неё были свои задумки, давно она затаила мечту, да не смела и намекнуть о ней папе-троллю. Чем больше она принюхивалась к аппетитному запаху кофе и аромату вкусной свинины, чем дольше глядела в окна домов, тем сильнее одолевало её желание жить так же, как люди. И постепенно в её троллином мозгу созрел план.

В полумиле от Большой горы на берегу лесного озера стоял заброшенный домишко. Вот уже шесть лет, как там никто не жил, с тех пор как умер старик, его хозяин. Туда она и решила перебраться с сыном Друлле. Мол, они хорошенько подвяжут хвосты и наденут человеческую одежду. А такой одежды у неё скопилась целая куча — слоняясь в темноте возле домов, она таскала её потихоньку у людей. А самое приятное, что она теперь станет варить кофе и жарить вкусную свининку, ну точно как люди. Но сперва им придется раздобыть такие кругленькие штучки, которые люди называют деньгами, а как это сделать, троллиха знала. В двух милях к северу на хуторе Каменистая Горушка жила женщина, которая зарабатывала на себя и детей, стирая людям белье. Троллиха часами глядела украдкой в окно поварни, где эта женщина стирала, и теперь ей было точно известно, как это делается. Она видела также, как женщина с хутора получала за стирку кругленькие штучки, а после посылала детей в лавку обменять их на кофе, муку и свинину. Глаза у троллихи были зоркие! Она и в лавку заглядывала, подсмотрела, как там нужно себя вести. В большом троллином котле стирать будет куда как удобно, а если посыпать в него щепотку троллиного порошка, белье станет белее снега — трудиться не надо. Ведь недаром она родилась троллихой. Вот как славно они заживут, теперь им не придется больше сидеть в троллиной горе да грызть тощую заячью лапу!

Сын троллихи не привык думать зараз о том, о сём и об этом. Планы матери до того удивили его, что он обхватил голову обеими лапами, не зная, что делать. Но под конец желание есть жареную свинину победило и отогнало прочь все сомнения. И под вечер троллиха с сыном вышли из своей горы. Они надели троллиный котел на шест, чтобы было сподручнее нести его, взвалили на спину узлы с прочими пожитками и отправились к домишке на берегу озера, чтобы зажить, как настоящие люди.

На другой день в сумерках кто-то постучал в кухонное окно на пасторском дворе, и на порог ступила старая безобразная женщина. Платок у неё был надвинут до самых бровей, а руки спрятаны под передник. Она остановилась у дверей и поклонилась.

— Я бедная женщина, — жалобно сказала она, — живу с сыном в лесном домишке, кормиться нам нечем. Не даст ли мне, милостивая госпожа, какое белье постирать?

Случилось, что на пасторском дворе как раз в эту пору была уйма хлопот — ждали гостей издалека, надо было варить пиво, жарить и печь, и пасторша просто не знала, как тут быть с большой стиркой на этой неделе. Кухарка поспешила позвать хозяйку, и тут же порешили, что бедная женщина, которой нужно заработать, постирает белье с пасторской усадьбы и что пасторша сама назначит плату, когда получит белье и поглядит, хорошо ли оно постирано и не порвано ли.

Тут троллиха сама не своя от радости воротилась домой, а на следующее утро, покуда еще не рассвело, привезла с сыном на пасторскую усадьбу выстиранное белье на старой тележке, которую они нашли в сарае возле дома пастора.

Благодаря троллиному порошку, стирка удалась на славу, и пасторша сильно удивилась, получив так быстро все свое белье, белоснежное, сухое. Эта прачка была просто находкой! И как дешево она берет за стирку! Хозяйка сама назначила цену, ведь старуха не умела считать и была до смерти рада любым деньгам.

Пасторша рассказала об этой прачке ленсманше, купчихе и хозяйкам богатых крестьянских домов, и скоро у троллихи от заказов отбоя не было.

Веселые денечки настали для троллей. Кофейник стоял на огне целыми днями, а на сковороде шипела свинина.

От работы им сильно уставать не приходилось. Надо было лишь налить воды в котел, бросить в него порошок да развести огонь. Стоило только положить белье в котел, как оно становилось белее снега, его тут же отжимали и вешали на просушку. Троллихе даже полоскать его не требовалось! Если погода не годилась для сушки, троллиха махала разок-другой своим троллиным передником, что остался у неё с добрых старых времен среди немногих прочих вещиц, и откуда ни возьмись поднимался прекрасный ветер, так что через несколько часов белье высыхало. Они до того разбогатели, что обзавелись лошадью и телегой — возить белье, и Друлле купил себе зеленый галстук в красную крапинку.

Случилось так, что король повелел построить дворец в лесу, чтобы слабая здоровьем королева дышала свежим лесным воздухом, и как только настало лето, королева поселилась в нем с крошкой принцессой, которой было всего несколько месяцев от роду. В один прекрасный день пасторшу навестила гофмейстерша, и хозяйка завела речь о старухе с сыном, мол, они безобразны видом, нелюдимы и до смешного боятся собак, но стирают быстро и до того хорошо и дешево, что теперь дома затевать стирку вовсе не к чему.

Слова пасторши сильно заинтересовали гофмейстершу: она вела все хозяйство короля, для чего ей на весь год выдавали деньги, ей, ясное дело, хотелось сэкономить из них как можно больше для себя. И, когда пасторша уверила её, что этой удивительной прачке можно доверить самое лучшее, самое тонкое белье, что она его не порвет и не испортит, гофмейстерша милостиво заявила, что и она согласна дать бедной женщине заработать.

Можно представить себе, что чего удивились тролли, когда им велели явиться во дворец. Молодой тролль вовсе не обрадовался, ведь он боялся королевских охотничьих собак, но делать было нечего, он надел новый галстук в крапинку, надвинул шапку поглубже на черные космы и поехал во дворец в своей дребезжащей телеге, а после благополучно, без всяких приключений, воротился домой с королевским бельем.

Но, когда троллиха увидела прехорошенькие маленькие платьица принцессы, она чуть не помешалась от восторга. Никогда прежде она не видела таких премиленьких крошечных шелковых пеленочек, таких малюсеньких вышитых распашонок и рубашечек! Она долго стояла, повесив одежду маленькой принцессы на свой длинный крючковатый палец, а после кликнула сына, чтобы он пришел полюбоваться, но сын в таких вещах мало разбирался.

— Послушай-ка, Друлле, такую крошечную одежду и твоему малышу надо будет носить, ну, когда ты женишься, — сказала троллиха, толкнув сына в бок.

— Тви! — воскликнул с горечью сын. — Такая одежда как раз для троллят!

— Для троллят! — завопила троллиха. — Неужто ты собираешься искать невесту троллиной породы, ведь мы теперь почти что настоящие люди? Нет, у тебя будет красивая беленькая жена с золотыми волосами, и дети у вас народятся светловолосые и кудрявые! Баю-бай, баю-бай, — проскрипела старуха, баюкая принцессино белье, словно малое дитя.

— Ах, не выдумывайте, матушка, — сердито прошипел молодой тролль и пнул лапой бочку с водой, — кто это захочет взять меня в мужья?

Но раз троллиха задумала что-то, это крепко засело у неё в голове, и она припрятала несколько маленьких платьев принцессы в свой сундук.

— Ты им отведи глаза-то, когда они станут считать белье! — велела она сыну, когда он собрался везти назад королевское белье. — Ведь хоть немного троллиной смекалки у тебя, поди, еще осталось.

Молодому троллю пришлось повторить заклинание, которое он должен был пробормотать, когда гофмейстерша станет считать белье.

И все шло благополучно. Каждую неделю сын троллихи ездил за грязным бельем во дворец, и каждый раз его мать припрятывала что-нибудь из крошечной одежды принцессы, но когда выстиранное белье возвращали, гофмейстерша ничего не замечала.

Так прошло несколько недель, но вот няня принцессы заявила гофмейстерше, что дорогие маленькие платьица принцессы стали каким-то странным образом пропадать. Видно, их воровал кто-то из дворцовой прислуги, ведь прачки возвращали все в полном порядке.

Подозрение пало на Ингу, совсем молоденькую сиротку, которая чинила белье принцессы, пришивала пуговицы и ленты на крошечную одежду. Как она ни уверяла, что ничего не брала, все было напрасно. Никто, кроме неё, одеждой принцессы не занимался, и, когда в её комнате нашли несколько рубашечек принцессы, которые Инга взяла починить, сочли, что это она виновата, и девушку с позором выгнали из дворца.

В полном отчаянии побрела она по дороге. Она шла куда глаза глядят, лишь бы уйти как можно дальше от дворца и от всех людей, которые считали её воровкой.

Под конец, поздним вечером, Инга пришла к лесному озеру, где стоял домишко троллей. Она подошла к берегу и наклонилась над зеркальной водяной гладью. Как хотелось ей нырнуть глубоко в прохладную, прозрачную воду и никогда больше не видеть людей!

Тут она почувствовала, что кто-то тянет её за юбку, Инга обернулась и увидела безобразную старуху в черном платке. Старуха широко улыбалась, и глаза её глядели ласково на испуганную девушку.

— Ни к чему тебе здесь стоять на холоде поздним вечером, — сказала она скрипучим голосом, — пошли ко мне в дом, там тебе будет уютно и тепло!

Хотя девушка побаивалась этой старухи, но всё же пошла за ней — как-никак приятно, что кто-то тебя ласково зовет к себе домой.

Войдя в дом и увидав парнишку с черными космами, она поняла, что это всего лишь прачка из леса, и перестала бояться. Когда старуха предложила Инге остаться у них и помогать понемножку по хозяйству, та с благодарностью согласилась — больше идти ей было некуда. По правде говоря, старуха с сыном казались ей странными, но ведь они жили в такой глухомани и, видно, одичали, не видя людей, решила она. Они были добры к ней. Инга хотела было помочь старухе стирать, та ей не позволила: мол, руки у девушки слишком нежны и белы для такой работы. Пусть лучше готовит еду, такую, как варят в деревне, и они будут рады и довольны.

И девушка принялась варить крутую кашу и размазню, печь блины и булки, а старуха с сыном ели и похваливали. Она как могла приукрасила дом, прибрала в своей маленькой горнице и в кухне, где спали старуха и её сын, так что у них и в самом деле стало уютнее.

Слыхал ли ты, что есть на свете страна Выкрутасия? В твоем учебнике географии о ней ничего не сказано, ведь она расположена далеко, далеко на краю света, так далеко, что нужно семь раз объехать вокруг Земли, чтобы до неё добраться. Люди в той стране далеко во всем нас обогнали. Все наши мудреные изобретения: телеграф, телефон, граммофон, аэропланы, кино и все такое прочее — в Выкрутасии появились сотни лет назад. Люди до того наловчились придумывать хитроумные машины, что почти все делают машинами.

Сто лет тому назад жил в Выкрутасии один ужасно ученый человек, звали его доктор Умникус. Он был самый ученый и самый мудрый человек во всей стране и славился своими открытиями и изобретениями. Этот доктор был первым советником короля, и жил он в большом доме совсем рядом с королевским дворцом. В этом доме всем приходилось ходить в волшебных тапочках, чтобы не мешать доктору Умникусу, вдоль стен повсюду стояли стеклянные шкафы, а в шкафах длинными рядами выстроились баночки и коробочки, ну прямо как в аптеке. Жена доктора Умникуса умерла, и был у него один-единственный сын Петрус — самый непослушный мальчишка на свете. У доктора голова была битком набита изобретениями, а у Петруса — проказами.

У доктора Умникуса, разумеется, никогда не было времени подумать о Петрусе, у него были дела поважнее, и к тому же Петрусу было строго-настрого запрещено вертеться под ногами и трогать пробирки и машины отца. А Петрусу вовсе и не хотелось ходить, как все в доме, на цыпочках в войлочных тапочках, и поэтому он не сидел дома, а болтался где вздумается.

Когда Петрус начал ходить в школу, учителя просто пришли в отчаяние от его непослушания и упрямства. Они решили рассказать доктору Умникусу, как ведет себя его сын, но у доктора не нашлось времени их выслушать. Когда же они писали Петрусу замечания в дневник, он ухитрялся подсунуть отцу дневник как раз тогда, когда тот был ужасно занят каким-нибудь новым изобретением, и он подписывал дневник, даже не взглянув на замечания.

Хуже всего было то, что непослушание Петруса заразило его товарищей. Через год-другой уже целая компания озорников безобразничала в стране Выкрутасии, и во главе этой компании стоял Петрус.

В один прекрасный день доктор Умникус получил из школы письмо, в котором сообщалось, что Петруса исключили из школы, так как он подавал дурной пример всем своим товарищам. Доктор Умникус очень удивился, огорчился и хотел было задать Петрусу трепку, но мальчик исчез. Дело в том, что Петрус видел, как отцу принесли письмо, и решил спрятаться подобру-поздорову, подождать, покуда доктор займется новым изобретением.

Доктор Умникус, ужасно взволнованный, мерял шагами свой огромный кабинет длиной в сорок метров и с двенадцатью окнами вдоль стены. Он старался придумать, как ему быть с Петрусом, ведь ректор написал, что во всей Выкрутасии не найдется такой школы или такого учителя, которые согласились бы взяться за его воспитание. Доктор заложил руки за спину, в правой руке он держал трость, которой собирался отлупить Петруса, как только тот покажется. А Петрус лежал под одним из больших шкафов и подглядывал за доктором. Он решил, что, как только доктор задумается над одним из своих новых изобретений, можно будет незаметно улизнуть из кабинета.

Пройдя три с половиной раза взад и вперед по кабинету, доктор Умникус ударил себя по лбу: придумал наконец-то! Он изобретет воспитательную машину! И тогда в Выкрутасии не понадобятся больше ни школы, ни учителя. Детей будут запускать в машину, и они будут выходить из неё обученными, без всяких хлопот для учителей и родителей.

Это была гениальная идея, и доктор Умникус бросился к чертежному столу, чтобы набросать проект машины.

Петрус осторожно высунул голову из-под шкафа и собрался было выскользнуть из своего убежища, но тут слуга распахнул двери и объявил:

— Его величество король Выкрутасии!

Лишь один только король мог побеспокоить доктора в любое время дня. Взглянув на растрепанные волосы доктора, король сразу понял, что у него родилась абсолютно новая идея, и начал расспрашивать его.

И доктор Умникус с большим энтузиазмом рассказал королю про свою идею.

— Эта наша с вами беседа, доктор, имеет значение, — заметил король. — Я как раз на днях выслушал так много жалоб на безобразное поведение школьников, скоро в нашей стране Выкрутасии не останется ни одного человека, который согласился бы учить детей.

И король посулил выдать доктору Умникусу сколько угодно денег из государственной казны, чтобы он поскорее осуществил свою идею, ведь время терять было нельзя.

Да, с этим доктор был вполне согласен. Он с головой окунулся в новую работу и в течение нескольких месяцев знать, кроме неё, ничего не хотел. Про Петруса он в это время вовсе позабыл. А Петрус слонялся без дела, в школу ему запретили ходить. Но безобразничать он теперь стал меньше, потому что ужасно заинтересовался воспитательной машиной. Ведь в тысячу раз лучше ходить в школу, чем ждать, что тебя запихнут в машину. Первый раз в жизни он пожалел, что не вел себя в школе как следует, и завидовал своим товарищам, которые продолжали учиться.

И в то же время ему было ужасно любопытно узнать все про эту машину, и он пользовался каждым удобным случаем, чтобы взглянуть на записи и чертежи отца. Надо сказать, что Петрус довольно хорошо в них разбирался, — ведь он выучился кое-чему самостоятельно, когда тайком от отца слонялся по кабинетам и заглядывал в шкафы, где ему строго-настрого было запрещено до чего-либо дотрагиваться.

Вскоре чертежи были готовы, но, прежде чем начать сооружать большую воспитательную машину, доктор сделал маленькую экспериментальную, упрощенную и гораздо меньшего размера. Он запустил в неё пятерых маленьких крольчат, когда через месяц выпустил их, они были совершенно одинаковые и умели выполнять одинаковые штуки. Самое удивительное было то, что, когда их запустили в машину, один из них был целиком белый, один черный и один серый, а когда их выпустили, все пятеро стали пятнистые.

— Это просто великолепно! — сказал король, наблюдая с большим интересом за выскочившими из машины крольчатами. — Подумать только! Вот если бы все мои солдаты были одинакового роста, не такие, как сейчас: один выше, другой ниже, до чего было бы здорово!

К тому же гораздо справедливее, чтобы все люди выглядели одинаково, а то одни красивые, другие уродливые.

И вот доктор Умникус принялся строить большую машину. Она должна была быть гораздо сложнее маленькой, и он взял в помощь опытных инженеров и строителей… И какая же замечательная получилась машина! Хотелось бы мне описать её тебе подробно; но ведь я никогда её не видела, мне только рассказывали о ней, к тому же её построили так давно, да и страна Выкрутасия. лежит так далеко от нас, что выяснить подробности просто невозможно.

Однако мне известно, что снаружи эта машина напоминала обыкновенную школу, хотя окошечки у неё были очень маленькие и расположены высоко от земли. Внутри было много маленьких комнат, абсолютно одинаковых, со стенами, облицованными кафелем. На кафельных плитках были запечатлены подробные правила и расписание на каждый день недели. В каждой комнате имелся будильник, который через каждый час громко выкрикивал, что именно сейчас следовало делать. Если тот, кто жил в комнате, смел ослушаться будильника, его тут же обдавало ледяным душем.

Каждое утро ровно в шесть во всех комнатах раздавался звонок будильника, и как только он переставал звонить, кровати переворачивались и убирались в стену. Тут из пола поднималась ванна, и нужно было быстренько мыться, чтобы тебя опять не окатило холодным душем. Потом из стены выдвигалась полочка с завтраком, которая через полчаса задвигалась обратно. А ровно в семь начинались уроки. Ученик должен был сесть за парту на середине комнаты, и тут граммофон начинал бубнить один и тот же урок, до тех пор, пока ученик не затвердит его и не повторит громко, без запинки. Тогда начинался следующий урок. Ученику задавались также задания по счету и письму. И пока задача не была правильно решена или текст не был написан без единой ошибки, граммофон не переставал повторять одно и то же задание, с короткими промежутками. Каждый день ученики должны были по полчаса заниматься гимнастикой. С потолка спускались канат и трапеция, и граммофон принимался объяснять, какие движения следует делать, а через полчаса гимнастические снаряды убирались в потолок. Два раза в неделю показывались слайды и фильмы. Тут можно было увидеть много интересного, например, как нужно кланяться, как следует двигаться, как держать нож и вилку, когда ешь.

А в положенное время из двери выдвигался в меру горячий обед или ужин. Пока ученик ел, граммофон читал ему назидательные речи и поучительные истории.

Итак, все было очень хорошо продумано. Если ученику было одиноко и хотелось о чем-нибудь поговорить, то в определенное время вечером ему такая возможность предоставлялась. Если он задавал вопрос в трубку, висевшую на стене, потом нажимал кнопку, то граммофон давал ему ответы, иной раз просто замечательные.

В конце дня, когда появлялась ванна, а потом кровать, нужно было поторапливаться, потому что ровно в 9 часов в маленьких комнатках гасли все лампы, часы кричали: «Спокойной ночи!», и граммофон пел вечерний псалом.

Король с восторгом осматривал все эти приспособления, иной раз его сопровождали знатные дамы и господа. Все они задавали ужасно много вопросов:

— А не могут дети простудиться от ледяного душа?

— Конечно нет, — отвечал доктор Умникус, — в каждой комнате есть приспособление, регулирующее влажность, оно всасывает всю излишнюю влагу.

— А что будет, если дети заболеют?

— Это абсолютно исключено, — пояснил доктор, — комнаты очищены от микробов химическим способом, и в потолке имеется маленький стерилизатор, гарантирующий полное отсутствие микробов в воздухе. В этом воздухе микробы не могут существовать. Даже микробы непослушания — самые стойкие из всех микробов, которым подвержены дети, могут жить в нем не более двенадцати часов.

И знатные дамы восторженно улыбались, восхищаясь великолепной машиной.

Доктор Умникус показал им также пылесос, который каждое утро высасывал всю пыль в комнатах, и автомат для чистки одежды; каждую субботу дети складывали грязную одежду в одно его отделение, и тут же из другого отделения она выходила вычищенная. Показал им доктор и автомат для стрижки волос, похожий на кресло зубного врача. Этот автомат подстригал волосы с такой легкостью, будто чистил картошку.

Спустившись в кухонный этаж, дамы пришли в совершеннейший восторг при виде сервировочного автомата, который раскладывал готовую пищу в баночки, а потом в ячейки для каждой комнаты, для каждого ребенка на целую неделю.

Еда подогревалась автоматически и поступала в определенные часы, каждая баночка к своему школьнику.

Как объяснил доктор Умникус, благодаря безмикробному воздуху, прекрасному граммофонному обучению и отличной организации (ведь машина использовала каждую минуту учебного дня), дети могли успеть за год научиться тому, на что в обычной школе ушло бы пять лет. Таким образом, дети должны были через несколько лет стать вполне благовоспитанными и образованными, машина будет главным средством обучения в Выкрутасии, и эта страна станет самой сверхцивилизованной в мире, если она уже не стала ею.

Король был ужасно доволен, он хлопнул доктора по плечу и сказал, что ему хотелось бы снова стать ребенком и учиться в этой замечательной школе. То же самое сказали все знатные дамы и господа.

Однако детям Выкрутасии, как ни странно, никак не хотелось сидеть в воспитательной машине. Может, это из-за кроликов, которые вылезли оттуда такими пятнистыми, знаю только наверняка, что эта машина наводила на них ужас. Они изо всех сил старались быть послушными и прилежными в школе, надеясь, что тогда им не придется сидеть в машине. Но Петрус был уверен, что его засадят туда, хочет он, того или нет, и ломал голову над тем, как потом удрать оттуда.

И вот машина была готова. Петрусу и его приятелям, самым отчаянным озорникам, предстояло первыми занять 12 мест в машине.

Доктор Умникус сказал, что они должны просидеть там целый год, и лишь после этого можно посмотреть, что из них получилось. А не то опыт не получится, это всё равно что открыть духовку раньше положенного времени, когда печешь бисквит. Ведь бисквитное тесто может сесть как раз тогда, когда поднялось высоко и начало выпекаться. И вот состоялось торжественное открытие машины, с длинными речами, криками «ура!» и оркестром. Каждого из детей проводили в свою комнату, и доктор Умникус запер все двенадцать дверей одним ключом. Потом он спустился вниз, в главное машинное отделение, и пустил машину в ход одним поворотом гаечного ключа. Самое удивительное было то, что все: обучение, укладывание спать и побудка, кормежка, умывание и уборка комнаты и стрижка — включалось при помощи одной-единственной гайки. И сразу в машинном отделении все застучало, завертелось, закрутилось, а доктор Умникус стоял и улыбался, глядя на то, как дружно вцепились друг в друга зубчатые колесики, как слаженно работала машина.

Вот закрылись большие ворота, и люди снова прокричали «ура!» доктору Умникусу и отправились по домам, довольные тем, что эти шалопаи целый год будут в хороших руках, или, как я бы сказала, в хороших машинах.

А Петрус и другие мальчишки сидели каждый за своей партой, каждый в своей комнате, слушали граммофон, решали примеры, писали и делали гимнастические упражнения. А когда пришло время разговаривать с граммофоном, они принялись выкрикивать в трубку такие немыслимые вопросы, что граммофон отвечал невпопад. Ведь на такие странные вопросы ответов у граммофона не было. Но именно это и показалось мальчикам самым забавным из всей программы дня.

Часа через два после того, как мальчики улеглись спать и свет погас, Петрус поднялся с постели, прокрался к двери, освещая путь карманным фонариком, и достал ключ, спрятанный в подкладке пиджака.

За несколько минут он успел открыть все двенадцать дверей, выстроившихся в коридоре в один ряд. И из каждой комнаты вышел на цыпочках заспанный мальчик. Все они спустились вслед за Петрусом вниз по лестнице в кухонный этаж, где Петрус завязал большие узлы с продуктами. Потом он открыл ворота, и они оказались на свободе.

Дело в том, что Петрус тайком сделал оттиски ключей и изготовил их сам. Он решил, что им будет удобнее всего спрятаться в развалинах старого заброшенного замка, расположенного на острове неподалеку от города. Люди там появлялись редко, ходила молва, что там бродят привидения.

Ребята осторожно спустились к берегу, столкнули в воду лодку и поплыли к острову.

И, только очутившись в безопасности в погребе замка, они могли наконец вволю посмеяться.

Петрус заранее привез сюда все, что им могло понадобиться: матрацы, набитые соломой, старые одеяла, кастрюли и дрова. Поначалу им жилось здесь прекрасно. Они купались, рыбачили, варили еду, играли в индейцев и разбойников.

Тем временем в машинном отделении воспитательной машины крутились все колеса и колесики, а граммофон бубнил один и тот же урок, потому что ни один ученик его не повторял, часы отдавали приказы, а ледяной душ то и дело обливал непослушных мальчишек, которых в комнатах вовсе не было, еда выдвигалась из стен и задвигалась нетронутой, кровати раскладывались и убирались. Да, все шло как по маслу, вот только мальчиков там не было.

Через несколько дней еда у мальчиков кончилась, но Петрус и об этом подумал. Он знал, что повариха каждую субботу расставляет миски с едой в ячейки сервировочного автомата. Поэтому он каждую неделю отправлялся туда на лодке, прихватив нескольких ребят, и они забирали еду и ставили в автоматы пустые миски.

— Ну и ну, вот это аппетит! — восклицала повариха. — Все подчистую подъедают, ни одной котлетки, ни ложки каши не оставят. Видно, нехудо чувствуют они себя в этой воспитательной машине.

Ничего не скажешь, весело жилось мальчикам на острове, но время шло, и им такая жизнь потихоньку стала надоедать, иногда им даже хотелось почитать книжки. Правда, несколько книжек про индейцев они с собой прихватили, но их они уже почти выучили наизусть. Они пытались чем-нибудь заняться, чтобы убить время. Ну, например, размалевали друг друга под татуировку и стали походить на настоящих индейцев, законопатили стены и сделали настоящую печь, набрали хворост на дождливое время.

Конечно, переплывать озеро на лодке ночью по пятницам и возвращаться обратно незамеченными, прихватив съестное, было увлекательным приключением, но больше ничего особенно интересного у них не происходило. Досадно было и то, что одежда на них вовсе поизносилась. Из дыр на носках торчали уже и пальцы, и пятки, подошвы ботинок оторвались. Для починки одежды у них было лишь немного шпагата и ржавое шило. Проделают дырочки шилом, протянут сквозь них шпагат, глядишь, дыра на пиджаке или брюках кое-как зашита. Только красивого в этом было мало. Мыла и зубных щеток у них на острове тоже, разумеется, не было. Под конец они стали походить на настоящих дикарей — чумазые от грязи и копоти, загорелые, размалеванные под татуировку, длинноволосые и косматые.

Пока было тепло, ещё куда ни шло, они большей частью бегали нагишом, но когда пришло дождливое время, они стали мерзнуть — ведь рваная одежда почти не грела. И вот однажды вечером, прожив на острове уже семь месяцев, они стали держать военный совет.

Уже двенадцать дней подряд лил дождь, и даже развалины крепости не спасали их. Ребята промокли и озябли, и все им ужасно надоело.

— Поехали домой, — сказал один из них.

— Ну нет уж! — ответил Петрус. — Нас опять засадят в машину на целый год. Тогда уж нам оттуда не выбраться, ведь ключ-то они у нас точно отберут. Пожалуй, нужно вернуться в машину, залезть в свои стойла и переждать дождливое время. Уж пару-то недель всяко можно вытерпеть! А потом снова вернемся сюда, подстриженные, вымытые, в новой одежде, и опять сможем неплохо провести здесь время.

С этим предложением согласились все. Каждому хотелось поспать в настоящей кровати в чистой рубашке, даже для разнообразия послушать, что там будет болтать граммофон. И вот поздней ночью в пятницу двенадцать мальчишек прокрались через кухню в машину. Лодка плыла против ветра, им пришлось грести изо всех сил, и теперь они были сонные и усталые. Каждый из них в чем был рухнул врастяжку на кровать, но Петрус вначале запер все двери, чтобы никто не мог выйти из комнаты и натворить бед. Они спали так крепко, что, когда через час-другой начал звонить будильник, никто из них даже не пошевелился. Кровати перевернулись, но мальчики продолжали спать, лежа на полу, выдвинулась ванна, полил душ, граммофон принялся бубнить, а мальчики продолжали крепко спать, и казалось, ничто на свете не могло их разбудить.

В субботу утром повариха пришла, как обычно, расставить миски со свежей едой в сервировочный автомат. Увидев, что еда за всю предыдущую неделю была не тронута, она ужасно удивилась. Ведь мальчики в пятницу не успели, как всегда, заменить миски.

— Ну и ну! Что же это стряслось с мальчишками, отчего же они ничего не ели? — воскликнула она.

Кухарка тут же позвонила доктору Умникусу и другим родителям. И они примчались без промедления поглядеть, что случилось с их детьми. Явился сюда и король.

— Ничего страшного с ними не могло случиться, — успокоил доктор взволнованных родителей. — У них все время был такой прекрасный аппетит! Они наверняка так растолстели, что вполне могли прожить неделю за счет своего жира.

Тем не менее, они с большим волнением ожидали, когда распахнут двери комнат в машине.

И что же они увидели? Вместо чисто вымытых, хорошо воспитанных мальчиков они увидели на полу размалеванных, оборванных, лохматых, полуголых дикарей, спавших под аккомпанемент граммофона, непрерывно бубнящего один и тот же урок.

Доктор Умникус стоял в комнате Петруса, запустив все пять пальцев в волосы, что означало у него крайнее замешательство. И тут его обдали струи ледяного душа, — ведь начался урок письма, а никто не садился за парту.

— Помогите! Прекратите! — закричал доктор и выбежал в коридор, а стоявший тут же машинист опрометью пустился в машинное отделение и остановил механизм.

Граммофон замолчал, наступила такая необычная тишина, что мальчики тут же проснулись. Заспанные, уставились они на своих родителей и друзей, а те были счастливы, что дети были живы, а не умерли с голоду, как им сказала кухарка.

Мальчишки силились придумать, что бы им сделать, как бы половчее обмануть родителей, как вдруг доктор Умникус воскликнул:

— Я наконец все понял, машина дала задний ход!

Король и все присутствовавшие сразу же догадались, что это было единственно верное объяснение. Вместо того чтобы идти вперед по пути прогресса, машина отбросила бедных мальчиков назад и приблизила к первобытному состоянию.

Подумать только, какое счастье, что машину удалось остановить, прежде чем они дошли до периода людоедства!

Тут родители забрали своих детей домой, начисто оттерли их с мылом, подстригли и велели надеть чистую одежду. А мальчики были послушны, как овцы, и не промолвили ни словечка наперекор, даже когда мыльная вода щипала им глаза. Все же пребывание в машине пошло им на пользу, решили родители. И учителя подумали то же самое, когда дети вернулись в школу. Даже Петрус, которому позволили ходить в школу, пока не починят воспитательную машину, даже неисправимый Петрус вел теперь себя вполне прилично.

А доктор Умникус никак не мог взять в толк, что же все-таки случилось с машиной, отчего она дала задний ход. И так ему пришлось ломать голову над этой загадкой всю свою жизнь, — ведь неисправность в машине найти было нельзя, потому что её не было.

А тем временем эта замечательная машина стояла без употребления, о чем жители Выкрутасии весьма сожалели.

— Ведь раз эта машина сумела принести такую пользу, даже давая задний ход, какое прекрасное дело она бы сделала, если бы шла вперед! — рассуждали они.

Может быть, ты бывал когда-нибудь в дремучем лесу на горе и видел удивительное лесное озеро в густой чаще? Оно кажется заколдованным и страшным. Вокруг царит тишина — ели и сосны обступили озеро со всех сторон и молча смотрят в него. Иногда они наклоняются к нему робко и осторожно — им хочется узнать, что прячется в его темной глубине. Здесь растут и огромные развесистые деревья, но с молодым ельником и сосняком они никогда не шепчутся. Это очень странно, не правда ли?

У самой воды приютились мягкие кочки, поросшие медвежьим мхом. А на кочках белеют маленькие пушистые болотные цветы. До чего же здесь тихо, ни звука — птица не пролетит, ветерок не подует. Лес словно затаил дыхание и слушает. Слушает, а сердце стучит: скоро, скоро, скоро…

Но вот верхушки высоких сосен начинают тихо шептаться, кроны их склоняются друг к другу и расходятся, тихо напевая: «Мы видели его далеко, далеко отсюда, но скоро он будет здесь, он бежит, бежит сюда».

Шепот и шелест спешат дальше по лесу, шелестят листья кустов, передавая друг другу новость, а белые звездочки склоняют головки навстречу друг другу: «Он спешит сюда, спешит сюда». Вот слышится далекий стук копыт, стук приближается, растет, вот затрещали ветки кустов и деревьев, топот копыт замедлился, и из чащи на берег выходит, тяжело дыша, большой лось.

Он останавливается, мотает головой из стороны в сторону и принюхивается. Рога его слегка покачиваются, ноздри дрожат, от вспотевшей холки идет пар. С минуту он стоит тихо, но вдруг делает один, другой, третий прыжок через зыбкие кочки и исчезает в лесу на другом берегу лесного озерца.

Это быль, а теперь начинается сказка.

Солнце льет золотые лучи на лужайку перед дворцом Дрёмслоттет. Стоит жаркое лето, и на лугу пестреют тысячи душистых цветов. На траве сидит девочка и расчесывает свои длинные золотые волосы, они струятся словно золотые лучи солнышка между её пальцами. Свою золотую корону девочка положила на траву. Эта девочка — принцесса из дворца Дрёмслоттет, она убежала тайком из большого зала, где сидят на троне король с королевой. Она любит играть на лугу. Здесь ей легко и привольно.

Принцесса еще совсем маленькая. Она сидит в белоснежном платье из шелка и кисеи. Зовут принцессу Тувстарр. Маленькими пальчиками она расправляет золотистые кудри. Вот заревел большой лось, пробегающий мимо. Принцесса подняла голову:

— Ты кто такой?

— Я — длинноногий Скутт. А как тебя зовут?

— Я — принцесса Тувстарр. — Она поднимает корону с травы и показывает ему.

Лось останавливается, опускает голову и долго смотрит на принцессу.

— А ты красивая, малышка!

Принцесса встает, подходит к лосю, прикладывает щеку к лосиной морде и осторожно гладит её.

— Это ты большой и красивый. И у тебя тоже есть корона. Возьми меня с собой. Посади к себе на спину. Покажи мне белый свет!

Лось не решается её послушать.

— Мир большой и холодный, а ты такая маленькая. Вдруг с тобой приключится худое?

— Пустяки! Я никого не боюсь. Я добрая и другим хочу делать добро.

— Лес темен и дремуч?

— Но ведь ты со мной. Ты большой и сильный, ты можешь защитить нас обоих.

Лось вскидывает голову, тряхнув огромными рогами. В глазах у него вспыхивают искры. Тувстарр хлопает в ладоши.

— Вот и хорошо! Вот и славно! Только ты очень высокий, нагнись, и я влезу к тебе на спину.

Лось послушно опускается на колени, и Тувстарр усаживается поудобнее на его спине.

— Ну вот, я и готова. Поехали, ты покажешь мне весь мир.

Лось медленно поднимается, словно боится стряхнуть девочку.

— Держись крепче за мои рога!

И вот он уходит прочь большими шагами. Никогда еще не было принцессе так весело. Сколько нового и красивого вокруг! Раньше она не была нигде дальше дворцовой лужайки. А сейчас она едет по холмам и пригоркам, по долинам и лугам.

— Ты куда меня везешь? — спрашивает Тувстарр.

— К себе домой, на Лесную мшистую поляну. Там очень красиво. Только путь туда неблизкий.

Близится вечер. Тувстарр проголодалась и хочет спать.

— Ты, верно, уже пожалела, что поехала со мной? — подшучивает над ней лось. — Но возвращаться уже поздно. Да ты не бойся. Во мху растет сладкая морошка. Пробегу еще чуть-чуть, и устроимся на ночлег.

Вот лес редеет, и перед ними открывается большая мшистая равнина. Куда ни глянь, только кочки да ямки, только кое-где торчат невысокие кустики.

— Здесь мы и передохнем, — говорит Скутт и нагибается, чтобы Тувстарр могла спрыгнуть на землю. И они принимаются ужинать.

Тувстарр забыла про сон и прыгает с кочки на кочку, как научил её Скутт, набирает целые пригоршни крупных сочных ягод. Сама ест и Скутта угощает.

— Надо торопиться, чтобы добраться до дома засветло, — говорит лось, и Тувстарр снова забирается ему на спину.

Скутт уверенно скачет по мшистым кочкам. Он не боится оступиться и попасть ногой в трясину, ведь он родился в этих краях.

— Кто это там танцует?

— Это эльфы. Берегись их! Они красивые и на вид добрые. Но верить им нельзя. Слушай, что я скажу тебе: не отвечай им и только крепче держись за рога. Делай вид, будто не замечаешь их.

Тувстарр обещает быть послушной. Но вот эльфы снова увидели их. Они кружат вокруг неё, танцуя, поднимаются ввысь, опускаются вниз, подлетают к лосю, дразнят Тувстарр, водят хороводы совсем близкому неё перед глазами.

Она помнит о том, что ей сказал Скутт, ей страшно, она крепче сжимает рога лося.

— Кто ты? Кто ты? — шепчут эльфы, обдавая её холодным дыханием. Но Тувстарр не отвечает.

Маленькие эльфы в белоснежных покрывалах становятся все смелее, осторожно дотрагиваются до её длинных золотистых волос, красивого платья. Лось фыркает и бежит быстрее. Но вдруг Тувстарр чувствует, что корона сползает у неё с головы. Что скажут король с королевой, если она потеряет корону, которую они ей подарили? От страха она забывает, что ей велел Скутт, и хватается рукой за голову. И тут эльфы берут над ней власть, правда, еще не совсем — ведь другой рукой она держится за рога лося. Со злорадным смехом срывают они корону с её головы и быстро улетают прочь.

— Они отняли у меня корону! — плачет Тувстарр.

— Сама виновата. Надо было слушаться меня. Корону тебе уже не вернуть. Скажи спасибо, что легко отделалась, могло бы быть хуже.

«Хуже некуда!» — думает Тувстарр.

Лось бежит еще быстрее. Вот впереди показалась маленькая роща посреди мшистой поляны.

— Это мое жилище. Здесь мы переночуем, — говорит Скутт.

Вот они уже добрались до рощицы, она растет на небольшом холме, который возвышается над мшистым болотом. Здесь под соснами и елями сухо и уютно.

— Спокойной ночи, — говорит Тувстарр и целует своего друга.

Она снимает платье, вешает его на ветку и укладывается спать, а длинноногий лось стоит и караулит её. Ночь темная, небо затянуто тучами, лишь кое-где блестят редкие звезды.

Наутро Скутт будит Тувстарр, прикоснувшись мордой к её лбу. Она быстро вскакивает, потягивается навстречу утреннему солнышку, собирает в ладошки росинки с листьев и пьет их. На шее у неё висит на цепочке золотое сердечко. Оно горит огнем под лучами солнца.

— Сегодня жарко, — говорит она. — Я не надену платье, расстелю его у тебя на спине. Ну давай я заберусь к тебе на спину, и ты повезешь меня еще куда-нибудь.

И лось слушается её. Он ни в чем не может отказать ей. Всю ночь он не спал — стоял и смотрел на эту удивительную малышку, а когда наступило утро, на глазах у него показались слезы.

Он сам не знает, откуда они взялись. Только ему вдруг захотелось встретить опасности на пути, и драться с врагами, и больше никогда не оставаться одиноким. Он быстро срывается с места. И вот они уже в глухом лесу. Тувстарр трудно удерживаться на спине лося. Ветки хлещут её по лицу, по рукам, золотое сердечко раскачивается и подпрыгивает.

Но понемногу Скутт успокаивается и бежит медленнее. Вот они в огромном мрачном лесу. Еловые ветви обросли длинной пушистой бородой, корни деревьев извиваются по земле словно змеи, у дороги лежат большущие, одетые мхом камни. Такого леса она никогда не видала.

— Кто это показался в лесной чащобе? Волосы длинные, зеленые. Зачем она машет руками? — спрашивает Тувстарр.

— Это лесовица, — отвечает лось. — Отвечай ей приветливо, только не спрашивай больше ни о чём да держись крепче за мои рога.

— Ладно, — обещает Тувстарр.

Лесовица подходит все ближе и ближе. На глаза им не хочет показываться, а выглядывает осторожно из-за деревьев. Тувстарр боится глядеть на неё, однако она заметила, что глаза у лесовицы холодные, а рот ярко-красный.

Лесовица бежит за ними, перебираясь от ствола к стволу. Скутта она давно знает. Но что это за беленькая малышка с золотыми, как солнце, волосами? Любопытство не дает ей покоя.

— Как тебя зовут? — кричит она вдруг.

— Я — принцесса Тувстарр из дворца Дрёмслоттет, — отвечает девочка робко, но сама не смеет спросить лесовицу, как её зовут.

— Что это лежит у лося на спине? опять спрашивает лесовица.

Это мое самое лучшее платье, — отвечает, осмелев, Тувстарр.

— Дай-ка мне посмотреть! — просит лесовица.

— Пожалуйста! — Девочка одной рукой берет платье и показывает его лесовице.

А вот этого ей делать было не надо, потому что лесовица тут же выхватывает платье из руки девочки и скрывается в лесу.

— Я велел тебе держаться за рога обеими руками, — бормочет лось. — Почему ты не послушалась меня? Кабы ты отпустила и другую руку, она бы и тебя с собой забрала, и тогда не быть бы тебе живой!

— Милое мое платьице, мое самое любимое! — плачет навзрыд Тувстарр.

Но понемногу девочка начинает успокаиваться.

Проходит еще один день. Снова наступает ночь. Тувстарр ложится спать под елочку, а Скутт стоит рядом и караулит её.

На следующее утро Тувстарр просыпается и видит, что лось исчез.

— Скутт! Длинноногий Скутт, где ты? — кричит она в страхе и вскакивает.

И тут в кустах раздается фырканье. Он просто поднялся на горку оглядеться. И что же он увидел? Лось молчит. Он сильно вспотел, и шкура его слегка подрагивает.

Скутт спешит отправиться в путь и торопит девочку. Она взбирается ему на спину, и лось пускается бежать на восток.

Он, видно, не слышит, что ему кричит Тувстарр, потому что не отвечает на её слова, только весь дрожит и бежит, ломая ветки густого кустарника.

Вот он поднимается в гору и входит в дремучий темный лес.

— Ты куда везешь меня? — спрашивает Тувстарр.

— К лесному озерцу.

— А что это за озерцо?

— Такая темная вода в лесной впадине. Я часто прихожу туда осенью. Там не бывал еще ни один человек. Ты первая увидишь его.

Вот деревья редеют, и между стволами блестит темно-коричневая вода, а на ней плавают золотые кувшинки с ярко-зелеными листьями.

— Держись крепче! — говорит лось. — Озеро это непростое. Береги золотое сердечко.

Девочка подходит к берегу.

— Какая странная темная вода! — говорит она и нагибается к воде. И тут цепочка с золотым сердечком соскальзывает с шеи Тувстарр, через голову падает в воду и исчезает в глубине.

— Где мое сердечко, золотое сердечко? Ведь его подарила мне мама, когда я родилась на свет. Что же мне теперь делать?

Слезы капают у неё из глаз, а она сидит и смотрит в глубину. Сейчас она ступит на зыбкие мшистые кочки, войдет в воду и станет искать сердечко.

— Идем отсюда, — уговаривает её Скутт, — здесь опасно оставаться.

Но Тувстарр не уходит. Она должна найти золотое сердечко.

— Уходи, Скутт, верный мой друг. Оставь меня одну. Я найду сердечко.

Он наклоняет к ней голову, а она обнимает его за шею, гладит и целует морду лося. Потом девочка идет и садится на кочку.

Долго стоит лось и смотрит на девочку, будто спрашивает, что ему делать. Но она не замечает его. Потом он поворачивается и несмелыми, неторопливыми шагами уходит в лес.

С тех пор прошло много, много лет. А Тувстарр все еще сидит на берегу и вглядывается в темную воду — ищет свое сердечко. Принцессы уже нет, остался лишь цветок, который зовется Тувстарр, — маленький белый цветок на берегу лесного озера.

Вот лось снова выходит на берег и смотрит на малышку. Он один знает, что это не цветок, а принцесса Тувстарр. Она улыбается и кивает старому другу. Но возвратиться с ним домой она уже не хочет, да и не может, покуда с неё не снято колдовство. А колдовские чары спрятаны в воде лесного озера, где глубоко, глубоко на дне лежит потерянное сердечко.

Было это давным-давно, когда на высоких горах, в дремучих лесах водились одни тролли. В каждой горной расселине сидел тролль, и под извивающимися, словно змеи, корнями огромных деревьев таились землянки и берлоги троллей. Одни тролли жили в одиночку, другие обзаводились семьей, жены и дети у них, ясное дело, были тоже троллиной породы.

Троллей самых разных водилось великое множество: от троллей-великанов до троллей-малюток.

Разумеется, тролли-великаны считали себя самыми главными. А из них главнейшими были четверо самых старых троллей: Буль-Буль-Бульсери-Буль, что жил на севере, Друль-Друль-Друльсери-Друль с востока, Клампе-Лампе с юга и Трампе-Рампе, что любил побывать то здесь, то там, но чаще всего обретался на западе.

Жили они далеко друг от друга, но для троллей-великанов это был сущий пустяк. Один шаг у такого тролля был километров в двадцать, так что за полдня они могли успеть побывать в гостях друг у друга. Однако встречались они не так уж часто — больно не ладили они меж собой.

Каждый из них хотел быть главнее всех, и потому смотрели они косо друг на друга, и то и дело один норовил ущипнуть да уколоть другого.

Буль-Буль-Бульсери-Буль жил на скалистой горе Буннерфьелль, и жилось ему там совсем не худо. У подножия горы лежало озеро, не большое, не маленькое — как раз хватало троллю места искупаться и порыбачить.

Озером этим он очень гордился — ведь он сам его и сделал. В один прекрасный день он обвязал кусок земли крепкой троллиной веревкой и велел троллиным быкам тянуть её и вырвать эту землю. Потом он уговорился с троллем Белая Борода, хозяином Снежной горы, что тот будет давать ему воду круглый год. И Белая Борода наполнял ему эту яму водой, чистой, как хрусталь, прохладной, как утренний ветер на Высокой горе.

Друль тоже жил не тужил. Он устроил себе жилище на Крутой горе и было ему там распрекрасно. В горе было много-премного глубоких пещер, а на вершине лежал огромный камень-валун, а с камня открывался величественный вид на бескрайние еловые леса.

Клампе-Лампе вырыл себе огромную землянку под семью соснами-великанами. Здесь ему было тепло и уютно. Сидел он все больше дома да караулил свой очаг, где огонь горел вот уже тысячу лет.

А вот Трампе-Рампе редко сидел на месте. Он то и дело скакал по горам и равнинам. Возьмет и примчится туда, где его меньше всего ждут. Услышат вдали его песню-вьюгу, а он — глядь — уже промчался мимо с посвистом и гиканьем.

Малых же троллей было в ту пору не перечесть. Однако Виля-подпаска назвать нам должно.

Чуть ли не самый маленький из троллей-малюток, был он, однако, мал, да удал. Служил он у троллей-великанов: погонял троллиных быков Буля, троллиных коз Друля да непослушных баранов Клампе, объезжал ретивых жеребцов Рампе. Не всякий мог бы управиться с такой работой. Из троллиных батраков ему, однако, было никак не выбиться. Да только он об этом не шибко печалился. Он ладил берестяной рожок и камышовую дудочку и играл на них так звонко, что эхо звенело далеко вокруг над лесами и болотами. И был он весел и в вёдро, и в непогоду.

И еще жила-была в ту пору троллиха, мудрее которой не было никого на всем белом свете. Когда тролли собирались сделать что-нибудь важное, а сами не могли придумать, как им поступить, они всегда шли к ней за советом. Звали её Уггла-Гуггла, и жила она в старой избе в глухой-преглухой чащобе.

Итак, четыре тролля-великана меж собой не ладили, иногда одному из них удавалось провести другого, бывал он сам не свой от радости.

«До чего же я ловкий да хитрый», — бормотал он, ухмыляясь, себе под нос. Но тут другой брал над ним верх, ухитрившись в свой черед раздосадовать его. Веселья как не бывало, рассерженный тролль принимался шипеть и рычать, как девятнадцать северных штормов.

Было время, когда четверо великанов вроде бы надолго помирились, но тут случилось такое, отчего они рассорились пуще прежнего.

Пронесся по лесу слух, что добрый старый король троллей с Высокой горы, господин над троллями и гномами на всем белом свете, вошел в Темную пещеру в Черной горе, и дверь захлопнулась за ним навсегда. Сказывали, что больше им его не видать, не пожать ему лапу, не услышать его мудрых слов. Три тысячи лет правил он в своем огромном королевстве и был самым почитаемым изо всех троллиных королей до него.

Предстояло выбрать нового короля троллей. Охотников занять место старого короля было много. Править троллями-великанами, троллями-малютками, гномами и эльфами, жить в Высокой горе в семистах богатых покоях, владеть золоторогими быками, среброрунными овцами, золотогривыми жеребцами и прочим богатством — что может быть лучше? Такое счастье не променяешь ни на солнце, ни на луну с небес. Четыре тролля день и ночь мечтали занять королевский трон. Буль считал, что трон ему как раз впору, Друль думал, что достоин чести править троллями, как никто другой. Клампе-Лампе всем давал понять, что лучшего короля, чем он, им не сыскать, пройди они хоть пятьсот раз по троллиному миру. А Трампе-Рампе готов был прозакладывать свой длинный нос, которым он так гордился, что станет королем.

Теперь они при встрече даже не глядели друг на друга. Они до того возненавидели друг друга, что готовы были измолоть один другого в мелкие крупинки, кабы только могли. Чем меньше дней оставалось до выборов короля, тем злее они становились, думая, как бы усесться на заветный трон на Высокой горе.

Когда пришел день выборов, тролли никак не могли решить, кого же им избрать. Они разошлись по домам и думали целых семь дней. Но так ничего и не придумали. Подумали еще семь дней и решили, что остается лишь идти за советом к Уггле-Гуггле, мудрее которой нет никого на белом свете.

Услышав про это, Буль понял, что нужно поладить со старухой, и отправился к ней в гости.

Чтобы легче было добраться до её дома в чащобе, он взял с собой посох. Шел он осторожно, озираясь по сторонам, — боялся, кабы кто не увидел, куда он идет. Добравшись наконец до избы старухи, Буль постучал в дверь, и Уггла-Гуггла сама отворила ему.

— Какой важный гость ко мне пожаловал! — сказала она.

— Да вот, проходил мимо и решил зайти, навестить, поди, скучаешь одна.

Тут стали они толковать о том о сём, и речь зашла о королевских выборах.

— Ведь ты у нас самая мудрая на свете. Коли поможешь мне в этом деле, дам тебе лучшую золоторогую корову с Высокой горы. Ты мое слово знаешь.

Тут послышался громкий стук в дверь.

— Вот незадача! Спрячь меня поскорее, матушка Уггла-Гуггла! Никто не должен знать, что я был здесь.

Троллиха затолкала его на чердак и пошла отпирать дверь.

На пороге стоял Друль. Пришел он за тем же, что и Буль.

— Важный гость у меня сегодня! — сказала старуха.

— Да вот, проходил здесь неподалеку и решил узнать, матушка, про твое здоровье.

Тут он завел речь о том о сём, а после приступил к делу:

— Поможешь мне сесть на трон — получишь лучшую золоторогую корову. Чтоб мне не быть Друлем, коли обману!

Только ему повезло не больше, чем Булю. Не успела старуха ответить, как снова постучали в дверь. Еще у кого-то было дело к троллихе.

Друль аж голову потерял от страха, что его здесь увидят, и стал просить сжалиться над ним, спрятать его. Уггла-Гуггла открыла крышку подпола, и он спустился вниз.

Потом старуха отворила дверь.

В дверях стоял Клампе-Лампе. Он тоже вбил себе в голову, что ему нужно идти к старухе за помощью. Он, конечно, думал, что такая мысль пришла в голову ему одному, и радовался своей хитрости.

— Важный гость изволил пожаловать ко мне! — сказала старуха.

— Да вот, — ответил Клампе-Лампе, — погода стоит хорошая, вздумал прогуляться да заглянул к тебе, матушка.

Тут он завел речь про всякую всячину, а под конец приступил к тому же, что и другие:

— Поможешь мне занять королевский трон на Высокой горе — получишь самую большую, самую красивую золоторогую корову.

Но Клампе-Лампе, как Буль и Друль, так и не узнал, что думает о том старуха, потому что дверь в ту же минуту зашаталась от громкого стука.

— Вот беда! Спрячь меня скорее! Никто не должен знать, что я был здесь.

Старуха запихала его в печь и с громким шумом захлопнула дверцу.

— Верно, это Трампе-Рампе в дверь барабанит, — пробормотала троллиха. — Не иначе как и ему приспичило навестить меня.

Это и в самом деле был Трампе-Рампе.

— Важный гость ко мне пожаловал сегодня! — сказала старуха.

— Да вот, забрел я сегодня далеко да устал маленько. Вздумал отдохнуть немножко, да и дальше в путь. Раз уж я здесь, хочу потолковать с тобой об одном важном деле. Нужен мне твой совет, ведь ты у нас умнее всех на свете.

И тут Бульсери-Буль, Друльсери-Друль и Клампе-Лампе услыхали, как Трампе-Рампе лебезил перед старухой, сулил ей злато-серебро, коли она замолвит за него словечко на королевских выборах.

И вдруг случилось то, чего никто не ожидал. В дверь снова постучали, а на крыльце послышались громкие голоса. Это были тролли, которых послали спросить у старухи совета.

Когда они вошли в дом, Трампе-Рампе, как и три тролля до него, уже исчез. Уггла-Гуггла спрятала его в сарае во дворе. Он сидел там и ждал, когда можно будет удрать.

Посланцы троллей рассказали, зачем пришли.

— Ты знаешь сама, что старого короля у нас больше нет. Теперь нам нужно выбрать правителя всех троллей — больших и маленьких, гномов и эльфов. Трон на Высокой горе ждет нового короля. Только мы не знаем, что делать. Подскажи нам, кому быть королем троллей, хозяином Высокой горы.

Уггла-Гуггла — троллиха из лесной чащобы, самая мудрая на свете, — помедлила с ответом. Она села в самый темный угол избы, открыла книгу Мудрости, надела троллиные очки на нос и принялась бормотать странные слова.

Никто не смел мешать ей. Наступило торжественное молчание, слышалось лишь бормотание старухи.

Наконец она встала, и все уставились на неё, ожидая, что она скажет. Посланцы троллей в избе, Буль на чердаке, Друль в подполе, Клампе-Лампе в печи и Трампе-Рампе в сарае — все навострили уши, чтобы не пропустить ни словечка.

— Слушайте, что говорит Уггла-Гуггла. Вот что я прочла в книге Мудрости: «Я знаю то, что я знаю. И пока это останется тайной. На троне Высокой горы мечтают усесться многие, и многие мечтают властвовать в королевстве троллей. Один наверху, один внизу, один в избе, другой во дворе. Да есть и другие — большие и малые тролли и эльфы… Но то, что я знаю, останется пока тайной. Королем троллей, господином Высокой горы, станет тот, кто знает, что надо делать в вёдро и в ненастье, в бурю и непогоду. Через семь дней сядет на трон тот, кто достоин стать властелином троллей».

Тут посланцы троллей ушли, и все — большие тролли и малые, гномы и эльфы — стали гадать, кто же это такой, кто знает, что надо делать в вёдро и ненастье, в бурю и непогоду.

Четыре старых тролля давно притомились — сиди скорчившись и не смей шелохнуться. Клампе-Лампе было до того неудобно в печи, что ноги у него занемели. Только он не смел даже мизинцем пошевелить. Хуже всего было, когда в нос к нему попали остатки муки из угла печи. Залетела она к нему в нос, когда он глубоко вздохнул, чтобы не задохнуться. И тут ему захотелось чихнуть. Он зажал нос пальцами изо всех сил.

Буль на чердаке тоже притомился — пол скрипел под ним, стоило ему хоть чуть-чуть шевельнуться, и грозил вот-вот обрушиться.

Друль, сидя в подполе, наткнулся в темноте на бочки да кадки и от страха не смел шелохнуться, чтобы вся эта утварь не загремела.

У одного лишь Трампе-Рампе полегчало на душе — ведь он не знал про других троллей, которых спрятала старуха. Веселый и довольный вошел он со двора в избу, решив еще разок потолковать с троллихой.

Но тут Клампе-Лампе никак не смог удержаться и чихнул. Если бы даже ему предложили сокровища Высокой горы и трон в придачу, это бы не помогло. Ему надо было чихнуть, и он чихнул так громко, словно в носу у него была огромная медная труба. При этом он дрыгнул обеими ногами и выбил печную заслонку.

Теперь ноги у него больше не немели, потому что они торчали из печи.

Что тут было! От этого престрашного чиха Буль с Друлем, и без того перепуганные, вовсе позабыли про осторожность. Буль высоко подпрыгнул, пол под ним рухнул, и он упал прямо на руки приятелю Трампе-Рампе. Друль тоже подпрыгнул, да так, что бочки и кадки покатились и загремели. Он решил, что весь дом рушится, откинул крышку подпола и выскочил наверх как угорелый. Все четверо стояли теперь и сердито таращили глаза друг на друга. Ни один из них не промолвил ни словечка, и скоро тролли, поджав хвосты, отправились восвояси, разбрелись в разные стороны, каждый пошел к себе домой коротким путем.

Сидя дома, тролли призадумались. Каждый понимал, что они стоят друг у друга на пути и что решить загадку старухи им будет нелегко. Уггла-Гуггла, самая мудрая троллиха на земле, сказала, что королем станет тот, кто лучше всех знает, что делать в вёдро и непогоду, в бурю и в ненастье. Теперь самое важное для каждого из них было избавиться от соперников.

Друльсери-Друль ходил взад и вперед по комнатам своего жилища на Крутой горе, точно медведь в клетке, и все думал, думал…

Потом он забрался на камень-валун, чтобы оглядеться вокруг. И вдруг он увидел Буля, который ловил сетью рыбу в озере. Помутилось в глазах у Друля от злости, обхватил он тут камень-валун своими огромными ручищами и швырнул его изо всех сил прямо на скалистую гору Буннерфьелль, чтобы разом покончить с одним из соперников.

— Вот я и расправился с тобой, буннерфьелльский старик, — пробормотал он сквозь зубы.

Камень угодил в цель. Правда, в тролля он не попал, а ударил о берег озера. Раздался страшный шум. Грохот был слышен на семнадцать миль на земле и под землей. Скалистый берег обрушился, и в расселину хлынула вода. Казалось, будто вода давно хотела освободиться от тесных берегов, и теперь она мчалась с ревом и грохотом, устремляясь вниз, разливаясь все шире и шире. Тысячи троллей и гномов, что жили в долине у подножия горы, в страхе повыскакивали из своих домишек и увидели, что вода грозит затопить их. Буль топал ногами от ярости, рвал на себе волосы-до того жаль ему было озера, которое служило ему и корытом и рыбным садком. Однако чем помочь беде, он так и не придумал.

Д и все тролли и гномы вовсе растерялись, не зная, что делать. Но тут, когда вода уже подступала к долине, прискакал Вилль-подпасок. Ехал он на троллиных быках Буля с пастбища у лесного озерца. Увидев, что тут стряслось, он сразу понял, как помочь беде. Билль велел всем троллям сбегать домой за лопатами и заступами и прорыть большую канаву для стока воды. Тысячи троллиных рук быстро вырыли огромную канаву, и вода потекла к морю, не причиняя больше никакого вреда.

— Никто из нас не додумался до этого, — сказали тролли, — мал наш подпасок, да удал.

Тем временем Бульсери-Буль догадался, кто сыграл с ним злую шутку. Он рассмотрел хорошенько камень и узнал его. В последний раз он видел его на вершине горы Друля.

— Ты у меня заплатишь за это, старик с Крутой горы, — сказал он, фыркнув, и отыскал валун еще больше, чем камень Друля.

В ярости с силой швырнул он камень и, злорадно ухмыляясь, следил за тем, как тот быстро описал дугу по воздуху. Камень упал на Крутую гору с такой страшной силой, что половина горы обрушилась.

Друль едва успел спастись и теперь сидел в своем разрушенном жилище, не зная, что делать. Он ужасно замерз, потому что все холодные горные ветры стали играть, заглядывая в тысячи щелей и провалов. И тут у Друля до того разболелись зубы, что он завыл, как тысяча двести волков, и все тролли в округе поспешили к Крутой горе услышать, что тут приключилось. Но добиться от него не могли ни словечка. Друль только выл, кричал, прыгал и дрыгал ногами. Его стали успокаивать, но все было напрасно.

Ранним утром поднялся Виль-подпасок на Крутую гору выгнать коз Друля на пастбище. Увидев, что стряслось со старым троллем, он достал свои ножницы и остриг шерсть у всего овечьего стада. Сначала он обмотал Друлю голову мягкой теплой шерстью. Боль унялась, и тролль успокоился. Потом он заткнул шерстью все щели и дыры в пещере, и горным ветрам пришлось оставить свои озорные игры. А после он взял свою камышовую дудочку, заиграл веселую песню и погнал овец вдоль болота. Овцы бежали, подпрыгивая от радости, так легко было им теперь резвиться на просторе.

— Друль бы до этого не додумался, — сказали тролли, — да и мы тоже. А вот Виль-подпасок знает, как помочь любой беде.

Не успели тролли успокоиться, как вдруг с юга послышались страшные крики, а после показались огромные клубы дыма. На этот раз Трампе-Рампе натворил бед. Гулял он по лесу, как всегда, и вдруг увидел, как Клампе-Лампе тащит бревна для своего очага, что горел вот уже тысячу лет. И тут охватила его злоба. Он вспомнил, как он, не удержавшись, чихнул в печи у старухи, зная, что Клампе-Лампе может жить да радоваться на белом свете, покуда горит его очаг. Трампе-Рампе решил погасить огонь в очаге. Вздохнув поглубже, он дунул на огонь изо всех сил, да только дул он понапрасну. Огонь разгорелся еще сильнее. Когда же он поднатужился и дунул во второй раз, искры и угольки полетели во все стороны и запалили лес. Огонь побежал по лесу, словно на крыльях летел, и грозил спалить все вокруг. Тролли помчались туда наперегонки, но горю помочь не могли. А Клампе-Лампе, ополоумев, переступал с ноги на ногу. Но тут опять на помощь пришел Виль-подпасок. Он пас стадо неподалеку и, увидев клубы дыма, поспешил туда, где горел лес. Потом он быстрее ветра помчался назад, прихватил четырех лучших коней, запряг их в огромный плуг и распахал вокруг горящего леса такую широкую борозду, что огонь не мог перепрыгнуть через неё. Скоро огонь погас сам по себе, и беда миновала.

Тут все тролли — большие и малые, гномы и эльфы — бросились к Вилю и стали наперебой пожимать ему руку.

— Какой же ты у нас молодец! — кричали они. — До этого никто из нас не мог додуматься!

А Виль-подпасок похлопал по спинам вспотевших коней, весело протрубил в берестяный рожок и отправился на пастбище к стаду.

Клампе-Лампе прослышал, что обидел его бродяга Трампе-Рампе. Кто-то из троллей видел, как он удирал от пожарища. Теперь Клампе-Лампе только и думал о том, как бы ему отомстить злодею. Зная, что Трампе-Рампе любит бродить по Высокой горе, он тут же отправился туда. И в самом деле, он сразу же повстречал своего недруга. Сперва они заспорили, а после дело дошло до драки. Поднялся тут такой шум да грохот, какого доселе никто не слыхал. Высокая гора дрожала от подножия до макушки, и земля вокруг тряслась. Тролли повыбегали из своих нор и пещер, решив, что земля того и гляди расколется. Расколоться бы она не раскололась, только Высокая гора могла не выдержать и обрушиться. К тому же старым почтенным троллям никак не пристало драться, а они грызлись, словно волки в чащобе, катались, как два огромных клубка, сшибая камни и корни, и шипели, как разъяренные драконы.

Никто не мог уразуметь, что приключилось со старыми троллями. Что за страшные времена настали, раз самые главные тролли учиняют одну беду хуже другой?

Пытались было разнять драчунов, да не смогли. Пуще всех печалились старик и старуха, что жили в большой расселине Высокой горы. Они привыкли к шуму и треску: бури в горах бушевали нередко, но такого страшного грохота они отродясь не слыхивали. Старик кричал, просил троллей пощадить его гору, но те ничего не слышали и колошматили друг друга злее прежнего. Дрались они день и другой без передышки, и ни один не уступал и не сдавался.

Кто знает, как долго длилась бы эта драка на Высокой горе, кабы и тут не пришел на помощь наш друг Виль-подпасок.

Виль поспешил к Белобородому старику со Снежной горы и, весело подмигнув, шепнул что-то ему на ухо. Старик кивнул и дал Вилю большой мешок. А подпасок взял мешок под мышку и пошел. Это был самый большой волшебный мешок Белобородого старика, а в мешке сидели миллионы миллионов снежинок, которых старику хватало на сто лет. Вернувшись на Высокую гору, развязал Виль все узлы и разом выпустил снежинки. Обрадовались снежинки, что вырвались на свободу, и закружились в быстром хороводе, ударяя в глаза Клампе-Лампе и Трампе-Рампе, что дрались без передышки. Сотни сотен, тысячи тысяч снежинок плясали и кружились, ослепляя драчунов. Вскоре снежинки вовсе залепили глаза старикам троллям, и им пришлось прекратить драку. В ярости они забыли обо всем на свете и не заметили, сколько троллей собралось поглядеть на них. Когда же они вырвались из снежного облака и огляделись вокруг, то устыдились, уж поверь мне. Тролли, гномы и эльфы изо всей округи собрались здесь. Тут Клампе-Лампе и Трампе-Рампе поняли, что осрамились и потеряли всякое уважение. Не говоря ни слова, поспешили они прочь.

А старик со старухой с Высокой горы подошли к Вилю, пожали ему руку и сказали спасибо.

— Дорогой наш Виль, — молвили они, — хоть и мал ты, а ума у тебя больше, чем у всех нас, кто живет на севере и юге, востоке и западе. Из многих бед выручил ты нас, потому как знаешь, что надо делать и в вёдро и в непогоду.

— Ты знаешь, что надо делать и в вёдро, и в непогоду, — зашумели тролли. — Вспомните, что сказала нашим посланцам Уггла-Гуггла, самая мудрая на свете: «Королем троллей, хозяином Семимильной горы, главным надо всеми большими и малыми троллями, гномами и эльфами станет лишь тот, кто знает, что надо делать в вёдро и в непогоду».

Тут тролли подсчитали, что с той поры, как они посылали гонцов к старухе в чащобу, прошло ровно семь дней.

Тут снова поднялся на Высокой горе шум и гам. Но на сей раз тролли шумели от радости. Те, что стояли рядом с Вилем, подняли его на плечи и понесли к Семимильной горе, а за ними с песнями и плясками понеслись длинной вереницей все тролли. Торжественно посадили Виля на троллиный трон, и тысячи тысяч троллей прокричали, возвещая имя нового короля, и имя это прозвучало над горами и долами, над лесами и озерами.

Так стал Виль-подпасок королем лесного народа, вождем и повелителем троллей. Долго и счастливо правил он, и все говорили про него: «Наш король знает, что делать и в вёдро и в непогоду».

Эту сказку рассказал мне водопад Бульсери-Буль тихой летней ночью, когда солнце золотой короной стояло над гребнем Высокой горы. Водопад этот и сегодня бежит, обрываясь с крутизны и пенясь у камня, который с яростью швырнул когда-то Бульсери-Буль. И по сей день стремится к морю река, прорытая троллями в старые годы. И сегодня можно видеть Крутую гору с растрескавшейся скалой и огромный валун, который разбил её. И в наши дни не растет ни один кустик на равнине, где огонь Клампе-Лампе выжег лес, а на макушке Высокой горы лежит снег из мешка Белобородого старика, и снег этот никогда не тает.

Жил — был один паренёк, и вот он однажды задумался, как ему выйти в люди, чтобы не быть простым деревенщиной, а стать кем-нибудь поважнее. Сперва он хотел сделаться священником. В своих способностях он нисколько не сомневался. Парень он был смекалистый, в школе ему все легко давалось — и катехизис, и таблица умножения, а уж как загадки загадывать или штраф выдумать, когда играли в фанты, тут с ним и вовсе никто не мог потягаться. Но, поразмыслив немного, он сообразил, что ведь священнику полагается и в будни, и в праздники носить черное платье и все время сохранять серьезное выражение. А парень-то охоч был прифрантиться, и его серьезности едва хватало, чтобы высидеть церковную проповедь.

Нет, решил парень, не мое это дело быть священником! Дай-ка, думает, я лучше буду ленсманом. Надену яркую фуражечку, мундир с блестящими пуговицами, стану начальником, и другие будут меня слушаться. Он уж знал, что ленсман из него получится хороший, какие могут быть сомнения! Небось на позапрошлой неделе, когда в матушкином курятнике случился переполох, он сам, без подсказок, сразу дознался, что лучшую несушку загрызла соседская собака. А еще однажды сороки стащили серебряную ложку, он и ту сыскал. Ох, и туго же придется ворам, когда он станет ленсманом!

Только ленсман в той округе попался такой неудалый, что никто о нем доброго слова не мог сказать, вот парнишка наш и подумал, что, наверно, все ленсманы таковы, и, глядя на такое дело, у него прошла охота становиться ленсманом.

«Делать нечего! Коли я не гожусь ни в священники, ни в ленсманы, значит, ни так, ни этак мне в люди не выбиться, — подумал парень. — Остается только одно — выйти в короли».

И вот он стал умом раскидывать, с какого боку за это приняться. Понятное дело, на священника и на ленсмана люди учатся, для этого надо сесть за парту, перечесть груду ученых книг. А что же надо делать тому, кто хочет стать королем? Тут он и вспомнил сказки, которые слышал. Ведь как там бывает — простой бедный парень убил великана или дракона, освободил принцессу, женился на ней, и на тебе — получай в придачу королевство! Обрадовался парень, что нашел верный способ, потому что все у него сходилось — он был простой крестьянский парень, к тому же бедный, чего еще надо! Оставалось только убить великана или дракона. Неподалеку от его дома была Медвежья гора, прозванная так за то, что там, бывало, водились медведи, а в другой стороне лежал валун — Великаний швырок, который так назывался, потому что его в старину забросил туда великан. Вот только все медведи и великаны давненько в тех местах перевелись, о чем наш парень всегда очень сожалел, хотя матушка с батюшкой говорили, что, мол, и слава богу. Но парень знал понаслышке, что где-то в других краях еще водятся медведи. Раз так, то он рассудил, что и великаны, поди, еще где-то остались. А уж заколдованная принцесса и подавно найдется. Мало ли на свете принцесс, вон их сколько в альманахе записано! Правда, там не было сказано, которая из них заколдована, но, может статься, об этом просто не принято объявлять. Впрочем, невелика беда, коли среди тех принцесс и нет ни одной заколдованной. Такая непременно где-нибудь сыщется. Как говаривал батюшка, несчастье ищет того, кто высоко вознесся. Словом, чего тут особенно голову ломать — дело верное! Одно только смущало парий — женитьба на заколдованной принцессе.

Принцесса, конечно, будет красавица и кротка, как голубица: только такие и доставались смельчакам, которые убивали драконов. Да вот незадача-уж больно приглянулась нашему пареньку другая девушка, никакая не принцесса, а такая же бедная крестьянка, как он!

Жил — был на свете один мальчик. И так ему плохо жилось, что просто жалость берет, как подумаешь! Мальчик не знал, кто его мама, мама не знала, кто его отец, и где был её сын, она тоже не знала, а мальчик жил один в глухом лесу у чужой бабки.

Бабка не умела колдовать, потому что была слишком глупая, а так она была сущая ведьма, до того вредная, что даже кошки у неё не уживались; не успеет бабка завести кошку, глядь, её уже нету — удрала. «Кошки привыкают к дому и возвращаются на старое место, — думала бабка. — Вот почему они от меня удирают. Возьму-ка я котенка, пускай он вырастет у меня, тогда небось приживется».

Она пошла к людям, у которых только что окотилась кошка, и попросила у них котеночка.

— Не хочется мне давать тебе котеночка. Не по-христиански это. Лучше бы, кажется, утопить, чем тебе отдавать, — жалко живую тварь! — сказала хозяйка кошки. — Разве что для мальчонки — плохо ему все с тобой да с тобой. Ладно уж, бери себе котенка.

И котенок прожил-таки в бабкином доме восемь дней, а на девятый, когда у него открылись глазки и он увидел бабку, он со всех ног пустился наутек — только его и видели.

Мальчик долго смотрел вслед котенку, он бы тоже с удовольствием убежал отсюда, если бы знал, куда ему податься, и кроме того, ему было страшно — мало ли какие опасности могут встретиться на пути. У кошки, говорят, девять жизней, ей не так важно потерять одну или две, а у мальчиков есть только одна, поэтому он за свою боялся, хотя порой ему казалось, что если и дальше все пойдет, как сейчас, то, пожалуй, радоваться особенно нечему.

Мальчику никогда не приходилось загадывать, что сегодня будет на завтрак и на обед, потому что бабка давала ему всегда одно и то же: селедку с картошкой, прокисшее снятое молоко да черствый, заплесневелый хлеб, ну а если в доме случайно оказывалось парное молоко или свежий хлеб, тогда она просто оставляла мальчика без завтрака и без обеда. Зато каждый день он с утра загадывал, будет ли бабка его пороть, или щипаться, или давать затрещины; бывало, что бабка сама терялась перед выбором, и тогда она награждала мальчика и тем, и другим, и третьим.

Бабкина избушка стояла на горе среди леса, внизу перед нею была поляна, поэтому стена деревьев не мешала рассмотреть того, что было вокруг. Далеко на краю земли высилась большая и широкая гора. Мальчик много раз видел, как за неё закатывается солнце, и думал, что там оно живет. Конечно, ему казалось странным, что солнце восходит не там, где садится, и однажды, выбрав минуту, когда бабка показалась ему не такой злющей, как обычно, он решился спросить у неё, почему так бывает. И вот что она ему ответила:

— Так это, мое сокровище, оттого, что солнце — оно вроде тебя; вас тоже не там находят, где потеряли. Брось-ка лучше думать о солнце, это не твоя забота, а ступай картошку чистить, неслух, как я тебе велела, и не суй свой нос в божий промысел.

Из её ответа мальчик так ничего и не понял и стал думать сам, в конце концов он дошёл-таки своим умом до объяснения, что солнце по утрам занято какими-то делами, для которых ему надобно обойти кругом леса, а уж потом оно восходит и подымается в небе.

Мальчик очень любил солнышко, только солнечный лик и улыбался ему и смотрел приветливо; корова и коза ему тоже нравились, но уж очень они были грустные, хотя в этом, конечно, не было ничего удивительного.

Мальчику казалось, что красивее всего солнце делается на закате. Когда оно опускалось, то небо и все облака вокруг загорались чудесными красками, как будто там кто-то ждал его возвращения и украсил солнечный дом к хозяйскому приходу. Мальчик не знал, что такое солнце на самом деле, потому что ни разу не видел его вблизи, — похоже ли оно на человека, и с ним можно разговаривать, или на собак и лошадок, которые не говорят, но понимают дружбу, или оно совсем что-то другое, непохожее ни на животных, ни на человека. Но, сам не зная почему, мальчик был уверен, что если солнце не говорит, то уж петь умеет непременно. И он думал, что, если бы ему попасть туда, где живет солнце, он был бы счастлив.

А время шло, и бабка становилась все хуже и злее, и вот как-то раз, когда она вытащила из кувшина с молоком дохлую крысу, она сказала мальчику так:

— Это все ты виноват, скверный мальчишка! Все мои кошки разбежались, оттого что ты их замучил. Так вот! Теперь ты сам и будешь у меня за кошку, увидишь, как это приятно. Бери палку и отправляйся в погреб, будешь там сидеть и сторожить еду. Лови себе крыс и лопай, если хочешь. Можешь их даже жарить в печке. Да не вздумай таскать из моих припасов, у меня ни одна кошка не смела ничего трогать!

Мальчик решил, что это уж слишком. Он рассердился и ответил:

— Будь вы крысой, я бы охотно стал кошкой. А так, по мне, пускай уж лучше крысы сожрут всю еду, чтобы вам не досталось.

Старуха хотела наброситься на него и побить, но он успел выскочить вон и начал бегать от неё вокруг колодца, и бабка, как ни старалась, не могла его схватить, тогда она перестала за ним гоняться и начала его поливать отборной бранью, она знала такие словечки, которых, надеюсь, тебе никогда не приходилось слышать.

Мальчик спокойно выслушал все, а когда бабка совсем выдохлась и замолчала, он сказал:

— Ну, коли вы еще не все мне сказали, то доругивайте прямо сейчас, потому что я ухожу и больше никогда не вернусь.

С этими словами мальчик опрометью бросился бежать, а бабка совсем выбилась из сил от злости и не могла его поймать, тогда она уселась на край колодца, сняла деревянные башмаки и стала в него швыряться, да не попала.

Мальчик подобрал башмаки и крикнул ей напоследок:

— Спасибо, бабушка, что вы не хотели меня отпустить босиком, жаль только — башмаки мне великоваты!

Он кинул бабушке её башмаки, но так, чтобы в неё не попасть; он не был вредным, как она, даже когда сердился.

Улепетывая от старухи, он мчался во весь дух, так, что только пятки сверкали, пока не скрылся из виду; он так торопился убежать, потому что все время помнил, как она старалась угодить в него деревянным башмаком.

Углубившись в лесную чащу, он пошел шагом и прошагал весь день, забыв, что с утра ничего не ел. Он был так рад, что удрал от бабки, что даже дохлую крысу, которая была причиной его бегства, вспоминал чуть ли не с благодарностью. Кроме того, ему не терпелось поскорее добраться до горы, за которой жило солнце, и к вечеру он оказался у её подножия. Очутившись вблизи, он огорчился, так как не увидел на ней ничего особенного: гора была как гора, похожая на всякую другую, и единственный дом, который, на ней стоял, был маленькой ветхой избушкой. «Наверно, дом, в котором живет солнце, не здесь, а по другую сторону. Не верится, чтобы в такой лачуге могло жить солнце, — подумал мальчик. — Но на всякий случай я все-таки спрошу».

На крылечке дома сидела девочка его лет. И волосы у неё были совсем золотые, как солнечные лучи; глядя на них, мальчик подумал, уж не приходится ли она сродни солнышку. Тут он заметил, что девочка вертит какую-то вещицу. Не успел мальчик рассмотреть, что это такое, как вдруг вещица вспыхнула у девочки в руках и ослепительно сверкнула ему в глаза. Это было зеркальце, и девочка пускала солнечных зайчиков. Мальчик никогда еще не видел зеркал, и он подумал, что девочка, может быть, служит в няньках у солнышка, а блестящая штучка у неё в руке — хозяйский ребеночек или солнёночек, которого она укачивает. Он подошел к девочке и спросил:

— Скажи, пожалуйста, не здесь ли живет солнце?

Девочка от неожиданности вытаращила на него глаза, а потом звонко рассмеялась. Мальчик смутился, но ему приятно было слушать, как смеется девочка. «Так и есть! Она, конечно, родня солнышку», — подумал он про себя. Дело в том, что мальчику частенько казалось, что солнце смеется, и вот, когда девочка засмеялась, он подумал, что солнышко должно смеяться очень похоже.

Перестав смеяться, девочка сказала:

— Ну, знаешь ли! Кабы солнышко жило в этом доме, оно бы так не блестело; солнышко каждое утро встает, будто оно только что начисто вымылось, а здесь живут такие грязнули, что даже от кошки отворачиваются, когда она лапкой умывается.

— Как же так! Если солнышко тут не живет, то куда оно прячется на ночь? Ведь оно сюда опускается.

— Сюда, к нам? — удивилась девочка. — Да что ты! Оно садится далеко-далеко за горой. Пойдем-ка, я тебе покажу.

Мальчик поднялся на гору и увидел, что лес тянется еще далеко, а потом начиналась холмистая равнина с рощами и перелесками, среди которых блестели озера, а там, где кончалась широкая равнина, почти касаясь края земли, стояло заходящее солнце.

— Ну, вот видишь, — сказала девочка.

— Вот это да! — отозвался мальчик. — Надо же, как далеко мне еще идти до той страны, где живет солнце!

— Ты хочешь туда пойти? — спросила девочка.

И мальчик рассказал ей, как плохо ему жилось у старухи и как он полюбил солнце, а полюбив его, понял, что больше всего ему хочется попасть туда, где живет солнышко, там он был бы счастлив. Девочке тоже несладко жилось у мачехи, у которой были свои дети; она тоже любила солнце, и вот девочка решила пойти вместе с мальчиком. В тот день все куда-то ушли, а её оставили дома одну. Поэтому никто не остановил девочку. Дети взялись за руки и отправились вместе искать страну солнечного заката.

Дети провели в пути много дней, и вот кончился лес, и они вышли на открытую равнину. Каждое утро позади них вставало солнышко, и детям казалось, что оно говорит: «Идите и не останавливайтесь. Не бойтесь, я вас догоню!» А вечером оно оказывалось далеко впереди и словно бы говорило им: «Поторапливайтесь, мне некогда вас дожидаться!»

Долго шли дети, но все никак не могли прийти в страну заходящего солнца, и тогда девочка приуныла. Однажды вечером она сказала:

— Ничего не поделаешь, мой милый! Напрасно мы пошли искать страну заходящего солнца, все равно нам её никогда не видать. Давай лучше вернемся назад!

— Нет! — сказал мальчик. — Когда я в первый раз встретился с тобой, то подумал, что ты дитя солнца, потому что ты так похожа на солнышко. А сейчас ты, как бесприютная странница, бродишь со мною по белу свету и поутру не знаешь, где остановишься на ночлег. Как знать! Может быть, солнышко, как и ты, моя бедняжка, такая же бесприютная царевна, а месяц и солнце — брат и сестра или жених и невеста, и вот они ищут друг друга и не находят. Если мы наберемся терпения и продолжим наше странствие, то в один прекрасный вечер набредем, наверно, как раз на то место, куда садится солнце отдохнуть после дневного пути. И все-таки наши поиски веселее, и мы счастливее солнца и месяца. Они никогда не сходятся, а мы с тобою всегда вместе, и мне даже кажется, что без тебя я теперь не был бы счастлив, попади я даже в дом, в котором живет солнце.

Тут девочка утешилась и повеселела. Они выбрали место для ночлега, потом сплели себе два венка из ярко-желтых, похожих на маленькие солнышки, одуванчиков, а потом легли спать. Наутро они снова отправились в путь и, пройдя немного, увидели впереди полоску воды и поняли, что это — море. Они шли с утра до вечера, море все приближалось и становилось все шире, и вот они очутились на вершине холма, у подножия которого начинался песчаный берег. Наступил вечер, и солнце стояло низко над дальней кромкой моря. Тут оба сели и заплакали. Они шли так долго, дошли до самого моря, но туда, где живет солнце, им уже не было пути — оказывается, солнышко прячется в море и живет под водой, и человек не может побывать в его доме. И тогда мальчик сказал:

— Если бы не ты, я бы бросился в море и поплыл по солнечной дорожке. Я бы плыл и плыл, пока не утонул.

Но рядом на холме стоял домик, а в саду между грядок прохаживалась старушка с лейкой и поливала цветы. Её русые волосы давно потускнели и покрылись сединой, румянец на щеках побледнел. Лицо у неё было строгое, но взгляд светел и приветлив, и вся она напоминала собою бледное декабрьское солнце: бедное солнце знало, что стареет, и с каждым днем ему приходилось все раньше ложиться и все позже вставать, оно понимало, что в мире день ото дня становится всё холоднее, но готово было до последнего дня изливать свет и тепло, ему было в радость видеть рядом с собой румяные щечки и блестящие глаза, в которых не погасли яркие краски и свет горячего лета.

Завидев детей, женщина поставила лейку, подошла к ним и сказала:

— Милые детки! Кто вы такие и о чем вы кручинитесь в такой прекрасный и благостный вечер?

И тут они всё ей поведали: как они были одиноки, как повстречали друг друга, как они полюбили солнышко и как отправились в путь, чтобы найти его дом.

— Скажите на милость, чего только не придумают дети! — сказала старушка. — Пойдёмте-ка ко мне на крылечко. Сядем рядком да потолкуем.

Старушка села посередине, дети примостились по бокам, уткнулись лбами в её колени и щека к щеке залились горючими слезами. Старушка ласково гладила обе головки, приговаривая:

— Понимаете, детки, у солнца нет своего жилища, и оно никогда не заходит, нам только кажется, что оно закатилось. Видали вы когда-нибудь, как садовник поливает грядки в большом саду, когда бывает засуха? Сад — большой-пребольшой, а все растения еще такие маленькие, и вот, когда садовник их польет и уходит в другую сторону, чтобы полить другие грядки, маленьким растениям кажется, что он ушел из сада. А на самом деле он пошел к другим грядкам. Когда садовник с лейкой обойдет все грядки, оказывается, что первые уже высохли и снова просят пить, тогда он возвращается и снова поливает — их из лейки. Круглая крышечка с отверстиями, надетая на носик лейки, блестит и сверкает в лучах вечернего солнца, как будто это другое маленькое солнышко, и тонкие струйки, которые вытекают из дырочек, похожи на лучики. Вся земля похожа на этот большой сад, и мы с вами как будто его растения, а солнышко — блестящий кружок на лейке садовника, и его лучи проливают на нас свет, тепло и дают силу всему живому на земле. Садовник то уходит к другим растениям, то возвращается к нам, а сад у него такой большой, что нельзя отдохнуть ни минутки. Так вот, отыскать дом, где живет солнце, и посмотреть, какое оно вблизи, так же невозможно для человека, как для растения выскочить из земли и побежать следом за лейкой.

Мальчик вздохнул и сказал:

— Значит, мы напрасно проделали весь этот путь?

— Мне кажется, что не совсем, — ответила старушка. — Ведь раньше вы были одиноки, а теперь нашли друг друга, вы избавились от гадких людей, которые воспитывали вас, и, если хотите, можете остаться и жить у меня. Вы полюбили солнце — и правильно сделали.

И по — моему, кое-какую награду за эту любовь вы все-таки получили. Постарайтесь и дальше его любить, постарайтесь брать — пример с моих подсолнечников — они всегда поворачивают головки за солнцем и находят его даже тогда, когда оно прячется за тучами. И еще я надеюсь, что вы когда-нибудь поймете, что солнце и при восходе, и на закате всегда одинаково прекрасно. Потому что любить солнце на восходе, и в полдень, и на закате — вот самая большая мудрость, которой может вас научить такая простая и неученая старуха, как я.

Дети внимательно выслушали все, что им сказала старушка. Не всё они сразу поняли, что слыхали, зато очень хорошо расслышали, что голос у неё был ласковый и добрый, и очень обрадовались, когда она предложила им остаться с нею. Они перестали плакать, и скоро так и уснули рядом с ней, головой на её коленях.

А женщина тихо сидела и смотрела вдаль на море. И заходящее солнце, которое закатывалось за горизонт, чтобы завтра снова взойти на небе, освещало старушку, чье солнце скоро уж должно было закатиться навеки, и детей, чье солнце еще не пробилось сквозь предрассветный туман. Но солнце одинаково ласково смотрело на всех троих — на детей и на старушку, и закат его был величествен и прекрасен.

Нильс — так звали молодого сапожника, который мастерил деревянные башмаки и собирался стать местным скрипачом после Андерса с Водопада. Пальцы Андерса так свело подагрой, что он перевирал мелодии самых головокружительных полек, когда порой по вечерам случалось ему играть на танцах у мельника. Нильс был надеждой и печалью Андерса, потому что быть скрипачом удел, который выпадает лишь на долю избранных. Нильс играл бойко. Нильс играл хорошо. Но Андерс с Водопада слушал его с грустью.

— Ты слишком скован, — говорил Андерс, поставив одну ногу на скамейку и отбивая ею такт. — Отрешись от всего, малыш! Забрось все мирское в омут и оставайся лишь скрипачом!

— Пожалуй? — отвечал Нильс, не отводя взгляда от мерно покачивавшихся верхушек берез на другом берегу реки. — Играть, что это значит? — размышлял он. — А сапожничать, что значит это? Выстругивая деревянные башмаки по колодке, я часто режу руки ножом и отец клянет все на свете… Мне же всегда хотелось чего-то иного.

— Отрешись от всего мирского! — повторил Андерс с Водопада. — В один прекрасный день ты расслабишься и услышишь, как скрипка поет у тебя под смычком. У тебя есть ритм, ты владеешь смычком, не фальшивишь.

И всё же есть что-то истощающее душу в твоей игре.

Нильс перешел вброд реку и очутился в мерно покачивавшейся березовой роще именно в тот час, когда туман навис над прибрежными лугами. Там его ждала Гудрун.

Окружавшие их колонны берез были белы, а старый осиновый пень, на котором они обычно сидели, блестел, как полированный. Ночной ветерок заиграл в кронах берез, и они зашептали, как тысяча эльфов.

— Ну когда же, когда? — спросила Гудрун и посмотрела вниз на реку.

— Никогда, — ответил Нильс. — Никогда не пойдет сапожник в усадьбу твоего отца и не станет подвергаться унижениям. Этого он не сделает!

— Может, мне бросить свой дом? — спросила Гудрун. — Я охотно пойду на это. Нет ничего на свете, чем бы я не пожертвовала ради тебя.

Но Нильс покачал головой, и на душе у него помрачнело.

— Я же скрипач, — пояснил он, — хижина, которую я построю, будет невелика. Когда сапожник ненавидит свое ремесло, начинают хромать его заказчики; и вскоре он сам останется ни с чем, без работы.

— Вон, взгляни на березки! — сказала ему Гудрун, показывая на деревья. — Они клонятся друг к дружке. Я часто любуюсь ими, они тоже, как мы с тобой, любят друг друга.

— А видишь свежую рубку на березовой коре? — спросил Нильс. — Они уже мечены, к осени их срубят!

Тут гул прошел по бескрайним лесам и перекинулся на березовую рощу. Это к ним издалека донесся шепот водопада.

— И все равно, — сказала Гудрун. — И все равно я приду к тебе! Хочешь?

— Не могу на это решиться, не смею, — ответил он. — Крыша над головой, пожалуй, у нас будет, но, когда нет хлеба, одной любовью не проживешь.

Гудрун сидела молча.

— Теперь на скрипке играет Дух водопада, — сказала она. — Послушай!

Нильс прислушался. Ему показалось, что из шумного водопада до него доносятся отрывки какой-то дикой, гнетущей музыки. Она проникла ему в самое сердце, и его охватил страх. Взглянув на него, Гудрун сказала:

— Стоит ли жить! Когда я была маленькой, бабушка рассказала мне однажды о лесной красавице-троллихе, похожей сзади на пень.

Она сказала, что прекраснее лесовицы никого на свете нет. У неё нет ни забот, ни дома, и ей не надо умирать. Тогда я закричала: «Хочу быть лесовицей!» С тех пор мне стали класть у изголовья молитвенник и перебрасывать через мою голову монеты, чтобы отогнать зло, преследующее меня за грешные мои слова. Теперь я снова повторяю: «Я хочу уйти! К тебе или же… головой в омут!»

— Гудрун! — закричал Нильс и крепко прижал её к себе.

Их окутывал холодный туман, медленно поднимавшийся с реки; в березах шуршал предрассветный ветерок, небо было бездонным и пустынным. Они расстались, и Гудрун пошла к своей усадьбе, к распахнутому окну горницы, через которое она обычно незаметно выскальзывала из дома.

Нильс спустился вниз к водопаду. Грохот падающей воды показался ему прекрасным. Пенящаяся и трепетная вода звучала в ту ночь на тысячу разных голосов. Он сел между двух валунов и стал глядеть на водопад. Теперь вода походила на поток стремительно несущихся маленьких-премаленьких существ, связанных друг с другом нерасторжимыми узами. Они кричали удивительно тонкими голосами, которые в свою очередь также сливались воедино. На темной поверхности воды то вырисовывалось лицо со струящимися седыми волосами, то миллионы душ, которые, словно бьющие крыльями птицы, скользили все вниз и вниз, в пучину. И вдруг он услышал, как играет Дух водопада. И увидел в водовороте нагого человека, остервенело, с перекошенным лицом водившего смычком по струнам. Вдруг человек этот вырос, приблизился, лицо у него было словно выковано из железа, а скрипка поблескивала и извивалась в его руке наподобие плещущихся за плотиной волн, а струны скрипки вскипали белой пеной.

— Так вот как ты играешь! — поразился Нильс. — А что дает тебе музыка?

— Покой, — ответил Дух водопада. — В остальное время я верчу мельницу. Разве тебе не доводилось слышать, как я скрежещу зубами и причитаю в мельничном колесе?

— Ах, это, оказывается, ты? — удивился Нильс. — Да оставь ты это колесо! — бросил он свысока, поскольку настроение у него было мрачное.

— Сам оставь! — огрызнулся Дух водопада. — Ведь ты тоже вертишь свое колесо! Вертишь, вертишь!

Всё вертится — понял? Трудись, жалуйся. А когда тебе станет невмоготу, играй! Хочешь послушать песнь мельничного колеса?

«Мне снится сон, — подумал Нильс. — Я уснул у водопада, и мне снится сон».

Дух водопада прижался к скрипке подбородком, он был одновременно и человеком, и рекой. Тут скрипка запела, а вместе с ней и душа Нильса. Вот как надо играть! Нильс почувствовал, что музыка рванула его сердце и швырнула его в водопад.

— Научи меня играть, — попросил Нильс, Когда скрипач закончил играть.

— А чем заплатишь за науку? — поинтересовался Дух водопада.

— Чего ты хочешь?

— Твою возлюбленную!

— Бери её, бери её, — зашептал Нильс. — Бери всё, бери, бери!

И вот он снова остался один при свете зари, а рядом грохотал водопад. Но теперь ему показалось, что в пене водопада вырисовывались силуэты обнаженных русалок, извивавшихся в глубине, в едином сплошном танце живота. Он видел их смеющиеся рты, трепетавшую грудь, стройные бедра. Казалось, что плотская любовь всего мира плывет бурлящим потоком в водопаде. Его охватил страх, и он бросился прочь. Но песнь мельничного колеса звучала в его ушах, не выходила у него из головы.

Целый день и целую ночь провел он в покинутой сторожке угольщика, а затем пошел к Андерсу с Водопада. Он тосковал по скрипке. Но домой он идти не решался. Там, среди вороха стружек и деревянных башмаков, ждал его разгневанный отец. Лицо Андерса просветлело, когда Нильс появился в дверях его дома.

— Теперь я могу сыграть новую песню! — крикнул он и рванул со стены скрипку. — Вот послушай!

Андерс с Водопада смотрел на него и кивал самому себе.

Таким бледным, с горящими дикими глазами был однажды и он, когда провел ночь у водопада.

— Наконец-то ты отрешился от всего! — воскликнул он.

Андерс слушал, как скрипка поет в руках Нильса, и еще больше убеждался в своей правоте. Когда Нильс закончил играть и стоял, с трудом переводя дыхание и дрожа, Андерс с Водопада спросил его:

— И что тебе пришлось отдать взамен?

— Взамен? — удивился Нильс. — Отдыхая у реки, я задремал, и мне приснилось, что я слышу Духа водопада… и вот тогда-то я и сочинил этот вальс. Он словно низвергающийся водопад, все вниз и вниз — там и русалки, и души, и крики: «Крути колесо, крути колесо?…»

— И чего же потребовал от тебя тот, чье имя лучше не упоминать? — настаивал Андерс.

Нильс вдруг побледнел и отложил в сторону скрипку.

— Об этом я как-то не подумал, — сказал он. — Это что, всерьез?

— Он никогда не шутит, — ответил старый скрипач. — Он получил свое, а ты — свое, вот вы и заключили торговую сделку.

— Я отдал возлюбленную! — ужаснулся Нильс.

— Я так и понял, — ответил Андерс с Водопада. — Зато ты кое-что получил взамен. Я в свое время перепугался — отдал немного, да и получил мало. Я был слишком жаден, чтобы стать большим мастером. Ни в чем я никогда так в жизни не раскаивался, как в этом.

— Моя возлюбленная… — пробормотал Нильс снова. — Моей матери нет в живых… Отец так и не занял места в моем сердце. Не может же Дух водопада отнять у меня еще и мою любимую?

— Кто она? — спросил Андерс с Водопада. Он стоял сгорбившись в своем кожаном переднике и перебирал струны скрипки, которую взял у Нильса.

— Гудрун! — прошептал Нильс.

Андерс смолк.

— Где же ты был? — немного погодя спросил он. — Два дня ты таился от людей.

— Я отсыпался в лесу, слушал и лес и водопад, — ответил Нильс.

— Понятно, — сказал Андерс с Водопада и робко коснулся пальцем скрипичных струн. — Ты посулил щедро уплатить за великое искусство — и ты добился своего.

— Что ты там бормочешь? — спросил Нильс. — Что случилось?

— Гудрун бросилась в омут, — сказал Андерс с Водопада. — Уговор выполнен.

Нильс почувствовал, что он больше не в силах находиться под крышей у Андерса, и ушел. Он бродил по лесам. Вдруг с запада налетела буря. Он лежал в это время во мшанике и смотрел на верхушки деревьев, которые раскачивались, словно желая его утешить. Иногда в их ветвях что-то шелестело и жалобно шуршало: «Крути колесо, крути!»

А когда сгустились сумерки, лес наполнился разными чудищами, которые, проведав о его несчастье, отважились подойти к нему. Там были и сероухие тролли. Они торопливо шагали в темноте с большими мешками мокрого белого мха, из которых сочилась вода, стекая по их волосатым спинам.

— Фу-ух, — отдувались они, противно гнусавя ему в самое ухо: — Крути колесо, крути! Обычно-то колесо приходится крутить нам. И едим мы за семерых, а не то отощаем и умрем!

Приходили и другие тролли, фыркая, обнюхивали ноги Нильса, кряхтели и бормотали:

— Все гниет, все гниет. Нам не дают есть ни свежатины, ни гнили, такова уж наша участь! Потому по весне мы такие крохотные, что ветер поднимает нас и уносит, как пылинки. Все гниет! Все гниет!

Светлячки, словно мерцающие огоньки, витали над кочками и шептали:

— Без отца, без матери! Без отца, без матери! Но жить надо, жить до дня Страшного суда!

От всех этих голосов Нильс беспокойно ворочался на своем травяном ложе. Наконец он встал и спустился вниз, к реке, в надежде встретить Дух водопада еще раз. Река была темна, словно бродящее в чане пиво. В шуме водопада ему слышался перестук вращающихся мельничных жерновов; день-то был не воскресный, а будничный. Подойдя ближе к мельнице, Нильс увидел, что Дух водопада сидит в большом колесе и все вращает его, вращает, расплескивая воду зелеными от слизи лопастями. «Крути колесо, крути! — доносилось из колеса. — Земная жизнь подобна мельничному жернову, а он скрипит и вращается, скрипит и вращается, перемалывая сердца, перемалывая сердца!»

Тут Нильс бросился бежать в горы. К утру посветлело, и Нечистый исчез, так что на зорьке Нильс смог прилечь и выспаться в зарослях вереска.

Когда Нильс проснулся, словно впервые в жизни услыхал он, как резвится в соснах утренний ветерок. Белое облачко скользило над гордыми верхушками сосен. И он смотрел на него, будто только что родился и видел впервые. Им овладело какое-то странное сильное и глубокое чувство смятения; и в душе у него даже похолодело. Под шум бескрайних лесов он увидел вдруг себя и свою судьбу. Гудел орган, торжественно и проникновенно. И вдруг в его душе словно забил источник. Он сверкал и брызгал, и его струи превращались в мелодии:

«Лесную польку», «Вальс березовых листьев»… Тогда он решил сходить в селение за скрипкой.

— Ты только послушай! — сказал он, появившись в дверях дома Андерса с Водопада. — Это «Лесная полька»!

Андерс прислушался и заморгал, в глазах у него стояли слезы. И впрямь, это было великое искусство! Уметь самому сочинять музыку, самому!.. Он слушал и впитывал в себя мелодию, потому что давным-давно не слышал такой новой и прекрасной песни.

— А теперь «Вальс березовых листьев»! — предложил Нильс и заиграл. — Дай мне берестяной короб со съестным, и я уйду в лесную глушь!

Андерс с Водопада дрожащими руками снял свою собственную скрипку с гвоздя.

— Мне достаточно прослушать эти мелодии три раза, чтобы и я смог их сыграть, — сказал он. — Подражать-то я смогу, а вот большого мастерства я не достиг, потому как был трусоват. Ни в чем я никогда в жизни так горько не раскаивался, как в этом!

Нильс ушел в лес с берестяным коробом на спине и со скрипкой в мешке. Он спал в покинутых сторожках угольщиков, слушал и играл. Однажды, закусив бараньей косточкой с хлебом, он сидел на дне бывшей угольной ямы и играл. Ему почудилось, будто что-то белое мелькнуло меж стволами деревьев. Видение то исчезало, то светилось вновь. То исчезало, то светилось вновь.

«Лесовица! — подумал он. — Попляшет она у меня, да так, что я увижу её спину, нечистая ты сила!»

Но это была Гудрун, прятавшаяся за деревьями. И тут словно сильный ветер унес прочь все его мысли, и он заиграл совершенно новую мелодию. Чтобы не спугнуть Гудрун, он сидел не двигаясь, а она медленно приближалась. Но до края угольной ямы она не дошла, а спряталась в тени деревьев.

— Подойди! — закричал он.

— Не смею! — послышался ответ, такой тихий, словно шепот елей над его головой.

— Ты непременно подойдешь, — закричал он, бросив скрипку и вскочив на ноги. — Иди сюда!

— Не смею! — снова ответила она.

А когда он побежал, чтобы поймать её, она исчезла. Он вернулся к угольной яме, где лежала скрипка. Нильс глянул на вечернее небо и рой пляшущих комаров и подумал:

«Как же мне добиться её нынче, коли я не отважился на это прежде! Брошусь я в омут!»

«Нет, — шумел лес. — Её там нет».

И он сочинил в честь Гудрун польку. Она начиналась в миноре. Он вспомнил их последнюю встречу в березовой роще; как они роняли слова, как дрожали их голоса, как окружали их раненые березы, за которыми стояла злосчастная усадьба отца Гудрун, со злосчастным его богатством! И еще песнь Духа водопада! Сочиняя и играя, он думал о том, что значит быть человеком, о том, что многое в жизни связывает и обрекает каждого. И о том, что есть еще и радость, которая, словно стая перелетных птиц, взмывает высоко к небу и плывет над головой, а понятна она лишь бездомным и придавленным страхом, которые черпают в ней утешение. Полька кружила дальше. Теперь Нильс сам лежит между двумя жерновами, ему, как и всякому, суждено быть перемолотым и оплаканным. Но все равно нельзя уходить с мельницы, надо работать, надеяться и не роптать. Есть глубокий смысл в том, чтобы просто сидеть и вырезать деревянные башмаки по колодке. Они с Гудрун не хотели гнуть спины, впрягшись в ярмо, потому-то им и не довелось насладиться покоем в березовой роще, когда там резвился летний ветерок. Теперь в польке зазвучали мажорные тона, но и они оборвались после долгого пассажа, как и жизнь в конце концов заканчивается тишиной.

И вот прошло много лет. Нильс одаривал своими песнями лесные хутора и селения. Когда он возвращался из странствий, деревенские музыканты окружали его, чтобы перенять те новые песни, которые он сочинил. Однажды вечером, возвращаясь со свадьбы, усталый и грустный, он спустился к водопаду и прислушался. Вскоре вода вскипела пеной, там замелькало множество обитателей водопада. Бесконечная цепь судеб развернулась перед ним в водовороте: кричали бескровные рты, тянулись руки, вылезали из орбит глаза — но все неотвратимо неслось вниз, вниз, вниз. Нильс отчетливо ощущал все это. «Да, это Великая мельница, — подумал он. — Так вечно крутится колесо жизни, поднимая свои лопасти из мрака смерти, чтобы снова погрузить их туда. Все живое движется только в одном направлении, — вниз, вниз, вниз, и никогда ничего не возрождается».

Прижав скрипку к подбородку, он заиграл. Тотчас между лопастями колеса появился Дух водопада, и колесо остановилось.

— Ну, теперь ты настоящий мастер, — молвил Дух водопада голосом, который был сродни шуму падающей воды. — На этот раз ты выбрался из-под колеса, и мы можем сыграть дуэт.

И Дух водопада принялся подыгрывать ему. Мелодия чуть звенела и трепетала, это слабый стон вырывался из груди закованных в цепи. Как туман, поднимался стон от водопада к темным деревьям на берегу. Вдруг Нильсу показалось, что в мельничном колесе он увидел Гудрун, она тянула к нему руки. И тогда, оборвав игру, Нильс бросился в омут. Колесо вновь завертелось, темная вода поглотила его вместе со скрипкой, ему же казалось, будто это руки Гудрун обнимают его и влекут в пенящуюся бездну.

С того дня Нильс исчез, а его скрипка проплыла мимо селения, где её и подобрали. Она долго висела на стене, прежде чем отыскался музыкант, отважившийся прикоснуться к ней. Сказывают, что она не издавала ни звука до тех пор, пока на ней не стали исполнять сочиненные Нильсом песни. Тогда она зазвучала дико и могуче, будто играла сама по себе.

Мама иногда так печальна!

А всё из-за моей ноги: болит уже целый год. Да, ровно год я лежу в кровати. Я совсем не могу ходить, а мама так печальна из-за меня. Один раз я даже слышал, как она говорила папе: «Знаешь, по-моему, Йёран никогда больше не сможет ходить». Ясное дело, она не думала, что слова эти дойдут до моих ушей.

И вот я целыми днями лежу в кровати, читаю, рисую или что-нибудь строю при помощи моего конструктора. А когда начинает смеркаться, мама приходит и говорит:

— Зажжем лампу, или тебе хочется, как всегда, посумерничать?

Я отвечаю, что хочу, как всегда, посумерничать. Мама снова выходит в кухню. Вот тут-то и стучит в окошко господин Лильонкваст. Живет он в Стране Сумерек, в Стране Между Светом и Тьмой. Еще она называется — Страна, Которой Нет. Каждый вечер сопровождаю я господина Лильонкваста в Страну Между Светом и Тьмой.

Никогда не забуду, как он взял меня с собой туда в первый раз. Тем более, что произошло это в тот самый день, когда мама сказала папе, что я никогда больше не смогу ходить. Вот как все это случилось.

Смеркалось. В углах было совсем темно. Зажигать лампу мне не хотелось: ведь я только-только услышал, что мама сказала папе. Я лежал и думал: неужто я и вправду никогда больше не смогу ходить?

Еще я думал про удочку, которую мне подарили на день рождения и которой, быть может, мне никогда не придется удить рыбу. И пожалуй, я даже чуточку всплакнул. Вдруг кто-то постучал в окно. Мы живем на четвертом этаже в доме на улице Карлбергсвеген. Потому-то я и удивился. Вот так штука! Кто бы это мог забраться на высокий четвертый этаж и постучать в окно? Ну, конечно же, то был господин Лильонкваст, он, и никто иной. Он прошел прямо через окно, хотя окно было закрыто! Господин Лильонкваст был очень маленький человечек в клетчатом костюмчике с высоким черным цилиндром на голове. Сняв цилиндр, он поклонился. Я тоже поклонился, насколько это возможно, когда лежишь в кровати.

— Меня зовут Лильонкваст — Букет Лилий, — представился человечек в цилиндре. — Я расхаживаю по наружным жестяным подоконникам и смотрю, не найдутся ли в городе дети, которые захотят побывать в Стране Между Светом и Тьмой. Может, ты хочешь?

— Я не могу нигде побывать, — ответил я, — ведь у меня болит нога.

Господин Лильонкваст подошел ко мне, взял меня за руку и сказал:

— Это не имеет ни малейшего значения. Ни малейшего значения в Стране Между Светом и Тьмой.

И мы вышли из комнаты прямо через окно, даже не отворив его. Очутившись на подоконнике, мы огляделись по сторонам. Весь Стокгольм тонул в сумерках, мягких, совершенно голубых сумерках. На улицах не видно было ни души.

— А теперь полетим! — предложил господин Лильонкваст.

И мы полетели. До самой башни церкви Святой Клары.

— Я только перекинусь словечком с петушком флюгерным на колокольне, — сказал господин Лильонкваст.

Но петушка флюгерного не оказалось.

— В сумерки он отправляется на прогулку, — объяснил господин Лильонкваст. — Он облетает на своих крыльях весь квартал вокруг церкви Святой Клары, чтобы посмотреть, не найдется ли там какой-нибудь ребенок, которому очень нужно попасть в Страну Между Светом и Тьмой. Летим дальше.

Мы приземлились в Крунубергском парке, где на деревьях росли карамельки — красные и желтые.

— Ешь! — стал угощать меня господин Лильонкваст.

Я так и сделал. Никогда в жизни не ел я таких вкусных карамелек.

— Может, тебе хочется поводить трамвай? — спросил господин Лильонкваст.

— Я не умею, — ответил я. — Да я никогда и не пытался.

— Это не имеет ни малейшего значения, — повторил господин Лильонкваст. — Ни малейшего значения в Стране Между Светом и Тьмой.

Мы полетели вниз на улицу Санкт-Эриксгатан и влезли на четвереньках в вагон с передней площадки. В трамвае людей не было, вернее, я думаю, там не было обыкновенных людей. Зато там сидела тьма-тьмущая удивительных старичков и старушек.

— Они все из народца Страны Сумерек, — сказал господин Лильонкваст.

В трамвае сидело и несколько детей. Я узнал девочку, которая училась в моей школе, классом младше меня, в те времена, когда я еще мог ходить. У неё, помнится, всегда было такое доброе лицо. Да и сейчас оно таким и осталось.

— Она уже давно бывает у нас, в Стране Между Светом и Тьмой, — объяснил господин Лильонкваст.

Я повел трамвай. Это оказалось совсем легко. Трамвай грохотал на рельсах так, что только в ушах свистело. Мы нигде не останавливались, потому что никому не надо было выходить. Все просто катались, потому что это было весело. И никто не собирался выходить на какой-нибудь определенной остановке. Мы переехали мост Вестербру, и тут трамвай спрыгнул с рельсов и нырнул в воду.

— Ой, что будет! — воскликнул я.

— Это не имеет ни малейшего значения, — сказал господин Лильонкваст. — Ни малейшего значения в Стране Между Светом и Тьмой.

По воде трамвай ехал, может, еще лучше, чем по суше. И до того весело было вести его! Мы причалили чуть ниже моста Норрбру, и здесь трамвай снова выпрыгнул на берег. Людей по-прежнему не было видно. И такими чудными казались и пустые улицы, и эти удивительные голубые сумерки!

Господин Лильонкваст и я вышли из трамвая у королевского дворца. Кто потом вел этот трамвай, я не знаю.

— Поднимемся наверх и поздороваемся с королем, — предложил господин Лильонкваст.

— Ладно, — согласился я.

Я думал, что речь идет об обычном короле, но это было не так. Мы прошли через ворота замка и поднялись по лестнице в большой зал. Там на двух золотых тронах сидели король с королевой. На короле была золотая корона, на королеве — серебряная. А глаза их… Нет, никто не в силах описать их глаза! Когда король с королевой посмотрели на меня, мне показалось, будто огненно-ледяные мурашки забегали по моей спине.

Господин Лильонкваст глубоко поклонился и сказал:

— О, король Страны Между Светом и Тьмой! О, королева Страны, Которой Нет! Дозвольте мне представить вам Йёрана Петтерсона с улицы Карлбергсвеген!

Король заговорил со мной. Казалось, заговорил огромный водопад, но я ничего не помню из того, что он сказал. Вокруг короля и королевы вереницей толпились придворные дамы и кавалеры. Внезапно они запели. Такой песни никто никогда в городе Стокгольме не слыхал. И, когда я слушал эту песню, казалось, будто огненно-ледяные мурашки еще сильнее забегали по моей спине.

Кивнув головой, король произнес:

— Вот так поют в Стране Между Светом и Тьмой. Так поют в Стране, Которой Нет.

Через час мы с господином Лильонквастом снова стояли внизу на мосту Норрбру.

— Теперь ты представлен ко двору, — объяснил господин Лильонкваст, а немного погодя добавил: — Теперь мы поедем в Скансен. Тебе хочется поводить автобус?

— Не знаю, сумею ли, — ответил я. Ведь я думал, что это еще труднее, чем водить трамвай.

— Это не имеет ни малейшего значения, — повторил господин Лильонкваст. — Ни малейшего значения в Стране Между Светом и Тьмой.

Миг — и перед нами уже стоит красный автобус. Я влезаю туда, сажусь за руль и нажимаю педаль. Оказывается, я совершенно замечательно умею водить автобус. Я еду быстрее, чем ездил когда-либо кто-либо другой, и я нажимаю на гудок так, что кажется, будто мчится машина «скорой помощи».

Когда въезжаешь в ворота Скансена, то немного в стороне, по левую руку, на холме возвышается усадьба Эл ьв рус горден. Это удивительно уютная старинная усадьба, где со всех сторон тянутся дома под одной крышей, а перед ними раскинуты приветливые зеленые лужайки. В стародавние времена эта усадьба находилась в провинции Хэрьедален.

Когда мы с господином Лильонквастом приехали в Эльврусгорден, там, на крыльце, ведущем в сени, сидела девочка. Мы подошли и поздоровались.

— Здравствуй, Кристина, — сказал господин Лильонхваст.

На Кристине было такое чудное платье.

— Почему на ней такое платье? — спросил я.

— Такие платья носили в Хэрьедалене в стародавние времена, когда Кристина еще жила в усадьбе Эльврусгорден, — ответил господин Лильонкваст.

— В стародавние времена? — переспросил я. — Разве теперь она здесь не живет?

— Только в сумерки, — ответил господин Лильонкваст. — Она тоже из народца Страны Сумерек.

В усадьбе слышались звуки музыки, и Кристина пригласила нас войти. Там было трое музыкантов, которые играли на скрипке, и множество людей, которые плясали. В открытом очаге горел огонь.

— Что это за люди? — спросил я.

— Они все жили в усадьбе Эльврусгорден в стародавние времена, — сказал господин Лильонкваст. — А теперь они встречаются и веселятся здесь только в сумерки. Кристина плясала со мной. Подумать только! Как хорошо! Я умею плясать! Это я-то, с моей больной ногой!

Наплясавшись вволю, мы съели тьму-тьмущую всяких разных лакомств, которые стояли на столе. Хлеб, сыр из сыворотки, оленье жаркое — чего-чего там только не было! Все казалось необыкновенно вкусным, потому что я был Голоден.

Но мне очень хотелось получше осмотреть Скансен, и мы с господином Лильонквастом пошли дальше. Как раз перед самой усадьбой бродил лось.

— Что случилось? — спросил я. — Он вырвался на волю?

— В Стране Между Светом и Тьмой все лоси свободны, — сказал господин Лильонкваст. — Ни один лось не живет взаперти в Стране, Которой Нет.

— И это не имеет ни малейшего значения, — добавил лось.

Я ни капельки не удивился, что он умеет говорить.

В кафе у «Высокого Чердака», где мы с мамой и папой иногда по воскресеньям, когда у меня еще не болела нога, пили кофе, появились вразвалочку два забавных маленьких медвежонка. Они уселись за стол и громко закричали, что хотят лимонаду. И тут в воздухе промчалась огромная бутылка лимонада и приземлилась прямо под носом у медвежат.

И они по очереди стали пить из бутылки. А потом один из медвежат взял да и плеснул изрядную порцию лимонада другому на голову. Но хотя тот весь промок насквозь, он только смеялся и говорил:

— Это не имеет ни малейшего значения. Абсолютно ни малейшего значения в Стране Между Светом и Тьмой.

Мы с господином Лильонквастом долго бродили вокруг и глазели на всех животных и зверей, которые разгуливали повсюду, где им вздумается. Людей по-прежнему не было видно, я имею в виду обыкновенных людей.

Под конец господин Лильонкваст спросил, не хочу ли я посмотреть место, где он живет.

— Конечно хочу, спасибо, — ответил я.

— Тогда полетим на мыс Блокудден.

Так мы и сделали.

Там, на мысу, в отдалении от других домов стоял маленький-премаленький, выкрашенный в желтый цвет домик, окруженный изгородью из сирени. С дороги домик было совсем не видать. Узкая дорожка спускалась от веранды вниз к озеру. Там на берегу был причал, а у причала стояла лодка. Весь дом, и лодка, и все вокруг, ясное дело, было гораздо меньше обычных домов и лодок. Потому что и сам господин Лильонкваст был такой маленький человечек. И только теперь я впервые заметил, что я и сам был таким же маленьким.

— Какой уютный маленький домик, — сказал я. — Как он называется?

— Этот домик называется Вилла Лильонру — «Отдых Лилий», — ответил господин Лильонкваст.

В саду так чудесно благоухала сирень, светило солнце и волны плескались о берег, а на причале лежала удочка. Да, солнце светило, не правда ли, чудно?! Я выглянул из-за сиреневой изгороди и увидел, что за нею по-прежнему были все те же голубые сумерки.

— Солнце всегда светит над Виллой Лильонру, — объяснил господин Лильонкваст. — Там вечно цветет сирень. Окуни постоянно клюют у причала. Хочешь приходить сюда — удить рыбу?

— О да, очень хочу, — ответил я.

— В следующий раз поудишь, — обещал господин Лильонкваст. — Сумерки подходят к концу. Нам пора лететь к тебе домой, на улицу Карлбергсвеген.

Так мы и сделали. Мы пролетели над дубами парка Юргорден, над сверкающими водами залива Юргордсбруннсвикен и высоко над городом, где во всех домах уже начали зажигаться свечи. Я никогда не знал, что на свете может быть что-либо более прекрасное, чем этот город, лежавший внизу.

Там, под улицей Карлбергсвеген, строят туннель. Папа иногда подносил меня к окну, чтобы я увидел большие грейферные ковши, которые черпают камни и гравий из глубочайших недр земли.

— Хочешь зачерпнуть немного гравия ковшом? — спросил господин Лильонкваст, когда мы вернулись домой на улицу Карлбергсвеген.

— Мне кажется, я не справлюсь с этой машиной, — сказал я.

— Это не имеет ни малейшего значения. Ни малейшего значения в Стране Между Светом и Тьмой.

И я, разумеется, смог справиться с подъемным краном. Это было так легко. Я черпал один большой ковш гравия за другим и нагружал им грузовик, стоявший рядом. До чего же было весело! Но внезапно я увидел несколько чудных маленьких, красноглазых старичков, выглядывавших из пещеры, расположенной глубоко-глубоко внизу, где должна была проходить линия метро.

— Это — подземные жители, — объяснил господин Лильонкваст. — Они тоже из народца Страны Сумерек. У них внизу большие просторные залы, сверкающие золотом и бриллиантами. В следующий раз мы сходим туда.

— Подумать только, а что если линия метро ворвется прямо в их залы? — спросил я.

— Не имеет ни малейшего значения, — повторил господин Лильонкваст. — Не имеет ни малейшего значения в Стране Между Светом и Тьмой. Подземные жители могут передвигать свои залы в любую сторону, когда это нужно.

Затем мы пролетели прямо через закрытые окна нашей квартиры, и я шлепнулся в свою кровать.

— Встретимся завтра в сумерки, — пообещал господин Лильонкваст.

И исчез. В ту же самую минуту вошла мама и зажгла лампу.

Так было в самый первый раз, когда я встретил господина Лильонкваста. Но он прилетает каждый день и берет меня с собой в Страну Между Светом и Тьмой. О, какая это диковинная страна!

И до чего прекрасно там бывать! И там не имеет ни малейшего значения, если у тебя больная нога. Ведь в Стране Между Светом и Тьмой можно летать!

Давным-давно, в тяжкие времена, в пору бед и нищеты, жили-были брат с сестрой.

Остались они одни-одинешеньки на свете.

Но маленькие дети не могут жить одни, кому-то их надо опекать. Оттого-то Маттиас с Анной из Солнечной Поляны и оказались у хозяина хутора Торфяное Болото. А взял их он к себе вовсе не потому, что они сильно горевали после смерти своей матери. И вовсе не потому, что глаза у них были ясные и добрые, а маленькие руки верные и надежные. Нет, взял он их для того, чтобы ему был от них прок. Детские руки могут хорошо работать, если не давать им вырезать лодочки из бересты, мастерить дудочки и строить игрушечные шалаши на склонах холмов. Детские руки могут доить коров и чистить стойла у волов на Торфяном Болоте; все могут делать детские руки, надо только держать их подальше от берестяных лодочек, игрушечных шалашей и от всего того, к чему лежит душа у детей.

— Видно, не дождаться мне радости на свете! — сказала Анна и заплакала.

Сидела она в это время на скамеечке в хлеву и доила коров.

— Нет, здесь, на Торфяном Болоте, все дни серые, будто мыши-полёвки, что бегают на скотном дворе, — подхватил Маттиас.

В тяжкую пору, в дни бед и нищеты, в крестьянских домах бывало голодно, а хозяин Торфяного Болота думал, что с них, ребятишек, довольно и картошки, сдобренной селедочным рассолом, чтобы набить животы.

— Знать, недолго мне на свете жить! — сказала Анна. — На картошке с селедочным рассолом мне до зимы не дотянуть.

— Нет уж, доживай-ка до зимы, — велел ей Маттиас. — Зимой в школу пойдешь, и дни тогда не покажутся серыми, как мышки-полёвки на скотном дворе.

А как пришла на Торфяное Болото весна, Маттиас с Анной не стали строить водяные колеса на ручьях и не пускали берестяные лодочки в канавах. Они доили коров, чистили стойла у волов в хлеву, ели картошку, сдобренную селедочным рассолом, и частенько плакали, когда никто этого не видел.

— Только бы дожить до зимы и пойти в школу, — говорила Анна.

А как настало на Торфяном Болоте лето, Маттиас с Анной не стали собирать землянику на выгонах, не строили они шалаши на склонах холмов. Они доили коров, чистили стойла у волов в хлеву, ели картошку, сдобренную селедочным рассолом, и частенько плакали, когда никто этого не видел.

— Только бы дожить до зимы и пойти в школу, — говорила Анна.

А как настала на Торфяном Болоте осень, Маттиас с Анной не стали играть в прятки на дворе в сумерки, они не сидели под кухонным столом по вечерам, не нашептывали друг другу сказки. Нет, они доили коров, чистили стойла у волов, ели картошку, сдобренную селедочным рассолом, и частенько плакали, когда этого никто не видел.

— Только бы дожить до зимы и пойти в школу, — говорила Анна.

В тяжкие времена, в пору бед и нищеты, было так, что дети ходили в школу всего лишь несколько дней в году. Неизвестно откуда в приход являлся учитель, селился в каком-нибудь домишке, и туда стекались со всех сторон дети — читать да считать учиться.

А хозяин Торфяного Болота называл школу «преглупой выдумкой». Будь на то его воля, он, верно, заставил бы детей остаться дома, на скотном дворе. Но не тут-то было! Даже хозяин Торфяного Болота сделать этого не мог. Можно держать детей подальше от берестяных лодочек, игрушечных шалашей и земляничных полянок, но нельзя отлучить их от школы. Случись такое, придет в селение пастор и скажет:

— Маттиасу с Анной нужно идти в школу.

И вот настала на Торфяном Болоте зима, выпал снег, а снежные сугробы поднялись почти до самых окон скотного двора. Анна с Маттиасом давай от радости друг с другом на сумеречном скотном дворе плясать! И Анна сказала:

— Подумать только, я дожила до зимы! Подумать только, завтра я пойду в школу!

А Маттиас как закричит:

— Эй вы, мыши-полёвки со скотного двора! Конец теперь серым дням на Торфяном Болоте!

Вечером пришли дети на поварню, а хозяин и говорит:

— Ну ладно, так и быть, ходите в школу. Но только упаси вас бог на хутор к сроку не воротиться! Упаси вас бог оставить коров недоенными!

Утром Маттиас с Анной взяли друг друга за руки, да и пошли в школу. Путь туда был не близок — в ту пору никто не заботился, далеко ли, близко ли в школу идти. Маттиас и Анна мерзли на холодном ветру, да так, что пальцы сводило, а кончики носов покраснели.

Давным-давно, в нищие и голодные времена, в каждом приходе была своя богадельня.

Это был дом, где под одной крышей ютилась местная беднота: разорившиеся хозяева, немощные старики, калеки и хворые, и дурачки, и сиротки, которых никто не брал на воспитание, — все они попадали в это скорбное пристанище.

В приходе Нурка тоже была богадельня, и девочка Малин попала туда, когда ей было восемь лет. Папа и мама у неё умерли от чахотки; осиротевших детей обычно отдавали на воспитание, а её никто не согласился взять даже за плату, лишние деньги всегда пригодятся в хозяйстве, да страшно занести в дом заразу — и вот девочку отправили в богадельню.

Дело было в начале весны, в субботу вечером, и все богадельщики глазели из окошка на дорогу, это было их единственное субботнее развлечение. Смотреть там, по правде сказать, было не на что. Проехала запоздалая мужицкая телега, возвращающаяся из города; прошли мимо несколько деревенских мальчишек, отправляющихся на рыбалку, а потом показалась Малин со своим узелком, на неё все так и уставились.

«Бедняжка ты, Малин! — подумала про себя девочка, подымаясь на крыльцо. — Вот уж горе-то — жить в богадельне. Бедная Малин!»

Она отворила дверь, и на пороге её встретила Помпадулла. Помпадулла была в богадельне за главную и вела себя как начальница.

— Добро пожаловать в приют бедноты, — сказала Помпадулла. — Теснота у нас, видишь, такая, что дальше некуда. Да уж ладно! Авось ты много места не займешь, вон какая худышка!

Малин потупясь молчала.

— Смотри, не вздумай тут бегать или скакать! У нас баловаться нельзя, — продолжала Помпадулла. — Это я тебе наперед говорю.

По краям избы сидели богаделы и богаделки и печально глядели на девочку.

«Кому уж тут захочется бегать и скакать, — подумала Малин. — Никому, наверно. А мне уж и подавно!»

Малин хорошо знала всех бедняков, которые жили в богадельне. Изо дня в день они с сумой обходили приход, выпрашивая Христа ради милостыню. Да, всех тут знала Малин. Вон сидит Страшила — такой урод, что детишки боялись его точно пугала, хотя на самом деле он был добрый и смирный человек и ни разу никого не обидел. А вот и Юкке Киис, которого бог лишил разума, и ненасытный Ула из Юлы, которому ничего не стоит съесть в один присест десять кровяных лепешек, вот Старичок-Летовичок на деревянной ноге, и Хильма — Куриная Слепота с вечно слезящимися глазами, и Костылиха, и Милушка-Голубушка, и Анна Перкель, и самая главная из них — великая и могучая Помпадулла, которую приход назначил за старшую в богадельне.

Остановившись у порога, Малин оглядела избу, увидела все нищету и все убожество богадельни и поняла, что вот здесь ей придется жить, пока не станет взрослой, потому что она еще так мала, что никто её не возьмет в прислуги.

Сердце у неё сжалось при одной мысли, что тут ей надо жить. А как проживешь в таком месте, где нет нисколечко радости и красоты!

У себя дома она привыкла к бедности, но там всё же была и красота, и радость. Стоит только вспомнить, как весною за окном расцветала яблоня! И рощу с ландышами! И шкаф, расписанный розанами! И большой голубой подсвечник с сальной свечой! И румяные лепешки, которые мама с пылу с жару подавала на стол! И свежевымытые полы на кухне, которые по субботам посыпали мелко рубленным можжевельником! Ах, как было красиво и радостно дома, пока не вошла в него болезнь! А здесь, в богадельне, все было так гадко, что впору заплакать, а за окном виднелось только тощее картофельное поле — ни тебе яблоньки, ни рощи с ландышами.

«Бедная Малин! — думала девочка. — Будешь ты теперь самой маленькой богаделкой в приходе Нурка. Прости-прощай, радость и красота!»

Спать её уложили в уголке на полу, и она долго не могла уснуть под сопение и храп остальных обитателей богадельни. Им полагалась одна кровать на двоих, так они отсыпались после дневных трудов и странствий! Страшила со Старичком-Летовичком, Юкке Киис с Улой из Юлы, Хильма — Куриная Слепота с Милушкой-Голубушкой, Костылиха с Анной Перкель. Одна Помпадулла жила отдельно в чердачной каморке и делила постель только с клопами.

Малин проснулась, когда утро еще только занималось, и в предрассветных сумерках увидала на обоях целые полчища ползущих клопов. Они спешили спрятаться по укромным местам, чтобы на следующую ночь снова выползти изо всех щелей и трещин и вволю попить кровушки у спящих бедняков.

«На месте клопов я бы тут не осталась жить, — подумала Малин. — Наверно, клопам не нужно красоты и радости, с них довольно четырех кроватей, на которых спят восемь бедняков.

А тут еще и на полу маленькая богаделочка завелась!»

Со своего места Малин увидела, что делается под кроватями. Все, что беднякам удавалось выклянчить, обходя приход, они рассовывали по сундучкам и мешочкам и прятали под кровать; каждый отдельно хранил свой хлеб, свой горох и крупу, свой кусочек сальца, свою горсточку кофейных зерен и котелок со старой кофейной гущей.

Но вот старики начали один за другим просыпаться и сразу же принялись ссориться, кому после кого ставить на огонь свой кофейник, — каждому хотелось быть первым. Все толклись вокруг очага, ворчали и хныкали, но тут явилась сама Помпадулла, всех распихала и первая поставила свой котелок с треногой на огонь.

— Сперва будем пить кофе мы с моей девчушкой, — заявила Помпадулла.

За ночь Помпадулла успела поразмыслить и поняла, что вдвоем с девочкой ей проще будет собирать подаяние. Уж теперь-то народ скорее расщедрится на милостыню — постыдятся небось уморить голодом невинного ребенка! Поэтому Помпадулла ласково погладила девочку по щечке, дала ей на завтрак чашечку кофе с корочкой хлебца, и с этой минуты Малин раз и навсегда стала девочкой Помпадуллы.

Пока пили кофе, погрустневшая Малин с тоскою поглядывала по сторонам в надежде отыскать среди окружающего убожества и нищеты хоть что-нибудь красивое, но сколько ни искала, так ничегошеньки и не углядела.

И вот она отправилась с Помпадуллой в свой первый поход по крестьянским усадьбам. Они заходили на двор, и Малин просила хлебушка. Она собрала богатое подаяние, так что Помпадулла осталась довольна своей помощницей и в награду поделилась с ней лучшими кусочками, а после хвасталась своей удачей перед другими обитателями богадельни, которым неоткуда было взять себе девочку.

Но Малин была доброй девочкой и всякому старалась услужить, как родная дочка. Бывало, Хильма — Куриная Слепота никак не может своими распухшими от работы пальцами завязать башмаки, а Малин возьмет да и завяжет; или у Милушки-Голубушки вдруг закатится куда-нибудь клубок, а Малин найдет и подаст; а не то еще Юкке Киис испугается голосов, которые звучат у него в голове, — кому же еще, как не Малин, его утешить и успокоить! И только для одной себя девочка не находила утешения: ведь она не могла жить без красоты, а в богадельне ей нечем было утешиться.

Однажды, во время своих странствий, они пришли с Помпадуллой в пасторскую усадьбу, хозяйка подала им Христа ради хлебушка, а потом позвала на кухню и налила обеим похлебки. А еще в тот день случилось для Малин самое важное: на пасторской кухне она нежданно-негаданно получила утешение, потому что встретила там красоту, которая так нужна была её сердцу. Ни о чем таком она не думала, не гадала, когда села за кухонный стол есть похлебку, как вдруг через приоткрытую дверь до неё из горницы донеслись слова — до того красивые, что у Малин от них мурашки пробежали по спине. В горнице пасторским детям кто-то читал сказку, и чудные слова сквозь щелку донеслись до девочки. Она раньше и не знала, что слова, оказывается, тоже бывают красивы. Эти слова освежили ей душу, как утренняя роса освежает лужайку. Увы! Малин думала, что сохранит их в душе и вовеки уж не забудет, но не успели они с Помпадуллой вернуться в богадельню, как все услышанное бесследно изгладилось из её памяти. Запомнился ей только совсем коротенький кусочек, где были самые красивые слова, и Малин без конца повторяла их про себя наизусть:

Вот какие слова повторяла Малин, и перед их ослепительным сиянием исчезало убожество нищенского приюта. Отчего так получалось, она и сама не знала, но радовалась этому чуду.

А жизнь в приходе Нурка шла своим чередом. В тоске и вздохах, в голоде и лишениях уныло тянулись дни бедных богаделок, полные тоскливого ожидания. Но Малин знала теперь слова, которые приносили утешение её сердцу, эти слова помогали ей сносить все горести. А горестей в богадельне хватает — чего только там не навидаешься и не наслышишься! Бывало, сидит Милушка-Голубушка со своим клубочком: с утра до ночи она перематывает один и тот же клубок, не давая себе ни минуты отдыха, целый день она занята совершенно бесполезной работой. И вдруг вспомнит, сколько ниток за всю свою жизнь перемотала, сколько разных вещей из них навязала, да и заплачет тихонько. А Малин-то смотрит, видит!.. «Звенит ли моя липа, поет ли мой соловушка?» Или вдруг Юкке Киис испугается, потому что ему почудились какие-то голоса, и давай биться головой о стенку и просить, чтобы кто-нибудь с ним головами поменялся, а все вокруг смеются — все, кроме Малин: «Звенит ли моя липа, поет ли мой соловушка?»

А каково было им без свечки проводить долгие вечера! Сидят бедняки в потемках, и вспоминается им прошлая жизнь, один бормочет, другой охает и вздыхает, кто-то причитает, а Малин все слушает… «Звенит ли моя липа, поет ли мой соловушка?»

И вот со временем Малин поняла, что одними словами еще не утешиться. В её душе зародилась мечта, которая не давала покоя ни днем, ни ночью. Теперь Малин знала, чего ей надо. А надо было ей настоящего соловушку и звенящую липу, как у сказочной королевы. И решила Малин, что надо посадить на картофельном поле семечко — вдруг да и вырастет из него липа!

«Вот только бы мне семечко найти! — думает Малин. — Будет у меня тогда липа, будет и соловушка, а уж как соловушка появится, так небось и в богадельне станет красиво и радостно».

Как-то раз, проходя мимо чужого сада, Малин спросила у Помпадуллы:

— А где можно найти липовое семечко?

— Там, где липы растут. Да не сейчас, а по осени!

Но девочке некогда было осени ждать. Ведь соловьи весною поют, и липы звенят весною, а весенние деньки быстро бегут, как вода в ручейке, — были и нету, и если сейчас не найти семечка, то потом уж будет поздно.

Однажды поутру Малин проснулась раньше всех: может быть, клопы помешали спать, а может быть, её разбудило солнышко, заглянувшее в окошко богадельни. Не успела девочка со сна хорошенько почесаться, как вдруг солнечный лучик скользнул под кровать Старичка-Летовичка, и Малин увидала там что-то маленькое, желтенькое, кругленькое. Это была всего лишь горошина, которая выкатилась из рваной сумы Старичка-Летовичка, но Малин подумала, отчего бы не взять горошинку вместо семечка. Как знать, может быть, на её счастье, один-единственный раз из горошинки все-таки вырастет липа!

«Надо только верить и как следует захотеть, — подумала Малин, — тогда все получится».

Вышла она в огород и посреди картофельного поля выкопала голыми руками ямку и посадила свою горошину, чтобы выросла из неё липа.

Малин не забывала своей мечты и верила, что она сбудется. Она верила так горячо, так страстно мечтала! Чуть проснется утром, еще встать не успела, а уж прислушивается, не зазвенит ли на картофельном поле липа, не запоет ли соловушка.

Но сколько ни прислушивалась, в избе раздавался только храп богадельщиков, а за окном чириканье воробьев.

Что поделаешь! Так сразу ничего не бывает. Надо верить и не забывать своей мечты, тогда все сбудется.

И Малин заранее радовалась тому, как красиво и хорошо станет потом в богадельне. Однажды, когда Юкке Кииса до слез довели его голоса и он принялся колотиться головой об стенку, Малин взяла да и рассказала ему, как хорошо у них скоро станет.

— Вот увидишь — как зазвенит липа да запоет соловушка, так и голоса твои замолчат.

— Это правда? — спросил Юкке Киис.

— Правда. Надо только хорошенько захотеть и крепко верить, тогда все сбудется, о чем мечтаешь.

Юкке Киис рад был без памяти. И он в тот же час начал верить и ждать и каждое утро прислушивался, не зазвенит ли на картофельном поле липа, не запоет ли соловей. И однажды он возьми да расскажи Уле из Юлы о том, какая скоро наступит радость. Ула так и покатился со смеху и сказал, что ежели, мол, среди картофельного поля вырастет липа, то он её сам срубит.

— Нам нужнее картошка, — сказал Ула. — Да и не вырастет там никакая липа!

Тогда Юкке Киис со слезами прибежал к Малин и сказал:

— Послушай, правду ли говорит Ула, что нам нужна картошка и никакая липа там не вырастет?

— Была бы вера да хотение, тогда все будет как надо, — отвечала Малин. — А когда зазвенит липа и запоет соловушка, тогда и Ула забудет про картошку.

Но Юкке Киис все не мог успокоиться и стал спрашивать дальше:

— А когда зазвенит липа?

— Может быть, завтра, — ответила Малин.

В эту ночь она долго не могла уснуть. Малин верила и мечтала так горячо и так сильно, как еще никогда и никто не мечтал и не верил; перед такой силой даже земля не может устоять, а должна расступиться, чтобы повсюду, во всех лесах и рощах, выросли липы.

Наконец девочка заснула, а когда проснулась, солнышко стояло уже высоко в небе. Малин сразу поняла, что произошло, потому что богадельщики сгрудились у окошка, смотрели во все глаза и дивились. Посреди картофельного поля и в самом деле появилась липа: такое хорошенькое деревце, что лучше и пожелать нельзя.

У него были нежные зелененькие листочки, хорошенькие маленькие веточки и тоненький стройный ствол. Малин до того обрадовалась, что у неё сердце чуть не выпрыгнуло из груди! Смотрите! Липа появилась!

Юкке Киис себя не помнил от восторга, он совсем ошалел от радости. И даже Ула перестал хохотать, а сказал:

— В Нурке случилось чудо… Смотрите! Появилась липа!

Липа-то появилась, да только она не звенела. Нисколечко. Липа молчала, и ни один листик на ней не шелохнулся. На девочкино счастье из простой горошинки взяла и выросла липа. Но, ах! Отчего же она стоит будто неживая?

Все вышли из дому и собрались на картофельном поле, все богаделки ждали, когда же зазвенит липа, когда же запоет соловушка, как обещала Малин. Но липа молчала. Малин в отчаянии стала трясти липу. Ведь если липа не зазвенит, тогда и соловушки не будет. Малин это знала. Соловья не обманешь. Но липа молчала.

Весь день Юкке Киис просидел на крылечке, все прислушивался и ждал, а вечером в слезах прибежал к девочке и сказал:

— Ты обещала, что липа будет звенеть! Ты говорила, что прилетит соловушка!

А Ула из Юлы уже и вовсе не верил, что липа волшебная.

— На что нам липа, которая не звенит, — сказал он. — Завтра я её срублю. Нам нужнее картошка.

Тут Малин заплакала, потому что не знала, как быть дальше и откуда тогда взять радость и красоту для богадельни.

Все богадельщики улеглись спать, никто уже не ждал, что появится соловей, все ждали только клопов. А клопы, затаившись по щелям и трещинам, только и ждали своего часа.

Наконец весенняя ночь спустилась на Нурку.

Во всей богадельне только Малин не могла спать. И вот она встала и вышла в огород. Чистое, светлое весеннее небо простиралось над мрачной лачугой, над молчащей липой, над спящими хуторами.

Наверно, в приходе Нурка все спали, кроме Малин, но отовсюду в ночной тьме неслись к девочке живые голоса. В каждом листке и цветке, в каждом кустике и деревце так и играла жизнь, каждая былинка жила и дышала. И только липа была мертва.

Стоит она посреди картофельного поля — такая красивая и совсем мертвая. Малин дотронулась рукой до деревца и вдруг почувствовала, как тяжко липе оттого, что она одна такая безжизненная и не может зазвенеть. И Малин вдруг поняла, что может вдохнуть жизнь в деревце, если не пожалеет себя и отдаст ему свою душу. Тогда оживут зелененькие листочки и тоненькие нежные веточки, и липа от радости зазвенит, и соловьи со всего света, во всех рощах и лесах, услышат её.

«Да, тогда зазвенит моя липа, — подумала Малин. — Тогда запоет мой соловушка, и в богадельню придет радость и красота».

И еще она подумала: «Меня уже не будет на свете, раз я отдам свою душу. Но в липе будет жить моя душа. Всегда, пока есть жизнь на земле, я буду жить в моем прохладном зеленом доме, и весной соловьи будут петь для меня всю ночь до рассвета. Вот будет радость!»

Во всем приходе Нурка все люди спали, поэтому никто так и не узнал, что случилось на самом деле в ту давнюю весеннюю ночь в местной богадельне. Наверняка стало известно только то, что на рассвете обитателей богадельни разбудила чудная музыка, которая доносилась с картофельного поля. Это звенела липа и пел соловушка, и потому ко всем пришла радость. Липа звенела так чудесно и так прекрасно пел соловушка, что в избушке стало красиво и люди в ней могли радоваться.

А Малин исчезла, с тех пор её больше никто не видал. Все очень горевали о ней и гадали, куда бы это она могла исчезнуть. Один только Юкке Киис, полоумный дурачок, говорил, что, когда липа звенит, у него в голове раздается один и тот же голосок. И голосок этот шепчет ему: «Это я! Малин!»

Давным-давно, в нищие и голодные времена, по всей стране водились волки.

И вот однажды на хутор Капелу напал волк и задрал всех овец. Проснулись утром хуторяне, глядь, а курчавые овечки и ласковые ягнятки лежат на лугу мертвые, и кругом разбрызгана кровь — всех волк загрыз, ни одной не оставил.

Худшего несчастья для бедных людей невозможно и представить. Ах, как горевали, как плакали обитатели Капели! Как проклинала вся округа кровожадного убийцу! Мужики собрались и с ружьями, с ловчей сетью отправились на охоту, выгнали зверя из логова и поймали в сеть. Там волку и смерть пришла. Поделом ему, злодею. Не будет больше овец губить! Да только плохое это утешение: пропали овечки — назад не воротишь! Ужасное горе случилось в Капеле.

Все горевали, но больше всех двое: дедушка да внучка Стина-Мария, самый старый и самая малая из обитателей Капелы. Сели они на пригорке позади овчарни и заплакали. Сколько раз они любовались отсюда, как на лужайке пасутся овечки, и всегда все было тихо и спокойно, никаких волков в помине не было. Все лето дедушка и внучка каждый день сюда приходили: дед грел на солнышке старые косточки, а Стина-Мария строила среди камней игрушечные домики и слушала дедушкины рассказы. Дедушка много сказывал такого, про что знают только старые люди. Про хульдру — чешет хульдра золотым гребешком свои длинные волосы, а сама спину закрывает, потому что сзади она пустотелая; и про эльфов сказывал дедушка — к эльфам близко не подходи, эльф дохнет на тебя, порчу наведет; еще сказывал дедушка про водяного — водяной живет в речном омуте и на арфе играет; от дедушки узнала Стина-Мария про троллей — тихо бродят тролли в лесной чаще, и про подземных жителей — эти прячутся в глубоких норах, и даже имя их нельзя произносить вслух. Обо всем этом и толковали дедушка с внучкой, сидя за овчарней, — старый да малая. Потому что лучше всех в этом разбирается тот, кто долгий век прожил, либо тот, кто совсем недавно на свете живет.

Иной раз дедушка говорил Стине-Марии заветный стих, такой же древний, как хутор Капела:

В такт этим словам дедушка ударял посохом в землю, а под конец подымал его над головой, чтобы Стина-Мария поглядела, как в вышине пасутся тучки; поэтому, дескать, небеса хранят всех овечек и ягняток, которые живут в Капеле.

Но сегодня дедушка со Стиной-Марией оба плакали, потому что нынче никак нельзя было сказать: «Сколько было — столько есть»; овечки погибли все до единой, и небеса, хоть и пасутся на них тучки, не уберегли земных овечек и ягняток от волка.

— Кабы овечки были живы, мы бы их завтра стригли, — сказала Стина-Мария.

— Да, — вздохнул дедушка, — кабы живы были овечки, мы бы их завтра стригли.

Стрижка овец бывала для Капелы праздником. Конечно, для овец и ягняток никакой радости в этом не было, зато радовались Стина-Мария с дедушкой и все остальные обитатели хутора. Сначала на холм возле овчарни притаскивали большую бельевую лохань, потом доставали большие овечьи ножницы, которые в остальное время висели на стене в сарае, а мама Стины-Марии выносила из дому нарядные красные ленты, которые она соткала своими руками; этими лентами овцам опутывали ноги, чтобы не разбежались. Потому что овцы трусили и не хотели купаться в лохани, им не нравилось, когда их связывали и переворачивали вверх ногами, им неприятно было прикосновение холодных железных ножниц. И они совсем не желали расставаться со своей мягкой, теплой шубой, для того чтобы обитатели Капелы могли сделать себе зимнюю одежду. Овцы отчаянно блеяли у дедушки на коленях, не понимая, зачем их стригут. Дедушка всегда сам стриг овец, никто не умел так ловко управляться с ножницами. А пока дедушка стрижет, Стина-Мария держала голову ягненочка и пела ему песенку, которой выучилась у дедушки:

Ах, бедные ягнятки! То, что с ними теперь случилось, было куда страшнее. Волчьи зубы злее, чем ножницы, а обливаться собственной кровью, конечно, гораздо хуже, чем искупаться в большой лохани.

— Никогда уж, наверно, не будет больше овечьей стрижки в Капеле, — сказала Стина-Мария.

Но, как говорится, поживем — увидим…

Наступил вечер. Дедушка уже отправился спать в свою каморку, но вдруг спохватился, что забыл где-то свой посошок.

Остался, поди, лежать за овчарней, — сказал дедушка. — Сбегай, внученька. Да смотри поторопись, чтобы похлебку без тебя не съели.

Дело было уже к осени, и когда Стина-Мария пустилась бегом за дедушкиным посохом, на дворе начинали сгущаться сумерки; кругом было тихо-тихо, нигде ни шороха.

Странное чувство охватило девочку, ей вдруг сделалось очень страшно. Вспомнила она тут все, что слыхала про хульдру и троллей, про эльфов и водяного и про подземных жителей. И начало ей всякое мерещиться. Скирды хлеба в поле чернели так угрюмо! Никак это тролли? Сейчас подкрадутся неслышными шагами! Вот плавают над лугом пряди вечернего тумана. Нет! Это эльфы потихоньку слетаются все ближе, чтобы дохнуть на девочку и навести порчу. А хульдра в лесу! Не она ли затаилась среди деревьев? Так и зыркает огненными очами на девочку, которая вздумала одна бродить среди ночи! А что затевают подземные жители? Те, кого нельзя называть по имени?

Но за овчарней на пригорке, на том месте, где сидел дедушка, нашелся его посох. Стина-Мария подняла его с земли и едва почувствовала в руке гладкое дерево, как сразу перестала бояться. Присела Стина-Мария на камушек и снова окинула взглядом поле и луг, лес и усадьбу. Увидала девочка, что все это — её родной хутор Капела, что в поле стоят скирды, из которых потом намолотят хлеб, увидала, как на лугу, колыхаясь, подымается вечерний туман, как чернеют в лесу деревья, увидала, как светятся в доме окошки, озаренные изнутри приветливым пламенем очага: и все это — милая, родная Капела; тут уж все страхи Стины-Марии точно рукой сняло.

Даже камень, на котором сидела Стина-Мария, был частью Капелы. Лисьим камнем называл его дедушка, потому что под камнем в земле была дыра. Дедушка говорил, что это — лисья нора, но никто на хуторе уже не помнил, чтобы тут когда-нибудь водились лисы. Стина-Мария подумала про лису, вспомнила про волка, но нисколько не испугалась. Она подняла дедушкин посох и постучала по земле, точно как дедушка. А потом взяла и сказала старинный стих, такой же старый, как старинный хутор Капела:

И вдруг в тот же миг что-то произошло. Откуда ни возьмись появился перед Стиной-Марией маленький человечек, весь сумеречно-серый и смутный, как вечерний туман. И глаза у него были старые-престарые — как земля и камни; и голос был старый, словно журчание воды в реке или шорох ветра.

Старичок заговорил так тихо, что Стина-Мария еле различала его слова.

— Кончились все овечки, — бормотал он, — кончились овечки, и «стук-постук» кончился. Не будете барабанить у нас над головой. Кончились ваши овечки!

После этих слов Стина-Мария поняла, что перед нею стоит один из подземных жителей. И тут ей стало так страшно, так страшно, как никогда еще не бывало! Она не могла ни слова сказать, ни пальцем пошевелить — так и застыла, сидя на камне, и только слушала шепот и бормотание.

— Сама говоришь: «Сколько было — столько есть»! А вот и нету у тебя овец! Мы видали ночью, как их волк всех придушил. Но если ты обещаешь, что не будешь больше делать «стук-постук», тогда я дам тебе новых овец.

Стина-Мария вся дрожала от страха, но, услышав, что ей дадут новых овец, разом перестала дрожать и выговорила шепотом:

— Ты и взаправду дашь мне новых овечек?

— Дам, если сама за ними придешь, — ответил серый человечек.

Не успела Стина-Мария опомниться, как человечек одним махом снял её с Лисьего камня, будто пушинку откатил камень в сторону, а потом подхватил девочку, и они провалились в темный подземный лаз, такой длинный, что, казалось, конца не будет этой дороге, она тянулась, точно долгая черная ночь, и Стина-Мария подумала: «Вот уж никогда не видала таких лисьих нор. Верно, смерть моя пришла!»

И вот она очутилась в подземном царстве. Там, где дремлют окутанные сумраком дремучие леса, где ветер никогда не колышет ветвей, где густой туман неподвижно висит над сумрачными водами, в которые никогда не заглядывают ни солнце, ни луна, ни звезды, — там вечно царит первозданная древняя тьма, и там в глубоких пещерах и гротах живут подземные жители. Но сейчас они все повылезали из своих нор и толпою теней окружили Стину-Марию.

Седой старичок, который привел Стину-Марию в подземное царство, сказал подземным жителям:

— Мы дадим ей овец — столько, сколько у неё было. А ну-ка, овцы! Сколько было, когда вас волк задрал, все идите сюда!

И тут Стина-Мария услыхала, как зазвенели колокольчики, смотрит она и видит — выходят из лесу друг за дружкой овечки и ягнятки. Только не беленькие, как в Капеле, а серые, и у каждой овцы за ушко подвешен золотой колокольчик.

— На тебе твоих овец и возвращайся в Капелу, — сказал серый человечек.

И тут все подземные жители расступились, чтобы пропустить Стину-Марию и её овечек. И только одна женщина не сошла с дороги. Стала и стоит перед Стиной-Марией — серая, словно тень, и старая, как земля и камни. И вот женщина-тень берет в руку русую косу Стины-Марии и шепчет:

— Какая ты беленькая, какая светленькая! Красавица моя, солнышко! Давно я мечтала о такой девочке.

Потом женщина-тень ласково провела невесомой рукой по лбу девочки, и в тот же миг Стина-Мария позабыла все, что раньше любила.

Позабыла она про солнце, про луну и звезды, забыла голос родимой матушки, забыла имя отчее, забыла милых братцев и сестричек, забыла дедушку, который качал её на руках, — никого больше не помнила Стина-Мария, вся Кипела в один миг изгладилась из её памяти. Одно только и запомнила девочка, что стала она хозяйкой овечек с золотыми колокольчиками. И начала Стина-Мария гонять овечек в дремучий лес на пастбище и водить на водопой к сумрачному озеру, а самого маленького ягненочка она брала на руки и укачивала, напевая песенку:

Эти слова девочка помнила; а когда она пела, ей почему-то казалось, что и сама она маленькая овечка, отбившаяся от дома; как запоет, так, бывало, и всплакнет немножко. Но она все про себя забыла и не знала, кто она такая на самом деле. Ночевать девочка приходила в пещеру, где жила женщина-тень; Стина-Мария звала, эту женщину мамой. Овечек она тоже приводила на ночь в пещеру и укладывала спать рядом с собой, ей нравилось слушать, как в темноте позванивают их колокольчики.

Сменялись дни и ночи, проходили месяцы и годы, а Стина-Мария все пасла своих овечек в сумрачном лесу, мечтала да пела песенки на берегу сумрачного озера, а время все шло.

Безмолвная тишина царила в подземном мире. Ни звука не слышала тут Стина-Мария, кроме собственного тихого пения да тонкого звона золотых колокольчиков; разве что иногда над сумрачным озером, куда она приводила на водопой своих овечек, вскрикнет в тумане какая-то птица.

И вот однажды сидела она в молчании и забытьи на бережку, глядела, как овцы пьют воду, и, окунув руку, от нечего делать плескалась в озере. Как вдруг раздался такой грохот, что все кругом вдрогнуло и всколыхнулись сумрачные воды; потом раздался голос, такой громкий, что все деревья в сумрачном лесу приклонились к земле, и на все подземное царство прогремели старинные слова, такие же старые, как старинный хутор Капела:

Стина-Мария вздрогнула и будто проснулась.

— Слышу, дедушка! Я — здесь! — закричала она.

Тут уж она опамятовалась и все припомнила. Вспомнила дедушку, вспомнила голос родимой матушки, вспомнила имя отчее, вспомнила, кто она такая, и поняла, что родной дом её на хуторе Капела.

И вспомнила Стина-Мария, что она живет в плену у подземных жителей в том темном царстве, где не светят ни солнце, ни луна, ни звезды. И вот пустилась Стина-Мария бежать со всех ног, а овцы и ягнята за ней; казалось, что серая речка течет следом за Стиной-Марией по сумрачному дремучему лесу.

А подземные жители, услыхав грохот и громкий голос, повылезали из своих пещер и гротов, злобно зашептались, а глаза у них от злости налились чернотой. Все смотрели на Стину-Марию и бормотали все громче и показывали пальцем на девочку. И тогда серый старичок, который привел сюда Стину-Марию, кивнул головой.

— Пускай поспит в сумрачном озере, — пробормотал он. — Не будет нам тишины и покоя, покуда её род живет в Капеле. Пускай она поспит в сумрачном озере.

И сразу же подземные жители, словно тени, обступили Стину-Марию и схватили её, и повлекли к озеру, над которым стелился густой туман.

Но тут женщина, которую Стина звала своей мамой, вдруг как закричит во весь голос! Никогда еще в подземном царстве не слыхали такого крика.

— Красавица моя! — кричала женщина-тень. — Солнышко мое!

Она ворвалась в толпу и обхватила Стину-Марию своими легкими руками, посмотрела на подземных жителей почерневшими от гнева глазами и крикнула им срывающимся голосом:

— Только я, и никто другой, уложу мое дитя спать, когда настанет для этого время!

Она подняла Стину-Марию на руки и понесла её к озеру. Все подземные жители стояли молча и ждали.

— Пойдем, красавица моя! — бормотала женщина, — Пойдем, спать пора!

Над сумрачным озером клубился туман. Женщина с девочкой на руках скрылась за его густой завесой. Увидев, как внизу блеснула вода, Стина-Мария всплакнула и подумала: «Ох ты, мой ягненочек, не видать тебе больше Капелы».

Но женщина-тень, которую она звала мамой, погладила её легкой рукой по головке и шепнула:

— Беги вслед за овечками, красавица моя!

И тут Стина-Мария очутилась совсем одна. Туман вокруг был такой густой, что ни зги не видать, только слышно было, как звенят золотые колокольцы, и девочка пошла за ними. Колокольчики вели её сквозь мрак и туман, она шла долго-долго, не понимая, куда идет. И вдруг она почувствовала, что ступает по траве. Это была короткая травка, какая бывает на выгоне, где её щиплют овцы.

«Вот уж не знаю, куда я попала, — подумала Стина-Мария. — Но трава тут растет такая же, как у нас дома».

В тот же миг туман пал росою, и девочка увидала месяц. Месяц светил над хутором Капела, он как раз выглянул из-за крыши овчарни. А на Лисьем камне сидел дедушка и держал в руках свой посох.

— Где же ты так долго пропадала? — спросил дедушка. — Пойдем скорее домой, пока похлебка не остыла.

Но тут он замолчал, потому что увидел овец. Красивые белые овечки паслись на лугу вместе с малыми ягнятами, дедушка ясно разглядел их на лугу в свете месяца и услышал нежный звон колокольчиков.

— Вот уж правда, старость — не радость, — сказал дедушка. — У меня в ушах звенит, и я вижу овец, которых загрыз волк.

— Это не те овцы, которых волк загрыз, — сказала Стина-Мария.

Тогда дедушка посмотрел ей в глаза и понял, где побывала Стина-Мария. Тот, кто побывал у подземных жителей, на всю жизнь остается меченым. Даже если ты пробыл там ровно столько времени, сколько надо, чтобы похлебка сварилась и месяц успел подняться над овчарней, метка все равно останется у тебя на всю жизнь.

Дедушка поднял Стину-Марию на руки и посадил её к себе на колени.

— Ох ты, мой ягненочек, — сказал дедушка. — Сколько же времени ты пропадала, бедная овечка?

— Много, месяцев и много лет, — ответила Стина-Мария. — И если бы ты не позвал меня, я бы там и осталась.

Но в старых дедушкиных глазах светилась радость при виде овечек. Он всех пересчитал и убедился, что их столько же, сколько сгубил волк.

— Похоже, что в Капеле все-таки будет стрижка, — сказал дедушка Стине-Марии. — Похоже, что надо мне с вечера наточить овечьи ножницы. Если, конечно, лунные овечки — твои.

— Мои они, чьи ж еще! — сказала Стина-Мария. — Сейчас они беленькие, а были серые, когда мне их дали…

— Тс-с. Молчок! — перебил дедушка.

— Дали те, кого нельзя называть по имени, — закончила Стина-Мария.

Месяц все выше поднимался над крышей овчарни и озарил своим светом луг, на котором паслись овцы и ягнята хутора Капела. Дедушка взял свой посох и постучал по земле: «Стук-стук-постук…»

— Тс-с! Молчок! — остановила его Стина-Мария.

И шепотом, дедушке на ушко, сказала стих, который был так же стар, как старинный хутор Капела:

Случилось это давным-давно, в пору бед и нищеты. На маленьком хуторе, затерявшемся в глухом лесу, лежал в постели больной мальчик.

Мальчика звали Нильсом, а хутор прозывался Дубовой рощей. Таких маленьких, сереньких, бедных хуторков было в то время много. Одно богатство и было в них — малые ребятишки. Но такие, как Нильс, встречались редко.

И вот он тяжко захворал, мать боялась, что он умрет, и уложила его в постель в чистой горнице, куда по будням детям и носа сунуть не давали. За всю свою жизнь он в первый раз занимал один целую кровать. Его трясло, как в лихорадке, голова горела, и он едва понимал, что с ним творится, однако знал, что спать одному в постели — большая роскошь. Чистая горница казалась ему настоящим раем. Штора в горнице была опущена, и в ней царили прохлада и полумрак. Окно было распахнуто, и из сада до него, словно сквозь сон, доносились звуки и ароматы лета. Стоял июнь, вокруг хутора цвели сирень и ракитник, и кукушка без устали куковала в лесу. Мать со страхом слушала, как кукует кукушка, а когда вечером воротился домой отец, она встретила его с побелевшим лицом.

— Нильс покидает нас, — сказала она — Слышишь, кукушка кукует, предвещает покойника в доме.

Ведь в те времена считали: если кукушка кукует рядом с домом, быть в доме покойнику. Никогда еще не куковала кукушка прямо на хуторе, да еще так громко и неистово, как в этот июньский день. Младшие братишки и сестренки, стоя у закрытой двери в горницу, тоже прислушивались к крикам кукушки и печально говорили:

— Слышишь кукушку? Наш братик скоро умрет.

Но Нильс ничего об этом не знал. Он лежал в жару и с трудом мог открыть глаза. Лишь иногда, слегка приподнимая веки, он видел сквозь ресницы чудо — он лежит в чистой горнице. И вдруг Нильс заметил дворец на шторе.

Единственной ценностью на этом бедном хуторке была штора, купленная на аукционе в господской усадьбе. Эту штору, на радость и удивление детям, повесили на окно в горнице. На шторе был выткан рыцарский замок с зубчатыми стенами и башнями. Ничего прекраснее этого замка хуторские ребятишки в своей жизни не видели.

— Кто же может жить в таком замке? — спрашивали они Нильса. — И как он называется?

Ведь Нильс, старший брат, должен был все знать. Но Нильс этого не знал, а теперь он так сильно захворал, что сестрам и братьям, верно, не придется больше его ни о чем спрашивать.

Вечером семнадцатого июня Нильс остался один в доме. Отец еще не вернулся домой, мать доила на выгоне корову, братья и сестры пошли в лес поглядеть, поспевает ли земляника. Нильс лежал один в горнице в полузабытьи от сильного жара.

Он не знал, что было семнадцатое июня и что земля вокруг зеленая-презеленая, что на большом дубе возле дома кукует кукушка. Она-то и разбудила его. Нильс открыл глаза, чтобы поглядеть на замок на шторе. Замок стоял на зеленом острове посреди синего озера, вздымая свои зубцы и башни к синему небу. От этой синевы в горнице было прохладно и темно, и потому здесь так хорошо спалось. Нильс задремал… Ветерок слегка колыхал штору, и замок дрожал…

В лесу было прекрасное летнее утро. Солнечные лучики играли с цветочками и листочками, но не так-то просто было им пробраться сквозь листву и узловатые ветки, чтобы пригреть маленькую скромную линнею, прятавшуюся во мху. Всюду сверкали утренние росинки, а зеленые стебельки травинок блестели после утреннего умывания. Муравьишки уже прилежно работали, а шмели еще не совсем проснулись и, полусонные, барахтались вокруг цветков клевера.

Проще говоря, было чудесное летнее утро той поры, когда землянички, высунувшиеся на своих стебельках, были уже собраны и съедены.

На солнечной прогалине было много черничника, но еще не было видно ни одной спелой ягодки, всюду были только зеленые, чуть-чуть начинавшие синеть.

На самом солнечном месте этой прогалины рос куст, который был больше всех других кустов, и зеленые ягоды на нем тоже были крупнее, чем другие. На верхушке этого большого куста сидела Мама Черничка и думала. Она ведь была мамой столь многих черничек-детишек, что не могла даже их всех сосчитать, а для настоящей мамы это всегда очень хлопотно. Но у неё была другая забота, которая её особенно беспокоила.

Дело было в следующем.

Ровно неделю тому назад она заметила, что именно на её кусте было необыкновенно много зеленых ягод.

Они сидели, тесно-тесно прижавшись друг к другу, и кажется, все были очень хорошо сложены. Этому действительно можно было порадоваться, и потому она произнесла серьезную вдохновляющую речь.

— Мои дорогие дети! — сказала она. — Если я не ошибаюсь, то наш куст в этом году побьет рекорд. Разумеется, очень хорошо, что вас так много, но имеется одна вещь, которая по существу своему является более важной. Вы должны следить за тем, чтобы стать не только крупными, но и синими. Всасывайте в себя как можно больше питания, пусть солнышко светит на вас, а дождевые капли сделают вас блестящими и красивыми.

— А зачем мы должны стать большими и синими? — пропищал самый маленький зеленый шарик, сидевший ниже всех на кусте.

— Разумеется, для того, чтобы нас собрали люди и сварили из нас варенье! Долг каждой чернички — стать вареньем.

На минуту наступило молчание. А потом что-то случилось! Маленький хилый шарик в самом низу закричал так громко, что многие кусты вокруг услышали его:

— Я не хочу быть вареньем! Я не хочу питаться и стать большим и синим, не хочу, чтобы на меня светило солнце. А от глупых дождевых капель я спрячусь!

Наверное, ни одна Мама-Черничка никогда не слышала ничего подобного. Она пыталась уговорить своего непослушного малыша и даже пугала его, но ничто не помогло.