Один из самых талантливых жуликов Парижа Александр Стависский родился в 1886 году в Киеве, на Саперной Слободке. Еще в ранней юности Александр вступил в конфликт с законом. К 1917 году за плечами Стависского было уже три судимости — его обвиняли в краже у отца зубного золота и в подделке визиток. В 1920-м семейство Стависских, спасаясь от погромов, войн и революций, перебралось в Париж. Александр с детства отменно владел французским языком и был обучен манерам. Современники писали, что Стависский раздавал депутатам и министрам чеки небрежно, как розы. Он вошел в высший свет. Он специально давал взятки политикам, создавая мощную «крышу» для себя и своих будущих афер. Он выступал экспертом по делам России на международных конференциях и консультировал французское внешнеполитическое ведомство. Но откуда у Стависского появлялись деньги — не знал никто…
1.0 — создание
Самое ужасное заключается, по-моему, в невозможности возместить ущерб, нанесенный этим делом национальным интересам; мы живем в царстве детективных романов и кино.
Stavisky… Имя, которое пугает еще сегодня.
Stavisky… Восемь букв, восемь звуков, которые звучат как проклятье, почти как брань.
Stavisky… Мошенник. Аферист. Рыцарь финансов.
Вот что я слышал всю мою жизнь.
В истории большого города совсем как в жизни человека есть периоды беззаботного непрерывного праздника. Для Парижа такими явились двадцать лет между двумя мировыми войнами.
Граждане Третьей республики до самозабвенья веселились, и при этом Франция (и конечно, прежде всего её столица) была вся в аферах — немыслимых, многочисленных и самого разнообразного толка.
Виктор Финк писал в своих «Литературных воспоминаниях»: «Одно за другим следовали расхищения интендантских складов… строительных материалов, военных контрибуций. Особенно плодотворно разрабатывалась золотая жила, какой во все времена и у всех народов являлась доверчивость обывателя. Непрерывно возникали акционерные компании по эксплуатации разных сказочных золотых приисков, или алмазных копей, или нефтяных фонтанов, или каких-нибудь других, случайно открытых и еще не использованных даров природы, суливших несомненное и к тому же быстрое обогащение.
Газеты печатали статьи, расхваливавшие эти новые Клондайки. Кроме дельцов-организаторов, в правление компаний обычно входило несколько сенаторов, несколько депутатов, один-два барона или графа. Все выглядело до невозможности солидно, и клев шел хорошо: мелкие рантье расхватывали акции, в кассу текли миллионы. Вкладчики ждали, затаив дыхание, когда их акции покроются нежной шерстью дивидендов и настанет заветный день стрижки. Этот день, однако, так никогда и не наступал, ибо золотых приисков не было, алмазных копей не было, нефти не было, ничего не было»[1].
В нижеследующей истории, повествующей о деле Александра Стависского, будет обрисован в общих чертах и деталях, подчас неожиданных, но совершенно достоверных, самый громкий, самый выдающийся скандал межвоенного Парижа.
Скандал этот имел огромные последствия. Он потряс до основания всю Францию и привел даже к фашистскому перевороту, впрочем, к счастью, не удавшемуся.
При этом у читателя появится реальная возможность узнать поподробнее об одной совершенно феноменальной личности, которую смело можно включить в плеяду величайших европейских авантюристов.
Несомненно, истинное место нашего героя — рядом с Казановой, Сен-Жерменом и Калиостро[2].
В книге нет и выдуманных персонажей, за исключением лишь барона А. Гольдвассера, введенного в качестве своего рода антипода А. Стависского. Все — чистая правда. Хотя правда, строго говоря, не бывает ведь чистой.
А Жорж Сименон и в самом деле занимался расследованием дела Стависского. Так что предлагаемая мною реконструкция, думаю, вполне оправданна.
Посвящается графине Норе Вальдштейн
ИЗ ДНЕВНИКА АЛЕКСАНДРА СТАВИССКОГО (десять страничек исчезнувшего архива Арлетт Стависской. Публикация и перевод с французского проф. K. Флейшина)
1933 год
Арлетт, ты со мной неотступно. Где бы ни был я, неизменно веду беседу с тобой, слушаю твой голос, зажигающий трепетом меня всего. И знаешь, совершенно не важно, о чем ты говоришь. Просто голос твой меня бесконечно пьянит, обжигает, завораживает. Даже если я слышу его только в воображении, даже если на самом деле нет тебя сейчас рядом.
И если, родная моя, я в чем-то и уверен в этой жизни, так именно в том и только в том, что и я с тобою точно так же неотступно.
Арлетт, слышишь ли ты меня?
На самом деле я не страшусь ничего — ни разлуки, ни расстояний… Ведь мы все равно вместе.
Только хочется мне подольше пожить. По одной лишь причине — чтобы оберегать тебя, чтобы жила ты той потрясающей жизнью, какой и заслуживаешь, великолепная моя Арлетт.
Суета затягивает меня все глубже. Такая-то вязкая, прилипчивая трясина.
Дела бесчисленные сплелись друг с другом и образуют даже как будто некоторое подобие петли, ей-богу.
Но я не могу сорвать эту петлю или хотя бы ослабить ее. Не могу скинуть с плеч хотя бы часть нависших на мне забот. Не могу. Наоборот даже: число дел, делищ и делишек неуклонно продолжает нарастать.
Некоторые из них весьма опасны. Пожалуй, даже чрезвычайно опасны. Я ничуть не бравирую. Это так все и есть. Все больше скапливается вокруг меня недругов, хотя я каждого стараюсь одарить, а не лишить чего-либо. И все-таки даже друзья все сильнее начинают напоминать мне недругов.
Но Арлетт, единственная моя, само бешеное кручение мое — оно ведь на самом-то деле только ради тебя, только ради того, чтобы тебе жилось легко и приятно, как и подобает истинной королеве, существу высшего порядка, как должна жить та, что стала символом парижской элегантности.
А думаю о тебе я просто ежесекундно и мысленно все время произношу с трепетом и замиранием имя твое. «А Р Л Е Т Т» — оно для моей гортани, признаюсь тебе, слаще самого сладкого вина.
Когда дикий, сумасшедший бег мой вдруг прервется, тебе, возможно, достанется этот изящный блокнотик, обложка которого обсыпана бриллиантовой крошкой, и ты оставишь его себе на память, обожаемая моя Арлетт.
А следующие записи, родная, можешь и не читать вовсе — в них всякая чушь, которой мне, увы, приходится заниматься. Чушь, недостойная тебя.
Арлетт — ты королева сердца моего, владычица жизни моей. Но это еще далеко не все, чего я не могу не высказать тебе в минуту интимной откровенности. Ты — дух и воплощение Парижа, ты — эманация сего несравненного места, единственная моя.
Я когда-то увидел, нюхом учуял это в брошенной, покинутой всеми девочке с беломраморной кожей, черными, вороного крыла волосами, с пепельно-голубыми глазами, сотканными из неповторимого парижского неба. И ты стала для меня Парижем — моя Арлетт…
Ты — мой Париж, а Париж — мое счастье и моя судьба, неразрывная причем. И я просто не могу потерять тебя, как не могу потерять волшебный, ставший родным Париж. Вы обретены мною раз и навсегда, на веки вечные… Я вас завоевал когда-то, и я навсегда ваш.
Господи, Арлетт, проговариваю сейчас, сидя в роскошном номере, самом шикарном, какой только есть в земле венгерской, твое имя — и я уже счастлив, и счастлив до конца, беспредельно. А когда смогу, наконец, опять приблизить к себе твое изумительное, невероятное, дорогое до боли лицо, кажется, просто сойду с ума от блаженства.
Вчера я вернулся из Будапешта. Эта была третья моя поездка к венграм. И самая счастливая, пожалуй.
Конечно, и прежние путешествия в сей волшебный край мне весьма и весьма удались: я ведь вывез оттуда и роскошную опереточную диву Риту Георг, и оперетку «Катинка», а главное — буквально мириады венгерских бон, которые я скупил у тамошних магнатов и бывших землевладельцев.
Однако последняя поездка стала наиболее потрясающей и многообещающей. Стыдно признаваться, но это был самый настоящий, несомненный триумф. Ей-богу! Ничего подобного я даже представить не мог, хоть и предполагал: тамошние магнаты из кожи вон повылезают, принимая меня, избранного председателем финансового треста венгерских землевладельцев. Общий капитал треста, по официальной документации, равен четырем милллиардам франков. От успехов этого начинания зависит будущее достославной венгерской аристократии. И все-таки оказанный мне прием далеко превзошел все мои ожидания.
Среди сопровождавших меня был депутат-радикал Боннэр, которого представили мне как члена правящих кругов Франции. Я очень рассчитывал, что он придаст весу нашей делегации. Но на него внимания обращали крайне мало. В основном обхаживали меня, как будто я был не финансист, а настоящий политический деятель.
Хотя бы несколько слов необходимо сказать о состоявшемся банкете. В нем приняло участие правительство во главе с регентом Хорти, весь дипломатический корпус, сливки венгерской знати.
По личному указанию регента, на банкет (он состоялся в отеле «Ункария», в котором мне со «свитой» отвели весь бельэтаж) выставили исторические сервизы из городской ратуши. Обычно это делается лишь в тех случаях, когда прибывают королевские особы.
Я был усажен на самое почетное место; по правую руку от меня находился регент, по левую — французский посланник.
Взоры всех присутствующих устремились на меня — в этих словах нет ни единого грана хвастовства. Ведь элита Венгерской республики рассчитывает, что я в качестве финансиста смогу обеспечить хождение венгерских бумаг, а это хоть как-то компенсирует серьезные территориальные потери, понесенные крупными здешними землевладельцами.
Да, державы-победительницы слишком уж жестоко обошлись с Венгрией. Утеряны, а точнее, отобраны тысячи гектаров поместий. Правда, за секвестированные владения обещана компенсация, но покамест это — только на словах, увы.
Венгры надеются, что я как человек дела туманные обещания политиков доведу до самого непосредственного исполнения. А я и в самом деле доведу! Все сделаю для того. Надо будет — надавлю на Лигу Наций. Или куплю ее.
Я прямо так и сказал на банкете. И мои слова встретили даже и не рукоплесканиями, а настоящим, не прекращающимся шквалом самых что ни на есть восторженных оваций. Зал, хотя в нем было собрано отборнейшее общество, совершенно благовоспитанное, просто ревел.
Моим словам все не поверили, а зря: слова эти отнюдь не бравада. Намерения мои абсолютно серьезны. И я почти уверен, что со временем венгерские боны станут едва ли не самой солидной бумагой на земном шаре. А спасена в результате будет не только ограбленная бандитами-политиками венгерская аристократия, но и я. Да и Франции от этого хуже не станет. Всем вообще станет лучше.
Не могу не сознаться: я вернулся из Будапешта в чрезвычайно приподнятом настроении. Эта исключительная вера венгров не только поразила меня, но еще и вдохновила, окрылила, и нынче я просто ощущаю в себе струящуюся, бурлящую энергию.
Я все сделаю, что в силах и не в силах; лишь бы только мне сопутствовала удача и на сей раз.
С раннего утра пришлось мчаться в Байонну.
Мне вообще приходится там бывать даже более чем часто. Собственно, другого выхода-то и нет. Тамошний банк «Муниципальный кредит» — ведь мое кровное детище.
Более того, он есть прямое осуществление давнего плана. И хотя в целях безопасности моей подписи на документах «Муниципального кредита» нигде не значится, всем там заправляю как раз я; можно сказать, единолично…
Кстати, у меня в помещении банка имеется свой персональный кабинетик, вполне уютный, там я иногда и ночевать остаюсь, ежели задерживаюсь в Байонне. А еще в кабинетике есть заветный сейф, в коем я храню драгоценности испанских грандов, вот уже несколько лет как осевших в Байонне. Признаюсь откровенно: содержимому сего сейфа цены нет.
Кроме того, в этом чудном баскском городишке мне принадлежит еще и ломбард, а также лавка, в коей изготавливается и продается всякая занятная, а главное, мастерски выделанная бижутерия. Особливо ювелиры мои тяготеют к имитации бриллиантов и изумрудов (тут они профи). Впрочем, это, строго говоря, даже и не лавка, а самый настоящий небольшой заводик.
Так что без Байонны мне никак. Там у меня банк, ломбард и заводик. И все они — как бы звенья одной цепи.
В целом в Байонне дела мои идут вполне успешно и даже очень. Но именно это-то как раз меня и тревожит. Слишком уж все хорошо да тихо, слишком уж слаженно. Это-то и подозрительно. Так уж повелось, что кто-то непременно должен подкапывать под меня, а в Байонне вроде ничего подобного не происходит, что как раз и странно.
Иногда я мотаюсь в Байонну просто, чтобы успокоить себя. Так было и на сей раз.
Съездив туда на один денек, я себя как-то успокоил, но на самом деле все-таки не очень. Слишком уж благостно там. А мэр-депутат Байонны смотрит на меня как на божество какое, словно на благодетеля. Чересчур, мне кажется. Не к добру, ох не к добру такие восторги!
Ладно, поглядим, каково будет. Рождество всё же на носу, вряд ли что сейчас произойдет. Нынче все заняты поиском подарков, а не тем, чтобы «негодяю» Стависскому «удружить». Думаю, хоть какая-то пауза мне явно обеспечена. Рассчитываю на это. И значит, будет — надеюсь — время подумать и придумать что-нибудь.
Газетчики — истинно мой бич, мое несчастье, моя трагедия. Я только и делаю, что скупаю на корню редакции и тут же закрываю паршивые газетенки и даже целые объединения. Отваливаю баснословные суммы. О, я не тщу себя надеждой, что после того они станут лояльны к моей особе.
Однако весь кошмар в том, что только я раздавлю одну газетенку, как в скорости возникает новая, в которой сидят и строчат все те же блудливые шлюхи пера. Сизифов труд, не иначе.
И все же я продолжаю покупать их. Уничтожив одну или несколько, я даю тем самым себе хотя бы временную передышку. На какой-то срок вой, поднимаемый против меня, если не стихает, то хотя бы становится не столь оглушителен.
Мне не раз уже советовали наиболее резвых газетчиков кончать. Изничтожать никчемные жизни. Сейчас ведь вообще мода пошла убивать живых людей, но я против такого, и никогда до этого не опущусь. Ни в коем случае!
А сегодня, кстати, я обедал у «Фукьеца»[3] с Жозефом (Иосифом) Кесселем. Это тоже газетчик, но в отличие от остальной братии милый, симпатичный и где-то даже родная душа. Он воспитывался выходцами из России, и с ним я могу быть откровенным более или менее и позволить себе при нем рюмочку ледяной водки, закусывая хрустящим малосольным огурчиком, совсем как у моей незабвенной мамочки.
Конечно, я и на Кесселя в полной мере не могу положиться, но хотя бы уверен, что тот не станет писать обо мне обычных мерзостей. Он старается сохранить видимость приличий. А это ведь на самом деле страшно много, ведь даже мизерное благородство с газетным ремеслом несовместимо.
Правда, Кессель активно пописывает романчики, весьма и весьма бульварные. И может в них запросто вывести и мою персону под чужим именем. Да ради бога! Лишь бы не поливал грязью непосредственно Александра Стависского.
Вообще — я считаю — мы квиты. Кессель расспрашивал меня о загадках и подводных течениях финансового мира. А я узнавал от него о тайнах и ахиллесовых пятах многих газетчиков и их хозяев. Оба мы, я надеюсь, были откровенны. За себя во всяком случае я ручаюсь.
За обед платил, естественно, я. Но для такого симпатяги, как Кессель, я готов выложить кряду и за несколько обедов у «Фукьеца». Он и правда в высшей степени душка, несмотря на вопиющую гнусность избранной им профессии.
У меня на него есть некоторые виды. Может, стоит не закрывать скупленные газеты, а сделать его редактором хотя бы одной из них? В таком случае появится орган, который будет защищать меня от клеветы на мой счет, разбрасываемой во французской прессе. А еще нужно наладить выпуск издания, специально посвященного пропаганде венгерских бумаг, разъяснению их перспективности.
Но я Кесселю ничего не сказал покамест. Да и неизвестно, согласится ли он. Не всякий ведь теперь решится открыто вступить в группу друзей «красавчика Саши». Дело-то это весьма и весьма опасное нынче — я понимаю. Но соответсвующая идейка у меня имеется: довольно-таки ясная, резонная. И я от нее все еще не отказываюсь.
Так что Кессель в недалеком будущем вполне может очень даже сгодиться мне, особливо если решится вопрос с венгерскими бумагами. Дай-то Господь!
Мы договорились встретиться ровно через неделю, и опять же у «Фукьеца». Русские вообще любят ходить к «Фукьецу», а французы не очень (больно дорого).
Что ж через неделю — так через неделю. Вдруг и с венгерскими бумагами хоть что-нибудь чуть-чуть начнет проясняться. Но тс..! О сокровенном молчу.
Нет, газетчики — это все-таки какой-то ужас! Нельзя сказать, что неуправляемая стихия: они ведь строчат не по своей дурацкой неумелой воле, но по указке темных, если не преступных личностей. Это самые настоящие заказные убийцы.
То, что на меня все так ополчились, вовсе не означает, что я не нравлюсь тому или иному репортеришке из какой-либо газетенки. Причина в другом. Кто-то дал указание раздавить меня, смешать с грязью. Но кем бы он мог быть?
Возможно, это даже и не одно лицо, а несколько. Возможно, даже из тех, кого я одеваю, кормлю в отборнейших ресторанах, одариваю чеками на громадные суммы. Возможно.
На одного у меня падает явное подозрение, но я не хочу называть его имени. Подозрение возникло не случайно. Кессель вчера туманно намекал, спросив вдруг: «Саша. Зачем вам парфюмеры? Вы ведь и так благоухаете. Так что справитесь и без них». Я все сразу понял. Но виду не подал. Даже притворился, будто не услышал ничего.
Кессель к этой теме более не возвращался, но, думаю, и даже уверен, что он еще вернется — в следующий раз например. Насколько я знаю, мой приятель не из тех, кто зря делает намеки. Кессель явно хотел указать на того, кто дирижирует воем, направленным против меня.
Спасибо тебе, друг! То, что ты сделал, вполне достаточно. Остальное узнаю я сам.
Неужто звезде моей, счастливой дотоле, суждено вдруг закатиться?! Неужто Господь допустит это? И неужто людские души столь вопиюще неблагодарны? Или грядет расплата за мою доверчивость, за то, что я только раздавал, ничего не оставляя себе?
Да, Арлетт неустанно повторяет мне, как «бешеная, немыслимая щедрость» (точные ее слова) моя возбуждает во многих французах отнюдь не благодарность, а только лишь зависть и злобу. О хоть бы Арлетт не оказалась на сей раз права — умница моя любимая!
За последние три года мне чудом удалось заработать, ни много ни мало, семьсот миллионов франков. Уверяю: цифра эта, при всей своей невероятности, точна.
Все дело в том, что благодаря деятельности моих финансовых агентов и ушлых рекламных зазывал, в роли коих выступали даже члены правительства и парламентарии, боны Байоннского банка не разошлись, а разлетелись даже. Французы не раскупили, а просто вырвали эти боны. Возник безумный ажиотаж, который трудно вообразить. Третья республика буквально неистовствовала. Едва ли не все жаждали преобрести сии боны.
Даже щедро и сверхщедро заплатив своим агентам (а их были сотни), я и заимел в прибытке около семисот миллионов франков. Недоброжелатели, безо всякого сомнения, скажут, что это не заработок, а чистый грабеж мною французской нации, ибо боны Байоннского банка есть не что иное, как грандиозное надувательство, потому что подкреплены не драгоценностями, а подделками, произведенными в моих ювелирных мастерских. И выходит, эти боны есть не что иное, как бумажный мусор.
Я не стану оспаривать недоброжелателей, коих цифра «семьсот миллионов» совершенно сводит с ума. Не стану и защищаться — разве можно убедить недоброжелателей в своей правоте?!
Но вот в чем я признаюсь и признаюсь начистоту. Из сих семи сотен, как бы ни были они заработаны, я себе практически ничего не оставил. Ей-богу. Только на пару автомобилей для любимой жены моей Арлетт и на дюжину шубок для нее же.
Все остальное я роздал. Горничным, швейцарам, официантам, просто нуждающимся. Всем, кто взывал к моей помощи. А взывали весьма и весьма многие, скажу я вам.
Пришлось помочь и проклятому адвокатскому племени (адвокатам вообще много чего надобно на этом свете). Умаслить необходимо было и инспекторов, и комиссаров полиции… Да мне и в самом деле жаль всех их безмерно: семьи, как правило, большие, а оклады довольно-таки маленькие.
Пришлось опять скупить многие газетенки и еженедельники, что писали грязную ложь обо мне. Имею же я право печься о чистоте своего облика?!
В общем, семьсот миллионов буквально растаяли, как будто и не бывали. Я оставил в неприкосновенности только фонд чаевых. И эти денежки пойдут именно на чаевые. Ни на что иное.
Между прочим, Арлетт отчего-то убеждена, что мои чаевые оскорбляют всех состоятельных людей Франции, которые дают прислуге всякий мизер. Ну тут уже я поделать ничего не могу.
Итак, сейчас я практически «на нуле», хотя все без исключения считают меня баснословным богачом.
Конечно, это чисто временные затруднения. Миллионы, сотни миллионов скоро опять притекут ко мне. И все же тревожные ощущения, признаюсь, закрадываются в последнее время ко мне в сердце. Что-то неспокойно мне.
Нет, вины я никакой за собой не чувствую. Ни в малейшей степени. Справедливого возмездия вовсе не ожидаю. А вот какой-то страшной, чудовищной каверзы — это, да. Простой люд Франции — в основном за меня. Вот это-то как раз и не нравится кой-кому (собственно, я знаю — кому, но благоразумно промолчу).
Однако в любом случае я не собираюсь отказываться от щедрости и доброты, которые являются частью моей натуры. Я привык давать, а не брать. Так будет и впредь, что бы ни сулила мне судьба.
Хотя я знаю: всех умилостивить невозможно и недовольные все равно объявятся. Более того: найдутся таковые даже и среди тех, кто вполне уже задобрен мною. Они-то как раз и могут захотеть устроить мне каверзу. Да, да! Именно умилостивленные мною. Им вдруг расхочется оставаться обязанными мне и тогда они решат освободиться от меня. В самом даже неприятном смысле слова. Я такой возможности не исключаю, хотя стараюсь об этом не думать, но иногда минорные мыслишки все равно проскакивают.
Арлетт моя права, конечно. Чаевые, которые я разбрасываю, — как пощечина для здешних воротил-скупердяев. И все же я ничего не буду менять. Я хочу до конца остаться собою. Во что бы то ни стало.
Газетные писаки делают из меня завзятого афериста, прожженного жулика, жиголо, клеймят всячески, выдумывают и городят обо мне самую гнусную чепуху. Совершенно, должен сказать, невообразимую. В итоге их чудовищных совместных усилий получается какое-то исчадие ада, демоническое существо, едва ли не главный враг французского народа и источник его нескончаемых бедствий.
Между тем у меня есть и принципы и правила чести, от коих я ни при каких обстоятельствах не отступаю. И не отступлю, надеюсь, впредь.
Хотя мокрый нынешний декабрь, пронизывающий насквозь, отвратительный до невозможности, ужас как мне не нравится и внушает всяческие предчувствия, совсем-совсем не симпатичные.
Но к черту предчувствия! Это, как видно, просто нервишки вдруг зашалили, и более ничего. Но как бы то ни было, щелкоперам газетным не сбить меня с панталыку. Я им такой радости не доставлю — не из таковских мы.
Вчера глубокой ночью ко мне в отель «Кларидж» позвонил из Байонны Тиссье, директор-кассир тамошнего банка «Муниципальный кредит».
Был Тиссье в страшнейшей панике, переходящей в непрерывную, непрекращающуюся истерику. Я уразумел из его бредового монолога единственное: из Парижа прибыла в Байонну комиссия во главе с самим инспектором Бонни проверить финансовую отчетность банка.
Кассир сообщил и как его допрашивали, и как он заявил (чрезвычайно глупо — вообще всякая откровенность глупа — хотя и совершенно правдиво): мол, если они примутся за меня, то Третья республика взлетит на воздух.
Тиссье с дрожью в голосе кричал в трубку, что ничего полицейским не расскажет. Но было ясно, как божий день: если на первом допросе он и не проговорился, так проговорится на втором. Директор всем обязан мне и прекрасно помнит об этом, но давления стражей порядка ему никак не выдержать. Так, с благодарностью, он меня и сдаст.
Да, грустно. Я-то доподлинно знаю, что в Байоннском банке не хватает не одного, а пары сотен миллионов. Собственно, могу сказать и точнее — двухсот тридцати миллионов франков.
Время для инспекции полицией было выбрано крайне неудачно. Что бы им потерпеть чуток?! Так нет: резво набросились на «Муниципальный кредит». Как видно, чья-то гадкая душонка донесла.
А я ведь все раздал. И нужным людям и просто нуждающимся. И сделал совершенно правильно. Эх, ежели б не этот паскудный донос…
На что же я рассчитывал, опустошая кассу «Муниципального кредита»? Расчет был. И вернейший, между прочим. Тут целая история — очень любопытная, как мне кажется.
Когда рухнула Австро-Венгерская империя и возникла урезанная, куцая Венгерская республика, многие жители оной оказались в страшно бедственном положении. Правда, нищие так и остались нищими. Однако особенно тяжко пришлось знати. Аристократы стали простыми смертными, вынужденными заботиться о хлебе насущном.
Довольно значительные территории секвестировали. Взамен утерянных земель и имущества приняли решение о выпуске ценных бумаг.
Примечание публикатора:
Венгерские облигации были выпущены в соответствии с парижским соглашением от 28 апреля 1930 года в качестве возмешения убытков еврейским собственникам, земли которых экспроприировали государства-наследники.
Собственно, это была моя идея. Но главная проблема заключалась в ее осуществлении. Препятствий на этом пути имелось немерено, но меня преграды никогда не смущали. Скорее подстегивали.
И приобрел я венгерских бумаг на несколько сотен миллионов франков. Собственно, большинство из них, как я полагаю, в итоге скопилось как раз у меня. Без остатка. А бывшие владельцы их заимели шанс получить более или менее приличные компенсации в счет утерянных имуществ.
Как только венгерские бумаги пойдут в оборот, я еще добавлю процентики, и вполне серьезные процентики. Я венгерских графов и князей еще увешаю чеками. Никто не останется в обиде.
Но когда эти бумаги пойдут в оборот? Вот вопрос, снедающий меня целиком. Особенно важный теперь, именно теперь, когда полицейские ищейки, получив команду, кинулись вдруг на байоннский банк «Муниципальный кредит», дабы нещадно разорвать его в клочья.
Отныне совершенно необходимо следующее (выхода просто нет): бывшие члены Антанты (за вычетом, естественно, ЭРЕСЕФЕСЕР), былые союзнички, подписавшие совместное соглашение 1930 года, должны незамедлительно собраться и сделать особое конкретное постановление касательно именно венгерских бумаг, которые наконец-то надобно пустить в оборот. Бумаги должны быть легализованы, и баста!
В ноябре месяце, совсем недавно, я специально совершил вояж в Будапешт, прихватив с собою депутата Боннэра, который обязан мне благополучием своим по гроб жизни. Там мы провели переговоры, и они стали просто триумфальны.
Теперь надобно завершить это дело в Париже. Окончательно и навсегда завершить. Дело совсем не простое и крайне спешное. Но только положительно решив его, я смогу доложить в кассу «Муниципального кредита» недостающие 230 миллионов франков, спася этим не только банк, но и французскую демократию, ибо боны «Муниципального кредита» рекламировали ведь министры нынешнего правительства и даже сам премьер. Касса сего банка никак не может оказаться пустой.
Итак, решение вопроса с венгерскими бумагами становится отныне первоочередным делом. За работу, «красавчик Саша»!
Ежели постановление о венгерских бумагах будет-таки принято (а оно должно быть принято!!!), то воспрянет и банк «Муниципальный кредит», Байонна продолжит процветать, и многие французские бедняки не умрут с голоду. Да и мое чудеснейшее семейство как и прежде ни в чем не будет знать недостатка. А для себя мне ничего и не надобно — так, на чаевые чтобы хватало.
Да, только от этих венгерских бумаг и может прийти нынче всеобщее избавление! Они-то и есть спасительный пояс для утопающего, а тонет вся Франция, никак не меньше.
Скупал-то я венгерские бумаги в свое время на всякий случай — дикая, шальная мысль забежала ко мне как-то вдруг. А вот теперь пришел им черед: они должны сгодиться, и как еще сгодятся! Судите сами. Ежели удастся их легализовать, подперев байоннский «Муниципиальный кредит», это окажется чудодейственной мерой для всей Франции, ибо наконец-то начнется совершенно бешеный приток денежной массы.
Только бы проклятые наши щелкоперы, эти разносчики падали и всякой заразы, ни о чем заранее не проведали — от них ожидаю я любой беды, и особенно теперь. Момент-то ответственнейший.
Но хватит о создателях газетной шелухи. Хватит о плохом: оно и так само о себе напомнит, не дожидаясь особого приглашения.
Обедал с префектом Кьяппом. Моим верным Жаном Кьяппом. Властный, всесильный хозяин Парижа, предо мною он буквально расстилался, как слуга пред господином. Еще бы! Ничего удивительного. Я ведь уже который год одеваю с иголочки не только его самого с семьей, но и всю его чрезвычайно обильную корсиканскую родню.
Впрочем, Арлетт утверждает, что, может, Кьяпп и верен по отношению к кому, но меня он, несмотря на все мои благодеяния, может только ненавидеть, ибо префект Парижа не выносит всех евреев без исключения, начиная с самого Иисуса. И для меня никакого исключения не делает — так заявляет Арлетт воркующим голоском, вполне сохраняя на беломраморном личике бесподобную улыбку.
Итак, я обедал с Кьяппом. Был он как обычно подобострастен и услужлив. Мою идею собрать заседание Кабинета министров ради окончательного решения вопроса о венгерских бумагах встретил с нескрываемым одобрением — благо предложил это я во время десерта, когда принесли целое ведерко керамису[4] и кофе с самым отборным коньяком.
Как видно, коньяк был очень стар, так что Кьяпп предложил, на исходе десерта, самолично встретиться с министром внутренних дел для переговоров относительно моей весьма заманчивой затеи. Я милостиво согласился и, смеясь, полуобнял префекта ласково и даже с восхищением.
Услуга, предложенная им, была невелика и даже где-то бессмысленна: министр внутренних дел к подписанию международных соглашений Третьей республики не имел ровно никакого касательства. Префект просто весьма ловко, хотя и прямолинейно, вымогал у меня значительные дивиденды, которые я должен буду выплатить ему после того, как венгерские бумаги наконец-то легализуют, а я опять начну купаться в деньгах. Да, хитер, ничего не скажешь… Грубо, примитивно хитер этот корсиканский разбойник, прорвавшийся в префекты Парижа. Действует нахрапом и без малейшего стеснения.
Однако я сделал вид, будто ничего не понимаю: подмигнул Кьяппу и церемонно заметил, что буду исключительно благодарен за предлагаемое содействие.
Корсиканец расцвел в приторной, циничной ухмылке. Но он и в самом деле остался доволен, хотя и попытался скрыть страстное вожделение от предвкушаемого денежного вливания.
Собственно, для меня самое главное — заручиться общим одобрением префекта, а что придется потом расплачиваться по-крупному, это я и так прекраснейшим образом понимал. И был к этому готов. Думаю, вообще не существует человека, который мог бы упрекнуть меня в скупости или неблагодарности.
И Кьяпп знал это прекраснейшим образом. Однако все равно решил заняться вымогательством — так, на всякий случай, как видно. Забавная личность, хотя отвратительная, конечно. И страшная. Но я его совершенно не боюсь, ибо Кьяпп слишком уж зависим от моего кошелька, а самого префекта эта зависимость совершенно устраивает.
Заручившись вчера поддержкой префекта Кьяппа, я тут же ринулся действовать, не теряя ни единого мгновения. Впрочем, как всегда в переломные моменты.
Сегодня у меня произошел целый каскад запланированных и не совсем запланированных встреч, но ключевое значение имел всё же ужин с Камилем Шотаном — премьером республики и Доломье — министром колоний.
Собственно, они — мои друзья, и даже, признаюсь откровенно, довольно близкие, но добиться встречи с ними на сей раз получилось не так-то уж легко. Это поначалу меня даже озадачило. Так что я млел от счастья, когда наш совместный ужин не просто состоялся, а еще и необычайно удался.
Оба гостя высоко оценили пир, который я закатил в их честь. Повар оказался такой искусник, что и премьер и министр колоний просто стонали от восторга, вкушая его божественные творения. За десертом, истинно чудесным, я по-настоящему приступил к делу. Шотан с Доломье уже достаточно расслабились и, казалось, готовы были принять с радостью любое предложение. Так и вышло.
Когда они оба раскуривали бесподобные гаванские сигары и попивали ароматнейший кофе, сваренный из зерен, доставленных в Париж по моему личному заказу с Явы, я и завел речь касательно венгерских бумаг.
Рассказ этот был встречен благосклонно. Более того, месье Шотан принял мои затруднения чрезвычайно близко к сердцу. Он даже вынул изо рта сигару, отложил ее и произнес взволнованно, почти патетически: «Саша! Святая моя обязанность помочь вам, ведь вы столько сделали добра Франции, содействовали стольким страждущим душам. Помогая вам, я помогаю Франции!»
Министр Доломье при этом сочувственно и вполне понимающе кивал головой. Еще бы! Он являлся одной из этих страждущих душ и получил от меня чеки не на один десяток миллионов.
Вообще я в глубине души считал, что и Шотан и Доломье просто не могут не пойти мне навстречу. Я прямо так и сообщил Арлетт, отправляясь на ужин. В ответ она мягко улыбнулась, погладила меня по голове и шепнула: «Любимый. Я верю в твой гений, но ты ужасно наивен».
Тем не менее премьер Шотан клятвенно заверил меня, что незамедлительно приступает к созыву срочного международного совещания, в ходе коего вопрос касательно венгерских бумаг будет окончательно утрясен. Он также добавил, что соответствующие запросы союзническим послам отправит сегодня же.
Мы договорились повторить совместный ужин ровно через неделю, тогда же определить дату совещания и его детальную программу. Однако до этого я должен буду передать в кабинет министров приблизительный проект совещания и хотя бы примерный набросок итогового документа.
Сейчас же принимаюсь за работу! Я уже почти верю, что детище мое, байоннский банк «Муниципальный кредит», будет спасен, а с ним и я, и еще тысячи людей, и даже вся Франция, пожалуй. И произойдет тогда такой вальс миллионов, что затанцует вся Третья республика.
Когда я рассказал обо всем этом Арлетт, она привлекла меня к себе, поцеловала в лоб и произнесла: «Хоть бы все так и вышло, дорогой мой. Только будь с ними осторожен; это ведь не люди, а кровожадные звери. Я слишком презираю их, и боюсь за тебя».
Впрочем, я и так знал, что Арлетт слишком невысоко ставит человеческие качества господ Шотана и Доломье. Но что мне их качества?! Я ведь им оказал столько услуг, что они мне обязаны по гроб жизни.
А в вопросе о венгерских бумагах они и не могли поступить иначе. Вне всякого сомнения. Дело даже не в прошлых моих заслугах пред ними, а в том, что мое благоденствие означает и их благоденствие. Так что в легализации венгерских бумаг, подчистую скупленных мною, они должны быть кровно заинтересованы.
Человеческие же качества премьера и министра колоний тут совершенно ни при чем. Ведь речь идет о процветании и прозябании, даже о жизни и смерти. Так что им придется мне помочь. Даже если они и негодяи. Да и как же им не быть негодяями, раз они политики?!
Правда, Арлетт все равно со мною не согласна. Но она просто не хочет понять: там, где делаются деньги, не может быть никакой морали. То же самое и с политикой, аморальной по самой сути своей. Да и нет у меня теперь выхода. Вернее, есть, но только один. Я с ними, с этими подонками, в одной упряжке. Со всеми вытекающими отсюда последствиями. Ничего не попишешь!
Но эти последствия не только негативные. И Шотан, и Доломье, и другие их соратники, давно завися от меня, всенепременно помогут, ибо именно я являюсь истинным гарантом благополучия их разветвленных кланов.
За премьером Шотаном, например, стоит еще и его единокровная сестричка: она, между прочим, жена самого Прессара, прокурора Третьей республики. А Прессары целиком находятся на моем иждивении, и уже не один год, кстати. Все капризы мадам Прессар исполняет не ее всесильный, как будто бы, супруг, а не кто иной, как я, «красавчик Саша» — задушевный друг и неоспоримый благодетель высоковзбитых «демократических сливок».
Нет, никуда им от меня не деться. Ни-ку-да!!! Так я и заявил моей белокурой и голубоокой Арлетт, вернувшись со знаменательного и многообещающего ужина. В ответ же красавица моя порывисто и нежно обняла меня и тихонько, еле слышно заплакала. Но женские слезы никогда на меня еще не действовали, хотя Арлетт я просто обожаю, с ума из-за нее схожу.
Да, и еще одна встреча мне необходима. Позарез нужен мне Жорж Боннэ[5], явно будущий министр иностранных дел, представляющий ныне Францию на международном экономическом совещании. Шотан и прочие должны просто всё одобрить и принять, а реальную работу с венгерскими бумагами провернёт именно Боннэ. Но он, слава богу, вполне достижим и совершенно управляем. А я ему потом отвалю хоть десять миллионов франков.
Проект итогового документа касательно венгерских бумаг был у меня готов уже к семи часам утра. Я не сомкнул глаз ни на минуту и просидел над ним всю ночь. Со мною самозабвенно трудился на пару и Жорж Боннэ.
Дабы освежиться, я залил в себя целый термос крепчайшего кофе. То же самое проделал и Боннэ. Затем мы перечли наивнимательнейше плод наших ночных бдений и в общем остались довольны: все кратко, ясно, вполне разумно, то есть полностью соответствует той логике, которая может подействовать на дипломатических крючкотворов. Я-то их повидал на своем веку достаточно и прекрасно знаю, что им придется по душе.
Затем я осушил кувшин ледяной воды, последними каплями холодной влаги смочив себе лоб. После этого положил бумагу в конверт, запечатал его и отправил с нарочным в канцелярию премьер-министра.
Дело сделано. Теперь можно созывать международное совещание, на коем Боннэ и зачитает соответствующую бумагу. Уверен: подготовленный нами проект убедит всех. Легализация венгерских бумаг приведет меня в рай на земле, а за мною еще очень многих. Мы получим пятьсот — семьсот миллионов франков, никак не менее, а может и более.
Конечно, этот рай наступит совсем не навсегда. Так, на пару лет. А потом я опять что-нибудь придумаю. И вновь вокруг меня польется в изобилии золотой дождь. Вообще, покамест я жив, Франции обеспечена вакханалия миллионов.
Тут едва ли не повсюду (и в высшем обществе, и в парламенте, и в самых занюханных кабаках) твердят, что губят несчастную Францию евреи. А вот я докажу совершенно обратное, ибо помогу французам выстоять в это мрачное мерзкое время. Меня еще помянут добрым словом, что заставит заткнуться и даже попятиться назад всех пронырливых полицейских ищеек, мечтающих посадить меня под тюремный замок.
Да, ждать теперь осталось совсем недолго. Премьер получит мою бумагу, направит ее в союзнические посольства. Там проект обсудят в срочном порядке, после чего можно созывать международное совещание, которое и решит судьбу венгерских бумаг окончательно и бесповоротно, и в самом положительном ключе для меня, естественно. Премьер Шотан при нашей последней встрече заверил меня в том со всею определенностью.
Я никогда не подводил его, всегда выписывал чеки на указанные суммы, как бы баснословны те ни были; значит, и он, вне всякого сомнения, не подведет теперь меня. Как же иначе?! Мы ведь деловые люди. Тем более что решение вопроса с венгерскими бумагами — в интересах не только Шотана, но и всех его родичей.
Теперь уже от меня ровно ничего не зависит. Остается только ждать. И надеяться. Что я (верный поклонник великолепного и непобедимого графа Монте-Кристо) и делаю сейчас. И ни капельки не волнуюсь. Просто жду.
А Боннэ молодчина, я щедро отблагодарю его. Он, кстати, рассказал мне одну довольно неприятную вещь. Будто Шотан бросил ему при встрече: «Я подпишу проект только из уважения к месье Стависскому. Ведь у него нет больше денег, я знаю. Так что все это бессмысленно, Жорж».
Господи, да будут, будут деньги, да такие, что весь Кабинет министров утонет в них. Лишь бы поскорее решился вопрос с венгерскими бумагами.
Сегодня я завтракал с Романьино — это мой секретарь — очаровательный красавец, легкий и улыбчивый обладатель внушительных бицепсов.
Обычно веселый, тут он был понур как никогда, и даже его огромные сверкающие льдом глаза казались какими-то помертвевшими. Я даже слегка опешил. Но скоро все разъяснилось.
Романьино вытащил из кармана пальто скомканный листок газеты и с отвращением бросил его на стол. Это оказалась страничка из «Аксьон Франсэз» — мерзкой, отвратительной газетенки (увы, я так и не успел ни закрыть ее, ни изменить ее гадкое направление[6]).
Я разровнял мятый листок, начал изучать его, и вскорости мне стала совершенно понятна причина плохого настроения секретаря.
В сегодняшнем выпуске «Аксьон Франсэз» была напечатана заметка, в коей говорилось, что финансовая полиция всерьез занялась банком «Муниципальный кредит», негласным директором которого оказался, как выяснилось, «известный аферист Стависский».
Ознакомившись с этим скандальным и даже неприличным текстом (приличия — это вообще не для «Аксьон Франсэз»), я рассмеялся, хлопнул Романьино по плечу и, утешая его, сказал: «Не расстраивайся, мой мальчик. Ничего страшного. Ну, кто же станет принимать всерьез заявления «Аксьон Франсэз»?..» Но Романьино был неутешен.
К вечеру заметку перепечатали и другие издания, уже вполне как будто пристойные, если только современная французская пресса вообще может быть пристойной.
Однако я вовсе не расстраивался: главное — решение вопроса с венгерскими бумагами; всякая газетная возня рядом с этим просто меркла. И все же было не очень приятно, но я держался и более всего думал о предстоящем международном совещании союзников. Хотелось, чтобы дата его оказалась назначена на ближайшие дни: бумаги надо ведь спешно пускать в оборот.
К вечеру меня разыскал префект Кьяпп, мрачный как грозовая туча; причем настолько, что даже ни разу не улыбнулся мне, чего прежде с ним не случалось.
— Что-нибудь случилось, Жан? — осведомился я.
— Случилось! — рявкнул вдруг префект, потом нервно закурил и, сделав несколько глубоких затяжек, продолжил: — Меня вызывал сегодня месье Шотан. Он уже знаком с сегодняшними заявлениями прессы относительно вас и просит, пока скандал не утихнет, не приближаться ни к нему, ни к прокурору республики даже на пушечный выстрел, и никаких записочек в канцелярию премьер-министра не посылать. Я не шучу. Все это очень серьезно, Саша! Понятно?
Все же я никак не мог поверить в серьезность происходящего.
— Постой, Жан, — перебил я его. — Это все глупости. Ты мне лучше скажи — проект принят? На какое число назначена конференция?
Тут уже Кьяпп из тучи превратился в разразившуюся грозу. Он зарычал:
— Какая, к черту, конференция? О ней даже речи теперь быть не может!
Нет, я не верил в опасность. Отменять конференцию, от которой зависело и благополучие самого Шотана, из-за дурацкой заметки в «Аксьон Франсэз»?! Это казалось невероятным. Несусветной чушью.
Но когда Кьяпп рявкнул: «Даже не думай об этом!», до меня наконец дошло: что-то случилось и дела приняли неожиданно неприятный оборот. Хотя до конца так и не верилось, что мой прекрасный, многообещающий план вдруг полностью провалился. Окончательно и бесповоротно.
Как только префект ушел, я тут же бросился в канцелярию Шотана. Но мою записку на имя помощника премьера там вдруг принимать отказались и вообще глядели на меня с нескрываемым испугом. Приходилось все-таки признать: в воздухе запахло самой настоящей катастрофой.
Однако в силу природного жизнелюбия я не считаю, что все потеряно. Ведь венгерские бумаги — это спасение не только для меня, но и для очень многих, в том числе и для членов правительства. Я уверен: премьер Шотан все как следует обдумает, учтет несомненные выгоды моего плана, наплюет на этих журналюг… И международное совещание все же состоится!
Крайне огорчительно, но заметка в «Аксьон Франсэз» была только первою предвестницей боевой кононады. Сразу же за этой гнусной писаниной (просто тут же!) на меня обрушилась практически вся пресса Третьей республики, включая даже подконтрольные издания. И всюду замелькали мои потреты, с весьма малопочтенными подписями.
Это уже — война, самая настоящая, начатая без малейшего предупреждения. Причем во многие публикации каким-то образом проникли откровения директора байоннского банка Шарля Тиссье, сделанные им во время допросов. А он наболтал, увы, чересчур много лишнего.
Что же произошло вдруг? Почему буквально все ополчились на меня именно сейчас, перед рождеством нынешнего, 33-го года?
На самом деле, у меня масса предположений. Однако главное из них заключается в следующем.
Если прежде, а именно до декабря месяца, я был для большинства просто загадочным волшебником, создающим миллионы буквально из ничего, то из Будапешта я вернулся явно некоей политической фигурой, спасителем целого государства, пусть и небольшого. Потенциальным распорядителем уже не миллионов, а целых миллиардов франков (капитал Треста венгерских землевладельцев). Все это чрезвычайно вспугнуло моих недругов и вынудило их к объявлению открытой войны.
Что же делать мне в этих условиях? Не отчаиваться и скорее доводить до конца венгерские дела. В противном случае, и правда — конец.
Видел сегодня префекта Кьяппа (у меня более не хватает духу называть его верным). Он упорно настаивает, а вернее, даже требует, чтобы я незамедлительно (буквально сегодня же) оставил Париж — «на время», как он выразился, «только на время». Но самое грустное то, что это, как видно, указание самого премьера Шотана.
«Ты заработался, устал, — сказал Кьяпп. — Настала пора проветриться. Поезжай-ка в горы покататься на лыжах. За это время скандал поутихнет. Пока же о тебе должны тут забыть. Вот и надо исчезнуть». Префект повторял это как заученный урок, почти механически.
Да. как видно там, на самом верху, решили похоронить не только венгерский проект, но и самого меня. И из-за чего? Из-за какой-то паршивой газетной заметки? Невероятно. Немыслимо. Да, паскудное, вонючее печатное слово — выходит, все-таки сила, ежели сам премьер-министр Третьей республики его всерьез побаивается.
Устраняют меня от дел. Не иначе. Находясь в Париже, я еще смогу что-либо предпринять и для венгерского проекта и для собственного спасения. А в Савойе, в горах, в прелестном шале я буду бессилен. И придется лишь покорно дожидаться той участи, которую мне уготовили бывшие друзья мои…
Это подло: запереть меня, полного сил, идей и возможностей, в этой снежной дыре у подножия Монблана. Да, все-таки недооценил я человеческую неблагодарность. Правы французы, говоря: «Пусть Бог разделается с моими друзьями, а врагов я беру на себя». Предали меня, и как еще предали!
Придется ехать, и как видно сегодня же. Успеть хотя бы попрощаться с Арлетт. Бедняжка! На кого я ее оставляю?!
И вернусь ли? А ежели вернусь вдруг, то насколько живым? Может быть, Арлетт удастся лишь обнять мое холодное, остывшее тело?
Но это все гадания на кофейной гуще, и не более того. А пока что точно ждет меня одинокий рождественский вечер в тихом шале, на окраине прелестного Шамони.
А тут, в Париже, ясное дело, продолжится и будет возрастать в бешеном темпе оргия, раздуваемая этими продажными тварями — газетчиками, кидающимися на меня по указке вышестоящих воротил.
Все стало на свои места. Картинка окончательно сложилась. Только получилась она очень уж грустной и безрадостной. Теперь я доподлинно знаю: никто, ни единая душа даже не попытается защитить меня. Более того: меня отправляют, дабы лишить возможности самому защищать себя.
Но все же мне не хотелось бы отчаиваться. Из самого невозможного положения должен быть хоть какой-то выход. Там, на покое, в шале, я еще раз как следует обдумаю, что же мне делать с венгерскими бумагами.
Я давно, еще на заре моей финансовой деятельности, выработал золотое правило, которое прежде никогда не подводило меня: у всякого дела должен быть подстрахочный вариант, на случай, когда оно вдруг начинает заваливаться…
Измена Шотана — не стану скрывать, конечно, потрясла меня. Но не сошелся же клином свет на этом недостойном, бесстыдном существе, вознесенном на самый верх! На этом олимпе одному никак не удержаться.
Однако к черту Шотана! Впрочем, и о венгерских бумагах, кажется, не стоит думать теперь, что обидно до крайности, я ведь так на них рассчитывал. Но ничего не поделаешь.
Как бы то ни было — я еду.
Прощай, Арлетт! Прощайте, дети! А вдруг свидимся еще и на этом свете?! Вот было бы чудно.
«Красавчик Саша», Баб-Эль и другие, или шпионы в Париже
(Очерк, созданный на основе фактов и некоторых вполне достоверных домыслов)
Нижеследующие материалы, скрупулезно собранные мэтром Ж.С. («Хроника жизни великого афериста» плюс криминологические заметки того же автора), без всякого сомнения, представляют совершенно исключительную историческую ценность. Они определенно дают ключ к разгадке многих захватывающих тайн, связанных со скандальным делом Александра Стависского и фашистским путчем 1934 года.
Однако один ключик, едва ли не самый важный, мэтр Ж.С., видимо, не желая привлекать к собранным материалам внимания службы безопасности, решил припрятать и не демонстрировать. Я уверен, что мэтр просто не мог не знать о фактах, на которые я сейчас укажу.
Ведь без дела Стависского, громчайшего, вскрывшего гнилостную основу тогдашней демократии, история Франции первой половины 20-го столетия никак не может быть полной. Поэтому то, что мэтр Ж.С. решил скрыть, побоялся обнародовать, я просто вынужден теперь вытащить на свет божий.
На протяжении многих лет, после того как Александр Стависский стал чрезвычайно крупным дельцом, проворачивающим грандиознейшие финансовые аферы, его пытались засадить за решетку 19 раз, но так и не смогли. Запросы полицейских комиссаров тонули где-то наверху, так и не будучи ни разу переданными в суд. Однако причина данного обстоятельства кроется не только в том, что Стависский ублажал высших чиновников кипами ассигнаций и пухлыми пачками чеков.
Все было гораздо сложнее и неизмеримо пикантнее. Дело в том, что Стависский (до того мелкий жулик, за коим рьяно, но безуспешно охотилась уголовная полиция) позарез стал необходим Третьей республике и посему должен был пребывать неизменно на свободе, где преспокойненько и пребывал. Он являлся персоной неприкосновенной, в том смысле, что уголовная полиция не смела к нему даже прикоснуться.
А причина тому была вот какая, хоть и весьма неожиданная. Оказывается, «красавчик Саша» состоял на службе не где-нибудь, а в самой «Сюрте Женераль», то бишь в службе безопасности, которая занималась обезвреживанием иностранных шпионов на территории Франции. И принес он этой службе немалую пользу, получив, кстати, в награду за целый ряд сделанных им разоблачений серебряные шпоры.
Разве могла обычная «уголовка» тягаться с «Сюрте Женераль»? Нет, конечно: никоим образом. «Сюрте Женераль» — это поистине великолепное, даже гениальное прикрытие для грандиозных финансовых афер (правда, как выяснилось, лишь до поры до времени). Хотя Саша начал сотрудничать с «Сюрте» тогда, когда он совсем не был еще даже мелким жуликом, зато у женщин, правда, уже пользовался колоссальным успехом, особливо у богатых американок.
Итак, уголовная полиция пыталась изловить «красавчика Сашу», а служба безопасности его истово охраняла. Ничего не скажешь: очень хитроумная, если не гениальная, комбинация, обеспечивавшая Стависскому легкое, непринужденное балансирование меж двух лагерей.
Но Саша не надеялся только на «Сюрте Женераль» и еще упрочивал комбинацию, раздавая нужным и даже как будто не очень нужным людям чеки — десятки, сотни, тысячи чеков — целые состояния.
Он покупал себе высокопоставленных «друзей» и записывал в них людей, которые просто могли пригодиться. Такой открытой, наглой коррупции Франция, кажется, еще не ведала. Мало того, что Саша устраивал совершенно немыслимые торги, — они еще и имели грандиозный успех.
Вот Стависский и гулял на свободе, фактически имея негласный статус персоны «нон грата». И руки у него были развязаны. И был он то ли почти депутат, то ли своего рода человек-невидимка. Так что комиссарам полиции, ведавшим финансовыми нарушениями, оставалось только локти кусать. Пока в Стависском позарез нуждалась «Сюрте Женераль», надежды уголовной полиции заполучить «красавчика Сашу» были совершенно несбыточны и даже, пожалуй, откровенно фантастичны.
Стависский, знавший в совершенстве несколько европейских языков, знакомился с туристами и особенно с туристками, заводя с последними бешеные романы, в ходе развертывания которых разоблачил не одного иностранного агента.
Однако особенно в «Сюрте Женераль» ценилось знание Стависским русского языка. Это был весьма значимый фактор в сочетании с тем, что Саша отнюдь не воспринимался как эмигрант, а скорее наоборот — как истый, до мозга костей, парижанин, каковым он и являлся.
Поначалу «красавчик Саша» за каждую добытую им «голову» или «головку» получал из секретных сумм агентурного фонда никак не менее трехсот франков. Но благодаря финансовым аферам немыслимо разбогатев, он к великой радости комиссара Байяра решительно отказался от наградных и стал работать исключительно ради собственного удовольствия. Из патриотизма, так сказать — французского, естественно, — и в надежде (чисто романтической), что служба безопасности в случае надобности сумеет защитить его от судебных инстанций, неуклонно пытавшихся посягнуть на Сашину свободу.
Серебряные шпоры Саша, правда, принял — еще бы! Это ведь столь почетно и неизменно служит предметом гордости. От Серебряных шпор граждане Третьей республики никоим образом не отказывались. Не было такого случая! Стависский велел прикрепить их серебряными гвоздиками к подставке из слоновой кости и прибить к стене в великолепном своем кабинете, который располагался в его громадных апартаментах в отеле «Кларидж».
Между прочим, Саша по личному указанию комиссара Байяра неизменно «пас» Исаака Бабеля (псевдоним Баб-Эль) — знаменитого писателя Страны Советов и по совместительству чекиста, во время наездов того из Москвы в Париж, и особливо летом 1933 года — кстати, последним летом в необыкновенно стремительной жизни Стависского. Он даже составил подробнейший дневник парижских встреч Бабеля, который (план, естественно) был в «Сюрте Женераль» оценен чрезвычайно высоко.
Из этого дневника стало ясно, что сей писатель встречался не только с деятелями русской эмиграции, но и с резидентами ОГПУ в столице Третьей республики. Так, Бабель, как оказалось, виделся неоднократно и с эсером Борисом Николаевским, и с режиссером Грановским, и с разведчиком-нелегалом Яковом Серебрянским, который скрупулезно собрал со всей Европы и держал при себе в Париже целый отряд похитителей и террористов («группа Яши»).
Однако Бабель заводил в Париже не только политико-литературные знакомства. Этот маленький, необычайно любопытный, плотоядный человечек был необычайно охоч до женского полу и амурился в Париже, хотя у него имелась законная супруга. Так вот Саша умудрился вычислить и зафиксировать имена и адреса большинства французских зазнобушек Бабеля (правда, совсем уж мимолетные связи установить не удалось, несмотря на то что писатель-чекист очень даже прибегал к услугам жриц наемной любви).
И еще Стависский регулярно и с феноменальным успехом «обрабатывал», ублажал жен и любовниц советских дипломатов и международных торговых работников из Советской России (содкомок — содержанок комиссаров), вводя их в самое лоно роскошного, развратного Парижа. Он был величайший мастер по части обращения со слабым полом вообще и особенно с наиболее требовательными его представительницами. Именно капризниц-то он и ублажал! Еще бы! Соблазнитель-профессионал самого высокого разряда…
Любопытно, что несколько раз Сашу даже видели в нескольких шикарных ресторанах Парижа и Довиля в обществе самой Наташи Трухановой. Эта знаменитая некогда русская балерина, которой посвящали свои опусы Сен-Санс и Массне, к тому времени была замужем за Алексеем Игнатьевым, бывшим графом, кавалергардом и военным агентом царского правительстве в Париже, официально ставшим работником советского торгпредства в столице Третьей республики и негласно — сотрудником ОГПУ.
Так что «красавчик Саша» у прелестной Наташи, может, что и выудил. Во всяком случае по ресторанам водил он Труханову явно не зря.
Кстати, совсем не исключено, что к гибели Саши каким-то образом может быть причастно и ОГПУ. А почему бы и нет? Он ведь представлял самую несомненную опасность и даже прямую угрозу для семейств советских дипломатов и торгработников! Наконец, он выведывал какие-то важные для «Сюрте» сведения. А ОГПУ — организация мстительная. Отчего бы и не отомстить?!
Да, помимо контактов с работниками советского торгпредства и их женами, Стависский как будто еще участвовал то ли как эксперт, то ли как переводчик в каких-то официальных франко-советских встречах. А на самом деле — с подачи «Сюрте Женераль».
Мне доподлинно известно из целого ряда изустных свидетельств, что «красавчик Саша» стал вдруг опекать дочь Сергея Николаевича Третьякова — водил ее по самым роскошным ресторанам, в оперу, накупил ей целый гардероб изысканнейших нарядов, регулярно снабжал деньгами — суммами немалыми.
Отец ее, бывший текстильный магнат и миллионер, в Париже бедствовавший, как и его дочь, был донельзя счастлив. Стависский, кстати, стал помогать и ему: известно чем — чеками. И ужинами кормил его: не где-нибудь, а в отеле «Кларидж». Снабжал спиртными напитками. А Сергей Николаевич Третьяков стал уже попивать и за дареный «шкалик» был готов на многое, чем Саша как раз и пользовался.
Надо сказать, что в белой эмиграции Стависского особо не жаловали. Зависть: слишком богат, слишком вхож во французские высшие государственные сферы. Однако подачками от него не гнушались. И как еще принимали! Целая очередь за Сашиными дарами выстраивалась — немалая.
Личность сего Третьякова заслуживает в рамках настоящего очерка особого упоминания, хотя бы краткого. Был он внуком и единственным наследником знаменитого Сергея Третьякова, купца и одного из основателей московской галереи.
Получив громадное состояние, что досталось от двух братьев Третьяковых, Сергей Николаевич сначала приумножил его своею женитьбой, взяв за себя дочь Саввы Мамонтова, а потом и своей плодотворнейшею работою, став ведущим текстильным промышленником России и главою московского биржевого комитета.
При Керенском Третьяков возглавил Высший экономический совет, в правительстве Колчака был сначала министром торговли, затем и заместителем председателя комитета министров, а также министром иностранных дел. Успел бежать от красных и тем спасся: председатель правительства был расстрелян вместе с Колчаком. (Впоследствии Сергея Николаевича казнили фашисты — как советского агента).
В эмиграции Третьяков, хотя и не сразу, начал бедствовать. И в результате стал платным осведомителем НКВД.
В НКВД, тогда еще ОГПУ, узнали, что дом номер 29 по улице Колизей, где несколько комнат занимал РОВС[7], принадлежит Третьяковым. Штаб РОВСа помещался на первом этаже, а второй и третий занимала семья, которую Третьяков к тому времени оставил.
Сергею Николаевичу его кураторы из разведки настоятельно предложили вернуться и занять две комнаты на втором этаже, прямо над кабинетами председателя РОВСа и канцелярией.
Под видом ремонтных рабочих советские агенты установили в помещениях РОВСа «петьки» — микрофоны, а в комнатах Третьякова — аппаратуру приема. Вот тут-то и началась для него настоящая работа, систематическая, неустанная и упорная.
Жатва была обильной. Вся деятельность РОВСа для разведки Советов оказалась видна как на ладони, что дало возможность арестовать на территории Советской России несколько десятков белогвардейских диверсантов, засланных РОВСом. Так фактически один человек смог надломить сопротивление белой военной эмиграции.
Выполнял Сергей Николаевич и другие задания НКВД. Но главным его делом являлось обеспечение операции «Информация наших дней».
При этом в парижской эмигрантской среде Третьяков явно оставался вне всяческих подозрений; председатель РОВСа генерал Кутепов был с ним очень любезен.
А вот в «Сюрте Женераль», судя по всему, знали истину. Третьяков не был арестован ею, но оттуда явно внимательно «присматривали» за ним. И тут естественно возникает вопрос: не через Стависского ли? Очень может статься — на начальном этапе, с 1929 по 34-й год. После гибели Стависского к этому делу должны были уже подключить других. Впрочем, прямых доказательств у меня не имеется.
Во всяком случае, дружеские отношения «красавчика Саши» с мадемаузель Третьяковой и ее отцом, возможно, совсем не случайны. Конечно, Стависский мог помогать Третьяковым и вполне бескорыстно — с ним такое не раз случалось. Он даже любил изумлять французов непредсказуемостью своих благодеяний, но в том тоже на самом деле была логика — свой несомненный расчет.
Так или иначе — Серебряные шпоры «красавчик Саша» получил совсем не даром, и говорят, самолично из рук самого комиссара Байяра, считавшегося гордостью «Сюрте».
Конечно, сейчас, кажется, уже невозможно детально восстановить те конкретные дела, в которых участвовал Стависский в качестве сотрудника «Сюрте Женераль». Однако мне совершенно случайно удалось приобрести на одном из бесчисленных букинистических развалов на набережной Сены первое издание книги Жозефа Кесселя о Стависском, выпущенной в марте 1934 года, куда был вложен оборванный, но бесценный листок следующего содержания (не оригинал, правда, а машинописная копия, очень старая, предположительно датируемая 1932 годом):
«Владелец сего удостоверения Стависский, он же Серж Александр, уполномочен в сношениях с представителями официальной власти ссылаться на мое имя и в случае необходимости требовать от них помощи. “Сюрте Женераль”, Париж, подписал Байяр, комиссар полиции».
Должен сказать, что комиссар Байяр в 30-е годы прошлого столетия был в «Сюрте Женераль» одной из самых больших шишек. А главное, он имел исключительный авторитет. То, что комиссар и силы, стоявшие за ним, долгие годы прикрывали Александра Стависского, — это очевидно и обсуждению не подлежит.
Однако не могу тут не упомянуть противоположное обстоятельство. Упорно ходил слух (знаю об этом от нескольких потомков ветеранов «Сюрте Женераль»), что именно в недрах этой всесильной организации и было принято решение убрать «красавчика Сашу». Стависский уже слишком много знал, и арест его все более становился просто делом времени. Вне всякого сомнения, первый же допрос Стависского неминуемо привел бы к страшнейшему скандалу с «Сюрте Женераль» — скандалу уже общенациональному, не только антикоррупционному, но и остро политическому, даже международному. Известие, что в одном лице сочетается финансовый аферист государственного масштаба и агент службы безопасности, ставшее достоянием французского общества, — это и в самом деле было чрезвычайное происшествие, которое никоим образом не должно было дойти до суда.
Соответствующие меры были приняты. И вот результат: «красавчика Сашу» убили. Убили явно по негласному распоряжению его же собственных боссов. Убили, можно сказать, из соображений глубоко патриотических: во имя спасения репутации «Сюрте Женераль». Доказательства на этот счет у меня вряд ли появятся (очень уж дело-то секретное), но в том, что к гибели Стависского приложило руки «Сюрте Женераль», многие французы, насколько мне известно, ничуть не сомневались.
В самом деле, даже если бы Саша не раскрыл на допросе ни одной агентурной тайны, сам факт, что агент службы безопасности является виднейшим финансовым аферистом, без сомнения, выплыл бы наружу и был бы воспринят общественным мнением Третьей республики крайне негативно, даже, пожалуй, ужасающе. А сразу после ареста скрывать принадлежность Стависского к «Сюрте Женераль» как эксперта по «русским» делам стало бы совсем невозможно, что грозило многим весьма уважаемым личностям немалыми и серьезными осложнениями.
Вот накануне ареста финансового гения-афериста и была спешно произведена инсценировка самоубийства Сержа Александра Стависского, в которое, правда, Франция отчего-то никоим образом не пожелала поверить. Практически единодушно. Не пожелала, и все тут!
Так что на рю де Соссэ, 11, где располагась «Сюрте Женераль», сильнейший переполох еще долго следовал волна за волной. Комиссар Байяр, говорили, даже едва не лишился своего места. Во всяком случае общественный авторитет его как босса покойного «красавчика Саши» сильно пошатнулся, впрочем, лишь на некоторое время.
В общем, эту влиятельнейшую организацию стало страшно трясти. И не зря: плохая, смею сказать, получилась у «сюртешников» инсценировка. Некачественная. И совсем не убедительная. Хотя это всего лишь и слух.
Непреложно одно: самый скандальный агент французской службы безопасности и по совместительству величайший аферист эпохи был наконец-то бесповоротно мертв.
Поначалу данное обстоятельство как будто многих во Франции успокоило. Однако радоваться было слишком рано еще.
Достаточно высокопоставленные личности Третьей республики, бывшие недавно столь сплоченными со Стависским и возжелавшие вдруг избавиться от этой роковой «связи», еще не скоро, несмотря на страстные ожидания на этот счет, смогли вздохнуть с облегчением.
Но избавиться от «Александра великолепного», как выяснилось вскорости, оказалось не так-то просто. Он стал каким-то подобием джина из бутылки. Сказочным героем. А вернее — жутким кошмаром: Саща уже ушел со сцены, а то, что сношения с ним могут раскрыться, продолжало пугать. Особенно же покойного страшились стражи порядка — те, кому была доверена защита национальной безопасности Третьей республики.
Так все и было.
«Красавчика Сашу» убили, но это не значит, что от него легко избавились.
Свое место потерял даже сам Томэ, всесильный директор «Сюрте Женераль», и потерял именно из-за Стависского, и только из-за него. Да что там Томэ! Стависский оказался именно тем человеком, который как никто обнажил продажность всей службы безопасности Третьей республики. Месье Томэ наверняка и сняли-то с поста директора «Сюрте» по той причине, что руководимое им ведомство целые годы прикрывало Стависского и ни разу не представило начальству данные о нем, хотя запросы получало многократно.
И скорее всего «красавчика Сашу» «заказали» не в «Сюрте», а именно в уголовной полиции: убили, чтобы прекратить действия Стависского, ставшего благодаря покровительству комиссара Байара и его шефа поистине неуловимым. Целая свора комиссаров, инспекторов, судей просто жаждала посадить «красавчика Сашу» и не могла, хотя улик в ее распоряжении было предостаточно.
Ситуация, прямо скажем, трагикомическая и откровенно скандальная. Так что я склонен думать, что Стависский пал жертвой страшного единоборства между префектурой и «Сюрте Женераль». Служба безопасности как видно отказывалась «сдавать» Сашу, и тогда полицейские его убили.
Саша даже в прессе не раз заявлял с присущей ему пикантной прямотой, что он заклеивает рты чеками. Конечно, не буквально, но он делал это постоянно, бесстыдно и изобретательно, в отличие от всех остальных аферистов той поры, старавшихся действовать скрытно. Илья Эренбург писал в знаменитых своих мемуарах, что Стависский раздавал чеки как розы — открыто, но галантно и неподражаемо изысканно.
Стависский — это целое общественное явление, доказательство того, что можно, оказывается, купить едва ли не целую республику со всеми ее демократическими партиями, правительством, свободой слова. Это человек, который необычайно остро и четко обнажил продажность основных институтов Третьей республики и этим довел ее до такого плачевного состояния, что почти обнажился самый ее остов. В определенном смысле, «красавчик Саша» оказался революционером — поневоле, конечно. На самом-то деле он хотел завоевать высшее общество и любовь простого народа, но только собирался сделать это через грандиознейший обман, подкуп и сплетение хитрейших афер.
Как видно, Стависский, дерзкий и самонадеянный, и в самом деле рассчитывал купить Третью республику, доказать, что всё в ней продажно, и даже весьма преуспел в данном направлении, но судьба ему предназначила иное: Саше суждено было стать неутихающим кошмаром, символом всеохватного коррупционного соблазна. Посмертные явления Стависского с корешками своих бесчисленных чековых книжек тревожили покой и сон всех, кто получал от него чеки и кто пострадал от его афер, кои сотрясли Францию.
Возмужавший профессиональный жиголо вдруг избрал объектом своего вожделения… Французскую республику. Да, да! Именно так! Теперь он сам стал покупателем. И республика вдруг на глазах у всех начала оказываться весьма сговорчивой, доступной до неприличия и готова была отдаться за плату пришлому проходимцу. Это уже становилось опасно для морального престижа государства. Потому «красавчика» и убили.
Так что, настоящий очерк должен бы называться так: АЛЕКСАНДР СТАВИССКИЙ — КОШМАР ТРЕТЬЕЙ РЕСПУБЛИКИ, или СТРАШНЫЙ ЕЕ СОБЛАЗН.
Однако я все же оставлю прежнее название — как-то я привык к нему. Кроме того, «кошмар» — это, как мне кажется, слишком уж резко, хотя именно так все и происходило.
Вот после этих слов, думаю, уже вполне можно и начинать ознакомление с тем, что собрал в свое время о нашем герое некий Ж.С., фактически первый и, видимо, самый лучший, так и не превзойденный пока никем, биограф «красавчика Саши». Я имею в виду созданную Ж.С. «Подлинную хронику жизни великого афериста», а это фактически целый корпус разножанровых текстов, явившийся плодом нескольких десятилетий кропотливой работы.
Читателю ныне предлагаются наиболее значимые фрагменты из этого художественно-документального повествования, полная публикация которого еще только предстоит, хотя, думаю, не в самом ближайшем будущем.
Дело все в том, что далеко не все политические тайны Третьей республики, увы, настала пора раскрыть. Но вполне реальные подступы к постижению феномена Стависского теперь уже наконец-то можно делать, надеюсь.
Подлинная хроника жизни великого афериста
Извлечения из материалов, собранных Ж.С., сотрудником комиссариата полиции и писателем:
С французского перевела Вера Милкина (Москва)
К печати подготовили и снабдили комментариями
проф. Михаил Умпольский (Нью-Йорк) и
проф. Алик Жульковский (Лос-Анджелес)
От публикаторов
Наследники Ж.С., детектива и писателя, несколько десятилетий занимавшегося расследованием дела Александра Стависского, предоставляя в наше распоряжение редчайшие архивные материалы, при этом категорически запретили раскрывать его инициалы. Ибо, как выяснилось, они опасаются преследования со стороны потомков Жана Кьяппа, который в 1927–1933 годах был префектом Парижа.
Досье первое (составлено в 1944 году)
ИМПЕРИЯ АЛЕКСАНДРА, ИЛИ ЗАГОВОР КОРСИКАНЦЕВ
(Извлечено из личного рукописного собрания Ж.С., хранящегося в частном архиве, Лозанна)
Предуведомление. К будущим моим читателям
Материал для настоящей хроники собирался мною на протяжении многих лет буквально по крупицам, и все-таки никак не удалось избежать досаднейших неточностей и даже явных ошибок, однако в дальнейшем я намереваюсь, по мере возможности, внести самые необходимые поправки.
Однако обиднее всего, что в деле Александра Стависского, благодаря проискам парижской префектуры, до сих пор сохраняется, к моему величайшему сожалению, множество весьма таинственных пропусков.
Но и тут я убежден, что рано или поздно истина все же восторжествует, хотя Сашу (великого, весьма неоднозначного, но при этом, несомненно, чрезвычайно доброго человека), увы, уже не вернуть в наш земной мир.
Да, истина, конечно, восторжествует, но это будет совсем не просто. Я хочу, чтобы Стависский сохранился в нашей памяти без той ужасающей сетки, которую на него накинули люди, безмерно страшившиеся его.
Году в 1923-м в Париж прибыла молодая пара из Румынии. Поповичи. Николай и жена его Мария.
Она работала в цветочной лавке на Монмартре, а он учился на медицинском факультете университета, в свободное от учебы время подрабатывая по мелочи.
Жилье они снимали в крохотном грязном отельчике, без удобств, и вообще ужасно бедствовали. Единственное, что спасало их, так это деньжата, которые иногда подкидывал им Саша Стависский, тоже эмигрант, хотя и давний, и вместе с тем обладавший повадками настоящего французского аристократа.
18 января 1925 года Попо, как его все называли, выходил из цветочной лавки и столкнулся со Стависским. Разговорились. Попо пожаловался, что на носу вакансы, а у него вот нет ни малейшей финансовой возможности съездить в Бухарест, навестить престарелых родителей.
Саша расчувствовался (он вообще был довольно-таки сентиментален) и предложил Попо оказать содействие в добывании денег на вожделенную поездку.
Уже на следующий день, а именно 19 января, Попо отправился в дансинг-бар «У Зелли», в котором он никогда прежде не бывал, а вот Стависский знал хозяина сего заведения самым отличнейшим образом, характеризуя его как вора и страшного скупердяя.
Попо, как и было уговорено с Сашей, заказал рюмку кальвадоса, а когда настал черед расплачиваться, выташил пятидесятидолларовую купюру — сумму по тем временам изрядную.
Глаза у хозяина дансинга при виде купюры радостно загорелись. Он сказал Попо, что у него нет необходимого количества франков для сдачи, ибо вечер только начался и касса почти пуста (эту речь Стависский, между прочим, предсказал буквально дословно).
Попо ответил, как его и научил его умница Саша: «Ладно, выпиши мне чек на 400 франков». Хозяин бара тут же согласился, решив, что напал на полнейшего идиота, ибо 50 долларов стоили гораздо больше.
Получив чек, Попо как бешеный кинулся вон из дансинга. За углом его уже поджидал Саша Стависский.
Вдвоем они, не покидая пределов Монмартра, тут же ринулись в близлежащую кафешку, попросили графин воды, два кофе, лист бумаги, чернильницу и перо.
Как только гарсон отошел, Саша мигом смыл с чека, на котором еще не просохли чернила, надпись «400 франков» и вместо этого аккуратнейшим образом вывел — «42 000 франков».
И настал поистине черный день для хозяина дансинга «У Зелли». За свою жадность и попытку обмануть бедного румынского студента он был страшно наказан.
На следующее же утро после того вечера Попо отправился в банк «Америкэн экспресс» со своим чеком и незамедлительно получил 42 тысячи франков. Тридцать тысяч он отдал Саше, а двенадцать оставил себе и тут же, прихватив жену-цветочницу, укатил в Бухарест.
В первый же день по возвращении после вакансов в Париж Попо был арестован.
Он решил почему-то, что это Стависский на него донес и поступил крайне неблагородно, заложив своего благодетеля. Того тоже арестовали.
Присутствовала и улика: тот самый чек, на коем Стависский старательно вывел «42 тысячи франков». Но у Саши уже тогда имелись очень влиятельные друзья. И из следственной папки вдруг самым непостижимым образом исчез оригинал чека — единственная улика.
Инспектор, который вел дело, был просто в непередаваемой ярости. Но как он ни бесился, отысканию заветного чека это никоим образом не содействовало. Его так и не удалось отыскать, и Стависского пришлось-таки выпустить из тюрьмы. С исчезновением улики держать там его уже не было никаких оснований.
А Попо, между прочим, напрочь исчез. Выйдя через пару лет из тюрьмы, он потом сгинул куда-то — говорят, так и не смог выбраться из нищеты, и даже наоборот, по уши увяз в ней. На самом деле, в точности мне ничего неизвестно, как неизвестно и всей парижской префектуре. Может, Попо растворился в толпе бездомных, а может. и вернулся не солоно хлебавши вместе со своей женой-цветочницей в родную свою распрекрасную Румынию. Я тщательно навел справки — медицинский факультет он в Париже так и не закончил — это все, что удалось мне узнать.
А вот с Алексом все произошло ровным счетом наоборот. После истории с чеком, заработанные тридцать тысяч франков утекли у Стависского буквально в считанные часы. Однако он тут же придумал нечто новенькое и притом такое, что способно было привести к самому радикальному обогащению.
И совсем скоро Сашу очень многие заметили — я имею в виду не только Париж, но и всю Францию. Причем известность его нарастала как снежный ком. Он стал знаменит, и прославило его, надо сказать, отнюдь не мастерское умение смывать чеки.
Алекс превратился вдруг в человека, который, фигурально выражаясь, купается в миллионах. Постоянно бравируя своим положением, он обыгрывал его, устраивая из своего образа жизни грандиозное и необычайно эффектное шоу. Это зрелище неизменно потрясало французов.
О неслыханно новом и знаменитом Стависском заговорили все с ужасом, восторгом, изумлением; заговорили одновременно с трудно скрываемой завистью, с подобострастием и чуть ли даже не с ужасом.
У Алекса отныне постоянно появлялись целые горы денег, которые вдруг неожиданно исчезали, а на смену им неизменно возникали новые, которые также исчезали, и все повторялось по кругу. Было непонятно, дьявол он или фокусник.
Зато было совершенно очевидно одно: Александр Стависский — гений. Гений аферы. Откуда эти горы денег возникали и куда затем исчезали, чтобы вновь воскреснуть и опять раствориться, — оставалось полнейшей загадкой для большинства граждан Третьей республики, которые потрясались немыслимостью творившегося у них на глазах. Феномен Александра Стависского более чем впечатлял. «Красавчик Саша» пугал, потрясал и вместе с тем глубоко завораживал граждан.
Говорят, устоять пред его чарами было просто невозможно. Саша втягивал практически всех, с кем соприкасался, в орбиту своих дерзновенно сумасшедших замыслов. Смыватель чеков переродился в демона-искусителя Франции.
ПОЗДНЕЙШАЯ ПРИПИСКА, СДЕЛАННАЯ СОСТАВИТЕЛЕМ ХРОНИКИ:
Как-то потом, году, кажется, в 39-м — Алекса уже не было в живых, — я заглянул в один весьма подозрительный бар на Монмартре, имевший, как говорили, не совсем благовидную репутацию, и разговорился там с барменом; звали его Ги. Выяснилось, что он отличнейшим образом знал Сашу Стависского, и еще по молодым его делишкам.
Этот Ги, между прочим, заявил мне с полнейшей убежденностью: «Да какой он там был финансист, бог с вами, месье! Саша — скажу по правде — если что и умел, так только одно: мгновенно и виртуозно смывать чеки! А смывал он их бесподобно. Поверьте моему слову, месье: это-то как раз и являлось его подлинным ремеслом!»
Конечно, бармен Ги тут сильно перегнул. Но вот в чем я ничуть не сомневаюсь, так это в том, что Саша в своей, увы, не очень долгой жизни успел смыть просто неимоверное количество чеков.
ЗАБЕГАЕМ СЛЕГКА ВПЕРЕД
И еще несколько слов о деле Попо и некоторых его последствиях.
Как выяснилось позднее, чек из следственного дела выкрал полицейский инспектор Дигон, с которым Саша Стависский приятельствовал и которого не раз водил по кафе да ресторанам и задаривал чеками, причем на весьма приличные суммы.
Когда все всплыло и выяснилось, кто именно выкрал чек, инспектора Дигона уволили, естественно, из комиссариата, без малейшего промедления. Однако Саша не забыл оказанной ему услуги — он не оставил Дигона в беде.
Затеяв в последний период своей аферистской деятельности самую грандиозную свою аферу — банк «Муниципальный кредит», Саша буквально набил коллектив сотрудников банка своими людьми. Директором он сделал кассира Тиссье, и заставил взять на работу бедствовавшего к тому времени экс-инспектора Дигона.
Последний буквально за несколько месяцев работы в «Муниципальном кредите» сумел сколотить себе состояние, которое обеспечило ему безбедное существование до конца дней. О Стависском экс-инспектор всегда вспоминал с нежностью и бесконечной признательностью. Да и все семейство Дигона благословляло благодетеля своего.
Стависским оказались впоследствии обмануты буквально миллионы людей во Франции, но он, кажется, не испытывал никаких особых угрызений совести. Однако вместе с тем он совсем не являлся человеком неблагодарным и нечувствительным. Отнюдь.
Более того, Саша был исключительно, феноменально добр, а также не забывал услуг, которые оказывались ему, весьма наивно полагая, что также поступят по отношению к нему.
Более того, в силу некоторых свойств глубоко авантюрной и вместе с тем неискоренимо романтической натуры, Стависский, увы, даже представить себе не мог, насколько человек (и особливо развращенный, бесконечно обиженный, нескончаемо раздраженный, на все готовый парижанин межвоенного времени) зачастую является существом исключительно неблагодарным.
Да, умение быть неблагодарным, наплевать на всяческие сантименты — это ведь один из наиболее верных ключей к победе. Саша, увы, этого не знал и, более того, — никак не хотел знать. Как ни странно, но у этого афериста Божьей милостию — приходится признать — имелись свои принципы, коих он неукоснительно придерживался.
И вот что крайне забавно и по-своему показательно. Стависский и потом еще не раз вспоминал Попо, жалел его и готов был даже опять помогать ему, хотя тот и предал Сашу. Однако Попо исчез и причем самым решительным образом. Как в воду канул.
Может, он боялся попадаться Стависскому на глаза? Не думаю: стыдливость — это не для бедного студента-эмигранта, пытавшегося во что бы то ни стало удержаться на плаву в послевоенном Париже.
Может быть, Попо страшился мести Стависского? Но Саша никогда и ни при каких обстоятельствах не прибегал к применению силы. Он вовсе не был мстителен — об этом все тогда знали.
И все-таки Попо, как я уже говорил, выйдя из тюрьмы, вскорости бесповоротно исчез из Парижа, а Саша, наоборот, остался на виду, но при этом радикальнейшим образом преобразился.
«Дело Попо» завершило жизнь Стависского как мелкого жулика. Это было безоговорочным прощанием с веселою и легкомысленною эпохою смытых чеков.
Стависскому исполнилось сорок лет. И он вдруг женился, этот неискоренимый как будто жиголо, любимчик одиноких состоятельных дам — и женился, между прочим, к полнейшему изумлению тех, кто знал его, по самой что ни есть страстной любви.
И было Стависским при этом твердо решено: отныне — никаких подпольных казино, криминальных дансингов, смытых чеков. Саша бесповоротно покончил с уголовной мелочевкой и выглядел теперь исключительно респектабельно и даже роскошно. Начиналась совершенно новая эра, которая как раз и открыла миру сверхшикарного денди и одновременно несравненного парижского афериста.
ПОЗДНЕЙШАЯ ПРИПИСКА, СДЕЛАННАЯ СОСТАВИТЕЛЕМ ХРОНИКИ:
Подлинное следственное дело Александра Стависского, а точнее, следственное дело подлинного Стависского, открывается именно 1925 годом. С этого года как раз и берет свое начало рост криминально-финансовой империи «красавчика Саши».
Тогда же Саша и женился. Венчание, между прочим, произошло в тюремной церкви. Под ее сводами, думаю, никогда до тех пор еще не появлялось подобных красавиц.
Стависскому по окончании брачного обряда пришлось вернуться в камерное заключение, а не в объятия новоиспеченной madame Stavisky. Тут-то Саша и придумал хитроумно для себя аппендицит и таки попал вскоре к своей совершенно ослепительной супруге.
Выпустили его, правда, временно, но расставаться с женой не хотелось, и Стависский в тюрьму уже так и не вернулся.
Итак, из виртуозного смывателя чеков Саша Стависский вдруг превратился в того человека, через пальцы которого текли сначала просто миллионы — один, второй, третий, а потом десятки и даже сотни (!) миллионов.
Ситуация складывалась какая-то просто фантастическая! Франция с изумлением и трепетом следила за Александром Стависским. Полиция неистовствовала, но ничего не могла поделать — Саша вдруг стал неуязвим: как будто кто-то заколдовал его.
Выбравшись в самом начале своего восхождения из тюрьмы Санте под предлогом аппендицита, которого у него и в помине не было, Саша тут же сменил фамилию. И открыто разгуливал по ресторанам и дансингам. Все знали, что это он, Стависский, но подступиться к нему никак было нельзя, ибо формально это был другой человек.
К суду очень желательно и даже необходимо было привлечь Александра Стависского, а вот месье Александр ни в чем предосудительном замечен не был.
Выгодность его положения усугублялась еще и тем, что Саша положил себе за непременное правило: нигде и ни при каких обстоятельствах не ставить своей фамилии и как бы ничем подозрительно криминальным не владеть. Более того, он пытался вообще на бумаге ничем не владеть, разве что через подставных лиц.
Но при всей своей феноменальной предусмотрительности и дьявольской изворотливости Стависский был чрезвычайно доверчив и недальновиден. Это необъяснимо, но он совершенно ничего не откладывал, как говорится, «на черный день»: на счетах банков Сашины миллионы никоим образом не оседали.
Допустим, он боялся, чтобы миллионы числились за ним, но ведь можно было держать свои капиталы на счетах подставных лиц. Но Саша и этого не делал. Судя по всему, он почему-то верил в хороший и даже исключительно счастливый конец всех своих афер, которые, кстати, становились все грандиознее и грандиознее. Сам же Стависский все более и более превращался в самого настоящего мегаломана! Видимо, ему казалось, что десятки и даже сотни миллионов франков так и будут без конца со всех сторон стекаться к нему.
Да и как было не поверить? Собственно, так ведь все и происходило — практически до самой его гибели.
Стависский каким-то образом ухитрялся быть чудовищным, невероятным мотом — мотом за пределами представимого. Как он добывал столь грандиозные суммы и как он умудрялся их расфукивать — для большинства граждан Третьей республики было совершенно необъяснимою загадкою, но зато тем больше был производимый эффект. «Красавчик Саша» ведь умудрялся буквально расшвыривать сотни миллионов франков. Он раздавал, дабы потом получать еще больше. И чем больше получал, тем больше раздавал.
В общем, происходило нечто настолько фантастическое, что Франция едва ли не билась в истерике, а Саша, неуловимый и неудержимый, вовсю блаженствовал, царил, совершенно безнаказанно развертывая одну аферу за другой, и, кажется, постепенно он все же утрачивал чувство реальности. Это мельтешение миллионов и его самого сводило с ума.
Жизнь Стависского с 1925 по 1933 год — это чрезвычайно мощный, впечатляющий, однако загадочный спектакль. Не исключено, что Саша начал думать, что это вовсе не спектакль, а самая что ни на есть подлинная реальность. Может, Стависский и в самом деле поверил: то, что он разыгрывает, — и есть правда?! Как будто он не жулик вовсе, манипулирующий украденным, а действительно, баснословно богатый человек?!
И даже более того Стависский не раз утверждал, что хочет спасти Францию, и, возможно, был искренно уверен: он и в самом деле может спасти великую державу, бившуюся в тисках кризиса. Он даже говорил, что, препятствуя его действиям, ему не дают спасти страну.
В общем, вполне вероятно, что в какой-то момент «красавчик Саша» и в самом деле стал почитать себя не аферистом, а спасителем Третьей республики. Во всяком случае, какая-то сумасшедшинка в Стависском явно присутствовала, при его уникальном даре сверхрасчетливого финансового дельца, бесившего правоохранителей.
ПОЗДНЕЙШАЯ ВСТАВКА:
А тут еще щеголяла у всех на виду мадам Александр, неоднократно срывая призы за элегантность, сводя с ума граждан своими умопомрачительными нарядами, редчайшими драгоценностями и сверхдорогими машинами, и все это общего настроения французов отнюдь не усиливало, скорее — наоборот.
Но чета Стависских, казалось, совершенно не замечала ощерившихся вокруг них злобных недоброжелателей. Нет, замечала: чем больше было злобы и зависти, тем великолепней жила эта пара, наслаждаясь жизнью и взаимною любовью.
Грандиозное действо продолжалось — собственно, оно только началось — и, естественно, его сопровождал «вальс миллионов» (так тогда определяли аферы Саши; к этой забавной формуле я в дальнейшем еще вернусь, и не раз).
Поздним ноябрьским вечером 1926 года Александр пригласил к себе в апартаменты отеля «Кларидж» нескольких старых друзей-сподвижников.
Прибыл из Орлеана и ювелир-оценщик Коэн. Он, как и все остальные, пришел поздравить своего великого патрона с сорокалетием.
Угощение, между прочим, приготовил сам хозяин, а у него были задатки оригинального, самобытного кулинара, обладающего редкостной фантазией и вкусом. Брось он свои аферы и открой ресторан, Саша, несомненно, мог бы нажить целое состояние, ибо весь преуспевающий Париж ужинал бы только у него.
Когда гости разошлись, Коэн еще ненадолго задержался. Вручив Александру редкой красоты перстень с изумрудом, он шепнул:
— Саша, друг мой! Прости меня за мой вопрос: а не слишком ли открыто и дерзко ты стал в последнее время действовать? Полицейские в ярости. Я понимаю, что тебя это забавляет. Но все же зачем дразнить их?
Стависский засмеялся и крикнул:
— Дорогой Коэн! Видишь ли, у меня есть верное средство против полиции, и знаешь какое?
— Какое же?
— Я заставлю их замолчать.
— Что же ты имеешь в виду, Алекс?
— Все предельно просто. Я приобрету (собственно, уже приобрел) весь комиссариат полиции, и все там станут горой за меня. На самом деле, у нас в Париже ведь можно купить абсолютно все; дело лишь в цене.
Да, купить он и в самом деле купил, но в полной мере не успел постигнуть истинных пределов людской неблагодарности и оставался наивен. Страстно вожделея публичности, как ребенок с задворок, радостно показывающий всем свою обновку на подиуме, он демонстрировал Франции грандиозный шик и всю силу своего влияния на столпы общества.
Так Саша практически открыто содержал не кого-нибудь, а самого префекта Парижа Жана Кьяппа (тот приступил к исполнению своих обязанностей в 1927 году, когда Стависский как раз разворачивался). «Красавчик» наивно полагал, что данная мера защитит его от возможного полицейского преследования.
Собственно, какое-то время и в самом деле это защищало, но лишь до появления первых признаков масштабного скандала, а потом все стало ровно наоборот: то, что прежде защищало, стало представлять опасность для жизни. Дружеская связь с Сашей являлась своего рода приговором для карьеры. А Стависский, между прочим, рассчитывал на благодарность со стороны человека, которого он, можно сказать, озолотил. Бедный доверчивый Саша!
Именно финансовая зависимость префекта Парижа и многих других, стоявших тогда у кормила власти от скандально знаменитого афериста впоследствии фактически как раз и погубила Стависского.
Поразительно при этом следующее. Префект ничуть не способен оказался понять, что смерть Саши тут ведь ничего по сути изменить была не в состоянии, ибо он все равно по репутации своей оставался «человеком Стависского». И причем навсегда, не зависимо от того, жив Саша или нет.
Да, окажись префект хоть чуть-чуть умнее и исход «дела Стависского», не исключено, мог бы быть совершенно иным. Однако он — на беду для Саши и для Франции — увы, был очень жаден, непомерно властолюбив и недальновиден.
Краткое лирическое отступление — можно сказать, реплика в сторону:
Я был с сим префектом Парижа лично знаком — необычайно самовлюбленный и амбициозный коротышка и вообще отвратительный тип, нагло позиционировавший себя как нового Наполеона Бонапарта и, конечно, без каких бы то ни было на то оснований.
Однако тут надо непременно знать, что префект-то был не сам по себе. Он был корсиканец, и за ним тянулась целая шайка земляков, осевших к тому времени в Париже. Но об этом надо говорить особо.
Круг и количество Сашиных знакомств даже для Парижа были, пожалуй, уникальны. Кого он только не кормил, и ведь в каких шикарных местах! А после десерта он, как правило, выписывал гостям чеки на весьма кругленькие суммы.
4 декабря Стависский угощал в ресторане отеля «Бристоль» целую свору журналистов и писателей (причем самых разных направлений), а также заодно еще и их многочисленных любовниц.
Был, кстати, среди приглашенных и человек из страны Советов — известный бытописатель мира одесских бандитов и по совместительству чекист Исаак Бабель. Он, совершенно не отрываясь, глядел на Сашу своими круглыми шарообразными глазами, излучавшими нескрываемое жадное любопытство.
Писатель-чекист потом отвел Сашу в сторону и шепнул, что непременно персонально напишет о нем добавочную историйку для своих «Одесских рассказов».
Хорошо бы, конечно, проверить это, но я твердо убежден, что Бабель о Саше Стависском так ничего и не написал. Так что можно и не проверять. Полагаю, что со стороны писателя вырвалось обещание под обаянием той минуты. Обед был невероятно обилен, роскошен, а хозяин — очарователен и великолепен. Почему и не пообещать — в качестве благодарности за обед?!
Итак, я уверен: Бабель о Саше ничегошеньки не написал. А вот в отчете для своей жуткой организации писатель-чекист, я уверен, обязательно поведал о Саше и вообще обо всем, что говорилось во время ужина в отеле «Бристоль».
Надо сказать, шармом и шиком Стависский намного затмевал всех, кто был на том ужине. И еще, конечно, физическим своим великолепием, необычайной гибкостью, мягкостью манер и подлинно огненным своим темпераментом. Говорил он живо сочно, шутил дерзко, отдавая предпочтение сальным анекдотам. Чекист Бабель скрупулезно записывал его острые, пикантные историйки. Но не для рассказа, конечно — для отчета.
Саша же с не скрываемым удовольствием поглядывал на своих гостей, каждого из которых он одарил целою стопкой чеков. Особенно пухлые пачки достались наиболее маститым журналистам и писателю-чекисту.
Стависский напоминал скачущий ртутный шарик, хотя в нем круглости вовсе не было никакой, он весь пульсировал, излучал радость и напор, без умолку рассказывая о своих огромных планах. Он как раз в ту пору собирался бороться за контракт на строительство в Париже домов, под который обещал выпустить заем аж на сорок миллионов франков.
Впоследствии журналисты честно отработали великолепный ужин в «Бристоле», вовсю рекламируя в прессе ценные бумаги «месье Александра».
Хочу только заметить, что Стависский после того, как долгожданный контракт был наконец-то подписан, реально выпустил облигаций не на сорок миллионов, как обещал, а аж на сто. Размах — так размах! Саша со смехом рассказывал потом, что тот ужин в «Бристоле» обошелся ему феноменально дешево — чуть ли не даром!
Вот что означает умение по-настоящему, с умом устраивать обеды! Да, всего лишь за один обед «красавчик Саша» устроил для своей грядущей аферы мощнейшую рекламную кампанию, которая принесла ему вскорости сотни миллионов франков!
Вы думаете, громадная, неслыханная выручка от продажи фальшивых облигаций осела в бездонных карманах Стависского? Ан нет! Стависский, к нескрываемому изумлению всей Франции, практически все раздал и раздарил.
Грандиозные суммы, полученные от продажи сотен фальшивых миллионных облигаций, как бы растворились в парижском воздухе. Как тут не лопнуть от зависти? Сашина щедрость согражданами определялась как совершенно бессмысленная, непонятная, опасная и вредная. Вокруг Саши образовалась целая свора неутомимых, яростных и бешеных завистников.
Были французы, не получившие ничего или даже обманутые им — те, кому волею судьбы достались фальшивые облигации. Их протесты полностью объяснимы.
Но вот что странно: в бешенстве были и многие из тех счастливчиков, кому достались портфельчики, туго набитые чеками Стависского. Парадоксально, но чем более они получали, тем более неистовствовали. Да! Брали и негодовали, брали и при этом осуждали. И кого? Наищедрейшего своего благодетеля, раздававшего милость направо и налево. Брали и брюзжали, оскорбленно жаловались, что вынуждены жить на подачки «красавчика Саши», этого недавнего жиголо и мелкого жулика, пришлого еврейчика, которого вместе с несчастными его родителями милостиво приютила добрая Франция.
И вот еще что любопытно в природе человеческой. У Стависского одни и те же лица брали, на него при этом негодовали и одновременно пред ним заискивали. Чуть ли не прсмыкались.
Еще бы! Саша ведь разбрасывал не мелочь какую, а миллионы франков! Даже сотни миллионов! И счастливчики, попавшие под этот золотой дождь из чековых билетов, отнюдь не желали, при всем своем праведном негодовании, чтобы он вдруг прекратился или стал падать на головы других граждан.
Такая вот складывалась картинка, неожиданная как будто и вместе с тем симптоматичная.
Пожалуй, бескорыстно благодарна «красавчику Саше», оставалась только армия гарсонов, горничных, камердинеров. Все они души не чаяли в Стависском, обожествляли его и только мечтали, дабы он приобрел гостиницы, кафе, рестораны, в которых они служат.
В кафе «Циммер», что на площади Шатле, Сашу Стависского знали давно, и сколько знали, столько и любили; причем горячо и неудержимо.
Хмурым февральским днем Саша угощал в «Циммере» ужином трех близких своих приятелей и вместе помощников, трех сторожевых псов «империи Александра» — Смиловицкого, Зфейфеля и того же Коэна.
Все они прибыли из Орлеана, где по поручению Стависского устроились оценщиками в ювелирные лавки.
Оценщик в новой Сашиной затее занимал чрезвычайно важное, даже, пожалуй, ключевое место. А сама затея Стависского, между прочим, была чрезвычайно интересна, дерзка, многообещающа и одновременно предельно проста.
Саша скупал за бесценок целыми ящиками бижутерию и отправлял ее в Орлеан. Почему был выбран именно этот город? В Париже он действовать уже не мог: там его повадки слишком хорошо знали.
В Орлеане люди Стависcкого сдавали бижутерию в ювелирные лавки. И начинался второй этап.
Тут-то и выступали на авансцену Смиловицкий, Зфейфель и Коэн. Троица сия оценивала эту бижутерию по цене самых настоящих и даже редких бриллиантов.
В результате люди Саши получали кругленькую сумму — непомерно кругленькую, учитывая то, что она давалась за груды стекляшек — и с нею отбывали в Париж, к Саше.
В общем, дела у Стависского шли отлично. Он сидел в Париже и заправлял орлеанской шайкой. Из Орлеана своевременно привозилась дань, и всё было шито-крыто.
Надо непременно сказать, что формально Саша Стависский ко всем своим лавкам, страховым обществам, агентствам, банковским объединениям, газетам не имел ровно никакого отношения. Однако, как мне доподлинно известно, основная выручка стекалась непосредственно к нему.
«Красавчику Саше» все сходило с рук, но только до поры до времени. Потом все каким-то образом обнаруживалось, хотя он был невероятно предусмотрителен.
Так, кстати, случилось и с орлеанским проектом.
Угостив на славу трех своих приятелей и одновременно помощников, а затем, во время десерта, пока Смиловицкий, Зфейфель и Коэн выкуривали по сигаре, Саша выложил на столик три весьма внушительных пакета, в каждом из которых лежало ровнехонько по триста тысяч франков.
Должен сообщить, что Стависский отдал своим орлеанцам ровно половину всей выручки за январь месяц, по-королевски. Собственно, так он действовал всегда.
Для безжалостного мира парижских мошенников, за монетку готовых удавиться, а подельников надуть в любой момент, это была совершенно неслыханная, беспримерная щедрость. Бывший жиголо, за которого платили стареющие красавицы, теперь неизменно платил сам. За всех.
Тем же вечером Смиловицкий, Зфейфель и Коэн двинулись назад, в Орлеан, к своим рабочим местам, в самом отличном расположении духа, что можно было понять.
А Саша Стависский отправился в свои роскошные апартаменты в отеле «Кларидж» — к своему нежно любимому семейству, а оно, кстати, заслуживает совершенно отдельного рассказа.
Саша, как и его орлеанские подопечные, также был настроен чрезвычайно весело. Во-первых, он предвкушал встречу с семейством, а во-вторых, его вдруг посетила некая идея, исполнение которой обещало весьма и весьма много.
У него родился уже новый и совершенно захватывающий план — наладить производство фальшивых изумрудов.
Дабы выпускать фальшивые драгоценности, которые практически невозможно отличить от настоящих, необходима специализация, без коей невозможно достичь истинного мастерства.
И Саша решил специализироваться на изумрудах, а в своей империи открыть самостоятельную территорию. Ведь недостаточно сбывать фальшивые драгоценности в несколько орлеанских лавок. Нужны новые земли, преимущественно населенные доверчивыми богачами. Туда-то и нужно направить поток отлично сварганенных стекляшек.
Забегая вперед, скажу, что план был реализован с блеском. Cтрана фальшивых изумрудов и в самом деле появилась. Негласным патроном ее стал не кто иной, как Александр Стависский.
В довольно скором времени Лазурный Берег был буквально наводнен Сашиными лже-изумрудами, и они очень даже «шли»: публика хватала их, и в подлинности камушков мало кто сомневался, так мастерски они были сработаны. Происходил даже некоторый ажиотаж.
В результате этой изумрудной лихорадки Саша стал ощутимо и сказочно богатеть — не по дням, а по часам — но и это еще не все.
К общему изумлению граждан Третьей республики победоносное «вальсирование миллионов» продолжалось, а Саша Стависский — таинственный главный капельмейстер, бывший всегда на виду, — для французских полицейских ищеек, тем не менее, оставался так же недоступен, как и всегда, начиная с 1925 года.
Инспектор Бони, который давно уже занимался делом Стависского, готов был лезть на стенку. Правда, он не терял надежды и видел вполне радужные перспективы в итоговом разрешении «дела Стависского». Бони достаточно ясно понимал, что рано или поздно этот бравурный «вальс» будет, слава Господу, грубо, решительно и определенно прерван.
Инспектор очень рассчитывал на высокопоставленных друзей Саши, которые, кстати, не раз уже были осчастливлены им, но это, строго говоря, мало что меняло. Наверху свои правила чести — весьма своеобразные; там неблагодарность и предательство проходят как достоинства. Бони также понимал, что как только вспыхнет скандал или сложится по-настоящему критическая ситуация — а это рано или поздно случится, — высокопоставленные друзья «месье Александра» тут же, не моргнув глазом, «сдадут» его.
В общем, надо было терпеть и ждать, что инспектор и делал вынужденно, хотя, конечно, ему очень не терпелось еще разок и уже надолго запереть Сашу Стависского в тюрьму Санте.
Но это я опять, по своему всегдашнему обыкновению, забежал несколько вперед. А нужен мне сейчас один небезынтересный мартовский денек 1927 года.
Должен сказать, что Саша Стависский в силу присущего ему азарта был страстным, даже, пожалуй, сверхстрастным игроком. Игра очень часто охватывала все его существо.
Да вот беда: ему часто везло, и довольно крупно. Как, не моргнув глазом, проигрывал крупные суммы, то так же спокойно он и выигрывал, не дрогнув при этом ни единым мускулом.
Стависский мог запросто, к полнейшему изумлению публики, заполучить зараз в казино пару-тройку миллионов франков, в чем крупье были кровно заинтересованы — в случае своего выигрыша Саша отваливал им просто небывалые чаевые. Так что крупье вполне могли ему оказывать содействие, даже не всегда законное. В общем, слухи такие ходили. Но в любом случае, крупье Стависского просто боготворили. Как и в случае с гарсонами, Саша был их бессменным любимцем.
Да и среди посетителей казино имелись у него страстные поклонники и поклонницы. Еще бы!
Раз, например, Стависский увидел, как одна дама в пух и прах проигралась, и он тут же выложил ей полмиллиона, дабы она могла продолжить игру. История эта не только исключительно правдива, а еще и показательна.
Однако Сашины счастливые посещения казино были вдруг неожиданно прерваны, и довольно-таки насильственным образом. Вот что произошло.
Комиссар полиции, курировавший игорные дома, запретил Саше приближаться к тем местам, где идет игра. Мотивировка его гласила: «Стависский фактически обчищает казино».
Так произошло отлучение игрока Божьею милостью! Это было несправедливо, но некоторые завсегдатаи казино остались довольны, ведь фактически устранялся их главный соперник. Однако радовались они не очень долго.
24 марта Саша, по обыкновению, принимал друзей в кафе «Циммер», затем он переместился в «Кафе де Пари» на Большие бульвары, где у него было назначено несколько деловых встреч (сам Стависский, по своему обыкновению, почти ничего не ел и хмельного категорически не употреблял).
Тут-то и передали ему предписание-запрет не приближаться отныне к казино. Печальным вестником оказался посыльный из полицейского комиссариата. Мальчуган-посыльный выражал Стависскому полнейшие сочувствие и глубокую симпатию, но это ничуть не меняло содержание предписания.
Саша, конечно, сильно взгрустнул, но ненадолго. Он хлопнул мальчугана по плечу, угостил его бокалом кира[8], вручил стофранковую купюру и на прощанье шепнул: «Не волнуйся, что-нибудь да придумаем».
Во-первых, запрет распространялся только на Париж. Так что Стависский стал ездить в Канны, где имелось превосходное казино.
Вот как-то раз, находясь в Каннах и чрезвычайно бурно и удачно играя, Саша вдруг обратил внимание, что за ним заитересованно наблюдает один весьма солидный господин. Это был Дю Барри, журналист и владелец известной газеты «Волонте».
Выиграв под аплодисменты публики полтора миллиона, Стависский подошел к Дю Барри, представился и пригласил вместе поужинать. Правда, ужин состоялся позднее, и уже в Париже — Дю Барри в тот вечер был занят (с ним в Каннах гостило его семейство).
Однако еще находясь в каннском казино, через десять минут после знакомства с Дю Барри, Саша заявил ему, что отдает весь свой огромный выигрыш в фонд газеты «Волонте».
Дю Барри был сражен и потрясен. Более того, он чуть не потерял дар речи. Признательность его не имела границ. Естественно, он выказал готовность оказать Саше любую услугу.
Стависский улыбнулся и заметил, что более всего на свете хотел бы рассчитывать на дружескую симпатию со стороны Дю Барри, но не более того. На этом они тогда и расстались.
Во время парижского ужина, в ответ на восторженные замечания редактора о его феноменальной игре, Саша поведал о наложенном на него запрете. Дю Барри обещал помочь.
В самом деле, скоро сменился комиссар полиции, и запрет с Саши оказался снят. Король казино опять поднялся на свой законный трон. Крупье находились на седьмом небе от счастья.
И еще в одном чрезвычайно важном, неоценимом деле оказал Дю Барри содействие Стависскому. Именно это содействие во многих отношениях, собственно, как раз и определило всю дальнейшую судьбу «красавчика Саши», включая, увы, и его гибель.
Дю Барри представил Сашу всесильному Жану Кьяппу, новому префекту полиции Парижа.
Вот как все произошло.
Дю Барри, весьма коротко знавший Кьяппа, договорился, что префект примет Стависского, ибо тот имеет до него какое-то неотложное дело.
Жан Кьяпп принял Сашу в своем огромном кабинете на набережной Орфевр. Принял сухо и официально. Он усиленно подчеркивал дистанцию, которая разделяет префекта и разыскиваемого полицией. Кьяпп не знал еще тогда, что перед ним находится величайший демон-искуситель.
Саша, не обративший никакого внимания на высокомерно-насупленный вид префекта, как ни в чем не бывало стал жаловаться, что его постоянно преследует криминальная полиция Парижа, хотя он всего лишь вполне законопослушный финансист. Впрочем, и финансовая полиция также пыталась (правда, безуспешно) травить Сашу Стависского.
Кьяпп, при той первой встрече, не выказал особого участия, но все же обещал разобраться, полагая, что это его ни к чему не обязывает.
Так началось их знакомство, превратившееся чрез некоторое время в самый настоящий альянс. В итоге Жан Кьяпп фактически оказался на содержании у Стависского, что пахло самым настоящим скандалом.
Однако Саша скандалов не боялся, а, напротив, полагал, что те только укрепляют личный авторитет и общее значение его криминально-финансовой империи. То, что префект вполне видимыми нитями связан со знаменитым аферистом, — для последнего было очень даже важно. Более того, Саша делал на это ставку, добиваясь, чтобы об их альянсе узнало бы как можно более граждан Третьей республики.
И добился. Об этой странной парочке вдруг заговорили, о Кьяппе и Стависском стали еще и писать, и представлять карикатуры и прочее, и прочее…
В сатирической газетке «Канар аншене», например, был изображен Кьяпп, дружески положивший руку на плечо Стависского на премьере мюзикла «Катенька». Надпись же под картинкой гласила: «Жан Кьяпп поймал Стависского за шиворот».
Эта карикатура отнюдь не была исключением. И вот результат: всесильный префект полиции Парижа через некоторое время стал восприниматься многими парижанами как человек «месье Александра».
Правда, сам Жан Кьяпп был непоколебимо убежден в том, что это Стависский и есть его человек и что именно он-то, Жан Кьяпп, и является истинным покровителем «красавчика Саши».
А все ведь началось с того, что Саша как-то выиграл в Каннах полтора миллиона франков, подружился с издателем Дю Барри и дал деньги на его детище.
Саша ведь вообще любил давать деньги, и помногу, на еженедельники и в особенности на ежедневные газеты, рассчитывая, что когда его начнут травить, то подкормленные им тут-то и встанут на его защиту.
Увы. Почти никто не встал. Большинство журналистов и издателей напрочь забыли о былых Сашиных благодеяниях.
Граф Жан-Франсуа де ля Рокк принимал в своем родовом замке на юге Бретани самого Жана Кьяппа, новоиспеченного префекта полиции Парижа.
Вход в поместье «Ля Рокк», возведенное на одном из невысоких прибрежных холмов, был устроен через небольшой разводной мост, довольно-таки старый, но совсем не ветхий. По всему периметру замок имел защитные сооружения, поскольку во время приливов полностью оказывался окружен водой.
К замку примыкал дом для гостей: там было две спальни, гостиная с камином и отдельная кухня. Говорю в прошедшем времени, ибо в 1944 году английские летчики до основания безжалостно разрушили родовое гнездо графа.
Хозяин чудесного, волшебного поместья граф Жан-Франсуа де ля Рокк, надо прямо сказать, принимал важного парижского гостя на славу, истинно по-королевски. Ублажал как мог!
А главное, чем только граф не потчевал Жана Кьяппа! Бог ты мой! Морские гребешки, омары, лангусты, устрицы, мидии, колбаса из свиных кишок Гемене, паштеты по-реннски, молодая баранина с гарниром из цветной капусты и артишоков, а на десерт — бретонский пирог, киш лорен[9] и чудесный сладкий сидр — последний в совершенно неограниченных количествах.
К десерту гость был до отказа набит, как утка яблоками, и животик его туго-претуго надулся, преобразившись в шар внушительных размеров.
К концу трапезы Кьяпп уже, кажется, ровным счетом ничего не соображал, выпучил бессмысленно глаза и едва уже передвигался. Он хрипел и издавал не очень-то членораздельные звуки, похожие чем-то на хрюканье.
В результате основную, главную часть визита пришлось перенести на следующее утро. Но граф де ля Рокк не только нимало об этом не пожалел, а остался очень даже доволен, ибо максимально отяготить желудок префекта полиции Парижа обильным угощением прямо входило в замысел дальновидного политика.
Итак, покамест дело продвигалось самым наилучшим образом — всеми фибрами своего существа ощущал де ля Рокк. Все обещало — как не без оснований полагал он — что всесильный префект Парижа на следующее утро будет исключительно мирным, покладистым и благодарным, а это для хозяина очаровательного поместья было очень даже важно.
Граф не зря зазвал Кьяппа к себе в замок: он, вне всякого сомнения, рассчитывал основательно сойтись с ним.
Собственно, так и произошло. Впоследствии дружба с префектом Парижа значила для де ля Рокка премного и даже имела, пожалуй, совершенно исключительное значение. Почему — это станет ясно при знакомстве со следующими разделами настоящей хроники.
Забегая вперед, скажу, что и Кьяпп и граф де ля Рокк стали едва ли не главными творцами фашистского мятежа 1934 года.
Завтрак в интересах дела был очень даже легкий, что дало де ля Рокку и Кьяппу полнейшую возможность досконально обсудить все намеченное. А тема беседы, ради которой префект Парижа и отправился на самый юг полуострова Бретань, была, собственно, одна — точнее две, как две половинки одного плода.
Первая половинка. Демократия, занесенная во Францию евреями, прогнила до основания, и в результате стал заваливаться постепенно и весь этот благословенный край.
— Господин префект! Срезав мерзкий, склизкий плод демократии, — в запальчивости кричал граф, топая ножкой и сильно подергивая плечиком, — мы спасем нашу Францию, наше страждущее Отечество.
А вот и вторая половинка: гибельность для Франции гнусного и чрезвычайно опасного еврейского засилья.
— Это ужасно, поистине ужасно: вонючие евреи держат нас в своих грязных тисках, и это происходит на нашей же родной земле, — выйдя из себя, визжал де ля Рокк.
А затем добавил, в полнейшем ужасе вращая глазками:
— Кошмар! Мы у себя дома, а между тем управляют здесь евреи. Да, они просто помыкают нами.
Граф неистовствовал. Стеклянные глазки его были старательно выпучены.
— Да, да! Именно так! — в радостном возбуждении ответствовал префект Кьяпп.
Говорили гость и хозяин долго, даже обильно, но конкретно так ничего и не решили, только пришли к общему выводу, в котором Франции угрожала смертельная опасность в виде прогнившей демократии и воров-евреев, нагло всюду тянущих свои отвратительные щупальца.
Граф де ля Рокк решительнейшим образом полагал, что еврейско-демократический спрут должен быть неминуемо и безотлагательно раздавлен самым радикальнейшим образом. Префект Парижа с данным утверждением хозяина замка даже более чем соглашался. Он ведь и сам был в этом совершенно убежден.
Однако наиболее важным в их беседе стало то, что граф Жан-Франсуа де ля Рокк и Жан Кьяпп договорились за завтраком о теснейшем и долговременном сотрудничестве во имя спасения Отечества. Префект обещал де ля Рокку и его людям всяческое содействие.
Префект, будучи весьма довольным итогами поездки в замок «Ля Рокк», с превеликим наслаждением увозил с собою в Париж бочонок с кальвадосом и баранью ногу «пре-сале» по-бретонски. А также огромную бутыль блаженного сидра, весьма вместительный мешок с великолепными бретонскими галетами и банку с соленым сливочным маслом — потрясающим, незабываемым.
Граф же был очень даже рад, что дорогой его гость отбывает из замка чрезвычайно довольным и в нескрываемо отличном расположении духа. Для Жана-Франсуа де ля Рокка весьма существенно было и то, что в лице префекта Парижа он в считанные дни обрел своего единомышленника, причем обладающего немалою властью, что было очень немаловажно, но об этом — потом.
Говоря о «еврейских тисках», душащих Францию, и гость и хозяин замка «Ля Рокк», между прочим, с громадным интересом не раз поминали имя Александра Стависского. Оба, смакуя, передавали друг другу беспримерно дерзкие его проделки, становившиеся с каждым разом все более ощутимо скандальнее, даже, пожалуй, нестерпимые. Сего Стависского они, конечно, подвергали самому резкому осуждению, характеризуя того «подлинным исчадием ада», «еврейским бичом Франции», «главною еврейской язвой Франции». Да и как еще только они не называли его!
Однако при этом совершенно необычайное хитроумие и ни с чем несравнимые бесстрашие и дерзость Саши их настолько впечатляли, что данного обстоятельства ни граф, ни префект не могли скрыть от самих себя и друг от друга. В общем, проклинали и невольно восхищались.
О Cаше Стависском речь у нас еще впереди — персонально ради него-то ведь, строго говоря, и затеяна вся эта, как мне кажется, весьма примечательная во многих отношениях хроника. Собственно, только исключительно ради Саши мне и пришлось сейчас вспомнить о графе Франсуа де ля Рокке и префекте Жане Кьяппе, о юге Бретани и чудном замке, примостившемся недалеко от Лорьян.
Но покамест обратимся к владельцу замка «Ля Рокк». На этой фигуре, без всякого сомнения, стоит остановиться поподробнее.
ГРАФ ДЕ ЛЯ РОКК (краткая справка)
Граф был личностью весьма колоритной, но дело даже и не в том. Без него не могут быть в полной мере уяснены трагическая судьба Саши Стависского и несостоявшаяся фашистская революция 1934 года. Так что — несколько предварительно-пояснительных замечаний о потомственном аристократе и кавалеристе-разведчике графе Жане-Франсуа де ля Рокке.
По окончании специальной военной школы он по причине довольно низкого своего роста попал в кавалерию.
Правда, впоследствии граф нашел себя в разведке и, между прочим, свою деятельность разведчика начал в краю берберов[10].
Занятно, что когда впоследствии Жана Кьяппа выгнали из префектов, то он был послан эмиссаром французской разведки в Северную Африку, закончив свою карьеру тем, с чего начинал когда-то свое восхождение граф де ля Рокк. Да, игра судьбы, которая любит-таки пошутить!
К концу Первой мировой войны Жан-Франсуа де ля Рокк как сотрудник французской секции Высшего военного межсоюзнического совета курировал действия армий стран Антанты на территории от Прибалтики до Румынии, а затем Балканы и Малую Азию. Впоследствии он еще координировал работу польской и французской разведок. В общем, де ля Рокк в военно-управленческом мире Третьей республики стал довольно-таки важной персоной, хотя дослужился всего лишь до подполковника.
Выйдя в отставку и тем как бы завершив боевую карьеру, граф поступил на работу в Генеральный электрический трест, но, кажется, всегда ощущал себя в первую очередь офицером французской разведки и патриотом.
Интересно, что немцы, в следующей войне оккупировав Францию, несколько раз арестовывали де ля Рокка (в 1943 году он был даже брошен в концентрационный лагерь), — несмотря на его совершенно обоснованную репутацию фашиста, обвинив графа в связях с английской разведкой.
А когда немцев, наконец, выгнали из страны, Жан-Франсуа до самого конца дней своих, наступившем уже в 1946 году, оставался на подозрении у французских властей как фашист, как не состоявшийся фюрер земли галлов.
Да, удача не очень-то сопутствовала этому блистательному аристократу, владельцу небольшого, но сказочного замка на южной оконечности Бретани. Можно даже сказать, что несчастья с завидным упорством просто преследовали графа.
Весьма занятная и любопытная во многих отношениях личность графа Жана-Франсуа де ля Рокка, кавалериста и разведчика, надеюсь, еще не раз промелькнет на страницах настоящего повествования, в коем я изо всех сил стараюсь не погрешить против истины. Хотя и в полной мере осознаю недостаточность находящихся в моем распоряжении материалов.
Бутыль со сладким сидром Жан Кьяпп приговорил еще в поезде, периодически сладострастно пощипывая роскошную баранью ногу и опорожнив в значительной части мешок с галетами. Аккуратно вытаскивая из мешка каждую галетку, Кьяпп своим перочинным ножичком обильно смазывал ее соленым маслом и потом уже с большим вожделением отправлял всю эту прелесть себе в рот. Данное занятие и скрасило ему весь путь в Париж.
Прибыв же к себе, господин префект тут же принялся за баранью ногу, густо пропитанную чесночной подливкой, и быстро уничтожил ее, хотя нога была рассчитана аж на восьмерых едоков. Тут уж в дело пошел и кальвадос — атака на бочонок, надо сказать, оказалась просто бешеная.
Префект Жан Кьяпп вошел в раж во время этой одинокой, но чрезвычайно бурной трапезы и все время неотступно думал о том, что надо бы вскорости еще разок напроситься на юг Бретани, к новому закадычному другу своему Жану-Франсуа.
Кричать на все лады о нависшей над Францией страшной «еврейской опасности», с вожделением поедая при этом сочную бретонскую колбаску из свиных кишок и весьма обильно попивая кальвадос или вкуснейший сидр, — это ведь так приятно. Так мило и так симпатично.
В самом деле, хотя бы раз в месяц префект Парижа непременно отправлялся на юг полуострова Бретань — в городок Лорьян, а оттуда уже и в волшебный замок «Ля Рокк», где его ждали с громадным, даже неописуемым нетерпением и принимали чуть ли не как особу королевской крови.
И начинались роскошные пиршества и вкусные беседы. Ну уж, а евреям в ходе этих бесед доставалось неизменно! И как еще доставалось! И слава Франции разгоралась при этом неудержимо, ибо евреи спешно покидали землю галлов, а те, кто не бежал, тут же погибали от справедливого возмездия. Таков был глобальный план гостя и хозяина приятнейшего замка, страстно мечтавших покончить с «еврейской опасностью».
В общем, время пролетало в разговорах весьма бурных, но вместе с тем чрезвычайно единодушных. Пожалуй, можно даже сказать, что граф и префект образовали своего рода пару страстных политических любовников, каждый из которых, правда, имел свои особые цели — занятно, но каждый из них метил в диктаторы.
А в Париж, кстати, префект Жан Кьяпп никогда не возвращался из Бретани с пустыми руками, и это только неуклонно укрепляло альянс его с графом Жаном-Франсуа де ля Рокком и усиливало общую их ненависть к мерзким и злокозненным сынам Израиля, безжалостно опустошавшим несчастную поруганную Францию.
Именно на идее об опасности «еврейской заразы», надо сказать, они особенно плотно ведь и сошлись. Да, ничего не скажешь — сплошная идиллия! Все начиналось прямо как идиллия.
Закончилось же совсем по-другому — кровавой драмой и фактической высылкой Кьяппа из Франции, но об этом, как настанет момент, я еще расскажу в свое время.
— Продажность нынешних наших полицейских чинов, и особливо самых что ни есть высших, — просто вопиющая, неслыханная по своей откровенности и цинизму, перешедшая все мыслимые пределы. Я неустанно повторяю — ныне вся проблема заключается в одной лишь цене, и не более того. — Алекс сказал это чрезвычайно энергично, громко, с присущей ему необыкновенной живостью, блестя своими огромными, как бы прожигающими насквозь глазами.
Он сидел с друзьями, одним весьма крупным адвокатом и парочкой известных журналистов в кафе «Циммер», давно ставшем как бы его резиденцией.
Спутники Стависского, опустив головы, молчали, боясь проронить хотя бы единый звук. Не согласиться с прозвучавшими словами оказалось просто невозможно, однако и согласиться вслух да еще в публичном месте они тоже никак не могли: речь Алекса была настолько пугающе свободна, что кое-кем могла восприниматься как самая настоящая провокация.
Присутствовала, кстати, в этой компании одна умопомрачительно шикарная дама. Глядела она исключительно на Стависского, и глаза ее светились нескрываемым обожанием и одновременно ободрением, всяческой поддержкой.
— Что ж, — промолвил Алекс, обворожительно обведя глазами всех своих собеседников, а потом еще заметил, отнюдь не сбавляя своего повышенного тона: — Нам ничего не остается, как воспользоваться сложившейся во Франции гнуснейшей ситацией. Эти мерзавцы просто не дают нам другого выхода. Постараемся в наше исключительно подлое время жить красиво. А весь свет пусть, наконец, узнает, что за дерьмо наша хваленая полиция, которую всю теперь можно скупить на корню, были бы покупатели.
Гости молча пили шампанское и быстро-быстро заглатывали набитые доверху плотными оранжевыми икринками масляные шары на тонких платформах из поджаренных хлебцев. Эти шары ужасно напоминали игрушечные пушечные ядра.
Сам же Стависский накинулся на графинчик с ледяной водой, чтобы хоть как-то остудить свой пыл, но, кажется, мера сия ничуть не подействовала. Алекс, тем не менее, знаком попросил принести второй графин, торжественно вручив официанту пятьсот франков чаевых.
Адвокат Боннэр (в дальнейшем о нем еще будет, увы, у нас идти речь), дабы скрыть возникшую неловкость, возникшую из-за откровенных речей Саши, пытался игриво хихикнуть, но делал это, надо сказать, довольно-таки неудачно. А шикарная дама, в знак своего благоволения, послала Стависскому в дар необыкновенную свою светоносную улыбку — божественную, как решил он сам.
Саша был счастлив. Внутреннее пламя, упорно пожиравшее его, неожиданно стало каким-то умиротворенно тихим. Поразительно, но улыбка дамы вмиг успокоила оратора, и громадные пылающие глаза его, источавшие молнии, вдруг увлажнились.
— Как! Вы не знаете Александра Стависского? — громадного роста брюнет, облаченный в широчайший пиджак (ярко рыжая клетка на густом синем фоне), задумчиво выпустил несколько колец дыма, смял остаток сигареты и швырнул его в давно продымленную и почерневшую пепельницу.
А затем уже приступил к своему рассказу, начав с весьма патетического зачина:
— Это совершенно потрясающая личность, своего рода перл природы. Да, он жулик — этот еврейчик, но совершенно фантастический и баснословно щедрый. И к тому же подлинный, несравненный гений аферы. И при этом злой гений. Да, да, любезный вы мой! Именно так. И я уверен, что он перевернет еще нашу Францию верх дном. Скоро буквально все услышат о нем, и как еще услышат. Не будет ни одного уголка в нашем многострадальном отечестве, где не будут знать о месье Александре.
Собеседник черноволосого гиганта недоверчиво усмехнулся (это был репортер одной марсельской газетки немного фашистского пошиба). С первого взгляда поражало его веснушчатое лицо без малейших признаков растительности и маленькие, будто буравчиком просверленные глазки.
Заметив эту усмешечку, гигант рассердился и тут же прямо зарычал, совершенно разъяренный:
— Вы изволите еще сомневаться? Это неслыханно. Да стоит вам покрутиться в Париже хотя бы пару деньков и вы сами убедитесь, что так все и есть, и поймете, что будет. Тут такое скоро начнется! И вы, господин журналист, еще будете признательны мне за сегодняшнюю встречу.
Марсельский репортер под грубым напором черноволосого слегка поддался назад и, как бы оправдываясь, спросил:
— Да кто же он такой? Я слышал только, что он еврейчик.
Гигант (это был старший адъютант графа Жана-Франсуа де ля Рокка, одного из главных парижских фашистов, председателя лиги «Огненные кресты»), довольный, заулыбался. Он смял и бросил в пепельницу очередную недокуренную сигарету, молвив:
— Да, вы правы, любезный. Александр Стависский, или месье Александр? — еврейчик, но это именно он, сам того не ведая, поможет нашей партии покончить с гнусными демократическими порядками, только ослабляющими некогда великую Францию. Понимаете, сей месье Александр скупил едва ли не всех левых. И это как раз то, что нам нужно. Французы видят, как верхушка социалистов разлагается на глазах.
— Да откуда этот ваш гений вдруг взялся? — тихо, но внятно осведомился марселец, вонзая свои глазки-буравчики в бравого, болтливого адъютанта.
Почувствовав со стороны собеседника уже некоторый живой интерес, черноволосый закричал, брызная слюной и нетерпеливо смахивая рукавом со лба выступавшие на нем крупные капли пота:
— Любезнейший, коли вы встретите его, то примете за прирожденного парижского аристократа, но его манеры и лоск не должны ввести вас в заблуждение. Стависский — не только не аристократ, но даже не исконный парижанин. Мне доподлинно известно, что родился он в Киеве, в семье преуспевающего дантиста. Как видите, аристократизмом тут и не пахнет. Первое уголовное дело, заведенное на Стависского-младшего, было связано с тем, что Алекс начал подворовывать отцовское зубное золото. А еще он стал подделывать визитки. Такие вот были забавы, дорогой мой друг, у сынка киевского дантиста. Но это были именно что забавы.
— Как же оказался он в наших краях? — довольно робко уже спросил марселец, все более сжимавшийся под громогласным напором чернявого гиганта.
— Все просто, — рычал тот, совсем уже войдя в раж. — Слушайте внимательно, любезнейший, и запоминайте как следует. В 20 году Стависские, спасаясь от погромов (ха! они и в Париже будут, и скоро), бежали во Францию. И Алекс весьма скоро пошел в гору.
Мальчик он был блестящий, начитанный, французским владел виртуознейше, и сделался он в иностранном министерстве у нас едва ли не главнейшим консультантом по России. Участвовал едва ли не во всех дипломатических конференциях, связанных с политикой большевиков.
Но это еще не все. Стал он и русским экспертом при префекте Парижа. Блестящая карьера, а? Но мальчик был нетерпелив, темпераментен и хотел всего сразу, хотя любой другой эмигрантик на его месте стал бы просто счастлив.
— И что же придумал ваш Стависский? — все так же недоверчиво улыбаясь, спросил марселец.
— Как что? — закричал брюнет, что есть мочи, да так, что все посетители вместе с гарсонами разом оборотились в его сторону. — Как что? Он решил, что префект Парижа есть для него отличнейшее прикрытие. И ринулся во все тяжкие. Он такого наворочал, что уму непостижимо! Мы — хитроумные галлы — оказались рядом с ним просто неразумными детьми. Откуда у него появляются деньги, не знает никто. Поразительно, но он раздает ежегодно до миллиона франков, никак не менее. Он осыпает чеками депутатов парламента, министров, адвокатов. И это совершенно гениальный ход! Алекса пытались и пытаются привлечь к суду, но не удалось ни разу. Понимаете — ни разу! И уже не удастся, конечно.
— Неужто все это правда? — вопросил марселец, как видно наконец-то потрясенный.
— Чистейшая! — заорал на весь зал чернявый, да так, что тут же все без исключения посетители и гарсоны «Веселого кролика» испуганно замерли. — Стависский оказался неприкасаемым. К нему просто невозможно стало подступиться. И это что-то совершенно неслыханное.
Жадно и с шумом осушив бокал кира, брюнет продолжал рычать, бешено вращая зрачками:
— К нему не подступиться. Да, да. Именно так. Феноменально, но этот пышноволосый сын киевского дантиста открыто поставил себе на службу полицию, адвокатов, членов парламента, министров. Такого прежде даже вообразить себе нельзя было. Алекс воочию продемонстрировал всю продажность нашей хваленой демократии. А это нам, фашистам, очень даже на пользу.
И вот еще прелюбопытнейшая деталька. Одаривая, Стависский никогда не дает наличными. Только чеки. Именные. Чтобы получить, надо пойти в банк, предъявить чек и оставить его там. Это гениальный ход. «Извольте, муха, поставить вашу лапочку на липкую бумагу», — как бы говорит миляга Алекс, не поизнося при этом ни одного грубого слова вслух. «Так будет верней. Если меня поймают и мне будет грозить опасность, то вы никак не сможет от меня откреститься. Вы пустите в ход все связи, весь ваш авторитет, используете всех друзей и родственников, всех любовников жены, — вы все сделаете, дабы спасти меня, потому что для вас это будет единственной возможностью спасти самого себя. Хороши же вы будете, если раскроется, что вы получали деньги по чекам от меня». В общем, Алекс ставил и ставит целую армию ловушек. Именной чек — это самая настоящая западня, это — прямая привязка к Александру Стависскому, жулику. Так он всех демократишек и повязал, да всем еще и показал. Вот так-то.
Брюнет, забросив кир, решительно попросил у гарсона кувшинчик кальвадоса. Его аж распирало. Он был весь объят жаром. Глаза лихорадочно блестели. Пот лил градом. В горле пересохло, и чернявый гигант принялся, не мешкая, заливать в себя кальвадос стакан за стаканом.
Мысли о гениальном еврейчике, о самом неподражаемом аферисте, все никак не давали ему покоя. В самом деле, то была какая-то сверхвысочайшая, абсолютная степень жульничества, которая у сторонних наблюдателей не могла не вызывать невольного и самого искреннего восхищения.
И это ощущение потрясения Алексом Стависским от старшего адъютанта графа Франсуа де ля Рокка живо передалось и марсельскому журналистишке. Тот едва не захлопал крыльями, правда, грустно и осуждающе заметив при этом, что евреи свой финансовый гений тратят на то, чтобы подло и безжалостно разворовывать нашу несчастную, страждущую Францию.
— Да, это так, — заорал в ответ чернявый, истекая потом и брызгая слюной. — Но мы сделаем так, дабы грязные еврейские махинации стали работать на нас, фашистов.
Такой ход мысли, между прочим, отнюдь не был изобретением старшего адъютанта — человека бешеного, но глупого, — об этом чуть ли не ежечасно твердило начальство «Огненных крестов»: граф Жан-Франсуа де ля Рокк и герцог Поццо ди Борго — главный идеолог лиги и великий хитрец.
Граф де ля Рокк, этот донельзя чванливый коротышка, всюду именовал себя полковником в отставке, на самом деле дослужившись только до подполковника кавалерийской службы. Все об этом знали во французском обществе, но упорно именовали его полковником. Де ля Рокк любил, когда его величали так.
Однако профессиональную свою репутацию граф завоевал отнюдь не как кавалерист, а как резидент французской разведки в Марокко. Но главное-то началось потом.
Сей потомственный аристократ и кавалерист-разведчик, уже находясь в отставке, стал возглавлять печально известную лигу «Огненные кресты», о которой, увы, не раз еще у нас будет идти речь. Более того, объединение ветеранов войны граф де ля Рокк успешно превратил в мощную военизированную организацию, почти что в грозную штурмовую колонну.
Вышеописанный разговор происходил в грязненьком, чрезвычайно задымленном, но при этом довольно-таки уютном кабачке «Веселый кролик», расположившемся на старой узенькой, тоже грязной улочке Фобур-Монмартр, среди бесчисленных погребков, бистро, кофеен, колбасных, винных и сырных лавок. Находились еще там лотки с требухой, отчего улочка, надо сказать, всегда сильно пованивала.
Публика в «Веселом кролике» бывала самая захудалая. Подавали там в качестве закуски в основном гниль да объедки, но зато продажную девку в кабачке можно было сторговать всего за тридцать су, а главное, что в «Веселом кролике» было действительно весело.
Одно время туда вдруг зачастили фашистские молодчики из организации «Огненные кресты». Они угощали местную рвань и вели свою агитацию.
Старший адъютант графа Жана-Франсуа де ля Рокка, главаря лиги «Огненные кресты», стал заглядывать в «Веселый кролик» чуть ли не ежевечерне. Он уже набрал там кучу сторонников, а потом стал назначать рандеву для своих партийных знакомцев и сочувствующих делу низвержения Третьей республики.
Раза два в кабачке даже появился не кто-нибудь, а сам граф Франсуа де ля Рокк, бывший тогда скромным служащим Генерального электрического треста, но по совместительству один из основных кандидатов на место французского фюрера.
Появление графа сильно подстегнуло хозяйку «Веселого кролика» толстуху Жанетту Брейяр. И скоро в кабачке, наряду с гнилыми колбасными обрезками и вонючими бараньими косточками, стали появляться жареная курица с рисом, фасоль с подливкой, слоеные пироги для членов лиги «Огненные кресты», облюбоваваших в последнее время заведение.
Публика была более чем довольна, и кабачок стал вдруг процветать — ясное дело, благодаря «Огненным крестам», в первую очередь. Лигисты буквально повалили в него.
Вот и разговор старшего адъютанта графа де ля Рокка с марсельским борзописцем состоялся в один из мокрых и чрезвычайно унылых ноябрьских вечеров 1929 года в чрезвычайно веселом, симпатичном, хотя и немытом, кабачке.
Когда марсельский журналистишко ушел, чернявый гигант еще остался в «Веселом кролике» — он дожидался одного полицейского агента, который обещал сообщить ему кое-что новенькое о фантастически успешных деяниях сынка киевского дантиста, а ныне знаменитого парижского афериста.
Мне доподлинно известно, что лига «Огненные кресты», в лице своего непосредственного руководства, внимательнейшим образом следила за небывалыми по своей дерзновенности аферами Стависского с нескрываемыми надеждами. У самих лигистов не хватало выдумки, дабы как следует скомпрометировать находившуюся тогда у власти партию радикалов. При этом Лига, как утопающий за соломинку, хваталась за Алекса Стависского, в коем видела своего рода волшебного помощника.
Сам же Алекс, кстати, неизменно отзывался об «Огненных крестах» с нескрываемым презрением.
Не успел марселец задернуть за собой засаленную занавеску, прикрывавшую выход из «Веселого кролика», как в кабачок вбежал некий Анри Вуа — сутенер и земляк префекта Кьяппа, то бишь корсиканец — гориллообразный верзила, обладавший кривым хищным носом и хитренькими маслянистыми глазками
Старший адъютант графа де ля Рокка вовсю хлестал кальвадос, а сей Вуа за бокалом кира подробнейшим образом поведал о тех номерах, что откалывал в последнее время Стависский.
А творил он, как оказалось, вещи неслыханные. Вообще «красавчик Саша», кажется, поднялся на невиданные доселе высоты. Вот что, собственно, произошло.
Генеральный прокурор Третьей республики месье Прессар был женат на сестре премьер-министра Камиля Шотана. Она же буквально обезумела от щедрейших приношений Стависского (а он любил ловить французов и француженок на их скупости, меркантильности, расчетливости) и стала приглашать его к себе на приемы. Там она близко свела Алекса и с мужем и со своим братом, премьером Шотаном. В обществе начали поговаривать даже, что госпожа прокурорша стала любовницей Стависского и имела с ним приватные сношения.
В общем, так или иначе, а Алекс чрез жену генерального прокурора обеспечил себе поддержку правящей радикальной партии.
Старшему адъютанту графа Жана-Франсуа де ля Рокка Вуа сообщил также, что сам президент Третьей республики стал вроде бы высказываться о Стависском более или менее благожелательно.
Глаза чернявого гиганта так возбужденно заблестели, так бешено округлились, что казалось: вот-вот они просто выскочат из орбит. А громадные ручищи вдруг затряслись.
Еще бы! Новейшие аферы Алекса теперь уже поддерживали сам премьер-министр, а также и генеральный прокурор, а возможно, и сам президент. Фактически получалось, что мошенник подкупил исполнительную власть Франции. Это грозило радикалам в ближайшем будущем грандиознейшими разоблачениями, что ультра-правым было бы очень даже на руку.
В «Огненных крестах» все время кричали о необходимости усиления и «поправления» исполнительной власти, а тут такой подарочек, нежданный, но желанный.
Однако чернявый, рьяно накачивавшийся кальвадосом, рано радовался. Я должен добавить, что Стависский, завлекая в свои сети министров, депутатов, адвокатов, разлагал при этом отнюдь не только социалистов. Он покупал левых, но и правых тоже. То есть буквально всех — так сказать, впрок.
Благодаря Алексу стало совершенно очевидно, что в современной Франции, оказывается, продажны политики всех оттенков. Непродажных нет вовсе, а это — объединяющее начало для всех партий. Так что дело было не в одних только левых или правых: Стависский скандализировал саму политическую жизнь Третьей республики, показал ее всем изнутри, с грубой, грязной и неприглядной изнанки. Щедро и открыто раздавая чеки, он тем самым «раздел» всю элиту, с веселым цинизмом продемонстрировав, как она, потеряв приличия, с превеликою радостью бесстыдно у всех на глазах коррумпируется, поступая на содержание к жулику.
Но позволим все же старшему адъютанту графа Жана-Франсуа де ля Рокка иметь свой взгляд на вещи, как бы ни был он субъективен, хотя на самом деле это был, как уже говорилось, взгляд не его, а его шефов, кричавших всюду о продажности только левых. Своих собственных мнений сей адъютант вовсе не имел, да и никоим образом адъютанту ведь не полагалось иметь суждений. Так что с этим было все в порядке.
После кабачка «Веселый кролик» старший адъютант графа Жана-Франсуа де ля Рокка, разгоряченный беседами с журналистиком и полицейским агентом, отправился в заведение папаши Люнеля, дабы промочить горло и отвести душу.
Там не было ни столов, ни столиков, одна только чрезвычайно липкая свинцовая стойка. Зато у папаши Люнеля двухлитровую бутыль необычайно кислого вина можно было взять всего за десять су, да и девки вокруг крутились, хоть и подванивавшие, но все равно соблазнительные, и каждую из них можно было сторговать также за десять су.
Старший адъютант никуда не торопился и даже имел полнейшую возможность довольно-таки основательно расслабиться, ибо граф де ля Рокк еще с раннего утра отправился в Южную Бретань, в свое родовое гнездо, обещая вернуться ровно через пять дней.
Итак, предстояло целых три дня свободы — так много, что даже трудно себе представить.
Старший адъютант председателя лиги «Огненные кресты» готовился к полному и чрезвычайно быстрому погружению на кабацкое дно, ибо к возвращению шефа надо было быть в полнейшей форме и прежде всего стать любою ценою трезвым как стеклышко.
Граф не терпел, когда от его подчиненных хотя бы в малейшей степени исходило алкогольное амбре. И это при том, что сам он был страстным и неумеренным поклонником кальвадоса, который ему регулярно поставляли из родового поместья, что было в Париже всем широко известно.
Без всякого сомнения, строг был граф со своими; чрезвычайно строг и даже неумолим. А ведь к подопечным графа де ля Рокка, кроме членов лиги «Огненные кресты», относились еще и ребята из двух молодежных организаций фашистского толка: «Сыновья Огненных крестов» и «Национальные добровольцы».
Собственно, из этих трех подразделений и состояла армия де ля Рокка. Ему было кем совершенно по-военному распорядиться. В свободное от мирной службы время о военной дисциплине граф не забывал и, более того, неустанно пекся, дабы армия его молодчиков была в боевой форме.
ПОЗДНЕЙШАЯ ПРИПИСКА:
Да, строг-то он был. Только потом выяснилась кошмарная вещь. А именно, что граф негласно и не один год… состоял на службе во французской полиции.
Но это еще не все, увы. После войны, а именно в 1945 году, стало известно, что граф Жан-Франсуа де ля Рокк долгие годы сотрудничал с английской разведкой.
Хорош же оказался несгибаемый председатель фашистской партии?! Да, согнули его и франки и фунты-стерлинги!
Саша Стависский сидел в кафе «Циммер», своей, можно сказать, рабочей резиденции.
Он дымил огромной сигарой, напоминавшей ствол дуба, попивал воду со льдом и с гримасой полнейшего отвращения просматривал радикально-роялистскую газетку «Аксьон Франсэз».
Вскорости появился издатель Дю Барри (они заранее условились о встрече), несмотря на многочисленные предупреждения многочисленных своих друзей, покровителей и коллег, неизменно помогавший Стависскому — естественно, не даром.
Заметив в руках у Саши «Аксьон Франсэз», Дю Барри в высшей степени любезно поприветствовал своего знаменитого друга и сказал ему следующее:
— Милый мой Алекс, издание, конечно, мерзейшее, но я рекомендую вам и впредь регулярно и самым внимательнейшим образом просматривать его от первой строчки до последней. Мне доподлинно известно, что эти негодяи из «Аксьон Франсэз» готовят против вас заговор. Наши роялисты-экстремисты на вашем громком разоблачении хотят въехать во власть.
Саша молча кивнул, понимающе улыбнулся и невозмутимо ответил:
— Именно потому-то, друг мой Дю Барри, я и читаю это паскудство. Конечно, они устроят охоту на меня. Без всякого сомнения. Более того, я думаю, что западня уже готовится, и бойцы-борзописцы пребывают на страже, готовые по сигналу ринуться, дабы оплевать меня. Что ж. Чему быть — того не миновать. И все же эти мерзавцы обречены. И ничто им не поможет. А вам спасибо за неоценимую заботу. Я не забуду этого. Всегда можете рассчитывать на меня, друг Дю Барри.
Для друга Саша заказал несколько бутылок розового шампанского, снабдив его впридачу объемистой пачкой чеков на развитие газеты — тот был буквально счастлив.
Сам Стависский отправился к себе, в апартаменты отеля «Кларидж».
Барон Аарон Гольдвассер, опасаясь за будущее своей процветающей финансовой империи, внес на частный счет своего клиента графа Жана-Франсуа де ля Рокка вклад в размере сорока тысяч франков.
Собственно, деятельность лиги «Огненные кресты» финансировали денежные воротила господин Мерсье и парфюмерный фабрикант Франсуа Коти. Однако иногда эта парочка вдруг оказывалась строптива или скуповата, и тогда бедный граф де ля Рокк, еще со времен службы своей на Ближнем Востоке неуклонно вещавший о еврейской угрозе миру, спокойненько прибегал к услугам барона Аарона Гольдвассера.
И барон, самым непосредственным образом воплощавший в себе эту еврейскую угрозу, тем не менее, графу никогда не отказывал. Правда и то, что де ля Рокк пред Гольдвассером всегда всячески лебезил и о еврейской угрозе при нем никогда не рассуждал.
На собрании «Огненных крестов», состоявшемся 27 декабря 1929 года. единогласно решено было употребить сумму, преподнесенную бароном, на устройство 1 января 1930 года новогоднего бала для всех сочувствующих делу низвержения Третьей республики, для всех, кто хочет покончить с проклятой еврейской заразой во Франции.
С такою благороднейшею целью по указанию лично графа Жана-Франсуа де ля Рокка и был зарезервирован главный зал приемов клуба «Империал» на Монмартре — зал этот, надо сказать, был совершенно, исключительно великолепен. Говорю «был», ибо здание клуба впоследствии разрушилось во время налета английской авиации.
Бал был умопомрачительно шикарен, роскошен, нескончаемо долог, и поэтому, как потом кое-кому показалось, даже несколько утомителен.
Патроны бала — граф Жан-Франсуа де ля Рокк и герцог Поццо ди Борго были явно более чем довольны, чего даже и не пробовали скрывать, а рядовые члены лиги «Огненные кресты» имели все без исключения совершенно счастливый вид.
Шампанское все время лилось розовым водопадом — ибо особенно много было как раз розового шампанского (барон Гольдвассер не поскупился). В бокалах клокотала, я бы сказал, какая-то необыкновенная розовая Ниагара.
Устрицы были все наинежнейшие и наисвежайшие, им буквально не предвиделось конца. Происходило какое-то устричное пиршество. По залу приемов носились сотни лакеев, каждый из которых удерживал на вытянутых руках по большому серебряному щиту с россыпью устричных раковин на нем.
«Огненные кресты» объелись, упились — и по этой причине к рассвету (и, пожалуй, еще даже задолго до него) находились, ежели выражаться изысканно, в состоянии полнейшего изнеможения.
А лакеи, вооруженные устричными щитами, без конца и без устали носились и носились по залу. К рассвету это стало просто пугать гостей, переполненных моллюсками, к утру участники бала начинали обращаться в самое настоящее паническое бегство. Фашистские желудки оказались на поверку хлипкими, и в какой-то момент, хотя до финальных тостов было еще очень даже далеко, они окончательно вывесили белый флаг. Сдались на пощаду врагу в лице гастрономического испытания.
А ведь настоящий воин никак не может быть слабым едоком! Поражение, которое потерпела лига на новогоднем балу, понятное дело, не могло не огорчить графа де ля Рокка и герцога Поццо ди Борго, но почему-то ужасно развеселило барона Аарона Гольдвассера (а он был, естественно, в числе почетных гостей).
Между прочим, сам барон поглотил буквально несметное количество устриц, однако так и не насытился, выпил множество бокалов шампанского, но так и не утолил жажды и даже как будто особенно не захмелел, чем совершенно потряс всех участников бала. Мой большой друг журналист Жозеф Кессель объяснил мне потом, что этот поразительно живой старикан по удивительному свойству своего организма никогда не пьянеет.
В четвертом часу утра на балу появился сам префект Парижа Жан Кьяпп, бывший личным другом и даже в определенном смысле соратником графа Франсуа де ля Рокка.
Корсиканец Кьяпп был коротышка и ему никак не давали покоя лавры Наполеона Бонапарта. Это прежде всего и бросило его в обьятия к графу Жану-Франсуа де ля Рокку, тоже коротышке, помешанному на Бонапарте, на идее сильной исполнительной власти, идее порядка. Собственно, именно при де ля Рокке организация ветеранов-фронтовиков превратилась в мощный военный союз, и произошло это не без участия французской разведки, к коей граф давно уже принадлежал.
Кьяпп необычайно благоволил к лиге «Огненные кресты», которую с некоторых пор возглавлял граф. Префект совершенно открыто помогал фашистам и, кажется, хотел на их плечах прорваться в диктаторы. В общем, имелись у префекта свои личные бонопартистские планы.
Поднимаясь по громадной мраморной лестнице, покрытой широчайшей лентой пунцового бархата, префект услышал ненароком разговор двух мальчишек из «Огненных крестов».
Один говорил другому со счастливо блаженным лицом: «Понимаешь, Жюль, этот Стависский раздает чеки депутатам и министрам небрежно, как розы». Другой залился в ответ радостным смехом восторженного идиота: «Да, вот это настоящий шик».
Кьяпп недовольно поморщился и с тревогой подумал: «А не слишком ли мой Алекс легкомысленен? Не чересчур ли он бравирует? Он как-то совсем уж стал не скромен в последнее время. Зачем так уж открыто демонстрировать, что он всех покупает и что все продаются? Непременно приструню его, а то, пожалуй, быть беде».
Префект не случайно озаботился разговором двух молодчиков из «Огненных крестов», будучи куплен Стависским еще в 1927 году — с того момента как был назначен префектом.
Впрочем, можно сказать и совсем иначе. Утверждали, что это Стависский в некотором отношении был креатурою Кьяппа, ведь именно не кто иной, как префект Парижа, втолкнул его в большой свет, в надежде, что гениальный аферист отыщет себе больших покровителей, а потом поделится с папашей-префектом и большими же барышами.
Так или иначе, но Кьяпп имел все основания думать, что Алекса явно занесло и надобно его теперь приструнить. Он так и в самом деле подумал, но только Стависского, надо сказать, совсем не занесло.
Алекс преднамеренно ставил капканы для своих жертв, а жертвами, в первую очередь, являлись знатные его покровители, в числе коих были и наиважнейшие полицейские чины. Весь фокус в том и заключался, чтобы купля шла открыто.
Ясное дело, что покупаемых министров, адвокатов, депутатов данный факт не очень устраивал, но именно это прежде всего ведь и нужно было Стависскому. Он предварительно «ловил» своих покровителей, чтобы в нужный момент они его выручили. Так что публичность тут являлась непременным условием.
Конечно, игра была чрезвычайно опасна, пожалуй даже, смертельно, но Стависского это вполне устраивало, тем более что на кон ставилась прежде всего репутация французских политиков — никак не его. Он вообще любил вкус опасности (только при этом ужасно боялся каторги и решил, что ни при каких условиях туда не попадет) не менее, чем вкус победы. И еще он знал, что для большой победы нужен очень большой риск.
Вот он и рисковал репутациями других и своей собственной жизнью, ибо публичное покупание политиков в общем-то было чревато достаточно грустными последствиями для всех участников «игры», но особенно для самого Стависского. То была тщательно — до мелочей — продуманная позиция, и самая дерзость была осмысленной и преднамеренной. Ежели б не такая скандальная публичность, то никто в ловушку к Стависскому и не попал — никакой ловушки тогда просто не было бы.
С момента назначения «Наполеончика» Кьяппа префектом Парижа он практически сразу стал получать от Стависского ежемесячный пансион в тридцать пять тысяч франков. А на новый, 1930-й год Саша прислал Кьяппу чек в сто тысяч франков.
Но дело уже было даже не в этой весьма серьезной сумме. Кьяпп поставил на гениального Алекса и, в конце концов, даже по-своему полюбил его. Он заботился о нем. В общем, префект посчитал своим долгом предупредить Алекса об опасности.
Случай представился буквально на следующий же день после фашистского бала в «Империале».
2 января барон Аарон Гольдвассер устроил у себя новогодний ужин в честь Кьяппа (ладить с префектом всегда важно и необходимо). Среди приглашенных был и Стависский, который в последнее время находится при префекте неотлучно.
Улучив момент и отведя Алекса в сторону, префект усадил его на банкетку, обитую нежнейшим бледно-палевым штофом, и, просто излучая заботу, молвил:
— Милый мой Алекс, я чрезвычайно благодарен вам за то неоценимое содействие, что вы оказываете в моем лице парижской полиции, а также и парламенту и даже Кабинету министров Третьей республики. Но, Алекс, меня только беспокоит форма, а именно некоторая излишняя, я бы сказал, публичность вашего поведения. Дорогой друг, творите свое добро и далее, но только втайне, друг мой. Я боюсь, как бы неосторожностью своей вы не повредили себе, да и всем нам — разумею прежде всего префектуру.
Стависский обворожительно улыбнулся, жизнерадостно тряхнул густой темной копной роскошных волос, приобнял Кьяппа и ласково шепнул:
— Дорогой господин префект, ежели бы вы только знали, как ценю я вашу заботу. Я искренно почитаю вас за отца своего. Но ей-богу, для волнений нет ровно никаких причин. Дела наши идут просто восхитительно. Скоро мы будем баснословно богаты. Именно так! Не иначе! Не сомневайтесь, господин префект. Кроме того, у меня есть одна потрясающая идейка — так, один планчик на будущее, но роскошный. Вначале мне придется съездить в Байонну. Приглашаю туда и вас. В самом деле, может прокатимся вместе? Поглядим на корриду и все обговорим. Уверяю, вы останетесь довольны — и идейкой, и поездкой, господин префект. Да и девочки, скажу я вам, там отличные. Уже пробовал, и не раз».
Кьяпп махнул рукой и согласился ехать в Байонну, при этом заметив все же, что призывает, тем не менее, Стависского впредь быть более осторожным и более скрытным.
А затем они вернулись к столу, к яствам, под опеку гостеприимного владельца дома; барон же действительно был отменный хозяин и величайший знаток поваренного искусства.
Вернувшись из гостей домой, Кьяпп призвал к себе тут же приятеля своего и агента Вуа и попросил его отныне присматривать повнимательней за Сашею Стависским.
Выше уже говорилось, что Кьяпп едва ли не всю парижскую полицию наводнил своими земляками, и они стали его опорой, гвардией. Одним из таковых являлся и этот самый Вуа. Собственно, он был сутенер и профессиональный убийца с порядочным стажем, но при том служил в полиции и неукоснительно исполнял личные поручения самого префекта.
Его-то и привлек Кьяпп следить осторожно за ставленником своим Стависским, попросив также, чтобы Вуа подложил под Алекса несколько «своих» надежных «девочек». Вуа, понятное дело, обещал — не впервой было.
Через «девочек» вообще ведь многое открывается. А красотки под протекторатом Вуа были ушлые, многоопытные и чертовски соблазнительные, при всей своей истасканности (впрочем, ведь истасканность есть неизбежная обратная сторона многоопытности и соблазнительности). Да, они вполне могли кое-что выведать у Стависского, на что префект Кьяпп как раз и рассчитывал.
Префекта несколько мучила и ставила в тупик непредсказуемость Саши Стависского, хотя, при всем своем бурном темпераменте, Алекс на самом деле был абсолютно надежен: ко всем своим целям он шел всегда, не сворачивая с пути ни на шаг.
Другое дело, что цели и средства у него всегда отличались исключительной дерзостью, а для окружающих зачастую даже неожиданностью.
«Наполеончик» же Кьяпп, с одной стороны, был страшно амбициозен, но не очень-то умен (точнее, имел ум не столько оригинальный и острый, сколько пресный и пошлый); нагл, но трусоват. Хотя за то, чтобы стать диктатором, готов пойти на весьма и весьма многое, если не на все. Так что феерические финансовые проекты Алекса частенько были слишком умны и дерзки для Жана Кьяппа — банального ворюги, хотя и представляющего себя Бонапартом.
Об отношениях, связывавших Сашу с префектом Кьяппом, говорю я с полнейшим на то основанием, ибо имел множество случаев соприкосновения с господином префектом и много чего знаю о нем.
Кроме того, много чего любопытного мне рассказали на сей счет вездесущий журналист Жозеф Кессель и директор уголовной полиции Ксавье Гишар — весьма сведущие люди и к тому же мои друзья.
А Саша Стависский, кстати, в отличие от довольно рано откланявшегося префекта Кьяппа, остался у барона Гольдвассера до глубокой ночи. Они во многом сходились, если не считать вопроса о фашизме.
Собственно, оба были, естественно, против фашизма, но только Алекс полагал, что преверженцам последнего никак нельзя давать деньги, а вот барон на всякий случай отстегивал им, наивно полагая, что если «Огненные кресты» окажутся у власти, то его пощадят. Это оказалось единственным большим расхождением между Гольдвассером и Стависским.
Барон Аарон был старой, мудрой лисой, удивительным знатоком многих запутаннейших финансовых тайн, и Алекс не мог упустить случая, чтобы не поучиться уму-разуму у человека, который слыл, и не без оснований, за целую коммерческую академию.
Сам Гольдвассер в сыне киевского дантиста души не чаял и открыл ему немало презанятнейшего (особенно Алекса, естественно, интересовали всякие хитроумные финансовые махинации).
Прошедший вечер оба они — аферист-мэтр и аферист-ученик — сочли совершенно удавшимся.
Однако даром барон ничего и ни для кого никогда не делал; он всегда в таких случаях говорил: «справедливость требует того, чтобы мы были квиты: никто не должен оставаться в долгу»; «бесплатных завтраков не бывает» и т. д. и т. п.
Так что, уходя, растроганный и благодарный Стависский — он отличнейшим образом знал нравы и обычаи борона — оставил месье Аарону не менее десяти чеков на общую сумму тридцать тысяч франков. Настоящие советы стоят очень даже дорого! Имейте это в виду, господа.
В деньгах барон Гольдвассер совершенно не нуждался. Состояние его было более чем внушительным. Но в соответствии с незыблемыми принципами, выработанными и установившимися у него еще в юности, всякое умственное напряжение всегда должно быть оплачено, должно получить в виде вознаграждения некий эквивалент.
Более того, Алекс был просто-таки счастлив, что оставляет чеки на имя барона. О таком исходе встречи он мог только мечтать! Теперь ведь и сам сверхпочтенный, респектабельнейший барон Гольдвассер оказывался в одной с ним, Стависским, упряжке, оказывался как бы соучастником. И случись что, непременно вынужден будет спасать его.
Мысленно гость барона громогласно и радостно хлопал в ладоши, но только мысленно, ибо в визуальном плане манеры нашего героя были абсолютно безукоризненны.
Правда, разговор Стависского был лишен особой изощренности и интеллектуальной глубины, но зато в нем блеска, естественной галантности и неисчислимых анекдотов было хоть отбавляй. Саша «косил» под настоящего аристократа, и отличнейшим образом, так и не удосужившись закончить хотя бы лицей. Он даже «соленые» анекдоты рассказывал так, как это делал бы изысканный аристократ, коллеционирующий простонародные забавы и находящий в них особый шик.
Кстати, вручая чеки барону Гольдвассеру, месье Александр мягко улыбнулся и произнес свое излюбленное изречение (это, собственно, и был оригинальный вклад Стависского в прославленную французскую афористику): «Деньги — это маленькие кусочки бумаги, с помощью которых можно делать очень большую игру».
Именно так сам Стависский и поступал в годы своего владычества. Неизменно и неуклонно. С помощью клочков бумаги делал большую игру, пока его не убрали, прихватив с собою еще множество кусочков, которые тому далось насобирать.
Но не будем все-таки забегать вперед. До трагического конца еще весьма далеко. Остановимся покамест на том обстоятельстве, что Александр Стависский уходил от барона Аарона Гольдвассера в самом отличном расположении духа.
Между прочим, префект Парижа Жан Кьяпп, покидая в тот вечер барона Гольдвассера, произнес чрезвычайно зажигательную речь, в коей, кроме дежурных новогодних поздравлений, были еще и такие слова, весьма, надо сказать, примечательные:
— Господа! Возлюбленная наша Франция погибает от тирании еврейского капитала. Потомки Авраама намерены прибрать к рукам всю нашу благословенную землю, дома, замки, поместья, а детей наших пустить по миру. Господа! Весь ужас нынешнего положения заключается в том, что еврейские банкиры фактически составляют тайное французское правительство. И если мы в самое ближайшее время не разорвем гнусные еврейские щупальца, великая Франция исчезнет навеки. Будем же действовать, господа, и спасем наше страждущее Отечество от засилья этих монстров в человеческом облике. Да очистим от них Францию! Нынешний год — я уверен — должен стать решающим.
А по окончании речи префект добавил, обернувшись к хозяину дома и ласково глядя ему в глаза:
— Барон Гольдвассер, разумеется, вас все это ни в коей мере не касается, ведь вы — истинный и неизменный друг Франции, сие несомненно.
Обсуждая затем безумный новогодний тост префекта Кьяппа, Стависский со смехом заявил Гольдвассеру:
— Согласитесь, барон: все-таки он — неслыханный наглец, этот наш префект-корсиканец. Судите сами. Живет и шикует на мои и ваши подачки, действует по моей указке и при этом при нас смеет рассуждать о тирании еврейского капитала. Да, Кьяпп — не просто грязное ничтожество, он хуже.
Барон Гольдвассер в знак согласия молча кивнул, а потом усмехнулся в огромную рыжевато-седую бороду; в потухших было выцветших синих глазках его появился живой блеск одобрения.
Префект Парижа находился на содержании у евреев. Однако Кьяпп совершенно никаких угрызений совести, как видно, по этому поводу не испытывал.
Прощаясь с гостем, барон Аарон Гольдвассер заметил, даже не пытаясь скрыть своей тревоги за Сашу — или, наоборот, демонстративно подчеркивая эту свою тревогу, реальную или мнимую:
— Александр, друг мой, будьте осторожны с ним. Именно потому, что он ничтожество, что он всего лишь плоско хитер, Кьяпп способен на все. Я уверен, что в какой-то момент префект явно захочет воспользоваться плодами ваших гениальных комбинаций — именно потому, что сам ничего подобного придумать просто не в состоянии.
Стависский с полнейшим пониманием и совершенно искренно кивнул барону. Но проблема-то была в том, что на самом деле Саша слишком уж глубоко презирал префекта (а презрение, знаю по личному опыту, штука чрезвычайно опасная для жизни), чтобы поверить, будто это ничтожество, Кьяпп, когда-нибудь будет способен всерьез пойти против него.
А многоопытный, прозорливо-проницательный, осторожный, потому как чувствующий конъюнктуру, барон Аарон Гольдвассер знал, что недооценить противника — значит тем самым подписать себе смертный приговор. И он оказался в данном случае абсолютно прав, к моему громадному сожалению.
В общем, Саша Стависский в тот раз пропустил слова барона Гольдвассера мимо ушей. К величайшему несчастью для себя.
Собственно, и Стависский превосходно знал обо всей вредности и опасности презрения, и в принципе совсем не был склонен к презрению, скорее напротив, но все дело в том, что префект Жан Кьяпп оказался слишком уж продажен. И истинное отношение «красавчика Саши» к префекту Парижа осуществлялось на каком-то даже животном уровне, почти не контролируемом сознанием. Тут имело место какое-то безоговорочное мистическое презрение.
Да, он многократно заваливал всесильного префекта горами чеков, но сам при этом глубоко презирал его — уж слишком тот был грубо продажен, до совершенного, полнейшего неприличия. Он просто не мог этого презрения к Кьяппу в себе перебороть, за что ему вскоре пришлось принять всю меру ответственности — ценою собственной жизни.
Но кажется, я по причине нетерпеливости своей опять забежал вперед. Назад, скорее назад!
Нам сейчас понадобятся некоторые любопытные происшествия, случившиеся в 1931 году. Так что Александру Стависскому в пределах данной хроники еще жить и жить, хотя и не так уж долго, увы, как хотелось бы.
Граф Жан-Франсуа де ля Рокк со своими адъютантами вот уже битый час сидел в крошечном и, главное, дряннейшем бистро на улице Пуассонье. Он попросил принести сифон содовой и графинчик коньяку для себя, а для адъютантов по бутылочке грушевой воды.
Адъютанты, вмиг выдув то, что заказал для них «господин полковник», сидели и шушукались.
Командир же «Огненных крестов» молчал и хмуро отхлебывал коньяк. Настроение у графа было препоганое, и не без причины, надо сказать. И вот почему.
В Марсель на днях должна была прибыть рыбацкая шхуна, набитая оружием. А денег нет как нет — расплачиваться просто нечем.
Дежурный благодетель «Огненных крестов» парфюмерный фабрикант Франсуа Коти как назло вдруг отчего-то заартачился, заявив, что граф де ля Рокк слишком уж широко и часто не по делу расходует отпускаемые ему обширные средства. В общем, ситуация складывалась безвыходная. Оружие же лиге нужно было позарез.
Граф сунулся было к Александру Стависскому, у которого частенько бывали шальные деньги, но тот отказал наотрез, да еще и фактически выгнал де ля Рокка из своих апартаментов в отеле «Кларидж». Проклятый еврейчик! (Замечу в скобках: Саша редко кому отказывал в помощи, но лигу «Огненные кресты» он на дух не переносил.)
Итак, де ля Рокку оставалось одно — идти к барону Аарону Гольдвассеру. Тот уже столько раз втихаря оказывал содействие «Огненным крестам», но ведь все, совершенно все профукали (последний раз на новогодний бал). Черт! Придется идти опять.
Де ля Рокк зло буркнул своим адъютантам:
— Ждите меня здесь. Из бистро не отлучаться ни на миг!
И вышел из замызганного полутемного зальчика, раздраженный тем, что должен в очередной раз унижаться пред богатым еврейчиком.
Барон Аарон Гольдвассер принял графа сразу же. И Жан-Франсуа де ля Рокк без промедления выпалил заготовленную заранее унизительную речь:
— Господин барон! Я к вам по неотложному делу. Лига «Огненные кресты», а в рядах ее ныне ведь находится лучшая молодежь Франции, испытывает в последнее время серьезные финансовые трудности. Мы взываем к вашей сострадательности и к содействию. Я заверяю, господин барон, что, когда мы придем к власти, вы и ваше семейство будете находиться под личною охраною «Огненных крестов»…
Барон Гольдвассер понимающе улыбнулся, молча выписал чек на сорок тысяч франков и протянул де ля Рокку. Тот опешил от неожиданности (он никак не ожидал такой поспешности), глупо хихикнул и с перекошенным лицом тут же ринулся к бистро на улице Пуассонье.
Вбежав в бистро, граф с порога крикнул своим адъютантам:
— Все едем в Марсель. И не медля!
А барон Гольдвассер остался сидеть в полной задумчивости в своем кабинете, утопая в огромном мягком кресле, покрытом бурой медвежьей шкурой.
В это время за окном раздался яростный пьяной рев: «Депутатов — в Сену!»
Барон прошептал:
— Я обязан предусмотреть абсолютно все возможности. Во всяком случае, нет ничего более ненадежного, чем наша пресловутая демократия.
Демократия-то ненадежна — это правда, но, кажется, барон Аарон Гольдвассер ловко перехитрил сам себя…
Вообще во многих отношениях Стависский был мне симпатичнее и, главное, явно честнее, чем многоопытный финансист Гольдвассер. Да! Да! Честнее. Я ничего не перепутал. Именно так.
«Красавчик Саша» с 1925 по 1933 год регулярно потрясал всю Францию. При этом он отличнейшим образом понимал, что деятельность подлинного афериста требует тончайшего мастерства и неукоснительнейшего соблюдения определенных правил, в том числе и этических.
Как аферист, он оставался предельно честен: не был безоглядным, на все готовым хапугой; забирал у одних и отдавал другим. Причем проделывал это артистически. Стависский сумел превратить блеф в высочайшее искусство.
СТАВИССКИЙ И ГОСПОЖА ПРОКУРОРША
В клубе «Империал», помимо зала для главных приемов, имелась еще целая анфилада зальчиков. В полиции говорили, что Александр Стависский облюбовал для себя один, многозначительно именовавшийся «Залом интимных удовольствий».
Там было довольно забавно. Пол устилал ковер. На нем по зеленому полю бежала целая толпа Венер, за которой гнались Аполлоны. Все, естественно, обнажены. В двух углах комнаты возвышались две мраморные Венеры, в двух других углах — два Аполлона. Посредине располагалась тахта, обитая голубым штофом с рисунком: Венера страстно ласкает сама себя, а за ней подглядывает Аполлон.
По утверждению одного моего коллеги из комиссариата финансовой полиции, именно в «Зале интимных удовольствий» Стависский и принимал обычно госпожу прокуроршу. Свидания эти происходили в среднем будто бы раз в месяц.
Прелестная Элен, сестра премьера Камиля Шотана и жена генерального прокурора республики господина Прессара, прибывала в «Империал» в глубочайшем инкогнито: закутанной в длинный, до пят, шелковый плащ с огромным капюшоном.
В сентябре 1931 года Элен ушла из клуба особо довольной; можно даже сказать, совершенно счастливой. Вот что говорят, там произошло.
История красивая, чрезвычайно эффектная, вполне в духе развратно-безумного Парижа того времени, но, как я полагаю, не очень надежная в плане своей реальности. Более того, я почти убежден, что весьма и весьма многие детали якобы происшедшего тогда в клубе «Империал» точно уж были присочинены полицейскими информаторами — известными лгунишками — ежели даже не все детали. И все же, что слышал (а вернее, что читал), то и передаю сейчас, хотя сам не очень верю этой истинно парижской гнусно-эротической сказке.
Но хотя бы половина процента, содержащего реальный отзвук реального события, тут все же должна быть. Надеюсь на это, во всяком случае. Хорошо бы, конечно, выяснить, что за полпроцента. Что ж, может быть это когда-нибудь мне и удастся.
Итак, вот как ВРОДЕ БЫ принимал Саша Стависский госпожу прокуроршу в клубе «Империал».
Но что совершенно бесспорно и не «ВРОДЕ БЫ» — так это то, что генеральный прокурор Прессар вкупе со своею дрожайшей супругою в Александре Стависском просто души не чают.
Когда госпожа прокурорша вошла в зал, ее встретил сам Стависский, собственною персоною.
Волосы его были искусно завиты. Он подбежал к госпоже прокурорше, танцуя и держа в руке какой-то инструмент, подобие греческой кифары. Скинув с нее плащ, он шепнул: «Богиня моя, немедленно раздевайтесь. Немедленно».
Госпожа прокурорша послушно начала обнажаться, хотя прежде их свидания — это всегда был целый процесс, весьма ритуализированный. В общем, она прислушалась к пожеланию своего кавалера.
Как только госпожа прокурорша оказалась в одеянии прародительницы нашей Евы, Аполлон-Стависский вдруг развернулся и что-то накинул на Элен. Это была туника. Но какая? Совершенно необычная. Она была вся сшита из чековых билетов.
Госпожа прокурорша была потрясена и, кажется, счастлива как никогда.
Вскоре после этого свидания в клубе «Империал» дела Алекса необычайно резко пошли в гору.
И премьер и генеральный прокурор Третьей республики все более стали благоволить к нему, а это было более чем серьезно. Еще бы! Так решила женщина, столь много значившая для них обоих. И отныне и премьер и генеральный прокурор стали пропагандистами жулика — гениального, но все же жулика.
Теперь уже за Стависского была едва ли не вся верхушка правящей партии радикалов. В чем это выразилось? А вот в чем. Многие министры самолично стали распространять его акции. Алекс начал превращаться в респектабельную фигуру. В общем, настала вдруг пора для разительных перемен.
А прекрасная Элен Прессар, урожденная Шотан, первое время чудо-тунику оставляла нетронутой (все глядела и любовалась), но потом решилась и крайне осторожно распотрошила ее.
Чековые билеты были аккуратнейшим образом уложены в пять изящнейших шкатулок из слоновой кости. Впрочем, через некоторое время все они опустели.
ПРЕФЕКТ И ЕГО АГЕНТ
Префект Парижа Жан Кьяпп опорожнил бокал вина и спросил, резко и даже жестко:
— Ну что, Вуа? Новости есть? Как он? На девочек клюнул? Говори же быстрее. Не томи меня, идиот.
Анри Вуа принялся послушно, но неохотно рассказывать:
— Господин префект, да на девочек-то Стависский клюнул, но толку для нас с этого, правду сказать, никакого. Да и клюнул своеобразно. В постельку с ними никоим образом не укладывается, при этом платит им более чем щедро. Догадался он, что ли, что девчонки подосланы? Не знаю, право. Болтает всякие похабные историйки, да дарит цветы. Вот и все. Так что ничего лишнего он не сболтнул, увы. По делу — совершенно ничего.
— Да, Вуа, не густо. Даже, пожалуй, что и жидко, — недовольно пробурчал префект, но потом уже спокойно продолжил: — Но это еще ничего не значит. Подбрасывай Алексу новых девчонок, да строго предупреди, чтобы работали они поаккуратней. Кому-нибудь, да проболтается красавчик наш. Я уверен. Так что ты уж не оставляй его без внимания. Не подведи меня, Вуа. Понимаешь?
— Господин префект, с девчонками, конечно, проблем не будет, их-то у меня навалом. Да только сдается мне, он догадался, что красотки мои вьются вокруг него неспроста. Вот Алекс ничего и не рассказывает им, осторожничает. А посему, сколько девиц не подбрасывай мы ему — толку не будет. Что же делать нам в таком случае? — заискивающе и одновременно растеряно заговорил агент.
— И знать ничего не хочу. Вуа, ты слышишь меня?! — зарычал в конец разъяренный Кьяпп. — Оправданий твоих не принимаю. Как хочешь, голубчик, а сведения о Стависском мне добудь. И серьезные — не мелочевку какую-нибудь. И быстро! А не то шкуру спущу — и с тебя, и с твоих девчонок. Пощады вам не будет. Так и знай. Все, а теперь за дело. А покамест вы только зря жалованье получаете. Теперь иди, Вуа, и знай, что я жду тебя со страшным нетерпением.
Анри Вуа, побледнев и чуть ли не дрожа от полученного нагоняя, тут же ушел, а Кьяпп стал в ярости опрокидывать в себя бокал за бокалом. Он все никак не мог успокоиться.
— Я должен держать его на крючке, — шептал он, — иначе ускользнет, как пить дать, ускользнет этот прыткий еврейчик, а мне он очень даже нужен.
Префект отнюдь не кривил лушой. Стависский в самом деле был крайне необходим Жану Кьяппу.
Прежде всего надо напомнить, что Алекс регулярно забрасывал префекта деньгами, но это еще не все.
Кьяпп задумал широчайшим образом раздуть дело Стависского в прессе, а самого Сашу для начала спрятать где-нибудь в надежном месте. Так, чтобы тот и далее, расплачиваясь за собственную безопасность, поставлял бы денежки и освобождался от накопленного в результате хитроумнейших махинаций.
Но и это еще на самом деле совсем не все. Именно шум вокруг Александра Стависского и его афер позволит скинуть правительство радикалов, резко, жестко поднимет больной вопрос о «еврейской угрозе» и прямо проложит дорогу «правительству порядка» во главе с самим Кьяппом. Ежели надо, то ради такой благородной цели можно и путч устроить — таков был хитроумный и одновременно гадкий план префекта Парижа.
И частично этот план, надо признать, был осуществлен. Слава богу, лишь в малой степени, хотя путч, увы, все же имел место, и как раз Кьяпп являлся одним из его наиболее ревностных вдохновителей.
КЬЯПП И ВУА
— Вуа, новости есть? Гони! — Кьяпп глядел на своего приятеля и вместе подопечного зло, напряженно, ожидающе.
Анри Вуа помедлил, задумался, вздохнул и только потом уже заговорил, опустив глаза:
— Господин префект, девчонки все как одна утверждают, что Алекс — превосходный, исключительно галантный кавалер, но от любовных утех с ними он по-прежнему с непонятным упорством продолжает отказываться.
— И это все, Вуа? — префект Кьяпп едва не задохнулся от возмущения. Глазки его налились кровью, миниатюрные ладошки мгновенно сжались в кулаки.
— Все… — пролепетал Вуа, явно испугавшийся грозного вопроса Кьяппа.
Кьяпп молчал. Было видно, что он оторопел и рассвирепел одновременно. Придя же в себя, префект в бешенстве зарычал:
— Негодяй, ты что, смеешься надо мной? Живо говори, что он им рассказывает.
Вуа задрожал и начал бормотать:
— Господин префект, да ничего не рассказывает. Ей-богу. Комплиментики в основном отпускает по части их дамских прелестей.
Но есть новости из другой сферы. Буквально вчера был большой прием у барона Гольдвассера. Был там и Стависский и люди из лиги «Огненные кресты». Так вот Алекс вошел с ними в спор, в пылу которого заявил, что он все о них знает от вас, господин префект, и добавил, что вы, господин префект, находитесь у него в кармане. «Как в кармане?» — переспросил его небезизвестный граф Жан-Франсуа де ля Рокк. «А так, — отвечал Алекс. — Я купил префекта Парижа со всеми потрохами, и он находится у меня на содержании».
— Проклятый еврейчик! — завизжал Кьяпп. — И кто его только за язык тянет?
Оставив Вуа, префект бухнулся в свой громоздкий черный «Рено» и помчался на Елисейские Поля, к «Фукьецу», где Стависский неизменно завтракал.
Алекс от всего отперся, заявил, что не имеет ровным счетом никаких отношений с графом де ля Рокком, обозвал Анри Вуа наглым лжецом и обещал при первом же удобном случае прибить мерзавца.
Выйдя от «Фукьеца», Кьяпп тут же навел справки, и оказалось, что Стависский таки был прав — Вуа действительно все выдумал. Более того, граф Жан-Франсуа де ля Рокк прямо заявил, что имя префекта вообще не было упомянуто на ужине у барона Гольдвассера.
Вконец разъяренный Кьяпп опять вызвал к себе Анри Вуа.
Однако тот не растерялся и не моргнув глазом отвертелся:
— Господин префект, но вы же непременно хотели сведений о том, что говорит Стависский в обществе и, в частности, о вас. Девицы молчат, вот и пришлось мне придумывать.
— Все корсиканцы — отъявленные нахалы и хамы! — прокричал Кьяпп про земляков в лице Вуа, а заодно и про себя, — и выгнал Анри прочь.
А Стависский и в самом деле рассказал, что префект Парижа находится у него на содержании. Но только не главарю фашистских молодчиков графу Жану-Франсуа де ля Рокку, а госпоже прокурорше мадам Прессар. Та, садистски ухмыляясь, самолично доложила потом обо всем префекту Кьяппу (тут, видимо, немалую роль сыграло то обстоятельство, что генеральный прокурор находился в постоянной — не на жизнь, а на смерть — вражде с префектурой Парижа).
Так что в общем-то Вуа не так уж и не прав оказался, к моему величайшему сожалению. Да, он не все мог видеть и слышать, этот сутенер и ищейка, но о многом мог догадываться, благодаря своему солидному опыту да ораве шлюх, что рабски пахали на него, так же как и он сам — на префекта.
В нашей истории этот грязный, отвратительный тип Вуа, увы, еще, видимо, появится, и причем в один из самых ответственных моментов — под самый финал хроники, дабы выполнить страшную свою работу. Причем не один, а с одной из своих многочисленных потаскушек.
Впрочем, на настоящий момент об Анри Вуа я имею сведений намного меньше, чем мне хотелось бы. Но надеюсь, ситуация рано или поздно изменится, и удастся все же что-нибудь интересненькое разузнать об этой мерзкой личности.
Однако не будем забегать вперед. Всему — свой час. А с Анри Вуа пока что на время распростимся. Займемся «красавчиком Сашей» — главным героем настоящей хроники.
Стависский и Гольдвассер
Ужин близился к завершению — настал черед кофе, ликеров и сигар.
— Что наш Кьяпп? Не думаете ли вы, милый друг Саша, что он становится все более и более опасен? — вопросил Гольдвассер.
— А разве что-нибудь случилось, барон? — спросил Стависский.
— Да нет, — отвечал Гольдвассер. — Но ведь министры у нас сменяются чуть ли не каждую неделю. Из-за этой чехарды префект Кьяпп, увы, приобретает все более власти, а ведь за ним стоят ультраправые громилы.
— О, не беспокойтесь, барон — со смехом заверил Алекс. — Кьяпп ведь у меня на содержании, и он никогда не посмеет сделать того, чего я не хочу. И потом я знаю о нем как никто и могу в любой момент уничтожить окончательно его общественную репутацию. Нет, нет, рыпаться он не будет, ибо слишком уж зависим.
— Ну а вы разве, в свою очередь, не зависите от него? — спросил Гольдвассер, хитро прищурившись.
— Самую малость, барон. Самую малость, — отвечал уверенно Стависский.
Гольдвассер вздохнул и только сказал:
— Молодой человек, он — крайне амбициозен, и при этом дурак и подлец. Умоляю: будьте осторожны!
— Барон, да я знаю, как с ним справиться, — засмеялся Стависский и самым элегантнейшим образом вытащил из кармана пачку чеков.
Но барон Гольдвассер, как видно, все еще продолжал беспокоиться или весьма умело изображал тревогу на своем лице, высушенном временем:
— Хорошо, а разве не Кьяпп и его люди стоят на страже вашего грандиозного строительного проекта?! Допусти префект хоть малейшую утечку тайной информации, и все великолепное здание, гениально спроектированное вами, рухнет. Так что не шутите с Кьяппом, милый мой Алекс.
— Барон, — заговорил Стависский уже вполне серьезно, — понятно, что этот мерзавец способен на всё, что он следит за мной. Но и я слежу за ним. Уверяю, для беспокойства нет никаких оснований: ведь я пою и кормлю его — с какой стати ему подрубать сук, на котором он сидит?! И потом, должен же он иметь хоть тень признательности ко мне?.
Да, при всей своей гениальной проницательности Саша был неисправимый романтик. Романтик самой что ни на есть не романтической эпохи — эпохи распада.
СКАНДАЛ В «ИМПЕРИАЛЕ»
На форуме роялистской прессы, состоявшемся 16 сентября в зале приемов клуба «Империал», председатель лиги «Огненные кресты» граф Жан-Франсуа де ля Рокк (как повелось, «полковник») выступил с заявлением, наделавшим чрезвычайно много шума.
Можно даже сказать, что вышел самый настоящий скандал и, пожалуй, большой скандал, имевший свои довольно печальные последствия.
Граф де ля Рокк в своей речи заявил следующее (я там присутствовал и записал все слово в слово):
— Дамы и господа, я считаю своим долгом патриота Франции напомнить всем вам, что в этом году мэрия Парижа заключила контракт с неким господином Александром Стависским. Контракт оформили с тем условием, дабы под него был выпущен заем на сто миллионов франков. Стависский — отъявленный жулик, и он, как мне доподлинно известно, вручил кое-кому в нашем правительстве целый чемодан чеков. Именно поэтому контракт был заключен именно с ним.
Но дело тут не ограничилось одною гигантскою взяткою, которую всучил неподкупным французским демократам один жалкий еврей. Это было только начало величайшей аферы. Стависский напечатал облигаций на сумму, намного превышавшую ту, что предусматривалась договором с парижской мэрией.
Но и это еще не все, дамы и господа. Я имею точные сведения, что «ценные» бумаги Стависскому помогали распространять члены правительства и Национального собрания.
Да, разложение нации зашло уже так далеко. Благодаря этим рекомендациям бумаги выглядели чрезвычайно привлекательно. И французы толпами стали покупать облигации у Стависского (число акционеров дошло до нескольких сотен тысяч), будучи преданными своими министрами и своими депутатами. Собственно, последние активно содействовали мошенническому предприятию.
Такова неприглядная правда, дамы и господа. Наше правительство, заглотив изрядную долю чеков, поручилось за негодяя и афериста. Это наш несмываемый позор. Французские радикалы заслужили самые страшные проклятья.
Но «Огненные кресты» еще помогут отстоять честь Франции. «Огненные кресты» — вот истинная надежда Франции…
Воцарилась гробовая тишина. Ее неожиданно прервал толстяк Леон Доде, сын классика, один из лидеров и редакторов «Аксион франсэз». Его хлебом не корми, а только дай порассуждать о «еврейской опасности».
Так вот месье Доде резко отодвинул свой бокал с шампанским и экспансивно ринулся к де ля Рокку, став бурно лобызать его и при этом каким-то образом успевая еще импульсивно выкрикивать:
— Спаситель, спаситель наш! Долой евреев! Это они, проклятые, сосут из нас соки. Вы — «Огненные кресты» — должны очистить от евреев нашу бедную Францию! А мои королевские молодчики помогут вам. Смело на нас рассчитывайте. Господа! Родные мои! Очистим Отечество наше от еврейских ворюг, от этих жадных шакалов!
Тут уже и раздались аплодисменты, и еще какие! Это был настоящий шквал! Зал приемов клуба «Империал» буквально взорвался от бешеных хлопков и страстных выкриков.
Так на означенном форуме было положено начало прочному союзу фашистов лиги «Огненных крестов» с королевскими «камелотами».
Об Александре Стависском при этом как будто уже и забыли вовсе, хотя тема «еврейской угрозы» всплыла в зале приемов «Империала» в общем-то именно благодаря ему.
А забывать нам сейчас об Алексе совсем не стоит, и вот по какой причине: в «Огненных крестах» зрел целый заговор против Александра Стависского. Это граф де ля Рокк, соединив свою лигу с королевскими молодчиками, собирался преднамеренно раздуть скандал вокруг афериста — еврея Стависского, и раздуть на всю Францию.
Алекс сам по себе графу и его людям вовсе не был особо интересен. Но зато через него можно было, например, запросто поднять тему «евреи грабят несчастную Францию». А эта тема была как раз тем тараном, используя который «Огненные кресты» вкупе со своими шефами намеревались захватить власть во Франции.
Так что заговор против Саши был, можно сказать, ключевым моментом в целой цепи событий, которые завершились потом путчем, слава богу, неудавшимся. Некоторые до сих пор настаивают, что даже и не путчем, а самой настоящей революцией, но только революцией не левых, а ультраправых.
ПРЕДСТАВЛЕНИЕ «КАТЕНЬКИ»
Саша вдруг приобрел мюзик-холл на авеню Ваграм. Угрохал на это никак не менее десяти миллионов франков. Зачем ему нужен был мюзик-холл? Неясно. Более того: я до сих пор не могу этого понять.
Да мало того, что мюзик-хол купил, — он отдал его в распоряжение своего приятеля Хайотта, который тратил на содержание заведения и на себя самого какие-то бешеные суммы из необъятных Сашиных карманов.
А особой прибыли не было, да и не могло, кажется, быть. Стависский, естественно, не мог не знать, что затея оказалась проигрышной, а все-таки продолжал держать мюзик-холл.
Но и это еще не все. Саша заплатил венгерскому композитору, совсем как будто малоизвестному Бекеффи, восемьсот тысяч франков за музыку к спектаклю «Катенька», который планировал ставить в своем мюзик-холле.
Еще нашел артисточку, венгерско-еврейского происхождения, Риту Георг, просунул ее в «Катеньку» в качестве премьерши и отвалил ей четыреста тысяч франков, хотя провал был очевиден для всех, и для него самого в том числе.
В общем, Стависский почему-то сделал нескольких несчастных венгерских эмигрантов весьма состоятельными людьми — это известие буквально шокировало французское общество. Оно казалось совершенно необъяснимым, загадочным и даже, пожалуй, бессмысленным. Но конечно, какая-то причина была.
Кстати, как раз в то время Саша энергично скупал в огромном количестве ценные бумаги, которые в качестве компенсации выдавали венгерским аристократам, потерявшим свои земли в Австро-Венгерской империи.
Французское правительство, правда, категорически отказывалось превращать эти бумаги в звонкую монету — во франки. Однако Саша упорно надеялся этого каким-то образом все же добиться (не успел — непременно добился бы), и тогда он стал бы феноменально богатым человеком, ибо у него скопилось просто несметное количество этих венгерских бумаг, если не все.
Не исключено, что он воображал себя будущим королем или даже президентом Венгрии. Так или иначе, Венгрия и венгры в тот период жизни имели, видимо, для Александра Стависского глубоко символическое значение.
Может, есть какая-то связь имежду этим и тем, что Саша озолотил нескольких венгерских эмигрантов (отнюдь не политиков — людей, исключительно связанных с искусством)? Совсем не исключено. Но многие французы были в бешенстве. Эта непонятная щедрость по отношению к несчастным венграм их весьма раздражала.
А вот Алекс, став владельцем мюзик-холла, был счастлив. Можно дать еще и такое объяснение. Стависский ностальгировал, как видно, по той поре, когда, бросив лицей, занялся театральной антрепризой, арендуя с дедушкой Абрамом театр на Елисейских Полях.
Спектакль «Катенька» не принес желанных сборов. Собственно, можно сказать, что он понравился публике, но только не окупился.
Однако Стависский и не думал унывать и ничуть, кажется, не сожалел, что вложил в спектакль колоссальные суммы.
Он только неудержимо радовался, что певичка Рита Георг, благодаря «Катеньке», уже не нищая эмигрантка и ведет теперь абсолютно безбедное существование.
И вообще ему очень даже нравилось быть владельцем мюзик-холла на авеню Ваграм. Нравилось, и все тут!
Но — надо сказать — в последние месяцы своей жизни Саша все же стал жаловаться (знаю об этом со слов моего друга журналиста Джозефа Кесселя, приятельствовавшего со Стависским), что заведение на авеню Ваграм, при всей своей сногсшибательности, забирает у него слишком много денег. Но Алекс содержал мюзик-холл до самого конца — свое детище не бросил, хотя для его афер никакого реального значения оно не имело.
Вот газеты — дело другое.
Вообще образ жизни Александра Стависского, надо сказать, изумлял, потрясал, производил необычайное впечатление, но вместе с тем еще в некоторых отношениях и оскорблял многих французов. И дело тут — не только в мюзик-холле на авеню Ваграм, венграх и спектакле «Катенька».
Стависский даже если он во время ужина просил подать стакан воды (спиртного Саша не употреблял; только попадая в русский ресторан, не мог устоять пред водкой с грибками да пикульчиками), то давал чаевые не менее чем стофранковой купюрой, а часто и более.
Кстати, в течение девяти лет (с 1925 до конца 1933 года) Саше приходилось не один раз объяснять, оправдываясь пред согражданами своими за свою немыслимую, непомерную щедрость, которая на многих наводила столбняк. И говорил он во время подобных самооправданий примерно так (привожу один из вариантов, а отвечал он каждый раз по-разному — обожал экспромты):
— Да, в самом деле, я все время раздаю, но только при этом я ведь не теряю, а наоборот, вкладываю и, значит, в итоге приобретаю.
ГРАФ ДЕ ЛЯ РОКК И ПРЕФЕКТ КЬЯПП
Председатель «Огненных крестов» граф Жан-Франсуа де ля Рокк и префект Парижа Жан Кьяпп, два самонадеянных коротышки, обедали в «Кафе де Пари». Когда было покончено с кофе и ликером, граф де ля Рокк шепотом осведомился, не выпуская сигары из-под своих насквозь продымленных зубов:
— Господин префект, что там готовится в Байонне? Я только слышал, что ваш еврейчик Стависский мотается туда чуть ли не каждый день. Знаю и то, что пару-тройку раз он ездил туда с вами, а разок брал в Байонну и барона Аарона Гольдвассера. Говорят о каком-то банке, который будто бы Стависский открыл в Байонне. Не понимаю: неужели этому проходимцу дали открыть свой банк?
— Дорогой граф, досточтимый господин полковник, — торжественно и мрачно начал Кьяпп, — у Стависского действительно, есть теперь свой банк. Сейчас я вам поведаю одну чрезвычайно занятную историю. Ежели ваша лига сумеет ее с умом использовать, то в жизни Франции могут произойти весьма отрадные перемены.
— Я — весь внимание, господин префект, — кратко ответствовал граф де ля Рокк: с громадным нетерпением и большими ожиданиями жду вашего рассказа.
— Слушайте же, друг мой. — Кьяпп сильно, долго, с наслаждением пыхнул крепчайшей сигарой, затем вздохнул, отложил ее в сторону и начал свое повествование: — Собственно, сюжетец, дорогой граф, завязался в 1931 году, то бишь два года назад.
Как вы прекраснейшим образом осведомлены, когда монархия в Испании пала, то к нам во Францию бежали весьма и весьма многие представители тамошней знати. Тут-то Байонна и стала настоящим городом грандов, новой столицей Испании.
А гранды привезли с собою в Байонну все свои фамильные драгоценности. Продавать их они никоим образом не собирались, но зато соглашались отдавать в залог. В общем, нужен был ломбард с солидным капиталом. Прослышав об этом, в Байонну и примчался наш Стависский — человек, который мог бы украсить виселицу в любой стране.
— А, так месье Александр открыл в Байонне ломбард? Но это все-таки еще не банк, — с облечением вздохнул главный фашист Франции.
— Дорогой полковник, — горестно молвил Кьяпп, — сначала это был действительно только ломбард. Но Стависскому его оказалось мало, и он открыл в Байонне — через подставных лиц разумеется — банк «Муниципальный кредит». И каким-то образом сумел влюбить в себя самую верхушку байоннского чиновничества. Деньги на открытие ломбарда дал городской банк — директор был «заинтересован». Мэрия выдала патент — мэр тоже был «заинтересован».
— Ну, что это за чудовище такое! И что мы за продажные сволочи! — в сердцах крикнул граф де ля Рокк, который, надо откровенно признать, мало отличался от байоннской администрации.
— Дорогой граф, — стараясь говорить как можно мягче, продолжал Кьяпп. — А я ведь только приступил к изложению с самого начала чудовищной, грандиозной аферы. Слушайте далее.
В окрестностях Байонны Стависский, и опять же через подставных лиц, вдруг спешно построил заводик по производству бижутерии, и вот с какою дальнею целью.
— Забавно. И для чего же Саше понадобился сей заводик? — улыбнулся де ля Рокк и вопросительно взглянул на префекта
— И не догадаетесь, любезнейший, — заметил, лукаво ухмыльнувшись, Кьяпп. — Итак, ломбард в Байонне открылся. Гранды стали получать мелкие ссуды под свои фамильные драгоценности.
А в это время в кладовых ломбарда испанские бриллианты начали подменять граненым французским стеклом. Стекло хранится в несгораемых сейфах в особой комнатке, примыкающей к байоннскому кабинету Стависского. А бриллианты вывозятся без лишнего шума за границу, в основном в Америку, и продаются там по своей настоящей цене. Вот так, любезный друг.
Операция проходит более чем успешно, без сучка и задоринки. Месье Александр, думаю, уже стал баснословно богат. И буквально с каждым днем становится все богаче и богаче. У него уже, насколько мне известно, сотни миллионов франков. И он, судя по всему, совсем не собирается останавливаться — напротив, господин полковник.
— Вот это да! Вот это размах! — закричал потрясенный граф де ля Рокк. — И что же этот еврейчик так и будет продолжать богатеть? Да он уже и так, наверно, богаче всех французов?
— Катастрофа неминуемо произойдет, но вот когда? Между тем ее можно сильно приблизить, — сказал Кьяпп и загадочно подмигнул де ля Рокку.
— Каким же образом, господин префект? — чрезвычайно заинтересованно осведомился де ля Рокк.
— Все очень просто, дорогой граф, — засмеялся префект. — Надобно просветить ни о чем не подозревающих грандов, и Франция тут же взорвется. Тут-то вы, я разумею лигу «Огненные кресты», и явитесь спасителями страждущего отечества. Так что посылайте поскорее к грандам в Байонну ваших адъютантов.
— Да, идея роскошная. Поддерживаю вас полностью, господин префект, — сразу же согласился граф де ля Рокк, не раздумывая буквально ни единого мига.
— Что ж, любезнейший, спешно шлите своих людей в Байонну, — быстро и решительно проговорил Кьяпп, а затем вполголоса добавил, заговорщически подмигнув при этом: — Я тоже помогу. Непременно. Можете не сомневаться: акция будет совместной.
Тут же было решено, что на поиск клиентов байоннского ломбарда отправятся со стороны лиги «Огненные кресты» — герцог Поццо ди Борго (тоже корсиканец) и отданные под его начало адъютанты де ля Рока, бравые ребята. А со стороны парижской префектуры, в Байонну, по взаимному уговору де ля Рокка и Кьяппа, поедет Анри Вуа, сутенер, профессиональный убийца и полицейский агент, доверенное лицо префекта.
На этой в высшей степени деловой ноте обед в «Кафе де Пари» и завершился.
ОПЯТЬ ЗАБЕГАЕМ ВПЕРЕД
Впоследствии, а именно летом 1937 года, в ходе одного публичного судебного разбирательства, неожиданно стало известно следующее.
Председатель лиги «Огненные кресты» (к тому времени это уже была Французская социальная партия) «полковник» граф Жан-Франсуа де ля Рокк, оказывается, негласно состоял на тайной службе при префекте полиции Парижа Жане Кьяппе. Целых десять лет, между прочим, — получая ежемесячно из секретных сумм префектуры 20 000 франков.
Да, это была самая настоящая катастрофа: один из первых фашистов Третьей республики оказался платным полицейским агентом. В результате этой сногсшибательной новости возник чрезвычайно шумный скандальчик, по-настоящему бурный, который вызвал резонанс в обществе и, естественно, очень дурно сказался на репутации шефа «Огненных крестов». Честь доблестного графа де ля Рокка отныне навсегда была запятнана, и теперь он уже никак не мог бы претендовать на роль французского фюрера.
Выяснился при этом еще целый ряд дополнительных, но при этом чрезвычайно существенных обстоятельств.
Граф де ля Рокк вовсе не был рядовым полицейским агентом. Все было гораздо сложнее.
Оказывается, граф дал в свое время префекту Парижа обязательство, что лига «Огненные кресты» в своей деятельности далее болтовни никоим образом никогда и ни в коем случае не пойдет. Более того, граф заверил Кьяппа, что будет держать полицию в курсе всех замыслов «Огненных крестов» и, главное, не станет предпринимать никаких действий, не согласовав их предварительно с префектурой.
Так что лига «Огненные кресты» на самом деле была вовсе не самостоятельным движением, претендующим на высшую власть, а всего лишь инструментом в руках префекта полиции. И все из-за этого де ля Рокка, польстившегося на денежки, которые ему посулили!
В общем, совсем не случайно, что глубокой осенью 1933 года тщательно отобранные члены лиги «Огненные кресты» ринулись в Байонну на поиски испанских грандов по личному указанию префекта Жана Кьяппа.
Господин префект задумал гнусную каверзу. Дело в том, что он вдруг начал побаиваться Стависского, ибо оказался слишком уж зависим от него. Вот Кьяпп и решил во что бы то ни стало свалить Стависского, освободиться от него и при этом «перекачать» к себе все его громадные доходы.
ПОЛИЦЕЙСКАЯ ОПЕРАЦИЯ В БАЙОННЕ В ГОСТЯХ У ГРАНДА
Все члены делегации, посланной в Байонну графом Франсуа де ля Рокком и префектом Жаном Кьяппом, разбились на маленькие группки, а точнее на пары.
Сутенер и убийца Анри Вуа оказался вместе с самим Поццо ди Борго — самым настоящим герцогом, из семьи врагов Наполеона Бонапарта, хитрым, проницательным и беспощадным корсиканцем. Помимо всего прочего он был еще вторым человеком в «Огненных крестах», идеологом партии, ближайшим сподвижником де ля Рокка.
Вуа страшно трепетал перед герцогом. И все-таки, пока они ехали в поезде, Поццо ди Борго сумел разговорить робеющего сутенера-убийцу. И разговорил, хотя громила Вуа и продолжал дрожать, не переставая, — он панически боялся аристократов, а с герцогом беседовал вообще впервые в жизни.
Выйдя из поезда, герцог и Вуа, не заглянув в гостиницу, пошли бродить по городу, и в узелке маленьких горбатых улочек отыскали переулок Гасконских Забияк (Байонна ведь некогда входила в состав Гаскони) и двухэтажный особнячок с пятнистой многоцветной черепицей, окруженный уютным палисадничком.
Особнячок занимал гранд де Эредиа Спинола, весьма живой, подвижный, даже юркий старичок, несуразно болтливый, но зато баснословно богатый.
Сей гранд много чего смог перевезти в Байонну из своего великолепного мадридского дворца: уникальную масонскую библиотеку, тибетские рукописи, обширные собрания ковров, серебряной посуды и керамики, слоновую кость, полотна Веласкеса и других великих испанцев, резную мебель черного дерева и еще многое другое.
Однако совершенно особую гордость гранда де Эредиа Эспинола составляла громадная фамильная коллекция драгоценных камней, которую он вывез полностью. Кое-какие бриллиантики гранд периодически сдавал в Сашин ломбард, но непременно старался выкупать — он чрезвычайно дорожил этой коллекцией, даже, пожалуй, трясся над ней.
Узнав от герцога Поццо ди Борго (а говорил именно он — Анри Вуа же все помалкивал) о грандиозной авантюре Алекса Стависского, гранд испуганно заверещал, захлопал руками и даже пустил слезу. В общем, вышел из себя — чуть в обморок не хлопнулся; собирался, но передумал. Вместо обморока пришел в состояние полнейшего бешенства.
А между прочим, было от чего и в обморок падать и в бешенство приходить. Произошло же самое ужасное. Как оказалось, гранд боялся держать бриллианты у себя в дома и хранил всю коллекцию в сейфе Стависского, в кабинете, который располагался в здании банка «Муниципальный кредит».
Уже спустя какой-то час после появления в переулке Гасконских Забияк Поццо ди Борго и Вуа, в городе поднялся страшный рев: вся байоннская колония грандов прознала о случившемся и учинила самый настоящий погром.
Заводик по производству бижутерии был жестоко разграблен, а затем разнесен на части, разломан до основания разъяренной толпой испанцев во главе с адъютантами «полковника» Жана-Франсуа де ля Рокка. Рабочие и дирекция заводика оказались безжалостно избиты.
А уж гранды как бушевали, бешено проклиная Александра Стависского и страстно желая скорейшей гибели ему и всему его зловредному еврейскому племени, не зря, видать, изгнанному когда-то из Испании! «Из-за них вот какие несчастья происходят! Не будь Стависского, ничего бы не случилось!» К такой вот спокойной формуле можно свести дикую брань грандов. Это, так сказать, квинтэссенция криков, которые разносились в тот день по всей Байонне.
И грандов очень даже можно понять: большая часть их вековых фамильных драгоценностей безвозвратно исчезла, а вернее, осела где-то в Америке. Многие из фамильных ценностей грандов уже уплыли, и даже если захоти вдруг сам Стависский, он не мог бы их вернуть. Так что ярость и обвинения ограбленных байоннских эмигрантов были абсолютно естественны и законны, но толку от них не было никакого.
А сам Саша, кстати, успел бежать, прихватив с собою совершенно все драгоценности, что оставались еще к тому времени в байоннском сейфе. Великолепный и, главное, весьма вместительный саквояж Стависского из телячьей кожи был набит буквально доверху.
Поразительно при этом вот что. Проклинать-то гранды проклинали «красавчика Сашу», но к реальным поискам его так и не удосужились приступить, хоть и доподлинно знали: Стависский забрал с собой все остатки из сейфа «Муниципального кредита».
В общем, почему-то гранды решили удовлетвориться одними проклятиями. Совершенно непонятно, но факт. Погоню они так и не снарядили. Отвели душу — устроили погром, накричались всласть, да и успокоились!
Ужасная катастрофа произошла: грандиознейшая афера Cтависского рухнула, и эхо от этого падения отдалось во всей Франции и даже достигло весьма отдаленных уголков Третьей республики.
Премьер Камиль Шотан буквально бежал в отставку, а за ним, естественно, и генеральный прокурор республики, и министр колоний Доломье. Другие наиболее высокопоставленные покровители нашего героя (а их было немало) находились в постоянной трясучке.
А Алексу при этом, как выяснилось, от клиентов досталось не менее 650 миллионов франков. Более чем полмиллиарда! Оказывается, французов он обманул на эту сумму. Неслыханно!
Были арестованы члены наблюдательного совета банка, но уголовное преследование поначалу никоим образом не коснулось самого Алекса. Все знали, что аферу устроил он, но формально Стависский оказался ни при чем.
Пока в байоннской префектуре раздумывали, что же предпринять касательно «красавчика Саши», он исчез вместе с саквояжем, набитым драгоценностями.
В отношении заводика по производству бижутерии полным ходом шло следствие. Кроме того, усиленно велся поиск курьеров, которые вывозили испанские драгоценности за пределы Франции.
Фотографии Стависского наводнили буквально все газеты. Фашистские и роялистские издания вовсю расписывали, как французские «левые» оказались скуплены одним еврейчиком из России.
Префект Кьяпп поистине ликовал: все шло по его плану, и без малейших отклонений. Между прочим, каждому из участников поездки в Байонну префект выдал достаточно солидное денежное вознаграждение. Бунт грандов был хорошо оплачен.
Лига «Огненные кресты» по сверхсекретному распоряжению префекта готовилась к уличным сражениям, а заодно и к самым настоящим погромам.
Буквально каждый вечер префект Парижа Кьяпп имел многочасовые совещания с графом Жаном-Франсуа де ля Рокком и герцогом Поццо ди Борго, которые чувствовали себя по-боевому. Тогда, кстати, они и решили, что к «Огненным крестам» в случае чего присоединятся корсиканцы-полицейские, верные префекту Кьяппу, а тех у него имелось не так уж и мало. Кроме того, разного рода указания Кьяпп давал многочисленным своим тайным агентам.
В общем, ажиотаж был большой.
Но вот какая возникла серьезнейшая проблема.
Франция стала требовать суда над Александром Стависским, укравшим за девять лет у Третьей республики миллиарды франков, но вот такого суда Кьяпп уже допустить никак не мог.
В самом деле, войдите в положение префекта. Он с самого начала был одним из наиболее видных покровителей «красавчика Саши». Алекс дневал и ночевал у него. Это видели и знали все.
Что же теперь оставалось делать префекту, когда Франция потребовала суда? Арестовать Стависского? Передать его в руки правосудия? То есть толкнуть в лапы следователей и прокуроров, чтобы те стали его тормошить и он, выболтав лишнее, погубил бы сотни порядочных людей?
Как хотите, Кьяпп никак не мог этого допустить. Так что ему ничего иного не оставалось, как вырвать навеки эту дружбу из своего полицейского сердца.
Суд над Стависским однозначно предполагал позорное схождение Жана Кьяппа с политического олимпа и даже незамедлительный уход из полиции. А префект отнюдь не собирался в отставку — скорее даже напротив: он всерьез подумывал для себя о полномочиях единоличного диктатора Франции.
Так что сложившийся расклад предполагал на самом деле только одну возможность: удаление или — в крайнем случае — полное исчезновение Александра Стависского.
Собственно, у префекта Парижа выхода в общем-то и не оставалось, хотя первоначально он просто планировал переправить друга Алекса в горы, или даже в Швейцарию, переправить на время, дабы в безопасности тот мог переждать, пока скандал наконец утихнет.
А может, Кьяпп с самого начала хотел сперва удалить Стависского, вывезти его за пределы Парижа (жизнь ведь в нем всегда на виду), а потом уж и организовать, без лишних свидетелей, самоубийство «красавчика Саши»?
Префект никак не мог допустить, чтобы тот заговорил. Ибо это означало не только его, Кьяппа, погибель, но и гибель Третьей республики.
Хотя Саша вполне мог заговорить и в Швейцарии, да и вообще где угодно. Пока Стависский был жив — он представлял смертельную опасность. Так что в интересах Жана Кьяппа и всей французской политической верхушки надо было не спасать Александра Стависского, а тщательно и конфиденциально организовывать его самоубийство.
Соответствующим образом префект Парижа, естественно, и действовал.
Когда гранды притихли, к разжиганию скандала подключились другие силы. Причем зона скандала, надо сказать, быстро, даже молниеносно расширялась, охватывая все более широкие слои общества. Стало ясно, что замять «ДЕЛО СТАВИССКОГО» уже совершенно невозможно.
Процесс стал абсолютно неуправляем, но происходило это исподволь. Вначале газеты писали только об аресте директора байоннского банка Шарля Тиссье. «Красавчик Саша» первоначально даже не упоминался.
Однако беда заключалась в том, что Тиссье отнюдь не молчал. И тут границы катастрофы стали все более и более очерчиваться — незаметно, но грозно и неотвратимо.
Когда байоннский скандал вспыхнул, то именно префект Кьяпп помог своевременно бежать Стависскому.
Друг очистил дорогу к его, Кьяппа, грядущему возвышению, но теперь, во избежание больших и даже очень больших неприятностей для себя и для многих, должен был уйти в тень. «Хотя бы на время!» — убеждал префект, подключив к уговорам и Сашиного адвоката.
Конечно, Кьяпп поступил в высшей степени разумно и предусмотрительно. Однако скандал продолжал нарастать, и как еще нарастать! А вот этого уже Кьяпп никак не ожидал.
Франция хотела, дабы пред нею предстал живой и тепленький Стависский. Он ведь не просто сбывал настоящие бриллианты и заменял их стекляшками — он потом под стекляшки стал выпускать облигации — как под настоящие бриллианты! И облигаций было выпущено миллионы! Но ведь само правительство рекламировало эти фальшивки! Дерзость немыслимая!
«Судить негодяя!», «Мы хотим знать правду!», «Верните наши сбережения!», «Иностранец обворовал нас!», «Евреям не место во Франции!» — вот что с полнейшим единодушием вырывалось из миллионов французских уст. Но главным все-таки было именно требование суда над Александром Стависским, и отнюдь не заочного.
Стало очевидно, что, увы, совершенно необходимо полное и безвозвратное исчезновение месье Александра, и исчезновение, так сказать, навсегда. Кьяпп, наконец, смирился пред неизбежностью.
Еще префект Парижа объявил Стависского в официальный розыск, хотя прекраснейшим образом был осведомлен о месте нахождения «месье Александра». Таковы уж законы игры.
И полиция для виду искала, искала, просто с ног сбилась. А когда, наконец, нашла, то он лежал мертвый на полу. Рядом валялся пистолет. Версия же у полиции с самого начала имелась одна и только одна — самоубийство; будто бы Алекс выстрелил себе в висок.
Убийство Александра Стависского (а это было все-таки именно убийство, а не самоубийство, как настаивало полицейское начальство) произошло 9 января 1934 года. А уже в самом конце декабря 1933 года фотографии Саши появились, можно сказать, во всех без исключения французских газетах.
Вне всякого сомнения, особенно усердствовала, даже лютовала, правая пресса. Однако изображения Алекса заполонили именно все без исключения газеты и еженедельники Франции. Да что там изображения! Слухи о деле Стависского проходили по разряду самых первых новостей, хотя самое главное так и не решились тогда — и впоследствии тоже — предать бумаге.
Скандалу конца не просматривалось, хотя «красавчик Саша» уже был непоправимо и бесповоротно мертв.
Да, Стависский был мертв, но взрывная волна от предательского выстрела в Шамони никак не утихала. Потом, конечно, постарались, чтобы у нас подзабыли о случившемся 9 января 1934 года.
Но выхода нет, и к этому трагическому событию Франции еще придется вернуться, и не раз.
Но, кажется, я опять забежал немного вперед. Надеюсь, что будущие читатели сего досье великодушно простят меня; тем более что я постараюсь быстро, даже мгновенно исправиться.
Что ж… Отмотаем несколько кадров назад и обратимся непосредственно к предрождественским и рождественским дням 1933 года, которые являются ключевыми для настоящего повествования, да и для всей судьбы великолепного и несравненного Александра Стависского.
ИСЧЕЗНОВЕНИЕ СТАВИССКОГО И ГОРЕ МЭРА БАЙОННЫ
Стависский неожиданно оставил Байонну, которая с некоторых пор стала едва ли не главной его резиденцией. Это бегство стало громом среди ясного неба для всей байоннской муниципальной верхушки, полюбившей Сержа Александра всею душой. Ха! Понятно! Он ведь завалил их всех чеками и горами фальшивых бриллиантов со своей байоннской фабрички безделушек, естественно, выдавая их за настоящие.
Но особенно был потрясен и ранен в самое сердце внезапным отъездом Стависского Доминик-Жозеф Гара, мэр Байонны и депутат. Этот седовласый комок жира просто таял всегда при виде «красавчика Саши», собираясь идти ради него буквально на все.
Еще бы! Это ведь именно Саша привлек в Байонну грандиозные капиталы. Крупнейшие страховые компании рекламировали, продавали, распределяли облигации банка «Муниципальный кредит». Появилась надежда на небывалое экономическое возрождение города.
Когда утром 20 декабря секретарь доложил мэру, что Александр решительно исчез вместе со своим огромным роскошным «Бьюиком», то с Домиником Жозефом случился самый настоящий сердечный приступ, что вызвало в байоннской мэрии весьма сильный переполох.
Правда, приступ сам собой вынужден был быстро закончиться, ибо тут же явилась депутация вконец разъяренных эмигрантов-грандов и набросилась на мэра с кулаками, крича еще при этом «еврейский прихвостень» или что-то подобное.
Доминика Жозефа Гара, благодаря активному вмешательству служителей мэрии, с немалым трудом все же отстояли.
Но при этом самих грандов успокоить в тот раз так и не удалось. Они требовали, чтобы им вернули назад фамильные драгоценности, чего никто сделать уже не мог. Ни один человек на свете. Так что грандам ничего не оставалось, как спасаться в бешенстве своих эмоций.
Да, они еще настаивали, дабы мэр раскрыл им место, где укрывается Стависский. Однако Доминик Жозеф Гара и в самом деле этого не знал — он ведь и сам терялся в догадках в связи с исчезновением месье Александра. Именно так, схватясь за сердце, он и сказал потом полицейскому комиссару Байонны.
Вполне вероятно, что Алекс отбыл в страшной спешке и ничего не успел сообщить мэру. Да и в любом случае он, видимо, не собирался предупреждать того о своем исчезновении. Стависский и в самом деле так торопился, что не успел даже снять наличные деньги. Он лишь захватил с собою саквояж с драгоценностями.
Парижская префектура по моей просьбе запросила копию допроса мэра Байонны Доминика Жозефа Гара. Вот она (привожу наиболее любопытный, с моей точки зрения, фрагмент).
— Господин Гара, будьте так добры — разъясните, как возник ваш преступный альянс со Стависским.
— Господин комиссар! Мэрия Байонны находилась в труднейшем положении. Городу позарез нужны были новые, современные клиники, а выделить на это средства из бюджета мы никоим образом не могли. Стависский же просто спас Байонну. И в этих моих словах нет ни малейшего преувеличения.
— Каким же это образом, господин Гара? Ваша речь звучит слишком уж фантастично. Если можно, сделайте необходимые разъяснения.
— Да, да! Именно спас. Саша предложил при содействии мэрии открыть ломбард и банк, с тем чтобы выручка пошла на строительство новых клиник. Мог ли я отказаться от такого предложения, господин комиссар?! Все забыли о Байонне, включая и наше правительство, а Стависский нам помог. И как еще помог!
— В самом деле? Вы действительно так полагаете? Вы это всерьез?
— Ну, конечно же. Были выпущены многие миллионы облигаций, которые раскупили во многом как раз благодаря той виртуозной кампании, которую самым бесподобным образом организовал Саша.
— Ладно, ладно, а что, господин Гара, вы можете рассказать нам об облигациях банка «Муниципальный кредит».
— Господин комиссар, выпуск облигаций и спас-то во многих отношениях город. А ежели бы вы этот процесс насильственно не прервали, то стало бы еще лучше. Гораздо лучше. Хочу уведомить: преследования, которые вы учиняете Стависскому, есть подлинное несчастье для Байонны. Город опять может оказаться на грани катастрофы. Теперь, когда Александр вдруг исчез, я с ужасом смотрю в будущее.
— Господин Гара! Надеюсь, вы отдаете себе отчет в том, что Стависский, коему вы до самого последнего времени столь усердно покровительствовали, запустил наряду с настоящими, и фальшивые облигации?! И последних было выпущено миллионы. На этой спекуляции мошенник сумел нажить себе баснословные суммы. Почему же вы терпели это? Все ведь творилось буквально на ваших глазах.
— Господин комиссар! Должен решительно предупредить: меня совершенно не волнует личное обогащение господина Стависского. Заверяю, что сам я законов не нарушал. И к аферам месье Александра я никогда не имел ровно никакого отношения. Меня интересует лишь благосостояние Байонны. И только. А оно при месье Александре только увеличивалось и увеличивалось. Может, он и мошенник, не буду спорить, хотя и не уверен в вашей правоте, господин комиссар. Но как бы то ни было, я искренно горюю, что теперь Стависский лишен возможности хоть что-нибудь еще сделать для Байонны.
— Господин Гара! Невозможно, чтоб вы ничего не замечали. Мы отказываемся в это верить. И ежели вы не расскажете нам во всех подробностях о злостных проделках месье Александра в банке «Муниципальный кредит», то сами же и будете отвечать за них перед французским судом. В общем, выбирайте.
— Господин комиссар! Повторяю. Возможно, в банке «Муниципальный кредит» какие-то гнусные аферы и производились, но только я к ним не имел ровно никакого отношения.
Комиссар полиции:
— До свидания, господин Гара. Мы еще продолжим нашу беседу, а покамест рекомендую вам предаться усиленным воспоминаниям.
СТАВИССКИЙ И КЬЯПП
Стависский и Кьяпп обедали у «Фукьеца» на Елисейских Полях. Кстати, это была их последняя встреча, о чем Алекс ни в малейшей степени не догадывался, а вот Кьяпп имел на этот счет некие предположения.
День был донельзя унылый и мрачный (стлавшийся по городу туман, кажется, тоже заполз к «Фукьецу»), но Стависский как всегда был бодр, подтянут, весел, великолепен и одет с иголочки: черный фрак, белый атласный галстук, белые перчатки. А вот Кьяпп хмурился под стать погоде, а помимо всего, еще и явно нервничал.
Алекс заказал для себя морковный салат и графин томатного сока, а для Кьяппа — пулярку а ля марешаль[11], целую гору мясных и рыбных салатов и отличное вино из Шинона. На десерт же префекту были поданы шоколадный ликер и кофе, ну и сигары, конечно. Сам Стависский уже не первый год предпочитал обходиться без десерта.
С наслаждением отхлебывая крошечными глоточками ликер, Кьяпп разнежился и почти ласково заметил, хотя при этом так и не вышел из тревожного настроения:
— Любезный друг Александр, я тут поразмыслил и решил, что вам есть смысл немножко передохнуть.
Стависский молчал. Кьяпп с надеждой, вкрадчиво продолжил свою речь:
— Дружок, а поезжайте-ка в Шамони. Там, в тишине и покое, и встретите Рождество. Если шумиха вдруг продолжится — но я лично не очень в это верю, — махнете в таком случае в Швейцарию. А покамест отправляйтесь, не мешкая, в Шамони, в эту столицу восхитительных лыжных прогулок, дорогой мой Александр. Вы вполне заслужили отдых.
Стависский нервно кивнул в знак согласия, но ничего не сказал — ни слова — и сидел, опустив голову, в позе несколько унылой, которая была столь непривычна для него.
Кьяпп же сразу повеселел: он ужасно боялся, что Александр наотрез откажется покидать Париж. Префект не знал, что Стависский и так уже пришел к выводу, что покамест для него имеет смысл оставить Париж, а возможно, и пределы всей Франции. В багажном отделении великолепного «Бьюика» Александра уже лежал саквояж, а в нем находился пузатый сейфик, содержавший в своей утробе множество драгоценностей.
Стависский выписал чек, вручил его счастливому гарсону (там хватило бы на дюжину обедов), затем медленно натянул кожаные перчатки тончайшей выделки, процедил сквозь зубы: «Господин префект, я ужасно благодарен вам за заботу» — и двинулся к выходу. Его громадная изящная фигура впервые казалась сгорбленной.
Когда Стависский ушел, префект с облечением вздохнул и, довольный, заказал себе рюмку кальвадоса. Да, пока все шло как по маслу, но ведь все главное было-то еще впереди.
Не успел Кьяпп приняться за свой кальвадос, как у «Фукьеца» появился Анри Вуа. Префект коротко бросил ему:
— Вуа, немедленно поезжай в Шамони, но на глаза старайся пока не попадаться ему. Таись, как только можешь. И жди распоряжений, дружок ты мой, а они непременно будут и даже в самом ближайшем времени.
Вуа кивнул и тут же стремительно выбежал из кафе, так и не успев присесть. Он опрометью бросился на вокзал, а Кьяпп стал смаковать кальвадос, который если и был чем хорош, так это своей забористостью.
— Счастливо! — крикнул префект вдогонку удалявшемуся приятелю-подопечному и с наслаждением, жадно отхлебнул глоток кальвадоса.
А затем с удовлетворением прикрыл глаза и прошептал: «Все-таки он будет у меня в руках! И сам того не желая, возведет меня на самый верх».
Забегая по своему обыкновению вперед, не могу не отметить, что хитроумный префект Парижа на сей раз очень даже сильно ошибся — непоправимо. Жан Кьяпп потерпел полнейшее фиаско, и, между прочим, во многом как раз из-за Саши Стависского.
Власть этому самонадеянному корсиканцу никоим образом не светила. А вот ежели бы не «казус Стависского» — кто знает? — возможно, все могло бы сложиться совершенно иначе.
РОЖДЕСТВЕНСКИЙ СКАНДАЛ
Рождественский Париж буквально взорвал праздничный номер «Аксьон Франсэз». Шум был совершенно оглушительный. Леон Доде, редактор, находился на седьмом небе от счастья. Он отпечатал еще один тираж (дополнительный) — и тот разошелся в два дня.
Об Иисусе и Вифлеемских яслях было напрочь забыто. Весь этот знаменитый номер окрасила одна крошечная информация.
В ней сообщалось о том, что в Байонне пару дней назад арестовали директора банка «Муниципальный кредит» господина Тиссье. Он полностью признал свою вину, а именно то, что во вверенном ему банке в плане соблюдения закона не все ладно: было выпущено восемь миллионов фальшивых облигаций, то есть не подкрепленных звонкой монетой. А ведь «Муниципальный кредит» поддерживался и финансировался правительством — чуть ли не президентом республики, а премьером-то уж точно.
Но это еще далеко не все, читатели мои.
Оказывается, при аресте господин Тиссье заявил, что не рекомендует префектуре заниматься этим делом, ибо развернется такой скандал, который раздавит всех, в том числе и саму префектуру.
Директора банка «Муниципальный кредит» в префектуре не послушали, а ведь он был полностью прав.
Однако в связи с байоннским скандалом имя Стависского в прессе пока еще не всплывало. Оно стало мелькать только начиная с 29 декабря, то есть уже накануне Нового года. Приказ же об аресте «красавчика Саши» был подписан 28 декабря.
Во многих газетах перед самым началом 1934 года появилась одна крошечная заметка следующего содержания.
Не кто-нибудь, а сам министр юстиции Третьей республики, оказывается, находился на содержании афериста Александра Стависского, «самого симпатичного негодяя Парижа», того, кто фактически руководил байоннским банком «Муниципальный кредит» (Шарль Тиссье являлся подставной фигурой; он был солиден, благообразен, но мало что решал).
Известие это о министре юстиции и Алексе едва ли не свело в Париже всех с ума. В буквальном смысле слова.
Граф де ля Рокк и корсиканцы, приглашенные к нему на ужин в его парижский особняк на бульваре Рошешуар, парфюмерный фабрикант Франсуа Коти, герцог Поццо ди Борго и префект Парижа Кьяпп только об этом и говорили.
А дело было уже не когда-нибудь, а между прочим, 30 декабря 1933 года.
— Невероятно! Немыслимо! — кричал в исступлении граф де ля Рокк. — Министр юстиции республики принимает подачки от финансового жулика, от этого мерзкого еврейчика.
Префект Парижа, находившийся на содержании у Стависского так же, как и министр юстиции, в согласии кивал головой, полностью солидаризируясь в благородном возмущении с графом де ля Рокком.
А герцог Поццо ди Борго заметил (надо сказать, он оставался более или менее спокоен):
— Имейте при этом в виду, господа. Мне достоверно известно: во время обыска в кабинете министра обнаружили целый саквояж с расписками. Как выяснилось, министр получил от Стависского чеков более чем на миллион франков.
— О ужас! О кошмар! — зарычал префект Кьяпп. — Хоть бы это был министр просвещения, что ли. Все гораздо страшнее, опаснее и даже гибельнее для нас всех. Жулик содержит министра юстиции. Позор, небывалый позор для Третьей республики!
В общем, настроение присутствовало совсем не предновогоднее. Говорили все исключительно о Стависском (пожалуй, молчал один только парфюмерный король Коти). Каждый, да что-то слышал о «красавчике Саше».
Граф Жан-Франсуа де ля Рокк поведал всем присутствующим, что Стависскому на Лазурном Берегу принадлежит целая сеть магазинов, торгующих фальшивыми изумрудами.
Префект Жан Кьяпп буквально клокотал от ярости, соревнуясь в силе бешенства с де ля Рокком.
Герцог Поццо ди Борго добавил, что, по его сведениям, Алекс также владеет такого рода ювелирными лавками в Довиле и других богатых курортных местах. Рассказал он и о том, что Стависский и его люди более всего специализировались как раз на фальшивых изумрудах.
Однако ни граф де ля Рокк, ни герцог Поццо ди Борго, ни Кьяпп еще пока ничего не знали о байоннском производстве «Бижутерия Алекса», как и не подозревали, что байоннский банк «Муниципальный кредит» в свое время поддержал сам премьер-министр Третьей республики Камиль Шотан и пошел он на эту меру как раз ради Стависского.
Однако очень скоро эта корсиканская шайка узнала про эти подробности, что довело ее до полнейшего кипения. Отныне парижские корсиканцы уже не переставая кричали о «гнусной еврейской заразе» и о том, что с нею надо непременно кончать как можно быстрее.
Один только парфюмерный король Коти почему-то упорно помалкивал, но острый, предельно сосредоточенный взгляд его выражал полнейшее единодушие с остальными.
СМЕРТЬ ГЕНИЯ
Стависский прибыл в Шамони прямо накануне Рождества — 24 декабря, глубочайшей ночью.
Это райский уголок у подножия Монблана, истинная столица горных лыж. Живописные склоны гор окаймляют со всех сторон долину, в центре которой как раз и расположен Шамони.
Милый городок на границе с Швейцарией, когда туда прибыл Стависский, весь горел огнями, а крошечная ратушная площадь просто излучала свечение. На ней был устроен чудный рыночек, на котором с большим воодушевлением раскупались нелепые игрушки, местные сыры и вина.
Остановился Стависский в шале, которое было не только роскошным, но и уютным, — что-то в нем было волшебное, и Саше совсем уже не хотелось ехать отсюда в Швейцарию, а хотелось назад в Париж, без коего он уже себя не мыслил.
Девица, услужливо предоставленная ему Кьяппом и еще загодя присланная в Шамони, оказалась полнейшей очаровашкой и по совместительству лыжным инструктором. Звали ее Ольга.
Она была по происхождению русской и даже утверждала, что принадлежит к древнейшему княжескому роду. Так ли это на самом деле, уверенности нет никакой, как нет и уверенности, что эта девица вообще была.
Впрочем, в регистрационной книге гостей Шамони за декабрь 1933 года записана некая княжна Трубецкая. Не исключено, что это она, одна из «девочек» сутенера Анри Вуа.
И вот Александр и Ольга вдвоем стали выделывать такие виражи на соседних склонах, что многие туристы приходили специально полюбоваться на эту великолепную пару.
Стависский решил остаться в Шамони и на Новый год, встретив его с Ольгой на вершине горы. Ровно в двенадцать была откупорена и опорожнена бутылка шампанского, а затем они встали на лыжи и лихо помчались вниз.
В самых первых числах января Саша вдруг обратил внимание, что из дверей соседнего шале выходит самодовольный усатый верзила, удивительно напоминающий кьяпповского агента Вуа.
Это и оказался Вуа, собственной персоной. Стависского сделанное им открытие совершенно не удивило и даже ни в малейшей степени не обеспокоило. Он сказал себе: «Что ж, это только к лучшему — буду находиться под охраной французской полиции и под недремлющим оком самого господина префекта, моего друга».
Алекс стал регулярно приглашать месье Вуа в свою компанию и вдруг выяснил, что тот довольно-таки частенько переглядывается с его спутницей. Заметил Стависский и то, что агент Кьяппа смотрит на нее как-то строго и вполне начальственно. Тут он живо сообразил, что княжна принадлежит к числу девиц сутенера.
Да, кольцо вокруг понемножечку сжималось, и это было, конечно, не очень приятно, но Алекс решил не обращать внимания на подобные «мелочи», предпочитая сосредотачиваться на приятном и думать, например, о пузатом сейфике, покоящемся на дне его чемодана.
Правда, он пробурчал себе под нос: «Кьяпп, и все равно не быть тебе диктатором. И вообще тебя скоро погонят; уж слишком навонял».
Пробежало еще несколько деньков, которые троица провела в Шамони весьма весело.
А 9 января 1934 года Стависского обнаружили мертвым в своем собственном шале. Спутница его испарилась, как будто и не бывала. Растворился как-то и Вуа, хотя парень-то он был приметный и, надо сказать, в городке его хорошенько запомнили.
В газетах пропечатали, что Стависский покончил жизнь самоубийством, и эта версия, навязанная всем префектом Жаном Кьяппом, к реальности не имела ровно никакого отношения.
Чрезвычайно любопытно и даже заслуживает особого упоминания, что вместе с инструктором лыжного спорта очаровашкой Ольгой и сутенером Вуа исчез и пузатый сейфик, лежавший на дне чемодана Стависского. Это известие даже проскочило в газетах, но мельком, а ведь в сейфике должны были храниться сотни миллионов франков.
Думаю, что Вуа вручил потом сейфик Кьяппу — префект прекрасно знал о содержимом чемодана месье Александра. Потому Вуа никак не мог присвоить сейфик себе. О девице я уж и не говорю.
Кроме того, газетчикам удалось выведать, что в Шамони с Рождества до 9 января 34-го года имел свое пребывание сутенер и убийца по фамилии Вуа, человек Кьяппа.
Так и обнаружили в этом загадочном деле явный след самого префекта Парижа.
Время шло, а тема трагического случая в Шамони не оставляла газетные полосы, упорно нарушая ожидания властей. И все меньше и меньше людей во Франции верило в самоубийство Саши.
Полицейская точка зрения в обществе не пользовалась особым доверием, воспринимаясь как обман и чистое надувательство. Для этого были свои основания.
Дело в том, что едва ли не каждый день становились известны все новые имена разных весьма почтенных господ, которые, как выяснялось, довольно регулярно водили дружбу с Александром Стависским и его бесчисленными чековыми книжками, то бишь находились на содержании у «красавчика Саши». И страну охватывали едва ли не постоянно такие мощные новостные взрывы. Так что скандал отнюдь не затихал, — напротив, только разрастался.
Хотя куда уж дале! Многие именитые граждане Третьей республики проводили бессонные ночи или просыпались в холодном поту от одолевавших их кошмаров и со страхом открывали свежие газеты, ожидая встретить среди вновь разоблаченных клиентов Стависского и свое имя. Дрожали и даже очень тряслись весьма многие.
Что же касается самого происшествия в Шамони, то общее мнение стало практически единым. Оно заключалось в том, что Александра Стависского убили, и убили не кто иные, как полицейские — по приказу самого префекта Парижа Жана Кьяппа, с одобрения генерального прокурора и премьер-министра.
У Стависского стали обнаруживаться все новые и новые «последователи». Да, да! Именно «последователи», но несколько специфического свойства.
Произошло еще несколько сенсационных «самоубийств», и в них активную роль опять-таки сыграли люди «заботливого» Кьяппа — Вуа и ему подобные, то бишь агенты-убийцы. Префект Парижа страшился разоблачений, и ему ничего не оставалось, как действовать очень решительно, уже не обращая внимания на законы. В результате руки его все более оказывались в крови.
Так, судейский чиновник Альберт Пранс, составлявший отчет о деле Александра Стависского, «случайно» выпал из поезда и разбился насмерть. А «случайность» эту, ясное дело. организовал персонально сам префект.
Однако обстановка в обществе легче не становилась. Отринуть грозное «наследие» великого финансиста-жулика оказалось не так уж и просто. Призрак Александра Стависского во Франции 1934 года все маячил, возможность разоблачений все нависала, отнюдь не рассеиваясь, а скорее даже наоборот — сгущаясь.
Уже ясно стало, что Кьяппу, вероятнее всего, не быть более префектом Парижа: крови с каждым днем становилось все больше и больше — буквально с каждым днем. А призрак «красавчика Саши» все не исчезал, неотступно преследуя французов, как страшный кошмар. Искусно организованные «самоубийства» префекту и другим прежним «клиентам» Стависского никоим образом не помогали.
Для Кьяппа оставалось два пути: или он бесповоротно полетит вниз, или поднимется наверх, но только на самый-самый верх. Ему ничего не оставалось, как захватить всю полноту власти в республике.
Переворот становился все более и более неотвратимым. Так полагал префект Парижа Жан Кьяпп.
Ему казалось, что иного выхода из дела Стависского уже не имеется: падение в тартарары (то бишь в отставку) префект выходом для себя не считал, ибо, падая, он бы неминуемо разбился, а разбиваться тот никак не собирался. Самый расклад сил, думал он, вынуждал идти на диктатуру, тем более что лига «Огненные кресты» в лице своих шефов обещала полнейшее, безоговорочное содействие Кьяппу.
Кроме того, префекту непосредственно подчинялась (не по службе, а по дружбе) довольно-таки значительная группа полицейских-корсиканцев. А еще у него были наемные агенты, а также и агенты-убийцы. В общем, силы имелись.
И префект Парижа, без всякого сомнения, решил: остается одно — переворот, мятеж правых сил. Нашлись и очень серьезные люди, которые всячески поддержали его.
«Только так мы и развяжемся окончательно с проклятым делом Стависского», — мудро заметил граф Жан-Франсуа де ля Рокк, ужиная вместе с герцогом Поццо ди Борго, парфюмерным королем Франсуа Коти и с префектом Кьяппом в весьма отменном ресторанчике «Ночные корабли», что на бульваре Рошешуар, рядом с милым фашистским театриком «Десять часов» (и ресторан и театрик содержались на средства Коти, бывшего главным меценатом «Огненных крестов»).
Префект Жан Кьяпп пошел представляться новому премьеру Эдуарду Даладье, который сменил позорно бежавшего в отставку Камиля Шотана. (Попросился на покой и министр по делам колоний — как оказалось, у него в кабинете целый шкаф был завален чеками от Стависского; приготовился драпать и министр юстиции, также оказавшийся связанным с «красавчиком Сашей».)
Новый премьер был более чем краток. Прямо с порога своего кабинета, собственно не давая Жану Кьяппу даже войти, он крикнул, не пытаясь сдержать раздражения:
— Господин префект Парижа! Я знаю, что работа на таком ответственнейшем посту чудовищно измотала вас. Вы настоятельно нуждаетесь в долгом и чрезвычайно продолжительном отдыхе.
Да Даладье просто выгонял его — не иначе! Кьяпп совершенно вышел из себя, набычился, стал даже как будто выше, побагровел, выпучил глазки и, напрягши голосовые связочки, рявкнул:
— Ладно, господин премьер, — увидимся вечером на улице!
Вот и вся беседа нового премьера Третьей республики со всесильным префектом Парижа.
Итак, Эдуард Даладье отказался от услуг фашиствующего префекта Кьяппа.
Кстати, это был тот самый Даладье, который четыре с половиной года спустя подписал в Мюнхене соглашение с Гитлером и Муссолини. Занятно, не правда ли? Решительно выгнать сочувствующего фашистам Кьяппа, чтобы столь же решительно снюхаться с самим Гитлером.
Конечно, выгнать Жана Кьяппа очень даже следовало, но только не для того, чтобы сдать Францию маньяку Гитлеру. Так, во всяком случае, полагали у нас тогда довольно-таки многие.
Прессар, генеральный прокурор Третьей республики, по своему обыкновению ужинал на Монмартре в любимом своем ресторанчике «Крылышки ангела».
Был он хмур и мрачен, и ежели бы не три прелестные щебетуньи-девицы, разделявшие с ним трапезу, ужин бы напоминал поминальный вечер.
Но в некотором роде это и был поминальный вечер. Можно сказать, что генеральный прокурор прощался со своей блистательной карьерой.
Щебетуньи-девицы как-то все-таки успокоили Прессара, но тут явился Жан Кьяпп, в глубине души все еще надеявшийся, что может еще как-то усидеть в кресле префекта Парижа.
Прессар, едва только завидев проклятого коротышку, вскочил и стал так бешено, хотя и нечленораздельно орать (явственно можно было различить только слова «вон» и «дерьмо»), что тот мигом ретировался, довольно резво покинув «Крылышки ангела».
Однако генеральный прокурор долго потом еще не мог успокоиться. Ярость его постепенно спала, но теперь он чуть не плакал. Да что там «чуть»?! Он стал явно подхныкивать, и даже три на все готовые красотки не могли уже тут ничего изменить.
Прессара охватывал истинный ужас, когда он думал о том, что совершил в свое время непоправимую, трагическую ошибку, когда начал оказывать покровительство «красавчику Саше», а думал он теперь об этом все время. Да что толку? Было-то уже поздно. Это ведь жизнь, а не фильма, которую можно открутить назад. И жизнь не рядового какого-нибудь человечка, а прокурора Третьей республики.
Все. Кончился прокурор.
«Господи! — пронеслось в раскалывавшейся от страха и отчаяния голове Прессара. — Как же я мог польститься на денежки этого проходимца, которые он буквально силком навязывал мне?!»
В самом деле — как?!
Мадам Прессар безутешно рыдала в роскошном своем будуаре. Да не то что рыдала, а кричала как раненый зверь. Она сорвала нежный свой голосок и теперь уже хрипела, время от времени смачивая перетрудившееся горлышко абрикосовым ликером.
Но этот плач был отнюдь не по Стависскому, роскошному ее кавалеру, щедрость которого не знала пределов (тут он был ни с кем не сравним из своих предшественников).
О «красавчике Саше», хоть о покойниках плохо и не говорят, она думала теперь очень плохо. Новых подарков он уже делать никак не мог, бесчисленные чеки, преподнесенные им, давным-давно были оприходованы. И мадам теперь бесконечно злобно возмущалась тем, что этот проклятый еврейчик посмел втянуть ее и ее супруга в свои грязные игры.
А рыдала мадам Прессар столь неутешно по той причине, что господин Прессар, отправляясь к восьми часам ужинать в «Крылышки ангела», сообщил ей, что ожидает скорой и даже немедленной отставки своей, а потом с явным неудовольствием добавил:
— А все из-за твоего Стависского, милочка.
Перспектива перестать являться госпожой прокуроршей не просто не улыбалась ей, а звучала как предвестие грозной катастрофы. Отсюда — понятное дело, и страшные рыдания. То на самом деле был подлинно плач по званию прокурорши и по тому почету и подобострастию, который до сей поры ее неизменно окружал.
Потому плач и перемежался проклятиями в адрес покойного Стависского, что также вполне понятно.
Шестого февраля 1934 года на Елисейские Поля вышли члены лиги «Огненные кресты» во главе с графом Жаном-Франсуа де ля Рокком, кавалеристом и разведчиком, и герцогом Поццо ди Борго, идейным вдохновителем движения.
Оба руководителя лиги были в белых фраках, белых цилиндрах, белых перчатках; на шее у каждого из них развевалось ослепительно белое кашне. Все рядовые члены лиги красовались в черных кожаных плащах и черных шляпах; из карманов вылезали браунинги, но шеи у всех тоже обнимали белые кашне.
Они орали: «Да здравствует префект Кьяпп!», «Долой воров!», «Евреи, вон из Франции!».
К членам лиги примыкали и представители молодежного движения «Национальные добровольцы», кричавшие примерно то же, а особенно рьяно налегавшие на лозунг «Евреям не место во Франции!».
Впереди же всего шествия на инвалидных колясках катили ветераны Первой мировой войны, потрясая национальными знаменами и винтовками. Они надсадно выкрикивали: «Депутатов и евреев в воду!», «Франция без евреев!».
И в парламенте началась самая настоящая паника. Там уже стоял испуганный рев: «Спасаемся! Идут лигисты!» Понятное дело: очутиться в грязной, вонючей Сене да еще в феврале месяце депутатам совсем не улыбалось.
За фашистскими «Огненными крестами» шли члены лиги «Королевская молодежь». Они размахивали хлыстами и надсадно кричали: «Евреев и социалистов — долой!», «Депутатов — в Сену!».
Потом двигались ультраправые роялисты — камелоты (camelots du Roi), выкрикивая: «Смерть ворам и евреям!» Они держали в руках черные трости с оранжевым набалдашником, которые потом очень пригодились во время драки с полицией. Это были «королевские молодчики» — гвардия Леона Доде, редактора «Аксьон Франсэз», радикального монархиста, ратовавшего за теснейшее сближение монархизма и фашизма. В основном камелоты являлись владельцами мелких кафе и бедных лавчонок.
Кроме того, неутомимый Леон Доде навербовал в свою гвардию ребят из Нима, своего родного города. Он дал работу нимской молодежи, призвав ее к «французскому действию». А «действие» это, в первую очередь, заключалось в том, чтобы громить левых депутатов и евреев.
Замыкали шествие корсиканцы — агенты Кьяппа, то бишь бандиты-полицейские. Они постреливали холостыми патронами и орали: «Долой воров и евреев!», «Кьяпп — спаситель Франции!».
А вокруг вилась толпа сбежавших с уроков лицеистов (они впрок запаслись бритвами), студентиков и всякой разномастной публики.
Все участники путча двигались от Триумфальной арки.
Дойдя до моста Конкорд они остановились, ибо там выстроилась живая изгородь из полицейских.
Часть смутьянов ринулась в парк Тюильри. Оттуда натащили стульев и вырванных из решетки парка металлических прутьев.
Сначала эти прутья стали использовать для того, чтобы выдирать из мостовой булыжники. А затем вместе с булыжниками их стали в бешенстве кидать в служителей порядка, и линия полицейских довольно быстро оказалась прорвана.
Далее мятежники намеревались перебраться на левый берег Сены, дабы двинуться к парламенту, захватить его и побросать в воду депутатов.
Намерения были самые серьезнейшие. Еще бы! Негласные патроны парижских фашистов, некто Мерсье, владелец многих акционерных компаний и банков, да парфюмерный фабрикант Коти, щедро заплатили всем участникам акции.
Итак, линия полицейских была прорвана. Вход на мост — свободен.
Тогда префект Парижа вызвал на Конкорд республиканскую гвардию. И тут пошли в ход камни, кинжалы, не говоря уже о роскошных черных тростях с оранжевыми набалдашниками. При посредстве этих тростей у нескольких гвардейцев, которых удалось стащить с лошадей, были выколоты глаза.
Да, с «мальчиками» роялиста-фашиста Леона Доде шутить не следовало. Оказалось, что камелоты проворно и даже виртуозно умели обращаться со своими тростями. Вот каковы оказались «королевские молодчики»!
А лицеисты и студенты кидались под ноги лошадям и бритвами перерезали им жилы. Остатки республиканской гвардии вынуждены были с позором ретироваться.
Но тут вдруг произошло нечто неожиданное. Ехавший с улицы Руаяль автобус случайно врезался в толпу митингующих. Водителя и пассажиров вытащили, как следует поколотили, а сам автобус подожгли. В сгустившихся сумерках он превратился в настоящий факел.
Положение принимало все более серьезный оборот. Префект в полнейшем отчаянии приказал дать по толпе несколько оружейных выстрелов, но привело это лишь к противоположному эффекту: толпа озверела и пришла в настоящее бешенство.
И тогда префект вызвал, по согласованию с министром внутренних дел, отряд мобильной полиции.
Появившаяся колонна мотоциклов и решила исход этого дня. Мотоциклисты, выстроившиеся в сплошную линию и с ревом несшиеся по мосту Конкорд, стали из автоматов стрелять по мятежникам, и те наконец-то дрогнули.
Пока разворачивались все эти события, многие депутаты мысленно уже прощались с привольной своей депутатской жизнью и живо представляли, как фашисты и роялисты будут сбрасывать их в Сену. Из национального собрания началось повальное бегство.
Шедшая на подмогу митингующим толпа заметила одного такого панически бегущего человечка (это был депутат Эрио из Лиона). Его схватили и потащили к Сене. Депутат закричал: «Это несправедливо, чтобы меня топили не в Роне и Соне[12], а в Сене!» В толпе стали смеяться. Депутат вырвался и унесся прочь.
Так что в тот день не удалось потопить ни единого депутата. Революция правых не удалась.
Кто отдал приказ стрелять по мятежникам, так до сих пор пока и неизвестно. Но кто-то этот приказ все же отдал, и совершенно очевидно, что это был кто угодно, но только никак не Кьяпп, один из главных фашистских покровителей. К тому же он уже считался официально уволенным.
На мосту Конкорд началась давка, паника. С обеих сторон появились убитые и раненые. Мост обильно был полит фашистскою кровью, а также кровью полицейских и лошадей.
К счастью для депутатов, мятежники до Национального собрания так и не дошли.
Где-то после двенадцати часов вечера (а началось все примерно после трех часов пополудни), в полнейшей темноте, так как стекла газовых фонарей были разбиты самими бунтующими, изрядно потрепанные, изувеченные члены «Огненных крестов», камелоты и кьяпповцы, в конце концов позорно ретировались с моста, который им так и не удалось преодолеть.
Путч, на который экс-префект Парижа возлагал столь большие надежды (он даже имел на него и особые личные виды), слава богу, довольно-таки бесславно закончился. Но произошло это отнюдь не само собой.
Фашистский мятеж 1934 года был, хотя и после долгих колебаний, все же жестоко разогнан: 17 убитых (и 10, причем принадлежали к лиге «Огненные кресты»), 182 тяжело раненных; 486 человек посаженных под арест.
Но ежели бы молодчики не стали безобразничать, неизвестно, чем бы еще все закончилось. Полиция бы тогда, возможно, не вмешалась, а депутаты Национального собрания вполне-таки могли оказаться в вонючих водах Сены.
Кьяппа по распоряжению премьера Даладье после 6 февраля уволили с поста префекта, а затем послали в Марокко, но не как заключенного, а как французского резидента — искать африканских шпионов.
Украденные же у французской нации 560 миллионов франков так и канули куда-то.
Я-то лично предполагаю, что на некоторую часть из них в виде саквояжа покойного Стависского положил лапу не кто иной, как экс-префект. В таком случае в диктаторы префект, конечно, не выбился, но зато баснословно разбогател. Так что изворотливый финансовый гений великого афериста, в первую очередь, если кому и сослужил службу, так этому подонку Кьяппу, которого — и это поразительно — никто никогда даже не попытался осудить.
Более того, не было даже снаряжено следствие в отношении сейфа, упрятанного в саквояж, который исчез из комнаты убитого Стависского — факт вопиющий, но, увы, совсем не случайный. Слишком уж много грязи налипло на Жана Кьяппа, дабы отдавать его под суд. Это было бы слишком взрывоопасно. Раскрой Кьяпп только рот во время разбирательства, и страшная вонь тут же наполнила бы зал заседаний и окутала бы затем весь без исключения Париж, а особливо Дворец Правосудия и Национальное собрание, а может, даже и президентский дворец.
Власть придержащие в целях своей же безопасности и уберегли префекта Жана Кьяппа от уголовного преследования. Он улизнул и от правосудия, и от возмездия, хотя намереваясь взмыть вверх, как бескомпромиссный борец с воровством, которое безмерно ослабляло Францию, этот борец сам в итоге и оказался вором, и каким еще вором!
На этом, как я полагаю, в изложении грандиозной аферы Александра Стависского, буквально сотрясшей некогда всю Францию, можно поставить точку, а вернее всего — многоточие.
И совсем уже последние наблюдения, посылаемые, можно сказать, вдогонку.
Отправляясь в свое последнее путешествие — в Шамони, Стависский упорно и неотступно надеялся, что многократно облагодетельствованные им высочайшие чины Третьей республики вот-вот протянут ему руку помощи. Но напрасно он рассчитывал на благодарность своих клиентов — от него отвернулись буквально все те, которых он совсем еще недавно осыпал дождем из чеков.
Да, и последняя деталь, очень даже немаловажная.
Когда парижский адвокат намекнул Стависскому, что тот должен непременно бежать, ибо ему грозит 20 лет каторги, Саша тут же вытащил свою банковскую книжку — и на корешках, оставшихся от оторванных чеков, вписал все имена своих высокопаставленных клиентов, отдав это сокровище на сохранение адвокату. Александр полагал, что эта мера защитит его.
Не помогло, увы. Как только он покинул кабинет адвоката, тот бросил эту банковскую книжку в огонь своего роскошного камина. Адвокат видно решил, что с уничтожением корешков Стависский уже становится не опасен. Но зачем это нужно было адвокату, он ведь должен был защищать интересы своего клиента?!
А действовал адвокат, как я узнал, не по своей воле, а по указанию лиц вышестоящих.
Скандал вокруг Александра Стависского к тому времени просто гигантски разросся, превратясь, по сути, в главную и единственную новость Третьей республики. В таких условиях подать руку помощи «красавчику Саше» означало бы для членов правительства и депутатов полнейшую катастрофу и откровенный позор. Означало, что они будут замараны еще больше, ибо, помогая Стависскому выпутаться, власти решительно и определенно подтвердили бы, что они все последнее время находились на содержании у знаменитого афериста.
Для них логичнее, проще, безопаснее было убить его, чем вытаскивать из беды. Проще убить и тем спасти свои пошатнувшиеся репутации, ведь тогда он уж точно станет нем как рыба и не сможет сболтнуть лишнего.
А ежели все-таки Александр Стависский сам выстрелил себе в правый висок, как безапелляционно гласила официальная версия, то это было по-настоящему выгодно, в первую очередь, опять-таки тем, кто на тот момент заправлял в Третьей республике. Членам правительства и многим депутатам, судя по всему, казалось, что смерть Саши спасет их, удержит на плаву, у вершин власти — ан, нет: не спасла, не удержала — позор покрыл их всех.
Более того, именно исчезновение и гибель Стависского, собственно говоря, и привели к падению правительства радикалов.
В августе месяце 1964-го почта доставила мне письмо от человека, о котором я много знал, но никогда не был знаком лично.
Мне написал сам… Жан Кьяпп, бывший префект Парижа. Приведу полностью этот уникальный документ.
Письмо первое
Месье!
Как мне стало известно, вы на протяжении многих лет с непостижимым упорством собираете досье по делу печально известного некогда афериста Стависского.
Я лично не понимаю, зачем стоит ворошить то, что быльем поросло. Совершенно не понимаю. Но раз вы решили, то, видимо, имелись у вас на то основания, для вас самого уважительные.
Но вот, что вызывает мой решительный протест, так это то, что вы придаете какое-то особое значение нелепым россказням обо мне и о моих действиях той поры, когда я был префектом Парижа.
Уверяю вас: я НИКОГДА не имел никаких отношений с финансовым аферистом Александром Стависским и тем более я никогда не принимал от него никаких подношений, в том числе и чеков на гигантские суммы. Прошу это принять к сведению и непременно учесть в ваших криминологических «разысканиях».
И я в любом случае против того, чтобы так называемые «разыскания» ваши когда-либо были преданы тиснению в печати, даже самым мизерным тиражом. Предупреждаю, что в противном случае я буду вынужден инициировать против вас, месье Ж.С., самое настоящее полицейское преследование. Я рассчитываю на ваше благорозумие и надеюсь, что вы не принудите меня к столь крайним мерам.
Что интересно в первую очередь в вышеприведенном письме?
Во-первых, оно написано с нескрываемым раздражением, а во-вторых, что ни слово — все там неправда.
Близость Александра Стависского к префекту Парижа Кьяппу широко известна и документально подтверждена: сохранились-таки корешки еще одной чековой книжки Стависского и там многократно значится роспись Кьяппа.
Я никак не отреагировал на ворчание экс-префекта, и через месяц я получил от него второе послание, которое уже, на мой взгляд, находилось просто за гранью приличий. Привожу и этот текст, не делаю ни одной купюры.
Письмо второе
Месье!
Как я понимаю, вы решили не отвечать мне — человеку заслуженному, отдавшему все свои силы борьбе с закоренелыми преступниками и врагами Франции, врагами республиканских начал.
Ваша молчание, месье Ж.С., я расцениваю не только как неуважение ко мне, но и как вызов. Имейте в виду — я этот вызов принимаю. Надеюсь, суд остановит вашу возмутительную деятельность.
А вы ведь давно находитесь на подозрении из-за ваших профашистских симпатий, что, конечно, будет учтено при оценке ваших нынешних криминологических «розысканий» касательно дела афериста Стависского.
В общем, месье, ожидайте в гости полицию. Я хотел сделать все, чтобы до этого не дошло. Но вы не пошли мне навстречу и я умываю руки.
Ясное дело, экс-префект решил просто взять меня «на испуг», ибо ничего противозаконного действия мои не содержали. К тому же к этому времени в общественном смысле он был уже, можно сказать, никто. Наверху знали о его темном прошлом и не преследовали только, чтобы не поднимать скандала.
Я опять же ничего не ответил Кьяппу. Больше писем от него не последовало.
1931-й год. Империя Александра Стависского переживает свой бурный расцвет.
Обуреваемый тысячей всевозможных дел и проектов (подчас глобальных), требовавших его присутствия в столице, одолеваемый многочисленными просителями, тем более многочисленными, что он предпочитал им не отказывать, Стависский не мог более оставаться на своей прелестной вилле в Вокрессоне и перебрался с семейством в Париж — в отель «Кларидж».
Уже ничто как будто не напоминало, что этот блистательный и влиятельный человек был не так уж давно смывателем чеков и карточным шулером, которому по распоряжению полицейского начальства запретили даже приближаться к казино.
И вдруг Анри Реньяр, испектор полицейской бригады по играм в регионе французской Басконии, получает письмо от Зографоса — откровенно преступного элемента: вот уже, пожалуй, целых десять лет он содержит подпольный тотализатор, однако полиция никак не может «накрыть» его с поличным. Между тем Зографос зарабатывает в год никак не менее ста миллионов франков — сумму достаточную для того, чтобы откупиться от любой полиции мира.
И вот инспектор Ренье получает от Зографоса, как от вполне благонамеренного гражданина, письмо, в котором тот сообщает испектору, что видел Стависского в казино городка Сан-Жан де Люз, играющим в карты. Поведал Зографос и о том, как он напомнил руководству казино — Стависскому запрещено играть в карты, во всяком случае на террритории казино. Однако руководство никак на сие напоминание не отреагировало.
Инспектор Реньяр незамедлительно отправился в Сан-Жан де Люз. И что же? В казино он нашел Стависского как ни в чем не бывало играющим в карты и выигрывавшим, судя по всему.
Стависский был облачен в умопомрачительный белоснежный с серебристым оттенком фрак и вид имел королевский.
Инспектор представился ему и весьма церемонно осведомился, как это господин Александр оказался в казино; неужели запрет снят? Стависский тут же привел в действие одну из своих неотразимых улыбок, наисладчайшую, и заявил, что это — такой пустяк, который не стоит даже обсуждения.
Но инспектор Реньяр и не думал отступать. Он заявил, зная это от Зографоса, что у Стависского крапленые карты.
В ответ Стависский рассмеялся, а потом весьма холодно осведомился: «Вы шутите, дорогой испектор?.. Я — финансист и эксперт Министерства иностранных дел. Тут нахожусь на отдыхе. А вы, кажется, решили разыграть меня или просто принимаете за шулера?»
Реньяр отошел в сторону, крайне раздосадованный наглостью «красавчика Саши», но рук не опустил — и пожаловался начальству.
Прошло несколько дней. В кабинете испектора Реньяра раздался звонок. На проводе был сам комиссар Байар, из «Сюрте Женераль». Он проинформировал инспектора, что с господина Александра запрет снят, рекомендовал инспектору без особо веских причин того не беспокоить — и повесил трубку.
Инспектор Реньяр еще несколько мгновений после этого сохранял положение статуи, или попросту пребывал в столбняке.
Собственно, он был потрясен даже не тем, что со Стависского снят запрет и что этот первоклассный в прошлом шулер будет, как и прежде, «громить» завсегдатаев казино. Потрясло инспектора совсем другое. Он никак не мог взять в толк, зачем это крупному финасисту, ворочающему сотнями миллионов франков, нужно еще бегать по казино и как в юные годы вести шулерскую игру?!
Я, честно говоря, также пребываю в подобном изумлении. Если, конечно, Зографос не наврал.
Вскорости после гибели Александра Стависского я начал готовить публикацию цикла криминологических заметок. Все они были связаны с историей недавних афер, всколыхнувших всю Францию.
Особо интересовало меня при этом ближайшее окружение «красавчика Саши». Это могло во многом прояснить произошедшую трагедию и вообще помочь понять, как функционировала «империя Александра Великолепного».
Стависский был величайший аферист, давно оторвавшийся от мелкого жулика, но его до конца так и окружала всякая околоуголовная шушера, и это в большей мере и погубило «красавчика Сашу».
Предлагаемый цикл, мне кажется, как будто вполне сложился; правда, тогда, к сожалению, мне не все удалось напечатать. Только теперь он может предстать перед читателем в первозданном виде. Думаю, что настоящие криминологические заметки имеет смысл приобщить к «Хронике жизни великого афериста».
Для меня же лично эти заметки имеют значение еще и в том плане, что именно с них как раз и началось многолетнее собирание двух больших досье по делу Александра Стависского.
Первоначально хотел я написать и роман о «красавчике Саше», но довольно быстро понял, что просто не в состоянии буду сделать это, и совсем не по своей вине: материал сам по себе слишком уж фантастический. В романе надо непременно выдумывать, а тут и выдумывать нечего: любая выдумка в данном случае гораздо бледнее реальности.
Вот и пришлось мне ограничиться составлением двух объемистых досье, написанием нескольких полицейских очерков и созданием цикла криминологических заметок «Шесть измен, или Банда «красавчика Саши».
Все это — чистейшая фактография, не имеющая ровно никакого отношения к литературе. Из писателя и журналиста я превратился в биографа Стависского причем, тайного, ибо о публикации моих досье тогда не могло быть и речи.
Еще и теперь, по-прошествии стольких лет, я полагаю, что принял тогда правильное решение, хотя… кто знает. Может, еще и отважусь когда-нибудь вдруг на книгу об «Александре Великолепном» и его криминальной империи. Но, кажется, нет: уж больно аферы «красавчика Саши» выглядят фантастическими.
«Красавчик Саша» зачастил вдруг в Орлеан.
Нет, у него там не появилась зазноба. Он мог, конечно, переспать с какой-нибудь орлеанской девчонкой, но любил и обожал он только свою Арлетт.
А в Орлеан Стависский стал заезжать вот зачем. С некоторого времени Алекс стал иметь виды теперь уже на орлеанский банк «Муниципальный кредит».
Директор оного месье Деброссе поначалу держался как будто стойко и даже с вызовом, но эта крепость сдалась неожиданно быстро, после первого же грандиозного приема, который устроил «красавчик Саша» в Орлеане. Буквально на следующий уже день Деброссе стал у него чуть ли не мальчиком на побегушках.
На допросе Деброссе потом говорил: «Стависский был просто чокнутый. Когда я отказывался от его сомнительных предложений, он хватал пистолет, приставлял дуло к виску и взводил курок. Чтобы предотвратить самоубийство этого непредсказуемого человека, я тут же подписывал все бумаги, столь необходимые ему».
Чистейшее вранье, никчемная попытка самооправдаться! Как я могу предположить, «красавчик Саша» никогда не помышлял о самоубийстве и не собирался его имитировать, отнюдь: вообще действовал всегда ласками, а не угрозами. Он просто купил месье Деброссе, и купил с потрохами.
И скоро провернул с ним весьма и весьма удачную операцию. Вот что это была за операция.
«Красавчик Саша» при непоредственном содействии месье Деброссе заложил в орлеанский «Муниципальный кредит» большую порцию фальшивых драгоценностей под очень крупную сумму. Он привел своего эксперта месье Кошона, и тот оценил камни очень высоко, засвидетельствовав, что это редкие камни, имеющие высокую цену.
Деброссе был потрясен, счастлив и жаждал продолжения. Продолжение явилось. Достаточно эффективное и мощное.
«Красавчик Саша», умница, завел тем временем шашни с байоннским «Муниципальным кредитом». И покрыл недостачу, обнаружившуюся благодаря его дружбе с Деброссе в орлеанском банке, за счет байоннского. Репутация Деброссе была спасена!
Когда арестовали Тиссье, директора байоннского «Муниципального кредита», то он выдал не только «красавчика Сашу», но и финансового советника Деброссе. Деброссе также был арестован и дополнил компромат на «красавчика Сашу».
Тучи над Стависским не просто сгустились — они неотвратимо обещали убийственный град.
Когда Деброссе выкинули из орлеанского банка, «красавчик Саша» не оставил его: он определил Деброссе в финансовые советники к директору байоннского банка Шарлю Тиссье, а еще сделал его кассиром в своем театре «Империя».
Все эти благодеяния, судя по всему, не оставили у Деброссе особой памяти. Увы, он оказался неблагодарным. Во всяком случае, когда его арестовали, Деброссе с легкостью продал своего работодателя и друга и даже хотел переложить на него большую часть своей вины, пытаясь убедить следователей, что Стависский силой заставлял его проворачивать махинации с ценными бумагами.
По решению суда Деброссе был осужден на пять лет тюрьмы. В ходе процесса выяснилось, что когда он возглавлял орлеанский банк «Муниципальный кредит», там было выпущено фальшивых ассигнаций на 21 миллион франков.
Шарль Тиссье если и был кому-то в жизни обязан, так это «красавчику Саше» — небезызвестному Александру Стависскому.
Задумывая грандиозный взлет байоннского банка «Муниципальный кредит», «красавчик Саша» решил поставить там своего человечка. Выбор его пал на Тиссье. Тот в банках прежде не работал и, кажется, мало что понимал в финансах, но это от него и не требовалось — главное, он должен был в точности выполнять все указания «красавчика Саши». И все.
Так Тиссье был ничем, а стал всем: директором-кассиром байоннского банка «Муниципальный кредит».
Получив это местечко, он, как я думаю, с большой легкостью мог бы оклеить все стены своего особнячка тысячефранковыми купюрами. Еще бы! «Красавчик Саша» все услуги, которые оказывались ему, оплачивал с лихвой.
Ревизии, довольно-таки часто наведывавшиеся в байоннский банк «Муниципальный кредит», ничего криминального в его деятельности найти так и не смогли, и все благодаря двум портфелям «красавчика Саши».
Один хранился в сейфе в кабинете Шарля Тиссье, а второй там же, но уже в потайном сейфе, который был отлично замаскирован в стенной нище. Главная роль Тиссье в том и заключалась, чтобы быть хранителем этих двух портфелей. Что же это были за портфели, которым потребовался особый хранитель?
Здесь надобно сделать необходимые разъяснения.
Банк «Муниципальный кредит», благодаря изобретательной придумке «красавчика Саши», наряду с бонами, подкрепленными гарантией (в соответствии с хранимыми в банке драгоценностями), выпускал еще и боны, никакой гарантией не подкрепленные, о чем, ясное дело, вкладчики не догадывались.
Так, вся документация на законно выпускаемые боны хранилась в одном портфеле — так сказать, легальном. А документация на фальшивые боны хранилась в портфеле секретном. Естественно, всем проверочным комиссиям выдавался только первый портфель.
Тайну портфелей знал, кроме «красавчика Саши», Тиссье, а также финасовый советник Стависского некий Деброссе. Но манипулировал портфелями именно Тиссье. Он же от Стависского получал и указания, какие именно суммы переводить на боны.
Все шло великолепно. Тиссье отличнейшим образом справлялся с негласной должностью хранителя. Однако неясные темные слухи касательно байоннского банка «Муниципальный кредит» начинали получать все большее хождение.
Видимо, встревожившись этими слухами, к Тиссье явился как-то представитель страховой компании «Доверие» и предъявил к уплате боны, оценивавшиеся в шестизначную сумму. У Тиссье таких денег не имелось. Он испугался, стал юлить, что крайне смутило представителя «Доверия». Компания обратилась в финансовые органы. И нагрянула очередная проверка.
Финансовый инспектор Садрон явился в байоннский «Муниципальный кредит» поздним вечером, когда Тиссье уже отправился домой, отдыхать. На столе в директорском кабинете Садрон обнаружил боны, на коих значилась подпись Тиссье, но не была проставлена сумма. Это оказалось потрясающей удачей, которую подарила Садрону вопиющая глупость, и катастрофическая неосмотрительность директора банка.
На следующий день финансовый инспектор встретился с Тиссье и доверительно сообщил, что теперь каторга тому уж точно обеспечена.
Находка бон, на коих не была проставлена сумма, стала первым успехом финансового инспектора Садрона, но отнюдь не последним. Ревизор крайне изумился, что боны, предъявленные к уплате представителями страховой компании «Доверие», не значатся в реестре ценных бумаг. И таких неучтенных, криминальных, бон имелось аж на 8 миллионов франков.
Так что проблема состояла уже не в том, что в кассе отсутствовали наличные, чтобы оплатить представленные боны. Оказалось, сами боны фальшивые. А это уже пахло настоящим скандалом, предвещавшим, и не без оснований, национальную катастрофу.
На допросе Тиссье прикинулся дурачком, но было очевидно, что долго эту маску он носить не сможет. Директора отпустили, однако установили за ним весьма плотную слежку, быстро давшую плоды.
Ночью Тиссье поймали — он пытался улизнуть из города на автомобиле, в коем мчался в сопровождении чемодана, набитого франками, и очаровательной любовницы. И вот тут уже Тиссье стал давать настоящие показания, обжигающие и горячие.
Из Парижа прибыл испектор Бони (в 1944 году расстрелян за сотрудничество с гитлеровцами). Именно этому Бони Тиссье наиподробнейшим образом и поведал о наличии двух портфелей и раскрыл место хранения потайного. Рассказал он и о том, что всею аферою заправляет не кто иной, как Стависский.
Впрочем, инспектор Бони услышанным не был удивлен — он превосходно знал Стависского и даже не раз получал от него в дар чеки. Но в данной резко обострившейся ситуации инспектор никак уже не мог помочь Саше и запротоколировал рассказ Тиссье о двух портфелях.
Было это 22 декабря, и уже через два дня «красавчик Саша» прослыл главным скандальным героем едва ли не всех газетных выпусков.
Но это были на самом деле только цветочки. Французской прессе еще предстояло вовсю склонять его имя на все лады. Александр Стависский, истинный благодетель Шарля Тиссье, стал отныне бесповоротно обречен.
Однако измена своему покровителю не спасла Тиссье. Отнюдь. В результате посмертного процесса Стависского он получил самое тяжелое наказание, которое, не стесняясь, почитал совершенно незаслуженным: семь лет каторжных работ. Но «красавчику Саше» это, увы, никак уже помочь не могло.
В 1926 году, на скачках, к Стависскому подвели глазастого, носатого и необычайно подвижного человека, из которого так и выпирал неуемный темперамент неисправимого жулика.
Этот в недалеком прошлом мелкий гостиничный работник чрезвычайно упорно, хотя и безуспешно, пытался рвануть вверх по служебной лестнице; очевидно было, что он готов подняться любым способом, лишь бы не возвращаться в убогие ряды гостиничной шушеры.
Стависский сразу же взял его к себе, и Жильбер Романьино (так звали молодого человека) скоро стал управлять несколькими его компаниями. Компании, правда, были эфемерные и довольно дурацкие — одна, например, называлась «Маленький горшок» (она должна была производить суп в порошках, но чем на самом деле занималась, бог весть). Однако для Романьино это стало просто немыслимым возвышением, чем он страшно гордился. «Все-таки директор есть директор» — любил он повторять.
Однако блаженство его продолжалось не долго. Уже в 1927 году Стависского вдруг арестовали, и он даже довольно основательно как будто сел в тюрьму. Тут Романьино буквально как ветром сдуло.
Когда «красавчик Саша» вышел из тюрьмы и начал настоящее свое восхождение вверх, просто перечеркнувшее все, что было с ним до 1927 года, он разыскал Романьино и, не помня обид, без претензий взял его к себе опять, на сей раз сделав своим секретарем.
Стависский, как видно, не утаивал от Романьино ничего. Тот слышал почти все его телефонные разговоры. Знал тайны едва ли не всех финансовых операций, имена самых секретных высокопоставленных его конфидентов. Знал и о наличии двух байоннских портфелей и о том, где хранился секретный. В общем, он был глазами и ушами «красавчика Саши». Тот полностью полагался на секретаря и платил ему столько, что совершенно мог расчитывать на преданность.
Но вот настал трагический декабрь 1933 года. В самый канун Рождества, окончательно решив уехать, «красавчик Саша» имел с Романьино прощальную беседу. Он вытащил из объемистого портфеля корешки от чеков и шепнул своему секретарю: «Жильбер, имей в виду — вот мое последнее оружие. Если мне станет совсем худо, ты должен выстрелить: передать это куда повыше, но передать непременно».
Часть корешков была не заполнена. Имена наиболее влиятельных «друзей», коих он активно одаривал, Стависский не решался прежде туда вписывать. Но теперь решился и вписал всех до единого, вручив всю кипу своему секретарю со словами: «Это должно меня спасти».
Через несколько дней был подписан приказ о его аресте. Но Стависского в Париже уже и след простыл — и решено было «взять» его «ближнюю» команду. Романьино арестовали одним из первых.
А вот теперь — догадки.
Кипа чековых корешков из портфеля Стависского в ходе следствия как будто не фигурировала. Не попала она и в прессу. Между тем, насколько мне известно. Романьино одним их первых допросил прокурор республики Прессар, по уши замешанный в деле Стависского. Я уверен, что Романьино, видимо полагавший, что шефа его все равно не спасти, отдал прокурору «последнее оружие» Александра Стависского.
Так или иначе, в дело это «оружие» так пущено и не было — факт очевиднейший. «Красавчик Саша» погиб, не дождавшись того, что корешки от чеков спасут его распадающуюся финансовую империю. Однако прокурору Прессару это, как известно, не помогло.
Конечно, у меня нет прямых доказательств, что это именно прокурор Прессар получил и уничтожил корешки от чеков, столь тщательно сохранявшиеся Стависским. Но в любом случае несомненно, что Жильбер Романьино предал своего шефа.
Но могла ли в принципе кипа корешков от чеков в той ситуации спасти Стависского? Мне кажется, что эта надежда неоправданна. Высокопоставленные друзья «Александра Великолепного» твердо решили более не покрывать его и готовы были уничтожить на этом пути любую улику, и причем уничтожить любым способом.
И все-таки измена, самая настоящая, имела место. Никуда от этого не деться. Прямых доказательств, что Романьино что-либо передавал Прессару, у нас нет. Однако в любом случае понятно: Романьино не дал делу хода, как просил его Саша. «Последнее оружие» так и осталось без применения. Ближайший сподвижник «красавчика Саши», его Санчо Панса, предал его.
Почему он не выполнил последнюю просьбу своего босса? Струсил? Просто не успел? Почему тянул до самого последнего момента этот бравый, сверхсообразительный итальянец-мафиози? Думаю, на эти вопросы уже никто никогда не сможет ответить.
Стависского в последние два месяца сопровождала какая-то цепная реакция предательств. Бедный красавчик!
Позднейшая приписка автора:
Я имею теперь возможность внести весьма существенные коррективы в вышеприведенную заметку.
Итак, Романьино не дал ходу корешкам от чеков, которые оставил ему Стависский, перед отъездом в Шамони. Вольно или невольно, по собственному решению или просто от того, что находился уже в состоянии паники, но Романьино не выполнил последнее указание своего шефа и благодетеля.
Однако на этом история с корешками от чеков отнюдь не закончилась. Она имела неожиданное продолжение.
Незадолго до своего ареста Романьино встретился с адвокатом — мэтром Раймондом Хубертом и передал ему восемь пачек корешков от банковских чеков, присовокупив при этом: «Вот мое спасение, мэтр Хуберт. Оставляю на сохрание вам. Вы вернете это мне, когда я опять окажусь на свободе».
Через несколько дней Романьино опять встретился с адвокатом, и тот вернул ему все восемь пачек корешков от чеков, успокоив, что изучил их и что они никакого отношения не имеют к Романьино.
Секретаря Стависского вот-вот уже могли арестовать, и он не решился взять назад корешки, попросив адвоката, чтобы тот передал все восемь пачек «другу» Романьино, некоему беловолосому Джо. Мэтр Хуберт так и поступил.
Вот откуда стало известно обо всем этом.
В марте 1934 года, а именно 4 марта, месяц спустя после страшной гибели Стависского, мэтр Хуберт вдруг выбросился в Сену с моста Сальферино. Его шеф потом заявил, мол, тот просто сильно переработал и не сумел устоять перед депрессией. Сам мэтр Хуберт, выживший случайно, признался, что никак не может объяснить случившееся. Его спасло то, что рядом оказался один лодочник, который как раз и вытащил мэтра из воды и перенес в свою утлую посудину.
В самое ближайшее время адвокат очутился в тюрьме. При первом же допросе его стали спрашивать и про Романьино и про корешки от чеков.
Мэтр Хуберт все рассказал, включая и то, как он передал восемь пачек с корешками Беловолосому Джо (подлинное имя этого бандита — Джозеф Энно). Еще мэтр Хуберт добавил, что Стависского он никогда не видел и Романьино при нем этой фамилии даже не называл.
Следователь тут же бросился на поиски Беловолосого Джо. Того взяли заодно с Неменом (настоящая фамилия Неменский), известным боксером. Оба эти человека составляли охрану Стависского и от знакомства с последним отнюдь не открещивались, но ничего путного не рассказали.
Самое же удивительное, что они отнюдь не собирались защищать и тем более выгораживать бывшего своего шефа и благодетеля, а скорее наоборот. Чем он им насолил — непонятно: «красавчик Саша» с обслугою был всегда щедр до чрезвычайности.
Впрочем, с боксером, мне кажется, все теперь ясно. Он должен был продлить в полиции свой паспорт. Стависский же, узнав об этом, сказал, что у него есть знакомые в паспортном отделе, и предложил свои услуги.
Немен, не подозревая ничего худого, отдал свой паспорт боссу. И больше он этого паспорта не увидел.
«Красавчик Саша» ловко отодрал изображение своего охранника и вклеил на его место в паспорт свое фото. Так он приобрел документ на имя Неменского. Именно с этим паспортом Стависский бежал в Шамони, собираясь оттуда переправиться в Швейцарию.
В общем, боксер остался в обиде на своего шефа и с радостью его «заложил».
Что касается Джо, то он не отрицал, что Романьино через Хуберта передал ему корешки от чеков, а он затем отдал их на набережную Орфевр.
Однако ни в деле самого Романьино, ни в деле Стависского искомые корешки так и не обнаружились. Они растворились, исчезли раз и навсегда.
Да, полиция «поработала на славу». «Последнее оружие» Александра Стависского было своевременно уничтожено, однако это, к величайшему разочарованию верховной власти, не остановило целой серии грандиознейших скандалов.
Но вот вопрос: уничтожил ли Джо сам все корешки от чеков или это произошло уже в комиссариате? Ответа нет и, думаю, никогда не предвидится.
Не исключаю я и того, что Джо являлся агентом полиции и именно в таком качестве и был приставлен к «красавчику Саше».
В охране у «красавчика Саши», кроме Немена и Беловолосого Джо, имелся еще и Пига, как его все называли, а по-настоящему — Рене Пигаглио — мощнеший мужчина, силы неимоверной, отчаянный и даже бешеный драчун. Стависскому был предан исключительно (тот когда-то его спас от каторги), вообще смотрел на него как на божество. Беда только в том, что вместо головы у него на плечах возвышалось бог весть что.
Именно Пига отвез своего босса в Шамони. А тот его послал в Париж за деньгами и новым паспортом.
В Париже у Пиги буквально выманили номер телефона Стависского в Шамони. По этому телефону полиция и нашла шале, в котором скрывался Стависский.
Скорее всего, Пига и в самом деле не собирался выбалтывать то, что может погубить его босса. Но выболтал. И «красавчик Саша» погиб. Произошла еще одна страшная измена, пусть и невольная.
Так что жутчайший декабрь 1933 года сопровождал Стависского целой гроздью чудовищных измен.
Когда дела идут хорошо, то опираться на подлецов и болванов, не исключено, что возможно. Но в трудные моменты жизни это заканчивается только катастрофой. Подлецы мигом продадут, а болваны, не зная, как им поступить в новой ситуации, просто… заложат.
Но где же было «красавчику Саше» взять других людей? Он же имел дело с армией околокриминальной шушеры. Пига еще был лучшим из них. Он за босса своего мог прикончить кого угодно, но совершенно не умел соображать. Да, охраннику, выходит, тоже нужны мозги, пусть и в минимальном количестве.
В общем, у Стависского оказался один преданный человек, да и тот болван. А будь у того хоть несколько извилин, Стависский, возможно, и не был бы убит.
Если бы Пига и не выдал бы телефон шале, где скрывался «красавчик Саша», то и в «Сюрте» и в префектуре Парижа его все равно рано или поздно выведали бы, правда, не так быстро.
Александр Стависский был обречен. Однако возникшая на самом верху Третьей республики идея расправиться с ним была не только гнусна и аморальна, но и абсолютно бессмысленна. Взрыв стал неизбежен. Однако кретины у руля государства никак не желали этого понять, и ухватились за убийство «красавчика Саши», как утопающий за соломинку.
Суд после гибели «красавчика Саши» признал Пигу невиновным и от уголовной ответственности полностью освободил.
Но вот что уж совсем удивительно: Пига на процессе не присутствовал и даже ни разу не был допрошен. Как видно, в оплату за измену, якобы невольную, он получил твердые гарантии своей безопасности. Или Пигу просто побоялись звать на процесс — в порыве дурацкой своей откровенности мог вполне сболтнуть чего-нибудь лишнего.
Анри Айотт — еще один член шайки «красавчика Саши», без которого цикл настоящих криминологических заметок просто не может быть завершен.
Айотт, этот бравый усач, сопутствовал Саше всем его дерзким начинаниям едва ли не с самого начала и до конца. Он никогда не бросал Алекса. Но тут есть одно огромное «НО».
Айотт был неисправимый лгунишка, и Саша знал это. Более того, Айотт обманывал и самого шефа. Саша не мог этого не знать, но делал вид, что ничего не замечает. Почему? Не очень понятно, так как он продолжал держать при себе Айотта, хотя это и приносило ему не раз крупные финансовые неприятности.
Возьмем хотя бы историю со скаковыми лошадьми. Барон Морис фон Ротшильд предложил Саше на продажу конюшню своих знаменитых скаковых лошадей. Саша поручил провести сделку верному Айотту.
Весь Париж знал, что барон фон Ротшильд если продаст, так только дохлятину, от своих любимых лошадок не откажется. Каким-то образом не догадался об этом только один проныра Айотт. На самом же деле он, конечно, прекраснейше догадывался, просто барон сделал ему солидный подарок.
Итак, сделка состоялась, однако ротшильдовские лошадки принесли Саше очень мало побед, и он решил их продать. Сделку поручил опять же Айотту, и тот, говорят, сбыл их за бесценок.
Или история с театром.
Купив мюзик-холл на авеню Ваграм, «красавчик Саша» назначил туда Айотта управляющим. Дохода театр не приносил, но Айотт еще стал выпрашивать дополнительные суммы, и весьма значительные, на его содержание. И Саша давал. Неизменно. Давал, хотя было очевидно, что все эти миллионы улетят в пустоту, а вернее, в бездонные карманы Айотта.
Почему же Стависский так поступал — не ясно. Вообще он совершал много непонятных поступков. На мой взгляд, Саша поступал так в память о старой дружбе. Он был сентиментален и неловко чувствовал бы себя, если бы прогнал Айотта или обвинил того в воровстве. И еще он надеялся, что Айотт как-нибудь да пригодится ему. Вот и держал на всякий случай.
Айотт, благодаря милостям «красавчика Саши», сумел получить аж 10 миллионов франков — целое состояние, и немалое.
Впоследствии он проходил по делу Стависского и был осужден на девять лет тюрьмы.
Анри Вуа, сутенер, был замешан в массе грязных историй криминального характера. Александр Стависский спас его от каторги и вообще вытащил из редкостного дерьма. Он сделал Вуа своим телохранителем, оплачивая эту работу по-королевски.
Но Вуа, как видно, думал иначе. И когда префект Кьяпп «завербовал» его прислеживать за благодетелем за приличную мзду, которая, правда, никак не могла равняться с гонорарами от «красавчика Саши», он тут же согласился.
Стависский знал об этом, но особого значения не придавал, понимая, что ничего интересного Вуа о нем поведать не сможет, ибо ни до чего важного допущен не был. Расплата за подобное легкомыслие, а точнее, за дверчивость, оказалась не просто тяжелой, катастрофической по своим последствиям.
Вуа стал последним человеком, который видел «красавчика Сашу» живым. И если Стависский не покончил жизнь самоубийством, а был именно убит, то убить его мог только Вуа — презренный иуда, продавшийся за несчастные серебренники — по приказанию префекта Кьяппа.
Анри Вуа арестовали 10 января 1934 года (через 10 дней после гибели Стависского), а выпустили на свободу 10 октября. Версия, что он совершил убийство, полицией даже не рассматривалась. Да и как эта версия могла рассматриваться, ежели там изначально были убеждены, что «красавчик Саша» покончил с собою?!
Анри Вуа признали невиновным. Первоначально его обвиняли в укрывательстве мошеннника, то бишь Стависского, но потом и это обвинение сняли.
Выводы приходится делать на весьма грустной ноте.
Да, «красавчик Саша» необычайно вознес и озолотил проходимцев, что набрал к себе в команду. Но, как видно, всего этого оказалось недостаточно, ибо все они предали его.
Но вероломнее всех и, главное, раньше всех, думаю, это сделал Шарль Тиссье, бывший дотоле покорным и рабски преданным боссу. Это он детально раскрыл перед полицейскими самую технологию байоннской аферы, до того скрытой от стражей порядка и от всего французского общества. Это он, до смерти напуганный допросом, прорвал информационную блокаду в деле Стависского. Тиссье связал воедино байоннский ломбард, «Муниципальный кредит» и заводик по производству бижутерии, раскрыл на это глаза следователям, которых поначалу интересовал один лишь байоннский банк. Романтический флёр окончательно, навсегда спал с незаурядной личности афериста. Именно после «исповеди» Тиссье портреты Саши со скандальными заголовками и заполонили все французские газеты, что неимоверно усилило ненависть к Стависскому, сделав ее едва ли непоголовной.
За свою чудовищную измену директор байоннского банка, безо всякого сомнения, заслуживал удара ножом в трусливо-подлое свое сердце, но он так и не получил его от шайки Алекса, и вот по какой причине. Те, что могли нанести справедливое возмездие, сами выбрали стезю измены, стремительно ринувшись по стопам Тиссье.
Предательство Тиссье стало только началом. За ним ринулись остальные.
Александр Стависский был не только великий аферист, а еще и благородный человек. Окружение же Саши, как выяснилось, последнего качества оказалось просто лишено. Как только была объявлена война, эта, с позволения сказать, «армия» покинула его.
Да, грустные получились криминологические заметки, хотя начинал я их, как мне самому казалось, весьма бодро. Окончательное оформление цикла затянулось аж на целые тридцать лет. Выплыли новые фактики, которые в свое время были искусно закомуфлированы. Однако время все расставило на свои места. И вот такой получился результат, от меня совершенно не зависящий.
(г. Лозанна, 18 мая — 10 августа 1965 года)
Поздние разрозненные заметки
С французского перевела Вера Милкина
Публикация Сергея Гляделкина
Консультант Владимир Хазанкин
Составляя первое досье на Александра Стависского, я, главным образом, пользовался материалами старых газет и прежними своими записями, делавшимися до процесса и во время его. Но теперь, по прошествии тридцати лет, представляется возможность — и ее никак не хотелось бы упустить — довольно многое уточнить, дополнить и даже, пожалуй, кардинально изменить.
Должен сказать, что вся эта знаменитая некогда история представляется мне ныне в несколько ином свете, чем раньше.
Итак, несколько завершающих уточнений.
Не так давно мне прислали из Ленинграда чудом сохранившиеся записки киевской кузины Александра Стависского, и в результате ознакомления с ними для меня прояснилось несколько темных мест биографии Алекса.
Кроме того, мне удалось раздобыть еще целую стопку бумаг, имеющих прямое отношение к чрезвычайно громкому делу Стависского.
Оказывается, семейство Стависских прибыло во Францию не в 1920-м, как прежде считалось, а еще в 1890 году, весьма задолго до революции и последовавшей за ней гражданской междоусобицы. Саше было тогда всего четыре годика.
В скором времени после того отец Александра стал парижским дантистом, но, увы, отнюдь не преуспевающим. Гонорары, говорят, Стависский-старший имел самые мизерные, собственного кабинета он открыть так и не смог, ибо не сдал экзамена на звание врача, не одолев как следует французского.
Стависский-старший имел нелегальный прием в кабинетах дантистов, имевших полное право драть зубы. И бегал еще со своим обтертым портфельчиком по домам — работал, так сказать, по-черному.
Маленький, коротконогий, суетливый, потеряный. Жизнь отца в Париже никак не складывалась. Впоследствии он кончил жизнь самоубийством, но отнюдь не из-за своих неурядиц, а тогда, когда узнал, что сынок его украл пять миллионов.
Сам Александр к дерганью зубов никогда не имел никакого отношения. Если, конечно, не считать того случая, когда, по слухам, он украл у отца зубное золото.
Одно время упорно поговаривали, что Стависский-младший попал в масонские круги Парижа и стал там своим человеком, но все же и это только слух (подтверждений на сей счет у меня покамест никаких нет).
Но достоверно известно теперь то, что Алекс в шестнадцать лет вдруг бросил лицей Кондорсе и увлекся театральной антрепризой. Причем отнюдь не случайно, а по душевной склонности, ибо с ранних лет своих бредил театром (его даже самого прочили для сцены — естественно, в герои-любовники).
И его первое уголовное дело было связано именно с театром.
Саша заказал для себя набор визитных карточек на имя издателя Л. С такой карточкой он явился в оперу и попросил ложу. Директор оперы знал в лицо издателя Л. Была вызвана полиция. Завели дело.
Однако процесса не получилось по той причине, что издатель Л. категорически отказался подавать в суд на Сашу.
Отец был в ужасе от случившегося, а вот мать, Дуня Стависская, стала горячо защищать своего любимчика, бурным характером, тонкостью и изяществом фигуры чрезвычайно походившего на нее. «Но это ведь все совершено из любви к искусству! Мальчик обожает театр!» — горячо убеждала она.
И действительно, не дала сына в обиду. Стависский-старший сдался — он практически всегда пасовал пред супругою.
С этого эпизода, собственно, и началась криминальная карьера великого афериста двадцатого столетия.
А вот каков был следующим подступ Саши Стависского к театру.
На Елисейских Полях существовал и до сих пор существует зимний городской театр Мариньи. Саша вместе с дедушкой своим Абрамом выкупил его на летние месяцы и устроил там свой театр «Фоли Мариньи» (Безумства Мариньи).
Собственно, ни о каких доходах и речи не могло идти. Более того, образовались долги. И начался даже процесс, тянувшийся чуть ли не до Первой мировой войны.
Все дело в том, что спектаклей в своем театре Стависский не устраивал, вообще не дал ни единого представления, да и не собирался. Спектаклем стало само предприятие.
Саша нанял на работу людей взял от них взносы и, вместо того, чтобы заплатить за аренду, положил эти деньги к себе в карман. Эту сумму потом и пытались с него получить, но безуспешно.
Чем только Саша потом не занимался! Липовые банкирские и страховые конторы, подпольное казино, бар-дансинг на рю Камартан и многое другое. Особого обогащения это не приносило, но на плаву он очень даже держался.
Однако потом это совершенно перестало его удовлетворять, ибо, чтобы платить полиции и адвокатам, ему нужны были очень большие деньги, сумасшедше большие. И тогда Стависский принял решение: надо обманывать не отдельных людей, а целые разветвленные структуры, надо дурить государство, саму республику. Но все это произошло впоследствии, а пока он шел по пути огромного множества мелких афер.
Когда мама его, Дуня Стависская, выражала недовольство отцом, так по-настоящему и не устроившимся в Париже и вообще оказавшимся посредственностью, Саша успокаивал ее: «Мам, я-то буду богатым! И за себя. И за всех нас. Непременно буду. И очень богатым!»
Но до богатства было пока далеко, хотя Саша отличался неутомимой изобретательностью и оригинальностью в своих непревзойденных авантюрах. Просто на крупные шаги он до поры до времени как-то не решался.
Жизнь его обрела подлинный смысл только после женитьбы на Арлетт (в девичестве — девица Симон; в недавнем прошлом — манекенщица из дома мод «Коко Шанель»). Арлетт — это тот драгоценный камень, который потребовал чрезвычайно дорогой оправы. В общем, для мужа спасенья не стало — и он ринулся создавать достойную оправу для этого чуда.
Но вначале — еще несколько слов о великолепной Арлетт Стависской.
Отец ее, офицер, погиб в 1915 году. На войне.
Мать вторично вышла замуж, но Арлетт места рядом с молодоженами не нашлось. А затем мать отправилась с новым супругом куда-то в Латинскую Америку, не оставив дочери к существованию никаких средств и не прислав потом даже своего адреса.
Пришлось девочке в полном одиночестве в шестнадцать лет начинать взрослую свою жизнь. Стала она жить с одним ублюдком из какой-то латиноамериканской страны и даже прижила от него дочь.
Потом Арлетт сбежала от этого гнусного типа, но он продолжал ее преследовать. История эта закончилась уже позднее, когда Стависский, используя свои связи в полиции, добился, чтобы того выслали за пределы Франции.
Сбежав от латиноамериканца, Арлетт через некоторое время устроилась в дом моды «Коко Шанель» и не кем-нибудь, а манекенщицей. Но тут произошло нечто совершенно невероятное, все перевернувшее в ее жизни, а именно встреча с Александром Стависским.
И вот в 1925 году Саша оставляет мелкое жульничество, бесповоротно и навсегда переключившись на крупные финансовые аферы, ступив на путь Больших Игр. Надо было быстро заработать неимоверное количество денег.
Девять лет (1925–1933 годы) пронеслись в сверхдерзких гигантских финансовых экспериментах, сменявших один другой. Энергия и изобретательность автора были не просто колоссальны, а немыслимы.
Стависский выпускал облигации, держал журнал, театр, банковские конторы, массу страховых обществ, ломбард, производство «Бижутерия Алекса», целую кучу ювелирных лавок на Лазурном Берегу и в других курортных местах, через которые сбывались фальшивые драгоценности, и еще многое другое. Потому что более всего этот неуемный, великий придумщик, веселый, изысканный, элегантный, бесконечно любил свою жену. Равных ему не было.
После 1925 года Александр довольно-таки быстро обрел себя, и на мадам Арлетт посыпался дождь редчайших драгоценностей и целый снегопад мехов. Кстати, ее уже несколько лет как называли мадам Александр.
Дело в том, что Стависский, дабы усложнить полиции поиск знаменитого Алекса, взял имя Сержа Александра. Но это официально, по бумагам. В своем же кругу он по-прежнему оставался Сашей Стависским, «красавчиком Сашей», Алексом, а она — Арлетт Стависской.
Когда Арлетт хотя бы несколько часов не было рядом, он начинал раскисать, распадаться. Но они все девять лет своей совместной жизни по-настоящему и не разлучались.
Только в последнее свое путешествие в Шамони он отправился один. В прощальной своей записке (ее нашли потом полицейские в тумбочке, стоявшей у его кровати в Шамони) он объяснил, почему не взял с собою Арлетт: «Это было бы слишком жестоко по отношению к тебе». Не исключено, Саша предчувствовал, что скоро его убьют и в Париж живым ему уже не вернуться. Он не хотел, чтобы его убили у нее на глазах.
После гибели мужа мадам арестовали как свидетельницу и даже как возможную соучастницу грандиозных афер Стависского. При аресте у нее отобрали 40 тысяч франков, которые перед спешным бегством в Шамони оставил ей Саша, а также абсолютно все драгоценности, которые он ей подарил за все девять лет их супружества.
Целый год Арлетт просидела в тюрьме «Петит Рокет». Потом ее условно освободили, а через несколько месяцев состоялся суд.
Все это время Франция ее поливала грязью — Арлетт никак не могли простить, что совсем недавно она была одной из самых шикарных, нет, одной из самых великолепных женщин, вызывавшей бешеную зависть и общее преклонение. Ее травили с такими же упорством и последовательностью, как и Сашу в последний год жизни.
Знакомые же и приятели, еще недавно заискивавшие перед нею, отвернулись все до единого. И нескончаемым потоком шли на ее адрес оскорбительные письма.
Только один человек оказался верен Стависским — это нянька их детей мадемуазель Франсуа. Она, как и прежде, но только теперь совершенно безвозмездно, смотрела за детьми Саши и Арлетт — Клодом и Мишель.
По окончании процесса, превратившего бывшую манекенщицу, а затем жену знаменитого в Париже человека во всефранцузскую скандальную знаменитость, обильно политую грязью, ее отпустили с миром — она была признана невиновной.
Арлетт, прихватив с собой дочь Мишель, — сын Клод остался — спешно покинула французскую землю, которая ей решительно опостылела. Можно сказать и так, что она с ужасом и отвращением бежала из Франции, из мира своего ослепительного счастья, которое кануло навсегда.
Многие утверждали тогда, что если бы Арлетт Стависская меньше любила драгоценности, то жизнь Александра, может быть, сложилась бы совсем иначе.
Дело в том, что Александр Стависский, как полагали, слишком уж ревностно исполнял прихоти жены; более того, пытался даже опережать их. Делал то, что она еще и не успевала попросить. Предугадывал малейшие желания.
Он обожал Арлетт, и только ее. Да, он оставался жиголо до встречи с Арлетт, но все его любовные романы после этой встречи — сплошная выдумка журналистов, во многом наведенных на эту мысль паскудником Кьяппом, желавшим скомпрометировать Алекса в глазах парижского общества.
А на самом деле знаменитый аферист был вернейшим еврейским мужем. «Лучший муж и лучший отец», — говорила Арлетт.
Я доподлинно знаю теперь, что с женой генерального прокурора никогда у него ничего не было. А вот манто (манто, а не тунику!) из чековых билетов он и в самом деле преподнес прокурорше. И в результате генеральный прокурор Третьей республики стал официальным покровителем Александра Стависского.
И еще одно уточнение к основной части приведенного выше досье. В Шамони рядом со Стависским, как я выяснил, не было рядом никакой девицы, никакого лыжного инструктора. Это — еще одна выдумка журналистов, подученных негодяем Кьяппом.
Алекс прибыл в Шамони со своим охранником, человеком абсолютно верным ему, Пигаглио; Алекс обычно ласково говорил ему — Пига.
Поселились они вдвоем поначалу в весьма вместительном, удобном и даже шикарном шале Стависских «Серебряный дворец», но совсем не долго — там от перегрева вдруг лопнули трубы. И тогда они сняли на окраине городка маленькое заброшенное шале «Старое жилище» — это кроме всего прочего было и безопаснее (не так сразу найдут).
Пига потом поехал за новым паспортом — в Париж. И еще за деньгами. У Стависского не оказалось с собой наличных (бегство-то было чрезвычайно суматошным), а только саквояж с драгоценностями. Часть драгоценностей Алекс оставил в Париже у ювелира — у того не было при этом достаточной суммы денег, чтобы расплатиться. И они договорились, что деньги попозже заберет Пига.
Собственно, у Стависского был паспорт на подставное имя, но там фамилия Неменский, как показалось ему, напоминала его настоящую. В общем, он решил получить новый документ, тем более что за ним шла уже самая настоящая охота, и Алексу совсем не хотелось, чтобы его «замели» на границе.
Итак, Пига уехал назад, а на смену ему «верный друг» Кьяпп и прислал своего человека — Анри Вуа, который должен был убить Стависского в том случае, если скандал в Париже станет непосредственно затрагивать лиц, слишком высоко стоящих.
Вуа прибыл со своей подругой Люсетт Альмерас. Готовила она из рук вон плохо, отвратительно даже, но вот Сашу из поля своего зрения не выпускала ни на миг, особенно когда ее кавалер и хозяин отправлялся за провизией и газетами.
А глубокой ночью, когда городок засыпал, они втроем гуляли по Шамони, да и то предпочитали заброшенные лесные тропинки, чтобы, не дай бог, никого не встретить.
Скандал же между тем разрастался, захватывая уже самый что ни есть политический небосвод Третьей республики, и «охранник» Вуа вынужден был пустить в дело свой браунинг.
Однако непосредственной причиной убийственного выстрела в Шамони явилось вот что.
Саша вдруг заявил, что в Швейцарию он решил не переправляться, но при этом и в Шамони более оставаться не намерен. Увидев ошарашенный вид Вуа, он добавил, что вообще его отъезд в Шамони был ошибкой и что он возвращается в Париж.
Вскоре Вуа отправился за провизией и с почты позвонил Кьяппу. Тот страшно встревожился полученным известием и решительно сказал, что Саша никоим образом не должен добраться до Парижа. Префект зарычал в трубку: «Слышишь? Любою ценою он должен остаться в Шамони».
Для Вуа покончить с Алексом не составляло особого труда — они втроем обретались в одном шале на окраине города — можно было не решать проблему со свидетелями. Люсетта же была не свидетельницей, а соучастницей.
Когда в шале, в котором скрывался Стависский, ворвался присланный из Парижа комиссар Шерпаньте с инспекторами и жандармами, Вуа и Люсетты там уже и дух простыл. Саша лежал на полу. Пистолет валялся рядом. Лицо было залито кровью, пуля торчала в лобной кости. Тело дергалось. Саша еще был жив.
Вызванный местный врач сказал, что его надлежит немедленно везти в больницу — на спасение еще есть хоть какая-то доля надежды. Однако комиссар Шерпантье заявил, что в интересах следствия в шале ничего нельзя менять местами.
Еще бы! Комиссар боялся, что Саша вдруг заговорит. Это было бы концом всей его карьеры комиссара.
Через пару часов, после нескончаемых пререканий врача с полицейскими, Стависского все же отвезли в больницу. Там предложили сделать операцию, но комиссар Шерпантье категорически запретил. В три часа ночи Саша умер.
Замечу в скобках: впоследствии родная дочь публично заклеймила комиссара Шерпантье как «убийцу Стависского».
Стависский был убит за день до того, как в Шамони вернулся верный Пига с новым паспортом и деньгами. Этот бесстрашный разбойник, ничего и никого не боявшийся, рыдал безутешно — как малый ребенок. Но в его горьких рыданиях присутствовала, надо сказать, и несомненная доля вины. И вот что я имею в виду.
Прибыв из Шамони в Париж, Пига первым делом, как и было уговорено, отправился к Боннэру, адвокату Саши. Месье Боннэр повел себя вдруг весьма странно и подозрительно. Во всяком случае Пига первоначально даже опешил.
Адвокат начал советовать, дабы Пига незамедлительно сдался полиции, и обещал непременно найти для него отличного адвоката. Кроме того, Боннэр говорил, что в Шамони Пига никоим образом не должен возвращаться, то бишь адвокат пробовал прямо подтолкнуть явившегося к нему посланца на то, чтобы он бросил Стависского на произвол судьбы.
Когда Пига с возмущением отказался, Боннэр стал просить его, чтобы тот хотя бы сообщил ему телефон шале, где скрывался Саша. Пига ответил, что никак не может пойти на это. Он чувствовал себя оскорбленным.
И тут, умело изобразив заботу о Стависском и знание жизни, адвокат заметил:
— Месье Пигаглио, а если с вами что-нибудь случится? Как быть тогда? Саша ведь останется запертым в этом шале и погибнет. Послушайте, вы же не хотите способствовать его смерти?
Это рассуждение подействовало, и Пига сообщил телефон. Он еще подумал при этом: «Боннэр ведь друг и защитник Стависского. Притом он стольким обязан Саше. Тот ведь в свое время полностью оплатил его депутатскую кампанию, и Боннэра не один уже год бесплатно обшивают Сашины портные. В общем, адвокату вполне можно сказать. Он-то уж никак не предаст».
Впоследствии Пига был твердо убежден, что предал Сашу именно адвокат Боннэр, раскрывший перед определенными кругами тайну убежища Стависского. Себя же самого Пига обвинял исключительно в недомыслии (трагическом, правда), но никак не в измене патрону.
Еще он поминал потом, что Боннэр специально удалил Сашу из Парижа, дабы изолировать его, чтобы тот ничего не смог предпринять для своего спасения. И Саша, опустившийся, загнанный, сидел в Шамони и лишь из газет узнавал, как ширится и растет его травля. Но сделать для своего спасения, находясь в Шамони, он, понятное дело, ничего не мог.
Итак, Пига впоследствии обвинял адвоката и депутата Боннэра в злокозненном и в заранее спланированном умысле, направленном против его клиента.
Да, вероятнее всего, Боннэр, несмотря на то что Саша оказал ему массу благодеяний и помог пропихнуться в депутаты, возглавив третий арандисман[13] Парижа, решил в критический момент более не быть должным и «завалил» Стависского, дабы тот не мог более мешать тем, кто организовал его травлю.
Также борьба Саши за себя могла привести к тому, что достопочтенный адвокат и депутат бесконечно упал бы в общественном мнении и оказался втоптанным в грязь. Если бы вдруг всплыло, что предвыборную кампанию Боннэра оплатил Саша (а он мог бы запросто доказать сие), это было бы чрезвычайно печально для репутации респектабельного юриста. Вот Боннэр и решил нейтрализовать Стависского — во имя сохранения уважения к себе.
Позднейшая приписка:
В своем предвыборном воззвании негодяй Боннэр, между прочим, писал: «Моя программа — довольно политических принципов. Прежде всего честность!»
А ведь это Пига был тем, кто в бешеной спешке вывез Стависского из Парижа в Шимони. Он даже не задумывался тогда, что способствует этим погибели своего патрона. Охранник у Саши был, видимо, вполне преданный ему человек, но тугодум. Слишком поздно Пига понял, что адвокат Боннэр — предатель.
Покинув Францию, мадам Арлетт отправилась в Штаты и устроилась на Бродвее во французское казино (пела там в хоре). Быстро вышла в Нью-Йорке замуж, но практически сразу же и развелась. Не смогла.
Трудно было быть ей с кем-то после Алекса, сумашедшего, немыслимо щедрого, благородного, изысканного, умного, предусмотрительного и неизменно преданного.
А парижской полиции до Арлетт Стависской уже, собственно, не было ровно никакого дела. Однако за ней, надо сказать, все же периодически послеживали. На всякий случай. Так что перепетии ее судьбы довольно долго были вполне в поле зрения парижской полиции.
Впоследствии мадам Арлетт пыталась вернуться в Париж. Она открыла на бульваре Клиши дамский магазин «Фриволите», но затем опять уехала в Нью-Йорк и опять вышла замуж.
Потом у экс-Стависской как-то вырвалось один раз, что для нее существовал и существует на свете лишь один мужчина — Александр Стависский. Бросила это мадам журналистам, очень уж досаждавшим ей вопросами касательно отношений ее с Сашей, будучи в неописуемом гневе, не сдержавшись. Как правило, она предпочитала не распространяться ни перед кем о том времени, когда была госпожей Стависской (Александр) и самой великолепной женщиной Парижа.
Забыть же эту самую потрясающую пору своей жизни она вряд ли смогла, ведь Александр возвел ее на совершенно необычайную высоту и окружил просто запредельными преданностью и вниманием. Счастье было невероятным, абсолютным, но таким кратким, промчавшимся со скоростью просто неимоверной.
Едва Арлетт перевалило за тридцать, как для нее все и навсегда было кончено.
Александр из-за детей просто с ума сходил, трясся над ними, но особенно обожал он сына.
О Мишель мало что известно, а вот Клод и ныне вполне здравствует, хотя живет весьма неприкаянно (одно время был даже бездомным).
Особенно тяжко пришлось Клоду сразу после того, как Алекс погиб, тогда ему исполнилось только восемь лет. И стало его сопровождать клеймо «сына преступника». Пережить это оказалось не просто.
Всю юность мальчишка фактически промотался по психиатрическим клиникам, остался навсегда несчастным и задерганным, но любви к отцу своему, как видно, не растерял.
Более того, Клод буквально боготворил и до сих пор боготворит Сашу. Кстати, он даже пишет воспоминания под громким названием «Я — сын Александра Стависского» — сведения у меня самые верные.
Арлетт же сделала, уже будучи в Америке, одно краткое, но весьма любопытное признание: «Правду о нем знают только два человека — я и мой сын». Что она имела в виду? Полагаю, следующее: только два человека в полной мере ощущали, какой Алекс был замечательный, щедрый, любящий и добрый — жена и сын. Только они и знали его по-настоящему.
Между прочим, Клод стал иллюзионистом. Занятно. Не правда ли? Перед его выходом на арену не раз объявлялось следующее: «Господа, это — Клод Стависский. Он возьмет у вас кошельки, но в отличие от своего отца все вернет».
Судя по всему, Клод, несмотря на перенесенные им в детстве и юности страдания, явно гордится своим отцом и почитает его истинно великим человеком.
Что и говорить… Александр Стависский ведь и в самом деле был гений; особого типа, но несомненный.
Впрочем, в обществе вдруг стали поговаривать, что за Сашей на самом деле стоят воротилы финансового мира и разные политически амбициозные фигуры. Будто бы это они выпустили его на арену, чтобы он отвлек внимание, красиво покривлялся, подергался и погиб, обеспечив власть для таинственных дельцов и крупных интриганов. И будто бы эти воротилы как раз на самом деле и планировали грандиозные аферы Стависского, ибо сам он ничего подобного изобрести не мог.
Но я-то лично абсолютно и непререкаемо верю в гениальный аферистический дар «красавчика Саши». Вообще он ни в коей мере никогда не был чьей бы то ни было марионеткой.
Другое дело, что у нас во Франции были тогда силы, которые усиленно и подло пытались его использовать и пытались «въехать во власть» на деле Александра Стависского. Им нужен был чрезвычайно громкий, оглушительный скандал, и они таки раздули его, не брезгуя при этом ничем. Через Сашу, избрав его козлом отпущения.
И еще одно. Пожалуй, самое важное.
Все это происходило в эпоху между двумя войнами, едва ли не самую развратную во Франции.
Со стыдом было начисто покончено. Разврат царил совершенно бешеный, нестерпимый и веселый, на самом краю бездны.
Личный любовно-семейный сюжет Стависского для Франции того времени, для сложившейся нравственно-психологической атмосферы был в высшей степени странный, неожиданный, но при этом совершенно реальный и не содержащий в себе ничего театрального — никакой игры.
Романтические роли, которые совершенно всерьез выбрали для себя бывшая манекенщица из дома мод «Коко Шанель» и знаменитый парижский авантюрист, были несколько необычны, неожиданны, но все-таки Саша и Арлетт предпочли именно эти роли, а никак не другие.
История о великом финансовом аферисте, сотрясшем всю Третью республику, на самом деле вдруг каким-то непостижимым образом оказалась историей о великом любовном чувстве и необыкновенной преданности. На этой сладостной и почти идиллической ноте я и хотел бы закончить этот весьма грустный и, я бы даже сказал, — трагический рассказ о торжестве измены, неблагодарности и несправедливости.
Текст настоящих заметок, как и все целиком досье, явившееся результатом моего частного расследования, я завещаю передать в один личный швейцарский архив[14], до которого руки французских полицейских ищеек, надеюсь, не сумеют дотянуться.
Очень рассчитываю, что там-то уж точно все сохранится в полнейшей неприкосновенности до лучших времен. Когда-нибудь, эдак лет хотя бы через сто, и до публикации, надеюсь, дело дойдет. А то, что для этих бумаг неминуемо настанет свой час, — нет в этом у меня ну ни малейшего сомнениия.
«Дела Стависского» мы все еще в той или иной степени побаиваемся. Оно слишком многих до сих пор задевает за живое. Но рано или поздно тут придется поставить все точки над «i».
Примечание публикатора:
Настоящие заметки были отредактированы, дополнены и переработаны автором в декабре 1974 года.
Прощальное письмо Александра Стависского
Моя любимая жена!
В последний раз ты найдешь эти строки, в которых я выливаю все свое сердце, всю душу и всю мою любовь к тебе.
Ты всегда была проводником моей жизни, и это причина, по которой я считаю своим долгом исчезнуть.
Ты знаешь, как я любил наших дорогих детей. Я хочу оставить каждому из них несколько слов, которые они должны прочесть не раньше чем станут взрослыми.
Я их прошу, чтобы они от всей души любили тебя, и если судьба повернется — такова человеческая природа — и позволит тебе иметь новую жизнь, чтоб они это поняли.
Я исчезаю ради тебя и ради них… Нынешние обстоятельства складываются так, что мне придется отдалиться от тебя и от них на несколько лет, а может быть, и навсегда. Поэтому лучше тебе обрести свободу, а я чтобы не стал препятствием для них, и они могли, получив образование, устроиться в жизни.
Я больше всего тебя прошу воспитать в них чувства чести и достоинства. Когда они достигнут неблагодарного подросткового возраста, следи, с кем они общаются, и так направляй их в жизни, чтобы они стали глубоко порядочными людьми.
Хотелось бы оставить тебя в достатке. Но ты смелая и сможешь создать сама небольшое дело, которое позволит жить и вырастить достойно наших детей.
Когда я думаю о том, как много денег у меня было и в каком жалком положении я оставляю тебя сейчас, то это является еще одной причиной, чтобы я исчезнул.
Сыну.
Решение, которое я принимаю, разрывает мне сердце. Но я рискую быть вычеркнутым из числа живых на десять или пятнадцать лет.
Через десять или пятнадцать лет я буду стариком. А твоя мамочка молода. У нее есть право жить, и она заслуживает счастья, которое может иметь.
Письмо это, обнаруженное якобы полицейскими в шале «Старое жилище», было опубликовано тогда в большинстве французских газет.
Клод Стависский, между прочим, убежден, что письмо было сфабриковано в полиции. Аргумент его — следуюший.
В шале не имелось даже пера и чернил — один карандаш. О печатной машинке и речи не идет: ее там просто не было. А на фотографии, попавшей в прессу, видно, что письмо представляет собой текст, напечатанный на машинке.
В самом деле, не исключено, что прощальное письмо Александра Стависского есть не что иное, как полицейская провокация. С какой целью она была осуществлена?
Ну, тут все очень просто. Факт прощального письма подтверждает, что Стависский сам свел счеты с жизнью, то есть убийства не было. В рамках этой полицейской концепции и могли сфабриковать прощальное письмо.
Публикация проф. Романа Оспоменчика (Иерусалим)
Перевела с французского Вера Милкина (Москва)
Знала ли я, что закончится все так страшно и непоправимо? Что сказать на это?
Ясно и неопровержимо предчувствовала, но верить при этом отказывалась. Как видно, духу не хватало посмотреть правде в глаза.
Мне казалось, что Саша и на сей раз сумеет как-то выкрутиться, ведь для него как будто не было никогда непреодолимых препятствий. Он всегда находил выход из положения, даже самого невозможного.
У Саши был такой бешеный, невероятный напор, такой острый, пронзительный, мгновенно на все реагирующий ум, что перед этим человеком буквально никто не мог устоять, и я в том числе.
И ведь он был добр. Феноменально добр. Он хотел и любил отдавать. И отдавал. Дарил. И с разбором и cовершенно без разбора. И что же в итоге?
Саша рассчитывал на некую элементарную человеческую благодарность. Как показала жизнь, наивно. Франция наших дней оказалась чудовищно неблагодарной.
Его убили не те, кто был обделен им, не те, кто стал жертвой его грандиозных финансовых операций. А как раз те, кто целые годы жил за его счет, те, кто постоянно пользовался его благодеяниями.
В какой-то момент эти исключительно подлые, недостойные люди решили вдруг, что близость к ним Саши позорит их, дискредитирует. Они приказали убить его, чтобы он ни в коем случае не дожил до следствия и процесса, которые неминуемо бы обнаружили прикосновенность Стависского к самым высшим политическим сферам.
В том, что произошло, для меня было какое-то особенно изощренное бесстыдство. Признаюсь как на духу: хотелось просто выть. Нет! Хотелось разорвать их на мелкие кусочки, искромсать бандитов, оказавшихся во власти.
Однако с ними никто ничего не сделал. Ни тогда. Ни потом. Они улизнули и от юридического суда, спаслись и от суда истории. Чтобы не было скандала, который нанес бы серьезный ущерб авторитету республики, их решили оставить в покое. И оставили. Сиятельные преступники преспокойно и благополучно доживают свой век.
Каждый раз, когда я думаю о Саше и о его высокопоставленных друзьях-убийцах, когда думаю о том, что они все до единого выжили, меня всю трясет, хотя разумом я и раньше, можно сказать, не верила в возможность справедливости на этом свете.
Однако, в первую очередь, мне дико жаль самого Сашу. Такого великолепного… И такой конец… Впрочем, страшный конец этот на самом деле был, увы, вполне предсказуем.
После того что сделали с Сашей и волна дикой, нечеловеческой ненависти обрушилась на меня и моих бедных детей, я, честно говоря, разлюбила Францию и в ужасе отшатнулась от ее жестокости и несправедливости.
Всеобщее раболепство сменилось столь же всеобщим поношением. Мне грустно и стыдно за своих былых соотечественников.
Поразительно: Саша не тронул ни волоска ни на чьей голове. Буквально ни разу. А его боялись. И убили именно из-за страха и еще, пожалуй, из страшной зависти, ибо он производил впечатление человека, который может все, что многим очень не нравилось.
А я люблю Сашу. Люблю навсегда. Собственно, его я только и люблю и на этом и на том свете.
Он был просто неслыханно предан мне, настолько предан, что это даже трудно представить себе. Поистине воображение никнет пред тем, что мог Александр Стависский. И кем был он.
Я не в обиде на него, ни в коей мере. Только до ужаса больно, что он покинул меня слишком уж рано. С другой стороны, я понимала: мы слишком счастливы для того, чтобы это продолжалось долго.
И непоправимая беда в свой черед явилась. Я не удивилась ей. Только благодарила судьбу, что мне было даровано счастье быть с Сашей.
Нам был дан настоящий глоток блаженства, а это ведь совсем не мало; это даже. пожалуй, много, очень много. В блаженство же постоянное, регулярное я никогда и не верила. Блаженство ведь если и может быть, то именно в виде страстного, судорожного глотка. И жизнь моя с Сашей и была именно таким безумным, ни с чем не сравнимым глотком подлинного блаженства.
Наш брак… Нет, это был не брак — это было сплошное потрясение.
Так могу ли я обижаться на Сашу?! На моего Сашу, великого, потрясающего мужа, любовника и кавалера?! Да, нет конечно.
Этот день, черный, страшный, навсегда в моем бедном, несчастном сердце. Тогда я в последний раз видела моего несравненного Сашу живым.
Вообще он всегда строжайше оберегал меня, в дела свои никоим образом не впутывал, полагая, что я всегда должна быть безмятежной и не опускаться до земных потребностей. О деньгах мы никогда не говорили — на это он наложил табу с первого же дня совместной нашей жизни.
Конечно, я многое знала о Сашиных делах, но виду не подавала. Эта тема тоже была запретна. Ну, бывало легкое, игривое обсуждение газетных сенсаций, личностей политиков, парламентских скандалов — светская болтовня, подчас весьма остроумная, но не более того. То, чем на самом деле занимался Саша, обсуждать было невозможно.
Вот и в тот страшнейший день моей жизни Саша после обеда поиграл немного с двумя нашими детьми, приласкал их с особенною нежностью, а потом вскочил и с фальшивой, деланной беззаботностью небрежно сказал мне, что он устал и едет путешествовать прямо сейчас. Незамедлительно.
Я не стала ни о чем его расспрашивать, как никогда и не расспрашивала, хотя ясно, неопровержимо чувствовала: на душе у него кошки скребли. Но промолчала. Он все равно не стал бы ни за что обсуждать со мной причины того, чем было пронизано все его существо.
Это была просто паника, бешеная. Он буквально источал ее. Деланная беззаботность ничего не могла скрыть. От меня по крайней мере.
Саша не сказал, куда именно едет. Лишь потом я узнала, что собирался он в горы, в Шамони. На свою погибель.
В этот день с той поры я всегда неизменно выпиваю рюмку русской водки. За Сашу. Моего несравненного Сашу.
Мы вообще частенько вели друг с другом молчаливые откровенные разговоры. И никакое слово его не могло сказать мне больше, чем говорили громадные карие глаза, излучавшие ум, нежность и доброту.
В тот, последний наш общий день я чувствовала в нем смятение, переплетенное с ужасом, но не понимала трагическую неотвратимость происходящего.
Таких внезапных отъездов у него бывало много, и я решила, что это один из них. Отпустила ли бы я Сашу, если бы догадывалась о назревающей катастрофе?
Но я не догадывалась, хоть и чуяла неладное. Он же, как я думаю теперь, предчувствовал очень многое, ежели не все. Во всяком случае на прощанье Саша сказал мне: «Любимая, в это путешествие я не могу тебя взять с собой».
На моем веку я не встречала ни одного человека, который был бы столь блистателен, добр, щедр и нежен, как Саша Стависский.
Я люблю его навсегда, хотя уже ровно сорок лет не имею ни малейшей возможности обнять это бесконечно родное мне существо и взглянуть в его громадные, сияющие, ласковые глаза, в которых я сразу же прочитывала все, что в них бывало запечатлено.
Саша Стависский… Он неизмеримо ближе мне всех тех, с кем я вынуждена встречаться и общаться все эти томительные сорок лет. Нет, я вполне радуюсь жизни, очень даже ценю все ее удовольствия. Но если и было у меня что-то неповторимое, сладостное, неизъяснимое, сказочное, так это жизнь с Сашей.
И дело даже не в истинно королевской роскоши, которой он окружил меня (то было лишь следствие), а дело в его изумительной любви, которой он пронизал всю меня без остатка.
Меха, бриллианты, автомобили, даже белье и детскую одежду у меня забрали почти сразу же после похорон, забрали к в великой радости всех граждан Французской республики, а вот любовь Саши и сейчас со мною, и ей совершенно ничто не угрожает.
С трудом решаюсь предать бумаге заветные мои мысли. А вслух и на людях я вообще не могу говорить о моем родном Алексе.
Я знаю, что Клод пишет — и давненько уже — книгу о своем горячо обожаемом отце. Совсем не уверена, что имеет смысл это делать. Не по-донкихотски ли это? Мир ведь уже имеет свое строго определенное мнение об Александре Стависском и вряд ли его изменит. Клод — романтик, как и его бедный отец; он думает, что способен кого-то переубедить.
Но ничего этого Клоду я говорить не стану: пусть поступает, как считает нужным. Если он полагает, что в его силах защитить любимого нашего Алекса, пусть делает это.
Именно любовь к отцу и то, что он защищает его до сих пор, как раз и помогает бедняжке Клоду выстоять. Мальчик мой в конце концов выдержал свалившуюся на него страшную, немыслимую ношу. Но когда я думаю о его степени преданности отцу, меня каждый раз душат слезы. Саша имеет все основания, и даже более того, гордиться нашим бедным Клодом.
Но вместе с тем я остаюсь при твердом своем убеждении: мир не захотел понять и принять выдающихся ума и благородства Александра Стависского; мир ухватился за версию, в которой действия этого человека грубо и пошло опорочены, сведены к тому примитиву, который понятен тупому и завистливому обывателю.
Я не стану переделывать мир — это просто не в моих силах, а удовлетворюсь тем, что чистый облик Алекса навсегда запечатлен в моем сердце. Но Клода осуждать ни в коей мере не буду: я понимаю его. Путь, который он избрал для себя, — единственно верный.
Предисловие публикаторов
Жозефа-Мари-Франсуа Коти (1874–1934) называли «императором запахов», а еще чаще — «Наполеоном парфюмерии». Это он придумал «Шипр», «Розу Жакмино» и еще целое созвездие духов, завоевавших нашу планету.
Благодаря своему уникальному носу (говорят, что он мог различить до четырех тысяч ароматов), а главное, прежде всего благодаря своему поразительнейшему по изворотливости уму, Коти составил себе исключительно огромное состояние и стал самым настоящим парфюмерным королем.
Однако занимался он отнюдь не только парфюмерией. Многие полагали тогда, что он явно собирался примерить на себя императорскую корону родича своего Наполеона Бонапарта и помышлял по крайней мере о власти над всею Францией. Во всяком случае, «Наполеон парфюмерии» стоял за кулисами многих политических событий и не раз бывал даже их главным режиссером. В частности, это именно он явился одним из главных устроителей правой революции 1934 года. Видимо, по этой причине Франсуа Коти называли еще и «Наполеоном Четвертым».
Франсуа Коти был корсиканец из города Аяччо. Он вел свой род от Изабеллы Бонапарт, двоюродной сестры Наполеона, и с детских лет слышал от воспитывавшей его бабушки семейные предания о корсиканце, ставшем императором Франции.
Да и внешне, сказывают, они были похожи: маленький Коти обладал большим упругим животом и длинным хищным носом.
Именно мечта о лаврах Наполеона, видимо, и привела Франсуа Коти в политику. Он содержал на свои средства лигу «Огненные кресты» и самолично готовил путч 1934 года, о чем сам и поведал в своих «Последних записках», во многих отношениях исповедальных.
Февральская революция 1934 года, столь долго ожидаемая, к моему ужасу, провалилась (а вернее, ее эти мерзавцы злодейски удушили).
Друг же мой, верный единомышленник и неизменный помощник — экс-префект Парижа Жан Кьяпп, был и вовсе отправлен далеко за пределы Франции — и не куда-нибудь, а в Африку, с глаз долой. Вот так-то, господа!
Столь страшного, столь оглушительного, столь позорного поражения, кажется, я — признаюсь — никогда еще в своей жизни не испытывал.
А между прочим, начиналось все так легко, красиво и многообещающе. И ведь все получалось, все шло как по маслу до тех жутких февральских событий, повернувших вдруг наше движение вспять.
Но прежде, чем говорить о февральских событий 1934 года, мне необходимо сделать несколько признаний касательно Саши Стависского.
Неожиданное восхождение Саши обычно принято представлять таким образом: в 1925 году он вышел из тюрьмы, женился, сменил фамилию, превратившись в господина Сержа Александра, и мелкий жулик, смыватель чеков, как по мановению волшебной палочки, вдруг превратился в великого, несравненного афериста, дела которого вкупе со сверхстильным образом жизни потрясли всю Францию.
В эту сказку о великом аферисте практически все у нас поверили, хотя многие прекраснейшим образом были осведомлены, что «красавчик Саша» — симпатичнейший парень, обладатель поразительного шарма, который неотразимо действовал на женщин, но вместе с тем он не более чем дурачок, не имеющий сколько-нибудь серьезного образования и совершенно НИЧЕГО не смыслящий в финансах, в наисложнейшей изнанке банковской деятельности.
И тем не менее, Франция почему-то поверила. Ну и слава богу. Меня это более чем устраивало.
Ангелом-хранителем Стависского до определенного времени был я, имевший в числе своих ближайших друзей префекта Парижа — самого Жана Кьяппа. Вообще, ежели б не я, то Кьяпп никогда не получил бы место префекта. Вот Саша и стал неуязвимым.
Шапочно я Стависского знал давно (мы оба посещали ночной клуб «Империал»), но в 1925 году, выйдя из тюрьмы, он явился ко мне и стал просить совета, как же ему быть дальше. И мы заключили следующее соглашение. Вот в чем его подлинный смысл.
Я составляю план больших афер и охраняю Сашу от полиции, а он зато демонстративно держится на поверхности, принимая, так сказать, основной удар на себя. Играет в великого афериста и шикарно по-королевски живет, львиную часть выручки, однако, тайно представляя мне.
И Саша стал всего лишь эффектным прикрытием моих чрезвычайно рискованных финансовых проектов. Да! Да! Именно так все и было! Сам он ничего придумать был не способен и фактически остался ловким смывателем чеков!
И грандиозную аферу с байоннским ломбардом и банком «Муниципальный кредит» разработал опять-таки именно я со всею своею корсиканской компанией (Кьяпп и Поццо ди Борго).
Мы продумали, кстати, и грандиозный последующий скандал, который должен был потрясти всю Францию. Я заранее решил, чтобы Сашу уже «сдать» полиции, что неминуемо приведет к падению правительства радикалов — этого как раз мне и надо было позарез. Через Стависского я намеревался потопить всех наших социалиствующих политиков.
Все так и шло, по намеченному мною руслу. Скандал и в самом деле разгорелся невероятный. Радикалы были решительно опозорены, и власть сама как будто шла к нам в руки. Казалось, дело теперь за малым.
Гибель Стависского (Саша был избран мною на роль своего рода жертвенного агнца) не заглушила, как очень даже надеялись власть придержащие, а наоборот, максимально укрупнила и усилила скандал. На это я как раз и рассчитывал.
Но тут все вдруг неожиданно рухнуло. Скандал-то разгорелся, радикалы ушли, но власть нам так и не досталась. В кровавой бойне на площади и мосту Конкорд мы решительно и позорно проиграли, хотя поначалу действовали весьма браво.
Но кто же мог предполагать, что правительством будет проявлена столь неслыханная и совсем не демократическая жестокость? Да, такое даже в голову не могло прийти.
Наши, в обход всех правовых норм, были безжалостно расстреляны колонной полицейских на мотоциклах. Подобного исхода я никак не мог предположить. В общем, грош цена хваленой нашей «демократии»! На что пошли — гады, а! На настоящий расстрел мирной демонстрации!
А парижские власти, бессовестнейшим образом покрывая полицейских-убийц, кстати, потом трусливо и подло занизили число жертв. Так называемые демократы пошли, так сказать, на обман французского и мирового общественного мнения.
На самом-то деле — я знаю это абсолютно доподлинно — на мосту и площади Конкорд погибло аж двадцать человек и целых полторы тысячи (!) получили ранения, и зачастую это были очень тяжелые ранения. Почти все погибшие, между прочим, принадлежали, увы, как раз к лиге «Огненные кресты». Кроме того, на мосту и площади Конкорд было арестовано не менее пятисот наших активистов.
Так что если кто и пострадал, так это персонально я, ведь «Огненные кресты» — это, можно сказать, моя гвардия.
Была совершена самая настоящая расправа, ей нет и не будет никогда никакого оправдания.
Но еще и следующие несколько дней по всему Парижу происходили стычки с полицией. Последняя действовала против наших (во время этих потасовок к «Огненным крестам» присоединились лицеисты и студенты, а также лавочники, гарсоны и корсиканцы — люди бывшего префекта Кьяппа) так же жестоко, как и 6 февраля на площади и на мосту Конкорд. Так что разгром правых сил не был ограничен одной единичной акцией.
Поистине ужасно, но кровь человеческая орошала в те несчастные дни улицы хмурого зимнего Парижа. И я знаю, на ком, в первую очередь, лежит кровь моих мальчиков из «Оненных крестов». Приказ стрелять отдал не кто иной, как Эуген Фро, новоиспеченный министр внутренних дел, который был великой надеждой наших несчастных либералов. Это он и есть главный убийца.
Конечно, блистательную карьеру свою кровавым шестым февраля Фро окончательно запорол, — да что с того?! Погибших-то ведь не вернешь!
А какие ребята были! Лихие, дерзкие, искренно и сильно желавшие покончить с насквозь прогнившей демократией! И ведь в них вложили очень даже нешуточные суммы! Все вдруг оказалось выброшенным на ветер.
Мои упорные многолетние усилия по ликвидации во Франции чудовищных последствий демократической анархии и то, что усилия эти вдруг силой, варварски, подло прервались, — можно уподобить нагруженному составу поезда, который из-за происков негодяев специально был пущен под откос.
Вынужден признать пред самим собою: разгром на мосту и площади Конкорд, происшедший 6 февраля сего года, да, это, собственно, и есть мое Ватерлоо.
Да, это — катастрофа, с какой я, увы, не в состоянии смириться и каковую, кажется, я совершенно не в состоянии пережить.
Примечание публикаторов «Мемуаров парфюмера»:
Ровно через двое суток после окончания «Мемуаров» (25 июля 1934-го года), полная правдивость которых, между прочим, для меня весьма и весьма сомнительна[15], Жозефа-Мари-Франсуа Коти, парфюмера, сенатора и одного из богатейших людей Франции, не стало. Он вдруг покинул земной мир. Как показало вскрытие, Коти умер от сильнейшего сердечного приступа.
Да, есть все-таки справедливость на свете. Тот, кто преднамененно и зло погубил Сашу Стависского, как видим, надолго на земле задержаться уже не смог.
Да и самый путч 1934 года ведь, как известно, так и не удался. Парфюмерный король Франсуа Коти и его подопечные (лига «Огненные кресты», переименованная во французскую социальную партию), несмотря на все свои усилия — пущенные в дело внушительные суммы и тщательно спланированные интриги — слава богу, так и не смогли по-настоящему воспользоваться гибелью Александра Стависского для достижения своих страшных, недостойных целей.
Власти взять «правые» так и не смогли.
Фрагмент текста «Мемуаров», принадлежащих перу парфюмерного короля Франсуа Коти, публикуется по копии, сделанной рукою Ж.С. (была снята 19 января 1974 года). Копия находится в составе личного архива упомянутого Ж.С. (Лозанна)
Местонахождение же оригинала нам, увы, неизвестно. Не исключено, что он находится в засекреченном до сих пор рукописном собрании Жозефа-Мари-Франсуа Коти.
(Из редакционного портфеля газеты «Последние новости» [16] )
ПРЕМЬЕРА В МЮЗИК-ХОЛЛЕ НА АВЕНЮ ВАГРАМ
На аваню Ваграм состоялась необычайно громкая премьера.
Спектакль с треском провалился, но сама премьера, тем не менее, явилась выдающимся событием в жизни нынешнего Парижа. Обновленный мюзик-холл небезызвестного Александра Стависского наконец-то открылся венгерской опереткой «Катинка».
Весь день лил дождь. И Стависский, заботясь о первой публике своей (а приглашен был и парламент, и дипломатический корпус, и члены правительства), приказал весь путь от мостовой до театрального подъезда покрыть громадным шатром потрясающего золотистого цвета. Каждому гостю, как только он попадал в фойе, вручался букет роскошных алых роз.
Все это обошлось в 300 тысяч франков. Сам же спектакль встал Стависскому в несколько миллионов.
Однако скандал и шумиха в связи с «Катинкой» начались еще задолго до премьеры. Автору этой оперетки М. Бекеффи Стависский, как упорно поговаривают в Париже, заплатил никак не менее миллиона франков — гонорар неслыханный. Но и это еще не главное.
На главные роли были взяты мадемуазель Рита Георг, вызванная специально из Будапешта, и Сан-Гранье (сценический псевдоним маркиза де Кассаньяка).
Пухлявой и писклявой еврейке Рите Стависский ее единоплеменник отвалил, сказывают, просто целое состояние. Ясное дело, нет такого желания Стависского, которое мадемаузель Георг не согласилась бы исполнить.
Сия опереточная дива пела уже в «Hab nur dich allein» (1927), «Wir ladies aus Amerika» (1932), «Ein er slowfox mit Mary» (1932), но славы себе так и не сыскала. Однако Стависский с присущею ему наглостью все равно решился пропихнуть Риту Георг на небосклон парижских звезд.
Он всячески с нею носился, присутствовал буквально на каждой репетиции «Катинки»… сделал ее победительницей конкурса «Королева шести дней», и сам вручал ей корону. Парижская публика так и не полюбила Риту Георг, но скандал вышел большой.
В Париже сейчас проживает большое число русских девушек с отменным музыкальным дарованием. Почему же Стависский не захотел помочь им, нашим страждущим соотечественницам, а обратил свой взор на бесталанную венгерскую певичку, вывезенную им из Будапешта во время одного из своих деловых вояжей? Собственно, все понятно, но только, ежели откровенно признаться, до боли обидно за наших.
Впрочем, имелась и отрадная новость. Стависскому был представлен молодой русский композитор (из рода князей Трубецких, между прочим), играл для него свои сочинения, и Стависский рекомендовал его для своего мюзик-холла.
Сейчас в театре «Империя» уже началась подготовка к новой постановке. Это оперетка «Два су за цветы». Стависский пока не присутствовал ни на одной репетиции. Не исключено, что новый спектакль будет еще хуже, чем «Катинка». Стависский обожает легкую музыку, но мало в ней смыслит.
Управляющий же театром Анри Айотт — это бандит в прямом смысле слова, и не имеет ни малейшего представления ни об одном из видов искусств. Стависский по сравнению с ним — изысканный меломан.
А пока будем ждать, чем же все-таки нас порадует очередная, дрянная, судя по всему, оперетка. Интересно, какие скандалы будут сопровождать ее.
Вообще скандалы — это самое запоминающееся из того, что связано с мюзик-холлом «Империя». Тут Стависским избрана абсолютно верная стратегия.
Примечание публикатора:
Вышеприведенная заметка не была пропущена по личному указанию главного редактора «Последних новостей» Павла Николаевича Милюкова. Текст заметки сохранился в портфеле редакции.
Настоящий документ разыскан мною в чудом сохранившемся портфеле редакции газеты «Последние новости».
Судя по всему, главный редактор «Последних новостей» П.Н. Милюков не решился напечатать письмо З.Н. Гиппиус, предпочтя полностью дистанцироваться от скандала, связанного с именем Александра Стависского.
В настоящее время письмо З.Н. Гиппиус хранится в моем домашнем архиве. Публикуется впервые.
То, что происходит сейчас во французской прессе, вселяет в мою русскую душу ужас и отвращение. Газетчики устроили какую-то адскую вакханалию, потеряв при этом всякий стыд и чувство приличия.
И почему каждодневно надо склонять на все лады имя Стависского? Он мертв, и надобно поскорее забыть о нем. Это ведь был не писатель, не ученый, не политик, а жулик, проходимец. Ан нет! Все зациклились на нем. Кошмар какой-то! Ей-богу!
Я когда думаю о Стависском и его делишках, меня всю переполняет отвращение. Не хочу более слышать о нем. Понимаете: НЕ ХОЧУ! Однако стоит открыть любую газетенку, любой журнальчик, и вы наткнетесь тут на фото этого лощеного прохвоста и на рассказ о его грабительских аферах.
И самое грустное то, что почти все поминают теперь про российское происхождение этого жуткого человека. Тень падает и на трагически исчезнувшую Российскую империю, и на нас, эмиграцию, как представителей этой империи, ее осколки. А ведь Стависский не имеет к эмиграции нашей ровно никакого отношения. Почему за него должны расплачиваться мы? Это несправедливо и даже подло, господа французские журналисты. Мы не согласны брать на себя ответственность за постыдные деяния этого афериста. Мы не причастны ни к нему, ни к тому, что он совершал. Никоим образом.
И вот что еще крайне возмущает мою бесконечно страждущую русскую душу.
В эмиграции нашей есть множество достойнейших людей: писатели, ученые, артисты, философы. Есть даже европейские знаменитости, есть свой лауреат Нобелевской империи. И что же? Буквально ни один из нас не был замечен и обласкан высшей властью Французской республики. Нас как бы не замечают: воспринимают по дантовскому принципу «взглянул — мимо».
А вот Стависский, этот отъявленный проходимец, проник в самые высшие эшелоны французской власти, стал своим в кругу здешней элиты, что не удалось ни Бунину, ни Мережковскому. И это возмутительно. И становится ясно, что коррумпированному французскому обществу нужные не русские интеллектуалы, а наши проходимцы.
В общем, Франция выбрала Стависского, а не нас. Теперь она расплачивается за это, но вину хочет свалить на нас — эмиграцию. Но вот этого мы уже не позволим сделать.
Вы хотели Стависского, господа, вы жили на его миллиарды, и теперь он ваш, именно ваш. Мы к нему не имеем никакого отношения. Российская эмиграция бедна, но чиста.
Газеты здешние пустили недавно слух, что мы завидуем Стависскому. Вот это уже настоящее бесстыдство французской печати! Мы, подлинная элита России, и как же мы можем завидовать этому проходимцу, который даже лицея не окончил?! Стыдно даже читать такую чушь. Нельзя никак допустить, чтобы грязная репутация этой темной личности пачкала святое дело нашей эмиграции.
Мы его презираем всеми фибрами наших славянских душ. А те сотни миллинов франков, что были у него, были добыты им самым жульническим образом, через обман. Стависский — это позор, но только не наш, а позор Третьей республики, погрязшей во всевозможных грехах и оказавшейся неимоверно продажной.
А деньги мы еще достанем. И без Стависского. Наши издания будут выходить на чистые деньги!
Французская пресса, безо всякого сомнения, вольна обсуждать дело Стависского, как ей заблагорассудится, но только она обязана вести себя корректно и пусть она не примазывает нас к нему. Я требую этого от имени всей нашей эмиграции.
ШЕСТЬ ЮМОРЕСОК ОБ АЛЕКСАНДРЕ СТАВИССКОМ
НАЧАЛО БОЛЬШОЙ ДОРОГИ
Стависский родился в доме дантиста. Там-то, говорят, он и научился вырывать с корнем все, что попадается на пути.
КОРОЛЬ
Считается, что Александр Стависский был королем всех парижских воров.
Правда ли это?
Чистейшая.
Во-первых, никто не сумел украсть больше него.
И он раздавал милостыню по-королевски.
РАЗГОВОР
— Слышали: Стависский украл 650 миллионов франков?
— Ну, это уже и не воровство, батенька. За это и суду предавать как-то неудобно. За это награждать надо.
САМОУБИЙСТВО АЛЕКСАНДРА СТАВИССКОГО
(роман в трех фразах)
Конечно, Александр Стависский застрелил себя сам.
Пуля попала в него с расстояния в три метра.
Вот что значит иметь длинные руки.
УБИЙСТВО АЛЕКСАНДРА СТАВИССКОГО
Говорят, что Стависского убили.
Кто бы это мог быть?
Его убили те, кто его больше всего боялся.
Кто же его больше всего боялся?
Французские полицейские.
НАСЛЕДСТВО АЛЕКСАНДРА СТАВИССКОГО
Александр Стависский наворовал немыслимые, неисчислимые суммы. Много сотен миллионов франков.
И все они вдруг исчезли, испарились.
Как видно, если что и останется после Стависского, так это, безо всякого сомнения, память о нем. Она уж точно не исчезнет.
(На полях пометка П.Н. Милюкова: «Это печатать невозможно!!! Кажется, сие мог бы понять и сам автор. И вообще не постижимо, как можно глумиться над памятью трагически погибшего человека. Позор!»)
МЕЖ ОРЛЕАНОМ И БАЙОННОЙ, ИЛИ КАК «ЗАСТРАИВАЛСЯ» ПАРИЖ
(Пристрастные заметки о совсем недавнем прошлом)
Орлеан и Байонна есть, конечно, центральные пункты двух главных афер великого, не превзойденного никем Александра Стависского, увы, покойного, где он предпочитал обычно разворачивать свои грандиозные начинания, которые не очень-то укладывались в прокрустово ложе законов
Все так. Однако в перерыве между этими двумя крупными махинациями «Александр Великолепный» отнюдь не бездействовал (прохлаждаться вообще было не в обычае для его сверх-кипучей натуры). Более того, он затеял наирискованнейшее предприятие в самом Париже, совсем не убоявшись близости к набережной Орфевр.
В 1929 году, ровно за два года до Байонны, Стависский создает компанию «Фонсьер». В программе ее было заявлено, что компания берет на себя постройку жилья между порт Дофином и ла Мюэтт.
В административный совет компании вошли инспектор финансов Альберт Вурц, бывший министр труда Верье, бывший префект Парижа Удело. Все лица заслуженные, приличные, уважаемые, с отменной репутацией.
Однако строить Стависский, кажется, ничего и не собирался. Под многообещающую программу означенной компании уже в апреле 1929 года начали выпускать пятипроцентные ценные бумаги. Их можно было выпустить на сумму что-то около десяти миллинов, а Стависский (точнее, компания «Фонсьер» с его подачи) выпустил бумаг на 200 миллионов франков.
Рекламу он сделал мощнейшую, на государственном уровне. В Министерстве труда было заявлено о полной благонадежности компании «Фонсьер». Члены административного совета уж постарались, полностью оправдав те фантастически высокие зарплаты, что исправно выплачивал им Стависский.
Размах ощущаете, любезные читатели? Деньги потекли рекой — да что там рекой, океаном! А вот в плане жилья при этом не строилось, кажется, ничего.
Дерзость этого человека все-таки была поразительная. И он действительно умел зарабатывать миллионы буквально из ничего! Пообещал французам построить дома, и за эти свои обещания сумел выудить из их скупых душонок сотни миллионов франков. Это надо же! Признаюсь, я такого даже представить себе не мог!
Капитал компании «Фонсьер» составлял два с половиной миллиона франков. Ценные же бумаги, выпущенные ею, в 40 раз превышали этот капитал.
Назрел скандал совершенно неимоверной силы. И уже в марте 1929 года Грипо, инспектор из бригады финансового контроля «Сюртэ», написал возмущенный рапорт начальству, касавшийся компании «Фонсьер», доказывая, что теневым директором компании является не кто иной, как знаменитый жулик Стависский.
Незамедлительно началось полицейское расследование. Однако прокурор Прессар отреагировал на отчет Грипо своеобразно: он заявил, что в данном расследовании нет ровно никакой необходимости. И дело было закрыто.
Однако в мае 1929 опять разгорелся скандал. В прессу проникли сообщения, что за компанией «Фонсьер» стоит Стависский, и собственно, он и является кукловодом, который дергает за ниточку членов административного совета.
Тут уже Прессар заявил Стависскому, что так как скандал получил широкую огласку, то помочь он более ничем не может. Говорят, «красавчик Саша» ответил прокурору следующим образом: «Ничего, у меня еще припасено кое-что в рукаве».
Стависского, между прочим, консультировал не кто-нибудь, а сам Анатоль де Монзие, бывший министр, бывший депутат, крупнейший адвокат Третьей республики. В результате скандал удалось-таки приглушить.
Адвокат де Монзие был задушевным другом генерального прокурора Третьей республики, на что как раз и рассчитывал «красавчик Саша», и совсем не без оснований. Однако кроме связей адвоката де Монзие Стависскому пригодился и его колоссальный ум.
Анатоль де Монзие в приватной беседе посоветовал Стависскому, чтобы тот ввел в члены административного совета компании «Фонсьер» хотя бы двух кавалеров ордена Почетного легиона. В таком случае можно будет официально заявить, что волна критики, обрушившаяся на компанию «Фонсьер», задевает честь кавалеров ордена и бросает тем самым тень и на сам славный орден. А главное, можно будет дать отвод всем финансово-полицейским проверкам.
И нелепейший аргумент, придуманный Анатолем де Монзие, вдруг сработал.
Саша ввел в административный совет кавалеров ордена Почетного легиона. И де Монзие сделал так, что ураган полицейских проверок разом отхлынул. Покровительство же генерального прокурора остудило прессу, охваченную справедливым негодованием против фирмы «Фонсьер».
Скандал со строительством жилья в Париже удалось каким-то чудом замять, то есть понятно каким именно чудом: его обеспечил истинный волшебник по части юридических хитростей Анатоль де Монзие.
Шум-то вокруг компании «Фонсьер» поначалу как будто остался, но он стал вдруг ощутимо слабеть, слабеть, а потом и вовсе утих. Следствие же совсем заглохло, несмотря на усилия, предпринимавшиеся бригадой по финансовому контролю.
Наличие в административном совете двух кавалеров ордена Почетного легиона решило все. И постепенно интерес французского общества к грандиозному строительному проекту Стависского просто пропал, едва ли не начисто.
Что же, собственно, произошло? А произошло следующее.
Французской прессе, при всей ее фривольности, по указанию генерального прокурора посоветовали приостановить ниспровержение и охаивание компании «Фонсьер» и, главное, запретили указывать, что компания эта является негласным детищем «красавчика Саши» — короля парижских жуликов.
Стависский в очередной раз ко всеобщему изумлению выбрался из воды совершенно сухим. Однако неотвратимая Голгофа уже вполне маячила над «Александром Великолепным». А созданная им империя афер готова была скоро рухнуть.
Только момент пока не настал. Парижские власти в Стависском все еще нуждались. Поэтому вой прессы и был приостановлен.
Но ждать оставалось не очень долго. Впереди маячила байоннская афера, которую я бы уподобил даже не авантюрному роману, а захватывающей дух криминальной эпопее.
(Примечание П.Н. Милюкова: «Увы, печатать сие еще несколько рановато, во всяком случае на страницах“«Последних новостей”…»)
ВЕЛИКОЕ ОТКРЫТИЕ АЛЕКСАНДРА СТАВИССКОГО.
Александр Стависский ко всеобщему изумлению сумел «заработать» буквально сотни миллионов франков. Это было необъяснимо, казалось чистейшей фантастикой. Лишь после его гибели, благодаря попавшим в руки следствия документам, стала понятна технология его афер.
Стависский много чем занимался, но все-таки в первую очередь его профилем было производство фальшивых изумрудов (общество «Алекс») и фальшивых ценных бумаг. В области последних он даже совершил одно гениальное открытие.
Ценная бумага существует во Франции в трех основных ипостасях. Первое — сама ценная бумага. Второе — талон. Третье — корешок.
Сама ценная бумага, на которой всегда стоят подписи директора банка и контролера, уходит в руки покупателю; так сказать, с глаз долой! Талон остается у директора банка. Корешок хранится у контролера. Сумма и получаемый процент фиксируются во всех трех ипостасях ценной бумаги: на ней самой, на талоне и корешке.
И вот в чем состояло гениальное открытие Александра Стависского. На самой ценной бумаге Сашиного производства стояла одна сумма, весьма и даже очень солидная, а на талоне и корешке значилась при этом совсем другая сумма, весьма и весьма скромная.
Данная уловка, совершенно элементарная как будто, приносила прибыли настолько фантастические, что они просто не укладываются в человеческом воображении. Несоответствие между ценной бумагой, талоном и корешком было источником совершенно грандиозного обогащения, принесшего Стависскому буквально сотни миллионов франков.
Действительно, все гениальное просто.
Да, Стависский был жулик и негодяй, без зазрения совести обобравший миллионы ни в чем не повинных граждан Третьей республики, но потрясающая изобретательность его не может не вызывать восхищения. И особенно теперь, когда мы знаем, что он был подло убит полицейским агентом.
(Примечание П.Н. Милюкова: «Не уместен как восторг автора пред аферистом, так и делаемое им указание на то, что Стависский был застрелен полицейским агентом».)
ПОСЛЕДНЯЯ АФЕРА СТАВИССКОГО
Каждая афера Стависского держалась от силы год-два. А потом что-то такое происходило, и она вдруг лопалась.
«Красавчик Саша» был просто феноменально изобретателен, но все дело в том, что сподручные его оказывались, как правило, болванами, к тому же вороватыми и жадными. И они непременно допускали какой-нибудь идиотский ляп, за которым и следовала катастрофа. Но Саша пребывал уже наготове и тут же выставлял подпорку в виде новой аферы.
Последнее его дело обещало быть таким же феерическим и фантастически дерзким, как и все предыдущие, но оно не было доведено до конца — Стависского убили. Это — афера с венгерскими бумагами.
Маленькая справка.
4 июня 1920 года в Трианонском дворце Версаля был совершен дележ, при этом совершенного грабительский дележ, венгерского наследства. Появился документ, в соответствии с коим Венгерская республика потеряла до восьмидесяти процентов своих земельных угодий, отошедших к Чехии, Румынии, Польше. Венгрия надела траур. Правда, в качестве компенсации ей был обещан выпуск ценных бумаг, и образован аграрный фонд с капиталом в 219 миллионов крон. Однако погасить эти бумаги можно было лишь к 1944 году.
Стависский начал потихоньку скупать эти венгерские боны, однако только с целью закопать их все глубоко в землю, убрать с глаз долой. Он основал свою венгерскую автономную кассу и собирался выпускать СВОИ венгерские боны. Ясное дело, это были бы фальшивки — бумаги без покрытия (его всегдашний «конек»), которыми он завалил бы всю Европу.
Саша наседал вовсю на Министерство финансов Третьей республики, дабы оно дозволило ему выпуск бумаг автономной венгерской кассы взамен бон, возникших после Трианонского соглашения и аграрного фонда.
Министерство пока держалось, хотя Саша бросил в атаку своего пронырливого адвоката Боннэра, входившего в иностранную комиссию министерства. Но Стависский не сдавался и, я уверен, добился бы своего, но случилась незадача — его вдруг убили.
Грандиознейшая венгерская афера рухнула, так и не будучи достроенной до конца. А она сулила совершенно несусветные барыши, ибо масштаб тут уже намечался не чисто французский, как прежде, а общеевропейский.
Стависского закрутил бы смерч из многих сотен миллионов франков. Во всяком случае сам он пребывал в полной уверенности и ждал только сигнала, когда ему дозволят печатать фальшивые (без покрытия) венгерские боны, ибо капитал основанной им автономной кассы казался внушителен, но только по отчетности, а на самом деле был призрачно-символический.
«Красавчик Саша» всегда делал деньги «из воздуха». Не собирался он нарушать сей свой принцип и на этот раз. Помешала полицейская пуля.
(Помета на полях, сделанная автором: «Печатать все же не стоит. Попахивает явным скандалом, а он для нас нежелателен».)
СТАВИССКИЙ И ФРАНЦИЯ. УБИЙСТВО ВО ИМЯ КОРРУПЦИИ (Вместо некролога)
Письмо в редакцию «Последних новостей»
Так уж получилось, что Александр Стависский (господин Серж Александр), владелец общества «Алекс» и тайный распорядитель великого множества страховых и других компаний, сам того не ведая, а может и ведая, фактически явился великим разоблачителем демократии по-французски.
«Александр Великолепный», как частенько называли его при жизни, нанес мощнейший удар по Третьей республике. То был даже не удар, а истинно шквал, ураган, сотрясший все здание государственного устройства, как оно сложилось после падения режима Наполеона Третьего.
Говоря так, я ничуть не преувеличиваю. Именно Александр Стависский, личность глубоко театральная (он потрясающе работал на публику), открыл всем глаза на то, что социалисты, столь как будто бы пекущиеся о благе народном, на самом-то деле озабочены лишь бессовестным наполнением собственных бездонных карманов и ради этого готовы буквально на все.
Это он продемонстрировал, что едва ли не всех их (министров, депутатов, адвокатов левого направления, радикалов) можно купить буквально с потрохами. И ведь он купил, виртуозно, с блеском и, что самое главное, — открыто, не только не стесняясь, а наоборот, бравируя данным обстоятельством.
А чего стоит и сколько именно стоит свободная французская пресса — думаю, никто лучше Стависского не способен был показать. Говорят, он прямо, публично заявлял, что заклеивает рты чеками. Но на деле облеплял чеками не только рты, но еще и стремительные журналистские руки, вцепившиеся в клавиши «ремингтонов».
Его недруги также покупали журналистов и издателей, натравливая их на Стависского. В общем, разворачивались грандиознейшие коррупционные побоища, попахивавшие даже не театром, а буффонадой.
Но все оказалось исключительно серьезно. За все эти театрализованные представления, пользовавшиеся феноменальным успехом, Александр Стависский, блистательный, несравненный, гениальный финасовый аферист, заплатил своею жизнью.
Прежде всего Третья республика не простила ему ни виртуозных, фантастических спекуляций с акциями, ни вальсирования вокруг него миллионов франков, и сделанных им открытий-разоблачений. Стависский показал, что Третью республику можно купить. За это его и убили.
Рука, нажавшая безжалостно на спусковой крючок, принадлежала полицейскому агенту. Приказ же об этом постыдном деянии был получен из самых высших сфер Третьей республики. Это чисто политическое убийство.
(На полях помета П.Н. Милюкова: «Запальчивость и впечатлительность автора понятны, но текст этот, увы, совершенно не для печати».)
ИСЧЕЗНОВЕНИЕ «КРАСАВЧИКА САШИ»
(Рассказ из цикла «Полицейские-убийцы»)
После того как «красавчику Саше» его высокопоставленные друзья велели исчезнуть на время из Парижа, он, прихватив последние свои пятьдесят тысяч франков, в сопровождении верного оруженосца Пиги отправился в Альпы.
Сначала они остановились в местечке Сервоз, в пансионе для отдыхающих. Впрочем, там Стависскому показалось совсем не безопасно — слишком уж людно и шумно. И он снял у некоей мадам Дюссэ виллу в горах, пустовавшую в те скандальные декабрьские дни. Вилла была неподалеку от Сервоза, но в совершенно заброшенном месте, что Сашу более чем устраивало.
Однако на вилле мадам Дюссэ Стависскому стало совсем уж скучно. Пига был молчалив, грустил, что не смог отметить нынешнее Рождество в кругу семьи, газет туда не доставляли, и Стависский решительно заскучал. Он решил перебраться в Шамони. Все же это городок, да и к швейцарской границе совсем близко.
Он послал Пигу на разведку в Шамони, и тот весьма удачно у бывшего мэра месье Шату снял шале «Старое жилище». Саша был счастлив.
У садовника мадам Дюссэ он приобрел сани, отдал ему ключи и вручил в качестве чаевых пятисотфранковую купюру, что стало страшной, роковой даже ошибкой.
Садовник не утаил от своей госпожи ничего, рассказав ей и об этих чаевых. И той сразу же стало ясно, кто этот таинственный постоялец, постоянно обыгрывавший ее в карты. Все дело в том, что во Франции существовал только один человек, дающий такие чаевые, — месье Александр.
Мадам Дессэ поделилась своим соображением с отцом, а тот со своим приятелем — генеральным инспектором юридической полиции, который в свою очередь незамедлительно сообщил о сделанном открытии в Париж, по начальству. И тайна место пребывания «красавчика Саши» была быстро раскрыта.
Тем временем к Стависскому прибыл член его шайки, некто Вуа, притащивший еще и свою подругу или подопечную (Вуа промышлял еще и сутенерством). Саша отправил Пигу в Париж за деньгами и новым паспортом, оставшись покамест под охраною Вуа, которому, впрочем, не доверял, ожидая страстно скорейшего возвращения Пиги.
В Париже Пига по дурости проболтался адвокату Стависского, что тот пребывает в Шамони, в шале «Старое жилище». Однако, когда адвокат рассказал префекту Парижа о том, что узнал от Пиги, тот, оказалось, уже все знал от Вуа, который являлся и членом Сашиной шайки и по совместительству полицейским агентом. В общем, Стависскому никак бы не удалось спрятаться.
Когда большой отряд жандармов во главе с комиссаром Шерпантье, в сопровождении бывшего мэра месье Шату приблизился к шале «Старое жилище», в сторону леса удалялись две фигурки — мужчины и женщины: Вуа и его подруги. Однако на них никто не обратил никакого внимания.
Одно окно было почему-то открыто. Через него жандармы пролезли в шале и начали осмотр. Они обшарили все помещения, рылись в бумагах, не заходили только в одну комнатку, откуда явственно раздавались глухие человеческие стоны.
Осмотр делался скрупулезный. Прошло никак не менее трех часов.
Наконец, жандармы открыли дверь в комнату, откуда слышались стоны. На полу лежал человек, лицо его залила кровь, в руке он сжимал пистолет. Это был еще совсем недавно блистательный Александр Стависский.
Впрочем, жандармы никакого внимания на него не обратили. Несколько человек бросились ломать, кромсать лежанку, которая служила постелью Стависскому. А другие притащили таз с водой, тряпку и начали отмывать от крови пол. И только после этого послали за врачом.
Врач явился примерно через час и стал настаивать, чтобы Стависского отправили в больницу, но комиссар Шерпантье заявил, что в этом нет никакой необходимости, ибо раненому помочь уже нельзя.
Врач продолжал настаивать. Через два часа Стависского, наконец, увезли в больницу. Там ему хотели сделать трепанацию черепа, но комиссар Шерпантье не дал согласия.
Через несколько часов (уже на следующее утро) Саша умер, к величайшей радости комиссара Шерпантье и его спутников так и не произнеся ни одиного связного слова.
Анри Вуа в больницу к Стависскому не явился, хотя оставался еще некоторое время в Шамони; в шале «Старое жилище» он не вернулся, жил в отеле. На допрос Вуа никто не вызвал, несмотря на то что весь городок буквально до отказа был набит полицейскими, которые обнюхивали там каждый уголок.
Впоследствии, на посмертном процессе по делу Стависского Вуа полностью оправдали. А самый процесс потому и решились завести, что «красавчик Саша» был уже мертв и потому совершенно безопасен и не мог уже нанести никакого урона судьям, адвокатам, комиссарам, инспекторам полиции Третьей республики.
Вообще история французского правосудия — это невыразимо грустная история.
От публикаторов:
ВЫБОРКА ИЗ КОММЕНТАРИЕВ К ДВУМ ДОСЬЕ ИЗ «ХРОНИКИ ЖИЗНИ ВЕЛИКОГО АФЕРИСТА», СОСТАВЛЕННЫМ Ж.С.
Александр Стависский (Серж Александр), «Арсен Люпен[19] Третьей республики», организатор многочисленнейших обществ, контор, кабинетов, страховых, финансовых, адвокатских (только одна компания «Алекс» существовала в виде трех самостоятельных структур), директор театра на рю Ренессанс, владелец мюзик-холла «Империя», родился 20 ноября 1886 в Саперной слободке (Киев, Российская империя).
По негласному распоряжению префекта Парижа Жана Кьяппа 8 января 1934 года был убит в горном городке Шамони. Впрочем, существует версия, что распоряжение было отдано вовсе не префектом Кьяппом, а директором «Сюрте Женераль» Томэ.
Первоначально Александра Стависского похоронили в Шамони, но потом его перезахоронили на знаменитом кладбище Пер-Лашез. Через некоторое время какие-то неустановленные вандалы надгробный памятник взорвали. Не разрушили, а именно взорвали. Это был настоящий террористический акт.
Для российского читателя мы все же решимся раскрыть сейчас тайну (однако подчеркиваем, что это наша гипотеза, базирующаяся на более или менее вероятных допущениях) сотрудника комиссариата полиции и писателя Ж.С., скрупулезнейшим образом в частном порядке самостоятельно составившего — в обход едва ли не насквозь лживой официальной полицейской версии — два следственных досье по делу Александра Стависского.
Первое. Ж.С., как мы считаем, на самом деле никогда не был комиссаром полиции и вообще не был штатным сотрудником комиссариата полиции (это скорее его тщательно разработанная литературная маска), но, тем не менее, как мы твердо убеждены, он заслуживает в данном случае самого полнейшего читательского доверия, и вот по какой причине.
Ж.С. — это, по нашему предположению, есть не кто иной, как всемирно известный писатель Жорж Сименон, создатель образа великого Мегрэ. Так что в некотором роде он все-таки был комиссаром.
Второе. Создавая образ комиссара Мегрэ, Жорж Сименон детально знакомился с характером и практикой следственных дел. Он имел такую возможность, благодаря любезному разрешению директора уголовной полиции Ксавье Гишара. Так что Сименон вполне представлял себя в качестве комиссара.
Именно в годы сотрудничества с директором уголовной полиции писатель, в частности, и увлекся расследованием убийства Александра Стависского, но старался не афишировать неожиданного своего хобби. Тогда убийством Стависского заниматься было чрезвычайно опасно, так как это шло в разрез с официальной версией.
Разгадывание тайны гибели Стависского, в свою очередь, привело Сименона к последовательному, обстоятельному изучению и многочисленнейших афер Стависского, без четкого понимания которых просто невозможно уяснить, зачем же понадобилось его убивать.
Собственно, началось все с того, что Жорж Сименон занялся делом Альберта Пранса, судейского чиновника, готовившего для министра внутренних дел отчет о преследователях и убийцах Александра Стависского.
Дело Пранса, конечно, по скандальности не могло сравниться с делом Стависского, но все равно прозвучало достаточно громко, и во многом как раз из-за прикосновенности к Стависскому.
Тело Альберта Пранса было вдруг обнаружено на рельсах недалеко от Дижона, фактически разрубленным на куски. Французское общество довольно бурно отреагировало на это известие, полагая, что тут имел место не несчастный случай, а самое настоящее убийство; причем заказное.
Из кругов, близких к полиции, пустили слух, что Пранс, возвращаясь в Париж навеселе, выпал из поезда и попал под его колеса. Слух не прижился — подозрительные французы совершенно обоснованно сочли его за малоправдоподобную выдумку.
Тогда был запущен новый слух, еще более нелепый, чем первый: Альберта Пранса убили франкмасоны. Кто-то этому глупейшему слуху поверил — тот, кто очень хотел в это поверить. Но в целом и второй слух французские граждане приняли за самый что ни на есть нелепый вымысел. Совершенно очевидно, что Альберт Пранс для франкмасонов никакого интереса и тем более опасности не представлял.
В перую очередь, если финансовый советник апелляционного суда и был для кого опасен, так это для Прессара, генерального прокурора Третьей республики. А вот это знали уже не все, хотя догадывались-таки многие. Во всяком случае, связь Прессара со Стависским уже широко афишировалась, а доказательства-то имелись именно у Альберта Пранса.
Дело советника Альберта Пранса, столь сильно привлекавшее Сименона, оказалось боковым ответвлением большого и разветвленного дела Александра Стависского.
Об убийстве Пранса писатель по горячим следам написал рассказ, а точнее очерк, который так почему-то и не опубликовал при своей жизни, видимо, посчитав это не совсем удобным (рукопись очерка исчезла; в нашем распоряжении находится всего лишь неавторизованная машинописная копия).
Самому Стависскому Сименон поначалу, как можно предположить, тоже хотел посвятить рассказ или даже целую повесть, но тема тогда была совершенно запретной, и писатель стал собирать втайне досье об убийстве «красавчика Саши», вынужденно выступая в необычной для себя роли историка. Не исключено, он надеялся, что когда-нибудь эти материалы послужат для него подспорьем при создании книги, так как образ Стависского прямо просился в детективный роман.
Этих досье оказалось два. Первое посвящено непосредственно аферам Стависского и фашистскому путчу 1934 года.
Второе досье, уже через много лет, складывалось в аспекте не общественной, а личной жизни — в нем Стависский фигурирует наравне с Арлетт, его женой, знаменитой парижской красавицей начала 30-х годов двадцатого столетия.
Два этих досье в совокупности неожиданно открывают нам Сименона (если, конечно, это был он, — полной уверенности у нас нет пока) как беспристрастного, но сурового историка общественных нравов Третьей республики.
ВКЛЕЕННЫЕ СТРАНИЦЫ ИЗ ЧАСТНОГО АРХИВА (ЛОЗАННА)
Дополнительный рассказ для сборника «Тринадцать тайн» [20]
ТАЙНА ГИБЕЛИ СОВЕТНИКА ПРАНСА
С французского перевела Вера Милкина (Москва)
Публикатор профессор Роман Оспоменчик (Иерусалим)
Посвящаю Жозефу Кесселю,
большому другу и постоянному советчику.
Громкий скандал, связанный с гибелью советника Пранса, самым непосредственным образом восходит к другому скандалу, всколыхнувшему всю Францию, а именно к делу Александра Стависского.
Вкратце суть происходившего можно сформулировать так: Сашу убили — пришлось убивать и Пранса.
Несмотря на то что мне не терпится все рассказать, я не стану этого делать: начну по порядку. Только так и можно будет по-настоящему разобраться в тайне гибели советника Пранса, этого невинного толстяка и честного человека.
А начнем мы с того исторического момента, когда известный всему Парижу мелкий жулик «красавчик Саша» как по мановению волшебного жезла превратился вдруг в крупнейшего афериста Третьей республики.
Афера, аналогичная тому, что призошла потом в Байонне, была затеяна Александром Стависским еще в Орлеане.
Все складывалось поначалу весьма удачно, но потом орлеанская затея Саши с оглушительным треском рухнула, а сам Стависский оказался в тюрьме. Правда, в первый и в последний раз.
Там ему ужасно не понравилось, и он заявил тюремному начальству, что ему срочно нужно вырезать аппендицит. Стависского временно выпустили.
Он тут же поменял фамилию и назад уже в тюрьму не вернулся, что пришлось не по нраву следователям, ибо тем казалось, что место «красавчика Саши» именно в тюрьме.
И тут всплывает имя Альберта Пранса, опытного судебного чиновника и добропорядочного семьянина, даже несколько подкаблучника, как утверждают некоторые его сослуживцы.
Кстати, был сей Пранс большой домосед, и собственно, единственными его развлечением являлась трубка, с которой он практически никогда не расставался, да пешеходная прогулка из дома на работу — в суд.
Это — предистория.
Комиссары полиции, горя желанием вернуть Сашу на нары, неоднократно — а именно 19 раз — обращались в суд, но оттуда ни разу не последовало ни единого ответа. Стависский в тюрьму уже никогда не вернулся, несмотря на горячеее желание комиссаров полиции.
Советник финансового отдела апелляционного суда Альберт Пранс, при всей своей пунктуальности и профессиональной порядочности, на заявления комиссаров в данном случае почему-то решительно не реагировал. Он как бы не замечал их, что в принципе было совсем не похоже на него.
Тогда комиссары решились пожаловаться вышестоящему начальству, дождавшись момента, когда оно сменилось. Стависского к тому времени уже убили, так и не сумев упечь за решетку.
Советника Пранса вызвал вновь назначенный министр внутренних дел, ознакомил его с комиссарскими жалобами на невозобновление уголовного преследования Стависского (к тому времени, повторяю, уже покойного), а потом спросил:
— Господин советник, передавали ли вы заявления относительно Стависского далее по назначению, а именно генеральному прокурору Прессару?
Пранс помялся, покрутил головой, подергал себя за ус, а потом сказал следующее:
— Господин министр, видите ли, я не придавал никакого значения этим заявлениям в силу их малозначительности при наличии более важных дел. Все девятнадцать заявлений хранятся у меня.
Через несколько дней, а именно 31 января 1934 года, когда стало очевидно, что скандал со Стависским отнюдь не собирается утихать, министр вызвал к себе и Пранса и прокурора Прессара и сурово задал прежний свой вопрос.
И тут советник Пранс выдал нечто такое, что заставило прокурора Третьей республики просто непритворно зарыдать! Пранс заявил, что прежде поддался на неотвязные просьбы Прессара и говорил министру неправду, а на самом деле все 19 комиссарских заявлений по поводу Стависского своевременно были переданы им прокурору Прессару, но тот решительно не давал им дальнейшего хода.
Министр рассвирепел. Он кричал, что отправляет Прессара в отставку. А успокоившись немного, потребовал, чтобы ровно через месяц, именно к концу февраля, Пранс представил бы подробнейший отчет по делу Стависского, в котором особое внимание уделил отношениям того с генеральным прокурором.
20 февраля 1934 года советник Пранс, как обычно, в 10.40 отправился на работу — в апелляционный суд. Только он ушел, как позвонили из Дижона и сообщили, что матушке Пранса стало хуже (она лежала в больнице).
По дороге, зайдя, как обычно, в кафе «Au Flore» на бульваре Сен-Жермен, Пранс обнаружил вдруг, что забыл захватить с собой кошелек, и отправился домой. Когда он вернулся, жена рассказала ему о звонке из Дижона.
Пранс позвонил в суд, сообщил, что не придет сегодня на работу, положил в портфель еще несколько бумаг, отправился на Лионский вокзал и поехал в Дижон.
Прибыв туда, Пранс прямиком устремился в больницу.
В дижонской больнице ему заявили, что, во-первых, у матушки нет никакого ухудшения, а во-вторых, из больницы в тот день ему никто не звонил.
Как отреагировал Пранс на это странное известие, нам неизвестно. Поговорив немного с матушкой, он довольно-таки быстро покинул стены больницы и направился в Париж, но до дома так и не доехал.
Через несколько часов труп советника парижского апеляционного суда Альберта Пранса был обнаружен на железнодорожных путях недалеко от Дижона. Прибывшая железнодорожная полиция констатировала несчастный случай, решив, что Пранс выпал из вагона, упал на рельсы и оказался под поездом.
Однако в скором времени в траве у железнодорожной насыпи были обнаружены окровавленный нож и полотняная маска, пропитанная усыпляющей жидкостью. Голова Пранса валялась прямо на рельсах. Чуть далее находилась основная часть тела.
Но вот что крайне важно: одна оторванная ступня оказалась прикрученной жгутом к полотну дороги. Как видно, господина советника финансового отдела Апелляционного суда усыпили и, пока он находился в «отключке», привязали к рельсам. Остальное довершил проходящий поезд.
Версию о несчастном случае полиции неминуемо пришлось отбросить. Раз и навсегда.
Генеральный прокурор Прессар, несомненно, торжествовал: советник Альберт Пранс так и не смог сдать своего отчета министру внутренних дел. Появление этого отчета означало для Прессара неминуемую отставку.
Однако Пранса убили напрасно: прокурора Третьей республики это не спасло. Его все-таки отправили в отставку. Зато одним громким скандалом стало больше.
И к убийству Стависского и к убийству Пранса причастны наши доблестные полицейские или агенты полиции. Правда, официальное следствие придерживается другой точки зрения. Это — исключительно мой вывод; правда, я, увы, не имею ни малейшей возможности засадить в тюрьму того, кто заказал убийство советника Пранса.
Естественно, я имею в виду Прессара, бывшего прокурора Третьей республики. Именно он, и ни кто иной, в первую очередь был заинтересован в скорейшем исчезновении советника Пранса. Обнаружение близости прокурора к «красавчику Саше» никоим образом Прессара не устраивало.
Впрочем, прямыми доказательствами его вины я лично не располагаю; вот и приходится прибегать к общим умозаключениям. Фактов у меня нет — одни домыслы, но зато исключительно реалистичные и выстроенные, как мне кажется, вполне логично.
В том, что Прессар не оставил никаких следов, нет ничего удивительного: он — знающий и опытный юрист. Но мотив убийства имелся, как я думаю, только у него.
Конечно, советника Пранса убил не сам Прессар — это совершенно очевидно. Прокурор являлся только заказчиком преступления. Общим же руководством дела ведал, я убежден, префект Кьяпп.
У префекта существовала целая армия головорезов, оформленных в качестве агентов полиции. Вот один из них и исполнил указание прокурора Прессара. Получил он приказ через Кьяппа, своего босса, а что исходит все от Прессара, и не ведал вовсе.
Но тут я опять вынужден вернуться к гибели «красавчика Саши» — Александра Стависского.
В дни перед его убийством просочилась информация, что в Шамони прибыла по личной просьбе префекта Кьяппа одна темная личность: некто Вуа, корсиканец и сутенер. Так вот я установил, что Вуа видели также и в Дижоне, в день гибели советника Пранса. Видимо, Вуа прибыл тогда в Дижон опять же по личной просьбе префекта.
Рискну предположить, что именно Вуа исполнил весьма щекотливый заказ прокурора прессора. Делалось все в страшном секрете, так что улик тут, думаю, не добыть, но вот до истины докопаться можно, хоть она и страшно неприглядна, и даже кровава.
Не знаю, убедил ли я будущих моих читателей (ныне публикация настоящего очерка представляется совершенно невозможной), но сам я твердо уверен: тайны гибели советника Пранса больше не существует. Есть преступление, где замешаны лица, которые, увы, никогда не будут наказаны.
КОММЕНТАРИЙ К РАССКАЗУ «ТАЙНА ГИБЕЛИ СОВЕТНИКА ПРАНСА»:
Совершенно естественно, что в ходе сбора материалов о Прансе, ему неизбежно пришлось заниматься и убийством Александра Стависского.
Вот как обстояло дело.
В 1926 году полиция арестовала двух биржевых маклеров по обвинению в краже крупного пакета ценных бумаг. Выяснилось, что бумаги эти за пять миллионов франков продал им «красавчик Саша». Следственный судья Пранс отдал распоряжение о его аресте. Сашу задержали. Правда, до суда он не досидел, отец его покончил самоубийством, а Пранса «сослали» в апелляционный суд. Думается, последнему обстоятельству поспособствовал Стависский.
В общем, постепенно «красавчик Саша» окончательно взял верх над Прансом, и Сименон в итоге целиком переключился персонально на самого Стависского.
Немало этому содействовала дружба Жоржа Сименона с писателем и журналистом Жозефом Кесселем — литовским евреем, имевшим оренбургские корни, но родившимся в Аргентине. Впоследствии он стал весьма плодовитым французским литератором и даже был избран в Академию.
Жозеф Кессель приятельствовал с «красавчиком Сашей» и в 1934 году — по горячим следам — даже выпустил книжку воспоминаний «Стависский. Человек, которого я знал». В ней Саша изображен дьяволом-искусителем французской политической и деловой элиты, но вместе с тем беспримерно обаятельным человеком, описанным, надо сказать, с нескрываемой симпатией.
Не без помощи Жозефа Кесселя Сименон довольно много чего «накопал», хотя и не решился обнародовать результаты своих опаснейших розысканий, способных пролить свет на один из величайших уголовных скандалов двадцатого столетия. Так было составлено первое досье на Стависского (1944-й год).
Однако на этом Сименон не остановился и продолжил собирать материал, делая теперь акцент на детстве и юности Стависского, особенно сосредоточиваясь на его ипостаси мужа и отца семейства. Впоследствии — через тридцать лет — писатель еще раз взялся за перо и составил из них второе досье на Алексанлра Стависского.
Кроме того, он, опять же под псевдонимом Ж.С., создал ряд документальных очерков и заметок, непосредственно примыкающих к комплексу материалов о Стависском. Можно, пожалуй, сказать, что многолетние розыскания, предпринятые «сотрудником комиссариата полиции в отставке Ж.С.», в совокупности представляют собой самый правдивый и, как нам кажется, наиболее политически актуальный текст по делу Александра Стависского. Это — настоящая «стависскиана».
Писатель, кстати, так и не пожелал раскрывать свое инкогнито. Его разыскания о деле Александра Стависского — совершенно особая часть огромного наследия, которая ждет ещё своего осмысления.
ИСААК БАБ-ЭЛЬ
КОРОЛЬ ИЗ ОТЕЛЯ «КЛАРИДЖ» ИЗ ЦИКЛА «ПАРИЖСКИЕ РАССКАЗЫ»
Набросок очерка, чудом сохранившийся.
Публикация профессора Романа Оспоменчика,
Иерусалимский университет.
«Красавчик Саша» — остался в памяти как совершенно потрясающий парень, скажу я вам. Весь Париж — поверите ли? — стонал, глядя на него, и никак не мог прийти в себя. Ей-богу, дух захватывало!
Господин Александр был просто невиданно изобретателен и потрясающе добр, настолько, что французов это ставило просто в тупик, казалось им чем-то невозможным.
А жил как красиво — загляденье просто! Жил изумительно, признаюсь я вам!
Представьте только себе! «Красавчик Саша» делал деньги буквально из воздуха (и какие еще деньги — немеренные!) и тут же раздавал их — все без остатка. Невероятно, но как раз так оно и было. Сорил деньгами — просто с ума сойти! Уж придется, друзья мои, вам на слово мне поверить. А говорю я сейчас как на духу.
Это, знаете ли, зрелище совсем не для слабых духом! Сначала придумать хитроумнейший способ приобретения кряду сотен миллионов, а потом тут же все раздать. Французики при виде такого готовы были в штаны наделать от испуга и изумления. Вот так вот!
А как бы вы поступили на месте Саши? Да никак! А вот он придумывал невиданные каверзы, выуживал неведомо откуда кучи франков, разбрасывал, опять выуживал — и стал королем Парижа. Вы же держите фигу в кармане, и более ничего.
А как он умел любить! Бог ты мой — каким он бывал благодарным и преданным! И отзывчивым! Дамы все просто таяли пред ним, слюнки пускали, ей-богу!
А щедростью он отличался совершенно неслыханной — и ко всем без разбору, между прочим. Потому его и обожали (горничные, гарсоны и швейцары просто с ума сходили по нему), но за это же и ненавидели. Да, да — за доброту и щедрость. И за изыск особый. «Он чеки раздавал как розы», — как говорил один наш земляк.
Одевался же Саша точно истинный король. Да он и был король!
Кроме того, что с 1927 по 1933 год он ходил некоронованным королем Парижа (а жена его Арлеттка — настоящей королевой, судя по нарядам, мехам, бриллиантам, по какому-то шарманту да изыску, во всяком случае), «красавчик Саша» считался и признанным непревзойденным королем парижских мошенников. Хотя и жуликов, но все ж таки — властелином.
Обитал же Стависский со всем чудным семейством своим не где-нибудь, а конечно же на Елисейских Полях. Имел апартаменты не где-нибудь, а в отеле «Кларидж». В общем, монарх!
А знаете, что делают с королями в Париже?! — в Париже их тем или иным способом убивают. Так уж принято у французов, так они отвечают на королевские милости.
Прикончили и «красавчика Сашу». Нет, не народ. Упаси господь! Совсем не народ — тот бы руку на него не поднял. Ни в коем разе. Прикончила его одна гнилая, паскудная душонка — полицейский агент. Не по своей воле, конечно. Приказ такой вышел, и приказ с самого верху, от людей, которые долго Сашины карманы считали почти что за свои.
В общем, прикончили «красавчика Сашу» — и тут-то как раз и заварилась кровавая буча. И посыпались убийства на грешную парижскую землю. Даже мятеж как будто образовался, что-то вроде революции.
А у бедной Арлеттки под радостный вой завистников (их теперь едва ли не вся Франция) забрали ворюги-полицаи все-все, что подарил ей некогда «красавчик Саша»: не только автомобили и меха, но и домашние туфельки и даже нежнейшие панталончики ее. И бежала Арлеттка в ужасе да с проклятьями из благословенной, но распутной и чересчур уж обидчивой земли французской.
Куда же можно убежать? Вестимо, в Америку. Куда же еще? И сказывают, Арлеттка («королева в изгнании») в Нью-Йорке теперь, поет там в кабаке веселые французские песенки.
Но остался в Париже мальчик по имени Клод — сынок загубленного короля, существо в высшей степени чистое и совершенно невинное.
Несчастный принц! Он рожден был в роскоши и сказочной любви, но обречен стать нищим, ненавидимым, презираемым едва ли не всеми своими соотечественниками. Его, сына поверженного властелина, могут пнуть (и даже за милую душу!), но пожалеть или хотя бы утешить — ни в коем случае! Ни единая живая душа не поглядит в его сторону с сочувствием. Только со злорадством! До чего же жалка природа человеческая! Никто за него не вступится и тем более не будет драться.
А мамаша его далеко, слишком далеко. Разделяет их настоящий океан. Она на Бородвее, поет в баре. А он тут, в Париже, один, совершенно один. И к тому же с упорством носит фамилию, звучащую как проклятье, фамилию, которая любого на земле французской приводит в бешенство, а если не в бешенство, так в ужас, а если не в ужас, так в дикий, звериный даже гнев.
Похоже, обливается теперь «красавчик Саша» в сырой земле самыми что ни на есть кровавыми слезами. Единственное, что может утешить низвергнутого и убиенного короля аферистов, так это то, что несчастный затравленный сынок его — чудо истинное — горою стоит за папашу своего, из последних силенок своих защищая не себя, а отца, защищая с необычайным упорством под градом несмолкаемых насмешек и издевательств. Это такая преданность, что просто диву даешься! Всем бы такого сына! Да, он знает, каким королевством правил отец его — мошенническим. И все ж таки верит в чистоту помыслов Стависского-старшего.
Конечно, досталось сынку «красавчика Саши», ой как досталось! Бедный мальчик! Счастливый отец! И несчастная страна, заключающая в себе столько подлой завистливости и недоброжелательства!
И точка. А точка стоит там, где ей приличествует стоять, хоть и хочется еще рассказать об этом необычайном мальчике, оказавшемся не способным на предательство отца своего, ставшего пугалом для всей Франции!
Вы, может, долго и надсадно посмеетесь, но сам «красавчик Саша» не раз заявлял друзьям своим, что в первую очередь если он о чем и думает, так это о благе Франции. Так что сынишка, принц из отеля «Кларидж», ничего не выдумал. Просто он верил и продолжает верить своему великому отцу. Случаются все ж таки чудеса на нашей земле, обильно политой кровью и ядом измены.
ПРИМЕЧАНИЯ К ОЧЕРКУ «КОРОЛЬ ИЗ ОТЕЛЯ “КЛАРИДЖ”», СДЕЛАННЫЕ ПУБЛИКАТОРОМ:
Рукописный, неотделанный набросок очерка «Король из отеля «Кларидж» хранится ныне в личном моем архиве. Выделяю данное обстоятельство по той простой причине, что собратья и недоброжелатели по цеху книжных червей обвиняют меня в подделке рукописей и в том, что я сам сочиняю пропавшие тексты, выдавая их за подлинные. Клевета, грязная клевета тех, кто завидует моим находкам.
Что касается настоящей публикации, то я и в самом деле открыл неизвестную рукопись самого Баб-Эля. Бесценный материал этот я приобрел, абсолютно неожиданно, случайно и к неописуемой радости своей, на толкучке в Яффо; искал апельсины и гранаты, а достался мне не кто иной, как сам Баб-Эль.
Я бродил по рынку и прислушивался к его немыслимым запахам и звукам; плыл среди потной и истошно галдящей толпы и вдруг наткнулся на одного древнего, необычайно ветхого с виду старика в старой ободранной ермолке (с величайшим трудом догадаешься, что когда-то та была бархатной).
Старик стал совать мне в руки какие-то замызганные листочки и просить за них несчастные 42 шекеля. Поняв, что от него мне никак не отделаться, я тут же отдал ему требуемую сумму.
Тщательно пересчитывая полученные от меня деньги, старик лукаво подмигнул мне и сказал следующее:
— Слушайте, господин мой… Знаете что? Вы совсем не пожалеете потом, что даете мне нынче 42 шекеля. Не будем размазывать белую кашу по чистому столу. Да, свет — бордель, люди — аферисты. И понимаете ли, каждый при подходящем случае готов к измене. Ужасно грустно, но именно так ведь случается и едва ли не на каждом шагу. И все это вы увидите, господин мой, коль полистаете хотя бы несколько этих страшных, пропитанных кровью и страданиями листочков.
Но будет вам, господин, и утешение, даже радость будет. Из этих же листочков вы узнаете о мальчике, безумно любящем своего отца, которого все почитали исчадием ада. А он любил того, обожал и почитал за чистейшего человека, несправедливого оболганного. Да, господин мой. И такое случается в жизни, Слава Святому, будь же благословен Он! Так что берите, господин мой. Не пожалеете. И еще, я думаю и даже уверен, что вы таки стряхнете на этот манускрипт, пропитанный детскою болью, хотя бы парочку слезок.
И только завершив такую вдохновенную, пусть и слишком витиеватую речь, старик торжественно вручил мне стопочку оборванных полуистлевших листочков, свернув предварительно их в трубочку, осторожно обернув в старую газету и перевязав грязной засаленной бечевкой. Потом ласково, даже нежно погладил своими ветхими пергаментными ладонями этот ловко сооруженный свиток и передал мне, лукаво и ободряюще улыбнувшись.
Так почти что сказочно и досталась мне неизвестная рукопись Исаака Баб-Эля. Обо всем, сопряженным с данной удивительной находкой, рассказал я без утайки, абсолютно правдиво. Вообще в жизни архивного розыскателя много случается как будто фантастического, невероятного. Думаю, это связано с тем, что старые рукописи излучают какую-то ауру волшебства.
Сам же я — повторяю — отнюдь не сочиняю манускрипты: я их ищу. И не более того.
Впоследствии я навел справки и убедился: автор очерка написал чистейшую правду, не исказив и не преукрасив ничего.
Узнал я и то, что мальчик, сын «короля» из отеля «Кларидж», пройдя через множество мытарств (он, говорят, даже какое-то время находился в психиатрической клинике), стал в итоге фокусником, а главное, навсегда остался бесконечно преданным своему отцу — Александру Стависскому.
Да что там какое-то время находился! Клод Стависский провел в сумасшедшем доме ни много ни мало (страшно вымолвить) аж 14 лет. Он был выпущен оттуда в 1956 году, будучи уже тридцатилетним человеком. В психушке его, кстати, и обучили азам искусства факиров.
Выйдя на свободу, сын «Александра Великолепного» скитался, бродяжничал, за что даже был предан как будто суду, но потом уже всерьез занялся фокусами, сделав это ремесло своей судьбой. Работал в цирке Медрано. Женился, между прочим, на дочери фокусника (Йоэль Каррингтон) — она стала его ассистентом.
Имелось у Клода Стависского немало самых разных сценическоих псевдонимов (например, «Принц Франкестас»), но самый потрясающий, самый символичный я думаю, последний из них: «ПРИНЦ СТАВИССКИЙ». Клод явно ощущал себя сыном властелина Парижа, правившего с 1927 по 1933 год и затем вероломно убитого, сыном истинно великого человека.
(В скобках замечу следующее. Да, Стависский был гениально изобретателен. Без сомнения. Однако жертвы его махинаций еще до конца 50-х годов прошлого столетия получили компенсации. Впрочем, король совершенно свободно может располагать имуществом своих подданных, но ведь именно свободно и открыто, а не обманывая их.)
То, что Клод Стависский так думал и чувствовал, представляя себя принцем (кажется, он жив, хоть я до конца и не уверен), подтверждает отнюдь не только избранный им псевдоним, последний, на который он все-таки решился в конце своего циркового пути. Ведь фокусник написал и даже выпустил в 1995 году целый том мемуаров под весьма выразительным и симптоматичным, вызывающе демонстративным даже названием «Стависский был моим отцом». Мемуары эти на самом-то деле являются не столько воспоминаниями, сколько вдохновенной речью защитника на воображаемом суде: необычайно страстной речью сына, апологией печально знаменитого отца, всеми проклинаемого. Клод Стависский оказался потрясающе трогательным адвокатом!
Кажется, старик, продавший мне на рынке в Яффо рукопись очерка «Король из отеля “Кларидж”», едва ли не во всем оказался прав. За исключением все-таки одного — слезок я все же не пролил, как-то удержался, признаюсь.
Видите ли, я, честно говоря, очень не люблю финансовых аферистов и уж тем более аферистов-еврееев (даже терпеть их не могу). И совсем не уверен, что их надобно непременно защищать — скорее уж наоборот: клеймить всячески и выводить на чистую воду, дабы другим не повадно было. Но «мальчик»-таки чудо — вне каких-либо сомнений!
Самое же важное — то, что приобретение никому не известной рукописи Баб-Эля и в самом деле доставило мне немало радостных и даже по-настоящему счастливых минут. Я испытал подлинное блаженство!
Да, надо еще как-нибудь наведаться на толкучку в Яффо и поискать того потрясающего старика. Может, он сможет предложить еще какой-нибудь листочек, исписанный рукой самого Баб-Эля?
А не будет старика на толкучке, пойду на ту крошечную, узенькую улочку в Яффо, где стоят полуразвалившиеся, забытые богом домишки — там он, наверное, и держит свою лавку древностей. Совсем не исключено, что у этого ветхого старика найдется еще какой-нибудь из «Парижских рассказов» Баб-Эля! Вот была бы удача так удача!
На одном Стависском свет ведь клином не сошелся. Я вообще не понимаю, откуда у Баб-Эля такой сильный интерес к проходимцам, да еще земли французской — как будто своих недостаточно? Отчего так этого великолепного мастера слова тянет к жуликам?! И зачем ему понадобился именно Стависский — что вдруг?!
Я очень сильно рассчитываю, что в остальных «Парижских рассказах» Баб-Эля предметом изображения стали более порядочные личности, приличные «российские парижане», хотя, конечно, есть у меня сомнения, что он, увы, так и не смог расстаться с поэтизацией и мифологизацией бандитизма.
ОТ АВТОРА. НЕСКОЛЬКО ПРОЩАЛЬНЫХ ЗАМЕЧАНИЙ
Прогуливаясь недавно в Венсенском (бывшем королевском) лесу, я частенько вспоминаю о том, что где-то тут в конце 20-х годов 20-го столетия находилось поместье Александра Стависского, непревзойденного гения финансовой аферы.
Кажется, все следы пребывания «красавчика Саши» в сем благословенном, хотя и мало ухоженном ныне, увы, месте давно как будто уничтожены, вытравлены, но вот личность этого необыкновенного человека, сумевшего купить едва ли не всю Францию, вытравить из истории вряд ли кому-либо удастся.
Об Александре Стависском упорно хотят забыть, ибо слишком многие из вышестоящих лиц тогда оказались замаранными. Или стараются говорить о нем в общем, опуская шокирующие детали того скандала. Но не получается. И я уверен, что никогда не получится.
История этого человека страшна, трогательна и необычайно поучительна. Нежный и любящий муж, преданный отец, он сумел доказать, что можно купить едва ли не всех, от прокурора республики до премьера, он обнажил исключительную гнилость и продажность основных институтов так называемой демократии.
Из-за чего же Стависский пострадал в первую очередь? Из-за своих грандиозных финансовых афер? Нет, в первую очередь — из-за продажности высших персон Французской республики. Они поначалу всячески покровительствовали данным аферам, а потом приказали уничтожить основного их творца и исполнителя. Страх разоблачения — вот что было источником заговора против «красавчика Саши».
Да, не стоит пока забывать о деле Александра Стависского и о нем самом — этой поразительно яркой и необычайно симптоматичной личности. С одной стороны, она удивительным образом вписывалась в ту плутовскую эпоху, но, с другой стороны, резко выделялась из нее, не совпадала с нею. Ведь время между двумя мировыми войнами буквально кипело самыми разнообразными аферами. При этом оно отличалось грубой жестокостью и безжалостностью. Стависский же — виртуозный аферист, но очаровательный душка — очень свой в том времени и одновременно совершенно чужой. Потому его столь кроваво и выбросили из эпохи, отрезав от нее.
Но времена цикличны, и колесо истории на очередном вираже дублирует подобный расклад обстоятельств. Так что не пришла пока пора забыть о Стависском. И думаю, что не скоро еще наступит.
Виктор Финк. Литературные воспоминания. М., 1968, с. 169.
Jean-Michel Charlier, Marcel Montarron. Stavisky. Les secrets du scandale. Editions Robert Laffont. Paris, 1974.
Популярное среди эмигрантов из России кафе.
Тирамису (tirami su) — итальянское пирожное с сыром.
Французский политический деятель, правый радикал. Представлял в правительстве интересы финансовых кругов.
Газета монархической политической организации — поддерживала реставрацию монархии во Франции, создание корпоративного государства, национализм, строгую приверженность католицизму, упразднение системы департаментов и возврат к территориальному делению Франции.
Русский Обще-Воинский Союз — создан в 1924 г. в белой эмиграции, объединял военные организации и союзы белой эмиграции во всех странах.
Французский коктейль на основе шампанского, названный в честь яркой личности — героя войны Кэнона Феликса
* Киш лорен (фр. quiche lorraine, лотарингский пирог) — по французскому названию Лотарингии, откуда он пришёл во французскую кухню. Открытый пирог из рубленого теста. Начинка из взбитых с молоком и сыром яиц, копченой грудинки и любых других добавок.
Общее название принявших ислам в VII веке коренных жителей Северной Африки.
«По-маршальски». Т. е. самое нежное мясо курицы.
Реки во Франции, считающиеся ее «винными дорогами».
Район.
Лозанна. Благотворительно-исследовательский фонд Леонида Геллера. Примечание проф. Алика Жульковского.
ПРИМЕЧАНИЕ К ПРИМЕЧАНИЮ. Нет никаких оснований считать, что А. Стависский был подставной фигурой, «зиц-председателем». Для того чтобы придумывать финансовые аферы, совсем не нужно иметь специального образования. Фантазия же и поразительный природный ум у Саши были исключительные. А вот то, что на Стависского в 1933 году была развернута самая настоящая охота, что скандал с ним был затеян, как прелюдия к путчу, — это очевидно. Парфюмерный король Ф. Коти готовил фашистский мятеж, в целях раздувания грандиозного скандала он скорее всего «сдал» Стависского полиции. Вряд ли Ф. Коти «создал» Стависского и придумывал за него аферы. (
Самая известная газета русского зарубежья. Париж, 1920–1940 гг.
Эмигрант, выходец из Киева. Публицист, редактор. Много писал о русской эмиграции и о военно-политической истории России.
Главный герой романов Мориса Леблана, «джентльмен-грабитель». Образ Люпена во многом вдохновлен образом «благородных разбойников».
Работа над рассказом велась в марте 1934 года. Рукопись хранится в частном фонде Леонида Геллера.