Богдан Сушинский Полковник трех разведок

Часть первая

Все приличные люди начинали в разведке — интригующее, но весьма спорное утверждение.

Генри Киссинджер

Москва. Ресторан отеля «Националь».

Апрель 1961 года

…Да, теперь уже окончательно стало понятно, что на условленную встречу «новообращенный» агент Алекс безбожно опаздывает. Однако весь опыт общения сотрудника британской разведки МИ-6 Гревилла Винна с русскими подсказывал ему: волноваться пока что не стоит, поскольку опоздание на пятнадцать, а то и двадцать, минут считается у них чуть ли не проявлением хорошего тона.

Причем походя бравадно брошенное русским оправдание: «Дела, знаете ли, дела!..» не имело ничего общего с извинительным объяснением джентльмена, смущенного собственной бестактностью. Скорее наоборот, всегда и во всех случаях оно таило в себе наглую демонстрацию перед иностранцем исключительной деловитости «предельно занятого человека», и служило неизгладимым признаком то ли пресловутой «широты русской души», то ли сугубо русского, с кровью и генами впитанного разгильдяйства.

Впрочем, время от времени посматривавшего на часы «крупного британского бизнесмена», каковым Винн должен был представать перед научно-техническим бомондом России, занимали сейчас не особенности русской национальной этики, а повадки сразу двух, пусть и конкурирующих между собой, русских спецслужб: Главного разведывательного управления Генштаба Вооруженных cил, и отдела внешней разведки Комитета госбезопасности при Совмине СССР[1].

То есть все тех же приснопамятных ГРУ и КГБ, извечных кошмаров любой иностранной резидентуры. Тем более опасных, что в стремлении профессионально подставить друг друга эти спецслужбы нередко вмешивались в операции «соседней конторы», — срывая их, провоцируя агентов, организовывая дополнительные слежки и проверки… Словом, превращая мнимое сотрудничество в откровенную «подспудно-ведомственную», как любили выражаться по этому поводу русские эмигранты из «забугорных радиоголосов», войну компроматов.

Вот почему каждая просроченная минута появления в ресторане московского отеля «Националь» его нового подопечного, агента Алекса, стоила внешне сдержанному, почти чопорному британцу сомнений и нервов: вдруг что-то пошло не так?! Вдруг само это «вербовочное» рандеву проходит под «колпаком» агентов наружной слежки?

Винн прекрасно понимал, что вся операция находится на грани «арестного» провала. Следовательно, все еще пребывая при здравом уме и собачьем чутье, он уже сам обязан был свернуть её, но…

В том-то и дело, что встреча должна была состояться во что бы то ни стало. Ради нее он, собственно, и прибыл в Москву в составе группы «дружественных», как сообщала советская пресса, бизнесменов, жаждущих прямо сейчас, в апреле 1961 года, налаживать контакты с русскими научными учреждениями и предприятиями, в том числе — что придавало поездке особую пикантность — оборонно-технического комплекса.

И поскольку появилась эта делегация под очередной широкий пропагандистский жест правителя Хрущева: «Мы открыты миру — для мира и сотрудничества!», то и слишком навязчивого внимания спецслужб британские промышленники пока что не ощущали. Во всяком случае, не должны были ощущать. Все-таки речь шла о престиже СССР, «самой демократической страны мира», страны то ли «победившего», то ли просто «развитого социализма», а значит, следовало держать марку.

Судя по всему, на фоне этой пропагандистской шумихи, парни из ГРУ и внешней разведки КГБ получили жесткое указание: не мозолить глаза, не провоцировать, не наседать. Словом, не подставляться. И, похоже, что пока что эти волкодавы вроде бы ведут себя сдержанно. Вопрос: надолго ли хватит у них терпения.

Посетителей в этот предобеденный час в ресторане было не так уж и много. Другое дело, что они постепенно прибывали. А поскольку просто так, «с улицы», попасть в этот элитный ресторан интуристовского отеля ни один «простой советский труженик» не мог, то появление каждого нового то ли иностранца, то ли тщательно маскирующегося под него клиента сразу же порождало у Гревилла чувство некоего психологического невосприятия: «Это еще кто такой?! И вообще какого дьявола?!»

«Нет, в самом деле, — уже начинал понемногу нервничать британец, — не слишком ли здесь людно? И почему все-таки задерживается этот чертов агент-полковник, еще формально не завербованный, но уже известный «узкому кругу посвященных» британской разведки под оперативным псевдонимом Алекс?!»

Хотя, с другой стороны… Мало ли к кому и какой именно интерес может проявляться у него, британского подданного Гревилла Винна, владельца-основателя двух крупных компаний: «Мобайл экзебишен лимитед» и «Гревилл Винн лимитед». Причем компаний не фиктивных или сугубо декоративных, созданных исключительно ради агентурного макияжа, а вполне реальных, поддающихся любой глубинной проверке, а потому служивших ему почти что идеальным прикрытием.

Правда, хотелось бы верить, что у русского полковника тоже хватит ума подстраховаться хотя бы кивком головы своего шефа, маскируя встречу с англичанином попыткой то ли его, «буржуя проклятого», самым наглым образом завербовать, то ли самому столь же лихо подставиться под вербовку.

Впрочем, нынешний шеф Олега Пеньковского и не обязан был вникать во все тонкости «операций под прикрытием», к которым причастен этот полковник ГРУ. Выступавший к тому же с прошлого года в качестве, — не мог не воспользоваться своей записной книжкой британец, — «старшего эксперта, заместителя начальника Иностранного отдела Управления внешних сношений Государственного комитета при Совете Министров СССР по координации научно-исследовательских работ».

Винн десятки раз перечитывал это «должностное титулование», однако запомнить его так и не смог. По поводу чего всякий раз чертыхался, убеждая себя, что только русские способны не только придумывать себе столь безумные должностные определения, но и каким-то образом воспринимать их!

Другое дело, что в «подноготной» этой должности, особенно в последней части её — «по координации научно-исследовательских работ», как раз и скрывался тот буйный интерес, с которым шефы Винна бросили его на вербовку полковника Пеньковского. Причем оформлять это «привлечение к сотрудничеству» следовало немедленно, нахраписто, любой ценой. Не скупясь при этом ни на обещания, ни на «милый, дозированный» шантаж.

Словом, важен был результат, а все прочее в ходе этого процесса — значения не имело. Ничего не поделаешь, вся жизнь агента разведки проходит в двойной игре на фоне шпионских декораций. Причем чувствует себя при этом шпион, как пехотинец, застрявший во время артиллерийской дуэли где-то на нейтральной полосе, где никогда не знаешь, каким именно снарядом — вражеским, но открытым и явным; или же своим, но подлым и предательским, — накроет тебя в следующую минуту.

…Ага, вот и сотрудник британского посольства Чизхолм, со своей женой Дженет-Анной, уже здесь! Хоть какое-то прояснение ситуации. И вместе с ними — увешанный сумкой, двумя фотоаппаратами и диктофоном, — корреспондент газеты «Файнэшнл таймс». Ну что ж, их появление было предусмотрено планом окончательной, теперь уже официальной, вербовки Пеньковского. Мало того, в случае попытки его, Винна, ареста, эти люди обязаны были вмешаться и, самим присутствием своим угрожая советским спецслужбам громким международным скандалом, всячески привлекать внимание обслуживающего персонала «Националя» и его посетителей.

В самом деле, появление здесь корреспондента влиятельной зарубежной газеты, прибывшего специально для того, чтобы освещать работу в Союзе делегации представителей британских деловых кругов, должно было психологически давить на кагэбистов. И, несомненно, давило бы, если бы не доведи господь… Однако пока что главным персонажем конфуза становился он сам, Гревилл Винн, потому как полковника Пеньковского всё не было и не было. А требование шефов из МИ-6 звучало жестко: встреча должна состояться при любом раскладе!

Потом уж, дескать, как сложится, в зависимости от ситуации и возможностей агента. Но эта, первая, вербовочная, встреча сорваться не должна была. В конце концов, это он, Гревилл Винн навязал русского полковника и британскому резиденту в России, и руководству британской внешней разведки.

Москва. Конспиративная квартира в ведомственном доме Совмина. За день до встречи полковника Пеньковского с британцем

— Если я все правильно понимаю, полковник, у вас предвидится очередная командировка за рубеж.

— Судя по всему, предвидится. Только загадывать по этому поводу страшновато.

В этот раз «сексуальные услады», как по-домостроевски именовала их постельные развлечения сама Миледи, оказались какими-то нервными, суетными и, по существу, скомканными. Все предыдущие встречи эта степенная, ухоженная, с почти прирожденными аристократическими манерами женщина умудрялась превращать в некий салонный ритуал «в стиле парижских куртизанок».

Однако на сей раз Тамила Эдуардовна Курагина, как по паспорту именовалась эта рослая, прекрасно сложенная тридцатилетняя брюнетка, сразу же уловила «состояние души и плоти» своего партнера; только поэтому-то и позволила полковнику брать себя в походном темпе, как зажатую в подворотне дворовую пигалицу.

Впрочем, к чести Миледи, «подзаборный наскок издерганного, загнанного муштрой новобранца», в роли которого представал сейчас полковник, так по-настоящему и не возмутил её. Опытная «дива постельных подмостков», она прекрасно понимала: даже такие, вот, казалось бы, сугубо эпизодические секс-роли, в стиле театральных «кушать подано», тоже нужно отрабатывать профессионально и с полной отдачей.

— И как скоро эта самая поездка может случиться?

Курагина позволила мужчине отдышаться, а главное, пригасить в себе волну сексуального «похмелья», о муторных наплывах которого многие энтузиастки порно-фронта попросту забывают, эгоистично предаваясь собственной чувственности; и теперь старательно пыталась возвращать их разговор в сугубо деловое русло.

— В ближайшее время. Точную дату я не имел бы права назвать, даже если бы знал её.

— «Даже если бы знал» — вот как? Исчерпывающе. Но и я тоже не решилась бы требовать от вас точной даты, полковник. «В ближайшее время» — этим все сказано. Как принято говорить в таких случаях, я — «девушка с понятиями». Кстати, со мной вы можете быть предельно откровенным. Во всех смыслах, темах и… позах. Тем более что с некоторых пор мы с вами оказались приписанными к одному ведомству, отсиживаем свои трудовые будни в одном здании, а значит, коллеги. Причем теперь уже — не просто коллеги…

— Призыв к откровениям — это к чему? Пытаешься убедить меня, что на КГБ не работаешь?

Предложив Пеньковскому обращаться к ней на «ты», сама Курагина так и не решилась перешагнуть барьер вежливого чинопочитания, продолжая обращаться к своему новому мужчине на «вы» и через «полковника».

— Работаю конечно же, — с томной ленцой, закинув руки за голову, потянулась и поиграла мышцами оголенного живота Курагина. — Как и вы, полковник того самого ГРУ, в котором все те же кагэбисты тоже пытаются властвовать.

— Смелое признание.

— Я бы даже сказала: «мужественное».

— И какими же порывами душевными оправдано?

— Только желанием довести до вас, полковник: да, работаю, но не по вашу душу. Так что на этом фланге всё спокойно, диверсионного прорыва не предвидится.

— Хотелось бы верить.

— Если же в общем… У нас в управлении все друг на друга стучат — кто в ГРУ, кто в госбезопасность, кто в партком, а кто и во все три инстанции сразу. Причем стучат не зло, без изобличительного фанатизма, исключительно по долгу службы. Эдакое милое сообщество невраждующих сексотов[2].

— Очень уважительное определение.

— Правда, одно уточнение: стучат все кроме меня.

— Почему «кроме»? Явный непорядок

— Обычно в подобных случаях я отвечаю гениальной отговоркой моей племяшки: «Потому что… — вот и все!». Но поскольку сегодня, во время пятой встречи, я почувствовала, что наши отношения могут оказаться значительно прочнее банальных «сексуальных услад от случая к случаю», отвечу обстоятельнее. В качестве «подсадной» в собственном коллективе я для конторы никакого интереса не представляю.

— Странно, один из сотрудников госбезопасности уверял меня в хмельном угаре, что существуют «потенциально диссидентские» коллективы со стопроцентным охватом внештатной агентурой. Можешь представить себе этот «террариум смертельно ядовитых сексотов»?

— Могу. Такие коллективы наверняка существуют. Не исключаю даже, что наш отдел — один из них. Просто парни из «конторы» почему-то решили, что роль «сексотихи» для меня мелковата. Как я уже сказала, в этой роли я не представляю для них интереса.

— А в качестве кого… представляешь? И заметь, это уже не просто любопытство.

— Поскольку все равно узнаете, решаюсь…

— Лучше всего, — перебил её Олег, — сразу же решайся на «чистосердечное признание, при явке с повинной».

— Настоящий интерес для конторы я представляю только в одном, но по своему уникальном, качестве — секс-агента внешней разведки КГБ.

Она сообщила об этом ровным, спокойным голосом, как сообщала бы о самой обыденной профессии. Другое дело, что самому Пеньковскому понадобилось несколько мгновений, чтобы как-то «переварить» его. Но лишь для того, чтобы малодушно уточнить:

— Что, так уж и «секс-агента»?

— Что для вас нового в этом термине, полковник? — интеллигентно окрысилась Курагина. — Что вас удивляет?

— Сам термин. Нам, в ГРУ, давно известно, что КГБ активно использует в своей работе, особенно с иностранцами, в туристических отелях и во всевозможных круизах «ночных бабочек»…

— Или «долларовых подстилок».

«А также «интуристовских профур», «негритянских блядюжек», «продажных вафлисток» и т. д. и т. п.» — мысленно продолжил перечень сальных, сугубо казарменных ярлыков полковник. Сама виновата: «не фик» провоцировать. Однако вслух произнес:

— Только не припоминаю, чтобы приходилось слышать такое выражение «секс-агент».

— Понимаю: для грушников оно звучит слишком интеллигентно.

— …Тем более — из уст самого секс-агента, — упорно пытался избежать конфликта Пеньковский.

И женщина благоразумно приняла его условия. Хотя и поразилась тому, что полковник удивился всего лишь термину, а не сути её занятий.

— Надеюсь, вводить вас в тонкости этой моей службы — необходимости нет?

— Ни в коем случае.

— Как и предупреждать о неразглашении.

— К черту формальности, — решительно объявил полковник.

— И не рассчитывайте, что стану тушеваться по этому поводу, а тем более — оправдываться.

— Не вижу никакого смысла. «Грудь на алтарь Отечества» каждый возлагает, как может.

— Точнее, в нашем случае, как прикажут. Да и возлагать на алтарь, нам, женщинам, приходится, извините за натурализм, не только, и даже не столько, грудь, — в самом деле, не стала ни тушеваться, ни оправдываться Курагина, — а совершенно другую часть тела.

— Воистину — излишний натурализм, — едва заметно поморщился Пеньковский. — Однако на связь со мной тебя толкнуло не призвание секс-агента внешней разведки?

— О, нет, на этой ниве я — исключительно по зову женского естества. Но пусть вас это не радует. Влюбленные женщины коварнее и расчетливее любых, самых изощренных секс-агентов. Впрочем, о наших связях в конторе пока что не знают, у них там и без меня проблем хватает. К тому же вы у нас человек сто раз проверенный и перепроверенный.

Произнеся это, Курагина включила настольную лампу на своей тумбочке, взглянула на часы и неспешно, грациозно, словно русалка из озерного мелководья, выбралась из греховного ложа.

— Труба зовет, бьют барабаны и боевые кони ржут. Или «ржат»? Словом, заговорились мы тут с вами, полковник. А мне пора… В душ я, как всегда, врываюсь первой, причем исключительно для освежения плоти, — бросила на ходу. — Более основательно займусь собой дома.

Пеньковский уже знал, что Тамила Курагина была незамужней и бездетной; а домом ей служила комната в «семейном» общежитии, в двух кварталах от их явочной квартиры. Другое дело, что там она — никогда и ни при каких обстоятельствах — мужчин не принимала. Если, конечно, верить ей на слово.

Москва. Военно-воздушный атташат при посольстве США.

Апрель 1961 года

Накануне встречи британца с Пеньковским в ресторане отеля «Националь» военно-воздушный атташе при посольстве США полковник Малкольм вызвал своего помощника в кабинет «для консультаций». Понимая, о ком пойдет речь, капитан Дэвисон явился к шефу с небольшой светлой папкой, на которой черной тушью было размашисто начертано: «Полковник ГРУ Олег Пеньковский. Объект повышенного интереса».

— Насколько мне известно, капитан, первая встреча вашего «объекта повышенного интереса» с британским агентом Винном, проходящим по нашей картотеке под псевдонимом Британец, намечена уже на завтра, на десять тридцать утра? — мрачновато прищурившись, проговорил атташе.

— Так точно, сэр. Если только она, встреча эта, в самом деле состоится…

— Тогда почему я не слышу воинственных призывов к штурмовому вторжению в ситуацию? — спросил полковник уже в таком тоне, словно бы пытался изобличить своего помощника в попытке скрыть от него сам факт подобных контактов. — Вы что, собираетесь упустить «языка», добытого не где-то там, в окопах «второй линии», а чуть ли не под стенами Кремля?! Нет, в самом деле, что в моих рассуждениях «не так»?

— Как я уже сказал, сэр, нет уверенности, что встреча вообще в принципе состоится. Но если все-таки состоится, нужно будет как можно скорее встретиться с Британцем.

— Или сразу же с русским.

— Что с нашей стороны выглядело бы некорректно. При любом исходе этой попытки союзники воспримут её как удар в спину, как проявление губительного соперничества.

— И правильно воспримут: соперничества так или иначе не избежать.

— Но даже Винн пойдет на встречу с нами лишь после того, как получит «добро» из Лондона, — вновь попытался Дэвисон урезонить «штурмовой» пыл своего шефа. — Если только получит его.

— И снова это ваше пресловутое «если». Не знал бы я вашего послужного списка — неминуемо задался бы вопросом: как такой человек умудрился стать разведчиком? Как это в принципе могло произойти?

— Сам иногда удивляюсь, как… — невозмутимо согласился с ним Дэвисон. — Война, знаете ли, сэр.

— …О да, война, которая, как не устают повторять русские, «все спишет»? На это рассчитываете, капитан? Так ведь напрасно.

Дэвисон тоже знал эту поговорку — про «всё спишет», и даже несколько раз пользовался ею, поэтому сразу же определил, что в данном случае Малкольм употребил её не ко времени.

— Прежде всего, сэр, для нас важно понять, — тут же попытался вернуть беседу в деловое русло, — кто кого во время этой беседы вербует: англичанин — русского или все-таки наоборот?

— Интересный поворот мысли, — благодушно улыбаясь, вальяжно развел руками полковник. — А ведь и в самом деле не исключено, что вербовать начнут Винна.

— Так вот, до тех пор, пока мы не убедимся, что вербуют все же русского, а не наоборот, мы будем рисковать всего лишь каким-то заштатным агентом британской разведки, а никак не дипломатическим статусом атташата и всего посольства, не говоря уже о стратегическом имидже ЦРУ.

Малкольм вскинул брови, на какую-то минутку замер и с почтенным одобрением повел подбородком. Он далеко не всегда решался признавать это, но как дипломат, как разведчик и вообще как личность, Дэвисон представал перед ним со всё большей внушительностью. Он помнил, что в конце войны, еще пребывая в чине лейтенанта, Дэвисон прошел основательную школу, работая под началом резидента Управления стратегических служб США (УСС, предшественницы нынешнего ЦРУ) в Швейцарии Аллена Даллеса[3]. Теперь уже почти легендарного.

Мало того, он был лично знаком с начальником УСС генералом Уильямом Доновэном и в качестве адъютанта-референта, даже присутствовал на встрече Даллеса с Главнокомандующим союзными силами в Европе генералом Эйзенхауэром, будущим президентом Штатов.

Другое дело, что со временем Дэвисон, по какому-то странному случаю, впал в немилость руководства разведки, которое явно не спешило с повышением его в чинах и должностях, так что даже теперь, в 1961-м, он все еще ждал своего обещанного майорского чина. С которым тоже почему-то не торопились.

Впрочем, сейчас Малкольму было не до военных воспоминаний, к которым, — несмотря на то, что война завершилась всего лишь каких-нибудь пятнадцать лет назад, — многие теперь старались не обращаться. С появлением на горизонте «взбунтовавшегося» русского полковника Пеньковского и ему, и Дэвисону пришлось встряхнуться.

— И все же в это невозможно поверить, — швырнул на стол перед собой изъятую у помощника папку полковник авиации, который завершал войну на севере Италии, будучи всего лишь в должности командира авиационного звена воздушной разведки.

— Во что именно? — не сразу уловил ход его мыслей капитан.

— Человек, достигший такого положения в здешнем обществе и пребывающий под круглосуточным тройным колпаком, вдруг, ни с того ни с сего, подставляет себя под вербовку в качестве заурядного агента! Что в моих рассуждениях «не так», Дэвисон?

— К вашим рассуждениям, сэр, претензий пока что нет, и быть не может, — не стал тушеваться помощник атташе. — Однако мы пытаемся понять, сэр, что «не так» в мозгах и рассуждениях коммуниста-полковника Пеньковского. Что намного сложнее.

— В том-то и дело! Когда на территорию нашего посольства пытаются прорваться некие изгои «советской действительности», или непризнанные гении из числа диссидентствующей литературной богемы, — это еще как-то можно понять. Но что заставляет идти на смертельный риск этого «отщепенца», — как здесь называют подобных «агентов-самоубийц» русские пропагандисты?

— Насколько я понял, именно это мне и предстоит выяснить.

— Так выясняйте же, Дэвисон, выясняйте!

Малкольм воскликнул эти слова с таким азартом, что капитан поневоле взглянул на часы, однако, встрепенувшись, и себе, и шефу напомнил:

— Однако же встреча британского резидента с этим русским полковником, который проходит у них под оперативным псевдонимом Алекс, намечена только на завтра, сэр. Зато после этого шпионского рандеву многое прояснится. Правда, лично мне придется присутствовать на нем всего лишь дистанционно.

— Вот и возникает вопрос: почему «дистанционно» должны присутствовать именно мы, а не британцы? Ведь этот русский полковник, этот неиссякаемый источник всевозможной информации, вполне мог быть нашим агентом. Что в моих рассуждениях «не так»?

Вместо прямого ответа Дэвисон лишь молча поиграл желваками. Странно, что сам полковник до сих пор не выяснил, почему Пеньковский оказался под влиянием англичан, а значит, не уяснил для себя, что же в его, Малкольма, собственных рассуждениях действительно «не так». Только стоит ли говорить сейчас об этом?

Слегка приподнявшись, полковник провел женщину охладевшим, увядшим взглядом, и вновь опустил голову на подушку.

С Курагиной он познакомился чуть больше двух месяцев назад, в только что открывшемся тогда рядом с их общим офисом ретрокафе «Наполеон». Когда Олег «приземлился» там, женщина уже сидела за соседним столиком. Одна, но явно не чувствуя себя одинокой. Да такую женщину вообще трудно представить себе одинокой. Таких не бросают. Таких ищут, а найдя, благоговейно вымаливают у них ласки, как господней милостыни.

В самом деле — рослая, широкобедрая, но в то же время не грудастая; и вообще тело её, казалось, не ведает никаких естественных «излишеств» и никаких «нажитых» жировых складок, поскольку все оно, от голеней до плеч, было соткано из налитых мышц… К тому же Олег терпеть не мог сметанно-серого цвета кожи московских красавиц, с их вечной салонно-томной, болезненной какой-то усталостью.

Другое дело — европейское, с интригующим налетом «азиатчины», лицо Курагиной: полнощекое, не столько от солнечных «югов», сколько по самой природе своей загорелое; без морщин, а главное, без предательской синевы под глазами — этой «медицинской карточки» вселенского скопища гипотоников, ежедневно убивающих себя бесчисленным количеством низкопробного кофе.

Нет, решил про себя, Пеньковский, эта «кобылица» — не из тех, кто способен затеряться в табуне. К тому же в отличие от многих коллег своих, прирожденных циников, он умел ценить достоинства женщин, даже тех, которые много раз побывали с ним в постели и давно потеряли блеск первой свежести.

— Это лишь кажется, полковник, что перед вами толстушка-переросток, — ни в коей степени не жеманясь, с подростковой непосредственностью объяснила Миледи, в очередной раз перехватив оценивающий взгляд Пеньковского. — В действительности же, у меня такая конституция, строение то есть. Да и спортивные гормоны дело свое сделали.

— Успокойтесь, с конституцией у вас действительно всё в порядке. Всем бы так повезло… с конституцией.

— Осмелюсь предположить, что это кафе мало напоминает коммунальную кухню, излюбленное место доморощенных политиков, — мягко осадила его женщина. — И вообще создается впечатление, что поговорить вы намеревались не об этом, полковник.

— Потому что с самого начала хотел поинтересоваться: почему вдруг вы решили именовать меня «полковником»? — воспользовался Олег тем, что столики их располагались рядышком. — Я, как всегда, без мундира; к тому же мы абсолютно незнакомы…

— С удовольствием признала бы в вас хоть генерал-полковника, но, увы. Буквально неделю назад видела при полном параде. Обмундировывались все-таки, по случаю.

— Могу даже уточнить, по какому именно случаю — торжественного собрания ветеранов нашего фронтового корпуса. При такой оказии, сударыня, без эполет и георгиевских крестов не обойтись.

— Звучит убедительно, и даже слегка возвышенно. Это я — про эполеты и георгиевские кресты.

— Однако вопрос: как давно я нахожусь у вас под наблюдением?

— Успокойтесь: пока еще только под наружным и далеко не «под колпаком».

— Компромата не хватает, что ли?

— Ну, компромат — дело наживное. И потом в критической ситуации я всегда могу обратиться к вашему непосредственному шефу, начальнику отдела полковнику Неродову.

— Благороднейшей души человек.

— А кто бы усомнился?!

— На своего любимого заместителя, уже сейчас рассматриваемого в качестве достойной смены, у Неродова компромата быть не может.

— Не должно быть, — уточнила Курагина. — В потенциале. Нюанс улавливаете?

— А если без нюансов и по существу?

— Я дружу с секретарем-референтом начальника вашего управления Лидией Заветовой.

— Вот он — источник слива информации обо мне! — иронично воскликнул Олег. — Наконец-то мы вышли на давно внедрившегося в нашу систему «крота».

— Не берите грех на душу, полковник. Если о ком-то из нашего с вами окружения и можно отозваться, как о благороднейшей души человеке, так это о Заветовой. Не в пример многим сплетникам, трепачам и завистникам. Во всяком случае, о вас эта дама отзывается с искренним почтением.

— Она же и рекомендовала меня?

— В какой-то степени. Как-никак мы подруги. И даже возмутилась, когда однажды услышала, как, находясь в приемной, в разговоре с каким-то чиновником, ваш «вечный полковник», он же — «несостоявшийся генерал» Неродов саркастически парировал: «Ну, решением подобных вопросов буду заниматься не я, а мой несгибаемый заместитель Пень-Пеньковский». Заветова тогда пристыдила его: «Зачем же вы так, товарищ Неродов, — о полковнике-фронтовике, о котором даже некоторые маршалы отзываются с глубочайшим уважением?»

— И как же отреагировал на это Вечный Полковник?

— Оскорбился, естественно. Пытался «демонстрировать уязвленную гордыню», как любит выражаться сама Заветова. Но эта женщина тем и прославилась, что является ходячей энциклопедией слабостей, грехов, «пунктиков зависти» и всевозможных «скелетов в шкафу» всякого, кто когда-либо оказывался в приемной её шефа. А у Неродова их, грехов и пунктиков, — как орденов на парадном мундире маршала.

— Образное сравнение.

— Оно станет еще «образнее», когда вы узнаете, что в свое время зарубил ему присвоение генерал-майора не кто иной, как маршал Жуков.

— Тогда Неродову по-настоящему не повезло.

— После этого Вечного Полковника множество раз, праведно и неправедно, представляли, проталкивали и снова представляли к генеральским лампасам, но всякий раз на какой-то из инстанций происходил сбой.

— Неужто Жуков всё еще по-прежнему пытается?..

— Как случайно выяснилось, «маршал Победы» давно забыл о его существовании. Вроде бы при случае после напоминания вспомнил, но с величайшим трудом. И конечно же после того, первого, фронтового еще, вмешательства, никогда больше Неродовым не интересовался. Тем не менее, молва твердит, что над «престарелым полковником» всё еще тяготеет «проклятие маршала». И на должности этой он задержался только потому, что в свое время один добрый человек помог ему написать и защитить докторскую.

— На которую «маршальское проклятие», судя по всему, не распространялось.

— Следует полагать. Он недолюбливает многих, но вас особенно. Уж не знаю, какие там у вас сугубо служебные отношения, но, простите, «Пень-Пеньковский» время от времени слетает именно из его уст. Полагаю, что вы должны знать об этом.

Полковнику понадобилось немало выдержки, чтобы скрыть нахлынувшее на него раздражение. Однажды краем уха он уже слышал это презренное прозвище, но теперь стало известно имя человека, которому смело можно было приписать его авторство.

— В школьные годы я и сам умудрился сотворить несколько прозвищ. К тому же Неродов уже видит во мне несвоевременного преемника.

— И правильно видит. Не позволяйте ему забывать об этом, — воинственно отреагировала Курагина, а, перехватив удивленный взгляд полковника, объяснила: — Любой карьерный рост зиждется на «законах джунглей».

— Поучительно было услышать это напоминание именно от вас, Тамила Эдуардовна. Нет, в самом деле… С величайшим уважением отношусь к деловым, рассудительным женщинам.

— Приглянулись вы мне, полковник Пеньковский; если уж так, вскрывая карты. Правда, до сих пор гадаю: «К чему весь этот сонный бред любви? Что он способен предвещать?» Но, все амуры небесные — свидетели тому, приглянулись.

Они еще дважды встречались в «Наполеоне», но при этом всегда располагались за соседними столиками. А после того как впервые побывали на этой явочной, на два дня в неделю закрепленной за Пеньковским, квартире, вообще перестали встречаться где-либо на людях, решив, что самое время шифроваться, причем основательно, вплоть до глубокого подполья.

Впрочем, всё это уже в прошлом.

Москва. Военно-воздушный атташат при посольстве США.

Апрель 1961 года

Дэвисон уже собрался уходить, когда атташе вдруг спросил:

— Это правда, капитан, что ваши отношения с руководством ЦРУ осложнилось после того, как стало известно, что вы засели за мемуары времен войны, восстанавливая в своих «письменах» период, который касался пребывания вас, а главное, Даллеса, в Швейцарии?

Дэвисон замешкался с ответом, слишком уж неожиданным выдался тематический переход шефа, но сразу же овладел собой.

— В качестве одной из причин можно называть и эту.

— Следует предположить, что, находясь в Швейцарии, вы получили выход на начальника Главного управления имперской безопасности Третьего рейха Эрнста Кальтенбруннера?

— Увы, нашлись люди, которые предположили это давным-давно, сэр.

— Причем вели с ним переговоры, еще задолго до капитуляции Германии?

— После капитуляции, сэр, это уже не имело бы никакого смысла, — с неприкрытой иронией парировал капитан.

— Естественно, естественно, — поспешил согласиться Малкольм, не позволяя выбить себя из седла. — Меня, собственно, интересует другое: был ли задействован во время этих переговоров известный всем нам Отто Скорцени, оберштурмбаннфюрер СС, — почти по слогам прочел полковник название эсэсовского чина, написанного на календарной страничке.

— Естественно, сэр. На последней стадии войны Скорцени выступал уже в качестве не только известного диверсанта, но и очень влиятельного военного чиновника. Не следует забывать, что он был назначен начальником военного управления Главного управления имперской безопасности, то есть представал перед миром в должности руководителя всего военного аппарата секретной службы СС и службы безопасности. Но и до этого назначения он был не последним человеком в имперской службе безопасности.

— Напрасно вы пытаетесь убедить меня в этом, капитан. Лучше скажите, действительно ли вы пытались завербовать этого «человека со шрамами», чтобы превратить его в агента Стратегических служб США?

— Не смею приписывать себе такую роль, сэр. На меня возлагались всего лишь вспомогательные функции. Непосредственно же разработкой Скорцени занимался известный вам генерал-майор Уильям Доновэн[4].

— Хотите убедить меня, что генералу это удалось?

— Все те сведения, которыми обладал Скорцени и которые хоть в какой-то степени могли заинтересовать американскую разведку, начальник УСС в Европе генерал Доновэн в конце концов получил.

— Но уже после капитуляции рейха.

— Совершенно верно, сэр, после. Случилось так, что на завершальной стадии войны генералу пришлось не столько вербовать обер-диверсанта рейха, сколько спасать его от правосудия союзников, в том числе американского.

— Причем это ему удалось. Насколько мне известно, — вновь заглянул атташе в свою записную книжку, — в июле 1948 года операцией по освобождению «человека со шрамами» из лагеря для военных преступников в Дармштадте руководил бывший подчиненный Доновэна, некий майор службы безопасности Макклур. Вам знаком этот джентльмен?

— Естественно. Если не ошибаюсь, с сорок второго года он руководил армейской секретной службой США на европейском театре военных действий, чуть позже возглавлял отдел психологической войны в Европе, а в сорок седьмом назначен на должность начальника отдела «контроля над информацией» американской военной администрации в Германии.

— И каким же образом он умудрился освободить Скорцени?

— Самым банальным. Он ведь не зря считался специалистом по психологическим методам ведения войны. Просто в одно прекрасное утро к воротам Дармштадтского лагеря подъехала машина американской военной полиции, и рослый, «убедительный» американский офицер приказал немецким охранникам немедленно доставить ему арестованного Скорцени для допроса. Немецкий офицер настолько боялся ослушаться грозного американца, что даже не решился посмотреть его документы. Кстати, по картотеке нашей разведки Скорцени проходил под оперативным псевдонимом Эйбл.

— У вас отличная память, капитан.

— Время от времени, стараюсь освежать старыми записями, походами в армейский архив и публикациями в прессе.

Кроме всего прочего, майор Макклур и подполковник СС Отто Скорцени являются знаковыми героями моих мемуаров, сэр.

— Боюсь оказаться в числе первых ценителей вашего таланта.

— Речь не о таланте, сэр. Мои воспоминания — всего лишь свидетельство очевидца. Если бы не майор и его коллеги, возможно, мы не видели бы сейчас личного агента фюрера по особым поручениям Отто Скорцени, чуть ли не единственного из плеяды всемирно известных деятелей Третьего рейха, — среди живых[5]. Да к тому же в облике респектабельного бизнесмена, легально путешествующего по Европе, в том числе и по Германии. Правда, порой из деликатности он появляется под другой фамилией, с паспортом какой-либо другой страны в кармане.

— Представляю себе этого исполосованного шрамами верзилу с чужим паспортом в руке у стойки пограничного контроля, — расплылось в улыбке худощавое, и тоже исполосованное, только не шрамами, а ранними морщинами, лицо полковника.

— Поскольку с паспортами и подданствами проблем у Скорцени никогда не возникало, то, согласен, любуясь воинственными, никакому гриму не поддающимися шрамами на лице «самого страшного человека Европы», пограничники и полицейские Ирландии, Испании, Германии, Италии, Швейцарии и прочих стран лишь иронично ухмыляются. Даже не пытаясь при этом официально выяснить, кто же перед ними на самом деле.

— А тем временем вокруг Скорцени уже начинает собираться бывший генералитет, причем не только СС, но и всех прочих родов войск.

— Мало того, бывшего личного агента фюрера по особым поручениям рассматривают теперь, чуть ли не как духовного преемственника Самого…

— Ответ исчерпывающий, — неожиданно жестко прервал Малкольм своего подчиненного. — Вы — интересный собеседник. Не исключено, что к этому разговору мы еще вернемся, и вы поведаете немало нового и предельно интересного. А пока что не смею вас больше задерживать, капитан Дэвисон. Готовьтесь к завтрашней встрече. Пусть даже «дистанционной».

Москва. Конспиративная квартира «Лисья нора» в ведомственном доме Совмина. За день до встречи полковника Пеньковского с британцем

— Так чем же все-таки вызван разговор о зарубежной командировке? — поинтересовался полковник, как только Тамила Курагина, — в узких кругах сексуально-агентурной общественности больше известная под оперативным псевдонимом Миледи, — вышла из душа.

— Предлагаю забыть. Размечталась, как тюлениха посреди Сахары — только-то и всего.

— Просто так, взять и забыть — уже не получиться. И потом, к чему зря взбадривать нервы да накалять отношения? Так что давай уже, тяни на «чистосердечное, при полном раскаянии и добровольном сотрудничестве со следствием».

К чекистским шуточкам полковника Курагина так и не привыкла, тем не менее успела смириться с ними. Понимала: избавиться от них «грушнику» так же трудно, как уголовнику — от блатной наколки на груди.

— Было бы офигенно, — попыталась подстроиться под его манеру, неспешно одеваясь при этом, — если бы очередной вояж в Лондон стал началом вашего укоренения «за бугром».

— Даже так?

— А почему бы и не пофантазировать на эту тему?

— И каким же образом предлагаете «укореняться» — если уж действительно ударяться в фантазии?

— На первых порах вполне легальным. Например, стать представителем своего управления за рубежом, лучше всего, в Британии.

— Но это не мне решать, где и какие создавать управления, филиалы…

— …Или хотя бы одним из сотрудников, на худший случай; но предпочтительнее всего — в Лондоне. А потом уже осмотреться, выясняя, «что почём», в этом лучшем из буржуазных миров…

— Я же сказал: не мне решать…

— Разведка решает даже то, чего в принципе решать не должна и не способна.

Пеньковский на несколько мгновений застыл, глядя на безмятежно одевающуюся Курагину, прежде чем решился спросить:

— Под чьим именем прикажете записать сию гениальную фразу?

— Под моим. И давайте договоримся, полковник: сомнения — это моя, женская прерогатива. Вы же — планируйте ключевую операцию, под кодовым названием, скажем, «Викинг» или «Переправа», разрабатывайте стратегические направления деятельности, ищите подходы к тем людям, от которых может зависеть решение. Мне ли учить вас, ас дипломатической разведки?

— Остановимся на кодовом названии «Переправа», оно более точно отражает суть операции. Правда, возникает вопрос: почему вдруг выбор пал на Британию? — еще больше насторожился Пеньковский, вспомнив, что ему уже намекнули: ожидается вояж в Туманный Альбион.

— Обожаю английский стиль поведения в высшем обществе; уже сейчас, но пока еще в России, пытаюсь чтить сотворенный британцами «Кодекс чести леди и джентльмена»; подражать их невозмутимости, строгости в мыслях и в одежде. Мне импонирует их мудрый консерватизм во взглядах на современный быт и на прошлое; интеллектуальный английский юмор, наконец.

— Значит, интеллектуальный английский юмор обожаете? Убедительный посыл, леди Курагина. А мне, значится, предстоит устроиться там, осмотреться, а затем, уже чувствуя себя лондонским денди, вызвать в Лондон вас, леди?

— Или же попытаешься вызвать свою жену, которая сдаст тебя, — неожиданно перешла секс-агент на «ты», — как только узнает, что ты хотя бы мечтаешь остаться за рубежом или же намерен затевать «ролевые игры» с какой-либо из иностранных разведок?

— В мои планы не входит затевать какие-либо игры с вражескими разведками.

— Тем более что продавать иностранцам тебе, прямо скажем, есть что, — проигнорировала его заверение Курагина.

— Ты, следует полагать, не сдала бы?

— Разве что под жесточайшими пытками; чего-чего, а пыток и вообще насилия не выношу, сразу же признаюсь в этом. А во всех остальных случаях… Мы с тобой одного поля ягоды, полковник, — вот что важно в нашем союзе.

— Не спорю, это аргумент.

— Я достаточно подготовлена, — вновь проигнорировала его реплику Миледи, и полковник даже сказал себе, что надо бы поучиться у неё этому умению. — Знаю психологию британцев, их способ жизни. Приемами самозащиты — в женском её варианте — владею почти в совершенстве; английский язык тоже подтягиваю — и на трехгодичных государственных курсах, и с персональной, приставленной ко мне служебной репетиторшой. Метаю ножи и, само собой, сносно палю со всех видов стрелкового оружия. В то же время, как всякая русская баба, умею готовить по всему перечню национального меню. К слову, сама пошила себе большинство платьев и нижнего белья; и даже консервировать кое-как научилась, если уж так, на самый черный день…

— Вот уж никогда бы не подумал, — растерянно как-то пробормотал Пеньковский, на ходу пытаясь поменять свое представление об этой жрице интуристовских ресторанов.

— Но главное, готова идти с тобой до конца, как декабристка.

— Еще более убедительный аргумент, леди Курагина. А что сам я могу оказаться «не тем» и завтра же сдать вас — такой вариант не рассматривается?

— Разве что в виде идиотского исключения. Да и сдать меня будет непросто. Уже хотя бы потому, что за мной — надежные парни из госбезопасности, для которых я «в доску своя». К тому же хочу напомнить: за связь с «антисоветчицей и отщепенкой» тебе сразу же перекроют доступ не только к границе, но и ко всем этим чертовым государственным тайнам, на которых ты все еще сидишь и благодаря которым всё еще интересен всяким там ЦРУ и Сикрет интеллидженс сервис.

— Пока что я этого не почувствовал.

— Вот и начинай с операции «Десант», нерасчувствованный ты мой. Что же касается лично меня, то в порыве страсти я и пристрелить могу. Причем воспринимай это напоминание не как шантаж, а всего лишь как защитную порцию противоядия.

Прекратив одеваться, Пеньковский, уже облаченный в брюки, но все еще оголенный по пояс и в одном носке, улегся на кровать и, устало закрыв глаза, на какое-то время замер.

— Понимаю, что выслушивать угрозы неприятно, — продолжила леди Тамила все тем же ровным, умиротворяющим голосом, в котором не просматривалось ни нотки раздражения, а тем более — агрессии. — Поэтому давай попробуем доверять друг другу. Хотелось бы уточнить, что доверять следует всегда и во всем, однако понимаю, насколько это нереально. В каких-то ситуациях мы неминуемо оставляем за собой право на некую дозу лукавства, дозу эдакой «лжи во благо».

— В таком случае главный вопрос: «А с чего ты взяла, что я вообще в принципе мог бы решиться на бегство за рубеж?». Никакого повода для подобных предположений я вроде бы не давал.

— Потому и решила, что вижу: ты — нормальный мужик. А, попадая в Англию, Францию или США, всякий нормальный мужчина, которому удалось хоть чего-либо достичь в Союзе, начинает понимать, что со страной обитания ему явно не повезло. Не тот размах, не те возможности, не то общество, которое способно оценить тебя и ради которого тебе самому хотелось бы блеснуть.

— Так способны маяться только «несостоявшиеся», или, как говорят американцы, «не сумевшие сделать самих себя». Я же — человек, во всех отношениях состоявшийся. Достигший всего, чего только мог достичь ветеран, завершавший войну в моем статусе.

— «…Завершавший войну в моем статусе»! Для начала, неплохо. Явно просматривается язык дипломата. Заметила это еще во время первой встречи.

— Во всяком случае, удачная формула для завершения наших фантазий: как постельных, так и словесных.

— Но только с одним условием. Если ты все же решишься на «переход линии фронта», знай: рядом с тобой боец, который всегда готов прикрыть тебе спину и с которым ни в одном окопе не страшно. Да что там, даже на расстрел идти с таким — и то благороднее, нежели с кем-либо другим.

— Излагаешь в общем-то убедительно.

«Если, в самом деле, решаться на «переход линии фронта», — кандидатуру этой жрицы любви можно считать идеальной, — и дальше признавал её правоту полковник, поспешно одеваясь. На этой «явочной квартире» они встречались только днем и по выходным. Однако в этот раз недолгая пока еще традиция была нарушена: они нагло «свиданичали» прямо посреди рабочего дня. И хотя офисы свои оставили под вполне благовидными предлогами, тем не менее чувствовали себя прогульщиками, которых вот-вот «накроют».

— Так, сугубо для интереса… Мою кандидатуру для исхода из страны обитания ты избрала еще до того, как мы познакомились в «Наполеоне»?

— Причем из нескольких предполагаемых, — не стала юлить Курагина. — Вы, полковник, — человек влиятельный, к тому же мы служим в одном ведомстве. Вашего слова — в нужное время и в нужной ситуации — будет достаточно, чтобы укрепить мои позиции. Я же хочу иметь загранпаспорт и попасть в состав одной из делегаций, которая будет выезжать в любую из капстран. Как оттуда перебраться в Лондон и как на первых порах закрепиться там — это уже мои проблемы.

— Рассчитываешь на кого-то из своих бывших клиентов?

— Причем на нескольких сразу. Они достаточно высокопоставленны и финансово состоятельны, чтобы, не особо напрягаясь и ничем не рискуя, помочь мне войти в новое общество. Один из них даже предложил мне должность в службе безопасности своей международной промышленной корпорации.

— Имя этого благодетеля Гревилл Винн?

— Нет, — не задумываясь, ответила Курагина, но в то же время и не попыталась выяснить, о ком идет речь. Хотя должна была бы. — Впрочем, появлялись и другие, более щадящие, предложения.

— В таком случае многое проясняется.

Пеньковский облагородил свое состояние несколькими глотками вина и, опустившись в кресло, с минуту рассматривал оставшееся в бокале.

— Решаетесь: бежать или не бежать? — тоже подсела к журнальному столику Курагина.

— Этот вопрос должен был задать я. И звучать он должен проще и лаконичнее: «Ты что, твердо решила бежать, или все эти словеса — бред под настроение?».

— Только не бежать, а чинно, по-английски уйти. Признаюсь: четкого плана пока что не выработала. Впрочем, на этом этапе важно знать, что такая возможность всё же появилась, что она в принципе существует.

Полковник допил остаток вина, обратил внимание, что к своему стакану секс-агент даже не притронулась, что еще раз подтверждало, что спиртные напитки, да и то в мизерных дозах, она в самом деле употребляла, только находясь на задании.

— Хорошо, а что из всего этого, выражаясь по-одесски, буду иметь я?

— Странный подход. А то, что вы и так уже имеете, причем во время каждой из наших встреч, — в расчет не принимается?

— Речь идет о наших отношениях в будущем, — уточнил полковник.

— Как минимум получите своего надежного человека в Лондоне, обитель которого станет вашим первым пристанищем за рубежом. Выражусь конкретнее: на первых порах адаптации, которая вряд ли окажется для вас легкой или хотя бы в какой-то степени безопасной, эта обитель может превратиться во вполне комфортную конспиративную квартиру. Разве этого мало?

Москва. Кабинет полковника Пеньковского.

Апрель 1961 года.

Начальник одного из отделов внешней разведки ГРУ генерал Родов, — по прозвищу Крысолов, которое он сам себе, похоже, и присвоил, — как всегда, нагрянул неожиданно. Рослый, грубовато «сработанный», со смугловатым, хищным каким-то лицом — орлиный нос, черные глаза, мощные, по-азиатски выпяченные скулы, — то ли предводителя крестьянского бунта, то ли матерого конокрада; и на подчиненных своих, и на руководство Родов обычно производил одинаково гнетущее впечатление. Во всяком случае, те и другие старались как можно скорее избавиться от его присутствия.

— Так что в протоколе писать будем Пеньковский? — еще издали, по «хулиганской» привычке своей, бросил на стол полковника массивную, кожаную, с желтой змейкой и золотой печатью на хомутке увенчанной, папку.

— Это вы по поводу чего, товарищ генерал?

— Ходят слухи, друг служивый, что ты наконец одумался и решил вернуться «на передовую», в самые что ни на есть «штурмовые порядки».

Полковник прекрасно помнил, что правом оказаться «в штурмовых порядках на передовой» генерал-майор наделял только «действующих службистов» ГРУ, не подпуская к этой плеяде всякого, кто работал «под крышей»; или, под какими-то там прикрытиями, «кротячил» по всевозможным воинским частям и военно-оборонным организациям.

— Из непроверенных источников сведения у вас, товарищ генерал, — проворчал Пеньковский, с ленцой в каждом движении поднимаясь и предлагая Родову присесть к приставному столику. Разница в их воинских званиях полковника уже давным-давно не смущала.

— Вот и я говорю: пора подчищать тылы, полковник, давно пора. Агентура «засорена» до предела, источники морально устарели; утечка информации просматривается по всем штабным отделам. Крыс много завелось, крыс. Но ведь и крысоловы тоже пока еще не перевелись, как считаешь, друг служивый?

— Считаю, что в партийных структурах выводы ваши будут расценены как «непростительное сгущение красок, нацеленное на подрыв доверия к ГРУ и вообще ко всем органам госбезопасности. А также на полную их дезорганизацию».

Лишь на какое-то время брови Крысолова застыли где-то под густой сединой волос. Однако он очень быстро овладел собой.

— А не допускаешь, друг служивый, что, наоборот, парторганы воспользуются мнением опытного разведчика, дабы прочистить наконец штурмовые порядки всей нашей послевоенной армейской разведки?

Пеньковский воинственно рассмеялся. Он уже входил в образ ценнейшего агента британской разведки, причем, хотелось бы верить, полковника этой разведки, о котором, — как о «борце против советской военщины, которая, исходя из своей агрессивной политики ядерного шантажа, подталкивает мир к третьей мировой войне», — вскоре узнает весь мир.

Причем узнает именно в таком статусе — не предателя, нет, а, наоборот, патриота «всё еще той, истинной России». В ипостаси «мужественного борца против разгула советской, коммунистической военщины…» или что-то в этом духе, — горячечно вылавливал из памяти некие пропагандистские штампы да ярлыки. А посему Родов, это «служебное ничтожество», уже не вызывал у него ни уставного страха, ни просто элементарного уважения.

Как человек воспитанный и предельно осторожный, он конечно же не станет доводить отношения с Родовым до конфликта и вообще демонстративно «охлаждать» их. К чему? По существу, они уже пребывают в разных политических измерениях, в разных мирах.

— Не допускаете, генерал, — впервые за все время знакомства обратился к нему Пеньковский, пренебрегая уставным обращением «товарищ», — что «расчищать» примутся именно с вашей должностной кандидатуры? Разве не вы главный у нас, в ГРУ, по внутренней безопасности, считай, по всему нашему «управленческому Смершу»? Не вас ли принято считать последней контрразведывательной надеждой Генштаба?

— Представь себе, полковник, воистину последней. Причем считают не зря. Имеются все основания; послужной список наград и поощрений — тому подтверждение.

Полковник демонстративно взглянул на настенные часы, давая понять, что крайне ограничен во времени, однако генерала это не остановило. Родов не был его шефом, даже когда Пень-Пеньковский, как, и в самом деле, именовали теперь полковника в коридорных кулуарах, все еще числился в «штурмовых порядках» ГРУ. Что уж говорить о нынешних временах, когда согласно государственно-административной «табели о рангах», то есть по партийно-номенклатурному статусу своему, генерал и вовсе топтался на ступеньку ниже.

К тому же только ленивому в Главном разведуправлении неизвестно было, что Пеньковский все еще пребывает под покровительством своего «фронтового бати», маршала Варенцова. Во всяком случае, сам полковник никогда и никому забыть об этом не позволял. Единственное, что формально пока еще возвышало над ним генерала, — его воинское звание. Однако полковник Пеньковский был уверен, что и это различие, судя по ситуации, очень скоро будет устранено.

— Собственно, я навестил тебя, друг служивый, по совершенно иному поводу, — вдруг спокойно, миролюбиво произнес генерал. — Агентура сообщает, что сегодня ты встречаешься с неким британским подданным, мелким промышленником, который прибыл в Москву в составе официальной делегации, и якобы исключительно ради налаживания деловых связей.

— Именно так, для налаживания деловых связей, — с нотками вызова в голосе, подтвердил Пеньковский.

— Ну да, ну да, понятно. В свете новых веяний этой самой, как именуют ее на Западе, пресловутой «хрущевской оттепели».

— В самом деле, «оттепели», без какой-либо «пресловутости», — вежливо, но в то же время назидательно уточнил полковник.

— И я — о том же.

— Тогда неминуемо возникает вопрос: а что в этой тривиальной истории вас, генерал, больше всего возмущает: воплощение в жизнь «пресловутой хрущевской оттепели», или же пригревшийся под лучами этой «оттепели» довольно известный британский бизнесмен, готовый налаживать экономические отношения с нашими предприятиями? Показывая, таким образом, пример другим бизнесменам и всем зарубежным деловым кругам. Вон корреспонденты ведущих британских, американских и прочих газет копытами землю роют, ожидая старта переговоров; поскольку давно придумали заголовки для сенсационных сообщений на первых полосах своих изданий.

— А, по-моему, этот проходимец Гревилл Винн, — всего лишь завербованный на время, для разового использования, британский агент, который и близко не стоял рядом со сколько-нибудь профессиональным разведчиком.

— Поскольку всегда оставался бизнесменом.

— Он такой же бизнесмен, как и разведчик. Мелкий агент на зарубежных побегушках — только-то и всего.

— Не сомневаюсь, что, как человеку, который с одинаковой ревностью служит и в военной разведке, и в Управлении контрразведки КГБ, вам, генерал, доподлинно известны не только конкретный род занятий этого британца, но и его биография. Непонятно только, зачем вы затеяли весь это разговор со мной. Хотя прекрасно знаете, что организацией приезда Винна и всей британской делегации занимался не я.

— Потому и затеял, друг служивый, что хочу предупредить: тебе подставляют дешевого провокатора, который при малейшей попытке войти к нему в доверие растрезвонит об этом на всю Европу. После чего тебя не только оставят без дипломатического паспорта и выездной визы, но и снимут с должности как окончательно скомпрометировавшего себя в работе с иностранцами.

В этот раз ухмылка Пеньковского выдалась еще воинственнее. Он уже постепенно начал привыкать и к ухмылке этой, и к высокомерной напористости. Он все больше входил в образ аристократа, временно оказавшегося в гуще плебса, но позволившего себе не забывать о своем происхождении.

Что же касается дипломатического паспорта, визы и самой службы, то всё это он уже слышал от «леди» Курагиной. Однако подобными предостережениями его не остановишь.

— Мне хорошо известно, — храбро парировал полковник, — что наша доблестная госбезопасность отслеживает этого «буржуя-пилигрима» давно. Причем во время нынешнего вояжа ведет его от самого Лондона. Но точно так же давно господин Винн пребывает и в моей личной разработке; а буквально через сорок минут, — демонстративно взглянул теперь уже на наручные часы, — должна состояться встреча с ним.

— Ничего страшного, господин британец подождет. Тем более что до «Националя», где намечена ваша встреча, рукой подать, — вновь попытался генерал поразить его информированностью. — Надеюсь, вас, полковник, не нужно инструктировать по поводу того, какого рода сотрудничество с господином Винном нас действительно устроило бы?

— Окажите такую услугу, товарищ генерал. Даже не помню, кто и когда инструктировал меня в последний раз.

Тон, в котором последовала эта словесная оплеуха, был настолько вызывающим, что Родов невольно отшатнулся. Это уже было чересчур. Пеньковский и раньше позволял себе некоторое высокомерие, но все же был осмотрительнее.

— Вы-то хоть не сомневаетесь, что имеете дело с британским шпионом? — в буквальном смысле окрысился на него генерал.

Теперь он вел себя так, словно перед ним оказался очередной «потерявший пролетарскую бдительность» чиновник. Правда, пока еще не до конца запуганный, а потому «не до конца осознающий…». То есть возникла классическая для «хрущевской оттепели» ситуация, когда «то-ва-рищ все еще, и пока еще, недо-по-ни-мает», однако с «ночным воронком» приходится повременить.

— Не могу же я предположить, что нам подставляют человека, совершенно не связанного с разведкой. С моей стороны это выглядело бы наивно.

— Чтобы не сказать: «политически незрело».

— Тем не менее существует жесткая установка: работать с Винном исключительно «чисто». Как с бизнесменом, который прибыл в составе делегации английских промышленников и специалистов с самыми благими намерениями. И никаких попыток заподозрить, спровоцировать, а тем более изобличить в шпионской деятельности не предпринимать.

— Это ж кто дал такую установку? — подозрительно прищурился генерал, постепенно стирая грань между дружеским разговором и щадящим допросом.

— Не будем уточнять, кто конкретно. Важно, что мы должны продемонстрировать миру свою готовность развивать деловые экономические отношения со всеми, в том числе и с представителями западных стран. Причем, уточняю: это уже не просто приказ, это политическая установка Политбюро и ЦК, которую лично я намерен выполнять неукоснительно. Так что накапливать компромат, если только будет что накапливать, — это уже дело парней из госбезопасности.

— Которые тоже получили директиву: особо не засвечиваться, — неожиданно признал генерал. — Никаких официальных претензий британцам не предъявлять, вербовкой не заниматься и на шпионские скандалы не провоцировать. С представителями сволочной зарубежной прессы тоже вести себя предельно деликатно. Непонятно только, как в подобной ситуации можно полноценно работать?

— Вот видите, — усмехнулся Пеньковский, — всё очень быстро прояснилось. А теперь прошу прощения — тороплюсь. Служба, знаете ли.

— Да-да, понимаю, — тоже поспешно поднялся Родов. — Я, собственно, чего приходил, — расстегнул он папку. — Появилась служебно-информационная брошюра о суде по делу известного вам генерала Власова, а также его приспешников — целого ряда белых, а затем уже и германских, генералов: Петра и Семена Красновых, князя Султан-Гирея Клыча, Андрея Шкуро, группенфюрера, то есть генерал-лейтенанта войск СС, фон Панвица, который курировал русские казачьи части как представитель высшего германского командования; и всех прочих, приговоренных в начале 1947 года к смертной казни через повешение.

— И… что из всех этих сведений следует? — непонимающе, демонстрируя бычью тупость, уставился на генерала Пеньковский. — Да, Военная коллеги Верховного суда вынесла приговор… Да, всех их повесили. Общеизвестный факт. В связи с чем, в таком случае, возбуждается интерес к нему?

— Если коротко, эта брошюра — мой личный экземпляр. А сам очерк написан по материалам трибунала, причем, судя по всему, без особой цензуры; так что сам понимаешь…

— Ну, во-первых, суть этих материалов мне известна. Во-вторых, все это — дела давно минувших дней.

— Не таких уж и «давно минувших», — заметил Родов, теперь уже отчетливо понимая, что, после мимолетной пикировки, вручение этого «предательско-расстрельного чтива» явно выглядит неуместным. — Пятнадцать лет после войны — всего-то. И вообще советую прочесть: много поучительного, особенно для тех, кому позволено бывать в капиталистических странах.

— А при чем тут — «позволено не позволено»? Ваша бы воля, товарищ генерал, так вы бы всех нас, всю страну, за колючую проволоку загнали, чтобы в любую поездку, даже в соцстрану — только по амнистии.

Услышав это, Родов очень пристально, с ангельским умилением, присмотрелся к полковнику. Это был взгляд следователя, которому наконец-то удалось выбить у подследственного нужные показания. «Вот мы и раскрылись! — явственно прочитывалось в ястребином выражении его лица. — И правильно! И давно бы так, ради облегчения души! Только умолкать не нужно. Колись, колись, раз уж начал».

— А что значительная часть вражеской агентуры до сих пор появляется у нас из фронтового прошлого, с психологией и мировоззрением «власовцев», — для вас, полковник, это что, ново?

— В любом случае распространяться о том, что в Великую Отечественную десятки тысяч пленных красноармейцев верой и правдой служили рейху, да к тому же под эгидой СС, — непатриотично. Сам тот факт, что обе эскадрильи власовцев — истребительная и бомбардировочная — пребывали под командованием Героев Советского Союза чего стоит!

— Значит, вы все-таки в материале, — теперь уже откровенно пытался подловить Пеньковского этот гэрэушный «крысолов».

— А шестьдесят тысяч штыков под занавес войны — в одной только первой дивизии РОА? Поневоле возникает вопрос: — в свою очередь, откровенно давил Пеньковский на генерала, — может, для СССР эта война действительно была еще и гражданской? В продолжение той, приснопамятной, из которой весь этот белогвардейский генералитет и возникал? Будем и дальше продолжать наш урок политического ликбеза или же благоразумно остановимся?

* * *

Родов уже понял, что, явившись к Пеньковскому, да к тому же на территорию его «парафии», он допустил психологическую ошибку. Тем не менее пришел все же не зря. Генерал вдруг открыл для себя, что тихони Пня-Пеньковского, который одинаково неуютно чувствовал себя и в среде фронтовиков, и в среде дипломатов, не говоря уже о товариществе профессиональных разведчиков, больше не существует. Его представления о полковнике явно устарели, потому что буквально в последние месяцы он вдруг забурел, заматерел, выработал в себе волчий оскал, почувствовал себя гражданином Свободной Европы, а то и «гражданином мира».

Конечно, в творческой среде теперь это сплошь и рядом. «Оттепель», видите ли! Но ведь в творческой же, а не в кадрах военной разведки!

В самом деле, получив индульгенцию на право общения с иностранцами, причем где угодно и по любому поводу; ощутив приволье зарубежных командировок и предательский привкус «забугорья», Пеньковский окончательно потерял страх — и перед службой внутренней безопасности ГРУ, и перед парнями из КГБ, да что там — перед самой Системой. А человек, потерявший страх перед Системой, неминуемо оказывается за «точкой невозврата», а значит, за расстрельной чертой.

Дня два назад Родов просмотрел агентурную сводку «по Пеньковскому» отдела наружного наблюдения городского управления КГБ. При таком наличии «компрометирующих связей» любой другой офицер ГРУ давно оказался бы в «бериевских подвалах». Этого же пока что не трогают. Вопрос: долго ли так будет продолжаться?

Генерал подошел к трафаретно забитой трудами классиков марксизма книжной полке и только тогда, усмирив свою гордыню, как можно спокойнее произнес:

— Все же, мой тебе, друг служивый, совет: в этих судебных материалах по Власову и власовцах действительно много житейского, самым суровым образом поучительного. Даже не представляешь себе, полковник, — добавил уже от двери, — сколько и насколько там всего поучительного. Двое суток даю для знакомства, с жестким возвратом.

Ушел Крысолов, так толком и не попрощавшись. Однако никакого впечатления на Пеньковского это не произвело. «Похоже, этот, отслуживший свое «старый медный котелок» что-то заподозрил? — холодно отметил про себя, не предаваясь ни малейшему волнению, и принялся механически перелистывать оставленную генералом книжонку. — Хотя, кто бы на его месте не заподозрил, видя перед собой человека, собирающегося в очередную командировку в капстрану?»

«Генерал Благовещенский», — задержал он взгляд на знакомой фамилии. Весной сорок пятого один военюрист просветил его, что на самом деле Русская освободительная армия (РОА, или по-окопному «русская армия предателей») начала зарождаться по инициативе именно этого генерала, Благовещенского. Причем задолго до того, как в плену оказался Андрей Власов. Дескать, еще в сентябре 1941 года Благовещенский обратился к командованию вермахта с предложением сформировать из красноармейцев воинские части, которые бы сражались на стороне рейха. То есть Власов попросту украл его идею, или, точнее, своевременно «примазался» к ней.

Впрочем, встретились они — Благовещенский и Власов, — как явствовало из брошюры, еще находясь в плену, в Берлинском, особом (подчиненном отделу пропаганды Генштаба вермахта) лагере военнопленных. Вместе с бывшим «генералом-любимцем Сталина», Благовещенский прямо там, в лагере, создавал Русскую трудовую национальную партию. Кроме того, активно занимался выявлением среди военнопленных коммунистов, политработников и евреев. Однако в 1945-м, уже после капитуляции рейха, американцы выдали его представителям советских властей в Германии. Так что, по иронии судьбы, осужден и казнен он был тоже вместе с Власовым.

«Однако ни Британия, ни США капитулировать не собираются, — воинственно заключил Пень-Пеньковский, покончив с нервным просмотром этого текста. — Ни о какой выдаче советским властям теперь уже и речи быть не может. Наоборот, в случае ареста, Запад сделает все возможное, чтобы освободить тебя. Скорее всего, обменивая на одного или нескольких советских шпионов, задержанных в Британии. Из тех, которых сам же и сдам», — презрительно оскалился полковник. И в оскале этом уже просматривался некий самурайский фатализм.

* * *

Опустившись на заднее сиденье «Волги», полковник велел водителю ехать к отелю «Националь» и, все еще теребя в руках брошюру, запрокинул голову, словно бы собирался подремать. Водитель, отставной старшина погранвойск и внештатный сотрудник КГБ, до сих пор представавший перед шефом как человек покладистый и в доносах своих обходившийся без фанатизма, так и воспринял было его состояние. И даже обронил: «Если прикажете, пойду «запасными тропами», будет время «покемарить».

Вряд ли он сумел разглядеть мечтательную ухмылку полковника, но даже по молчанию его понял: в этот раз вышла промашка.

А тем временем Пеньковский снова входил в образ ценнейшего агента британской разведки, причем уже офицера, полковника этой разведки, о котором, — «как о борце против агрессивной советской военщины», вскоре узнает «все прогрессивное человечество».

Всё-таки встреча с генералом прошла не зря. Она помогла полковнику сформулировать некое подобие идейной платформы сотрудничества с Сикрет интеллидженс сервис (она же — МИ-6), её четкой мировоззренческой основы, которой британская контрразведка обязательно поинтересуется. И будет права, поди знай, вдруг русские подсовывают им очередного Рихарда Зорге?

На обложке брошюры в самом деле красовался гриф «Для служебного пользования», и в былые времена даже Родов не решился бы вынести её за пределы своего кабинета, не то что на двое суток отдавать в чужие руки. Прав, наверное, генерал: эту контору, ГРУ именуемой, действительно пора основательно «подчистить». Раз-бол-та-лись стервецы! Разне-жились!

Веером пропустив страницы книженции между пальцами, Пеньковский задержался на абзаце, в котором речь шла о гибели 2-й ударной армии Волховского фронта, заместителем командующего которого являлся в то время генерал-лейтенант Власов. Полковник тут же вспомнил, с какой яростью взрывался при одном только упоминании о Власове генерал, а со временем и маршал Варенцов. Но именно он однажды, после чтения какой-то газетной статейки о генерале-предателе, сказал:

«А ведь автор этой писанины должен был бы знать, что командармом 2-й ударной Власов никогда не был. Он прибыл спасать ее, будучи заместителем командующего фронтом. Причем прибыл уже тогда, когда армия была обречена и пребывала в агонии: без снарядов, без продовольствия, без какой-либо поддержки с земли или с воздуха. Так что все эти бредни о том, что будто бы Власов развалил армию и сдал её немцам, пора бы прекращать. Судя по всему, в плен он попал сам, без штаба и каких-либо подразделений, пребывая в полной безысходности. Словом, рано или поздно история этой армии потребует правды и справедливости».

Но, судя по всему, это был всего лишь «миг просветления». Варенцов знал, с какой неистребимой ненавистью относились к пленным «власовцам» красноармейцы, однако не было случая, чтобы он или кто-либо другой из генералов попытались пресечь все эти суесловия. До самосудов, правда, доходило редко, потому как и Смерш, и командиры старались на корню пресекать.

Впрочем, ходили слухи, что командование всячески третировало бывших служащих, особенно офицеров «власовской» ударной, а Смерш и трибуналы «расстрельно занимались» ими при малейшей зацепке. Так ли это происходило на самом деле, Пеньковский не ведал, однако, зная о дичайшей кровожадности военно-полевых судов Рабоче-крестьянской Красной, охотно «верил на слово».

И вообще с куда большим интересом он вникал в тонкости бытия Власова в Германии. Уж там-то было над чем пофантазировать. Чего стоила хотя бы женитьба генерала на немке Адели Биленберг, вдове погибшего на фронте офицера СС, брат которой к тому же являлся человеком, приближенным к самому рейхсфюреру СС Гиммлеру.

«Этим путем, — принялся читать полковник о попытке Власова объяснить на суде свое решение осчастливить СС-вдовушку Адель, — я рассчитывал войти в эсэсовские круги, подчеркнуть прочность связей с немцами и не исключал возможности получить через брата Биленберг доступ к Гиммлеру. Мне не стоило большого труда уговорить Биленберг стать моей женой. В разговорах с ней я настойчиво проводил одну и ту же мысль, что если нам будет предоставлена большая свобода действий, то я организую из военнопленных боеспособную армию, которая окажет немцам помощь в войне против Советского Союза».

А какие эмоции вызывал сам тот факт, что Гитлер присвоил бывшему советскому генералу, защитнику Москвы Власову чин генерал-полковника. Именно это повышение, как и мнимая тогда еще близость с Гиммлером, помогали Власову в привлечении к службе в РОА бывших царских, белых и советских генералов да старших офицеров; а затем — и в создании Комитета освобождения народов России, то есть КОНРа.

Еще немного полистав брошюру, Пеньковский остановил свой взгляд на странице, с которой начиналось описание почти анекдотического ареста командарма РОА, и лицо его исказила гримаса презрения: иметь свои разведывательно-диверсионные подразделения, иметь личную охрану — и так бездарно, по-бабьи попасться в руки красноперых! Даже законченный идиот, и тот хоть как-то позаботился бы о своей безопасности и спасении. Во всяком случае, не допустил бы, чтобы его на глазах у «вверенных ему» солдат вытаскивали из машины и, в буквальном смысле этого слова, «вытряхивали» из ковра.

Москва. Военно-воздушный атташат при посольстве США.

Апрель 1961 года.

Все еще накануне встречи британского разведчика с полковником ГРУ Пеньковским

«А ведь Малкольм умышленно прервал этот разговор буквально на полуслове, — подводил итог своей беседы с шефом капитан Дэвисон. — Чтобы я не смог спросить, почему вдруг он заинтересовался моими давними «фронтовыми» связями с полковником Даллесом, генералом Доновэном и оберштурмбаннфюрером СС Отто Скорцени. Точнее, чье любопытство он пытается удовлетворить на самом деле? Свое, или кого-то из сотрудников Европейского бюро ЦРУ? А ведь не исключено, что и в самом деле кого-то из «европейцев».

Однако же сотрудник, вышедший на полковника Малькольма, тоже выступает всего лишь неким передаточным звеном. Хотя, с другой стороны, все мои связи описаны в «досье», а значит, не единожды проверены и перепроверены офицерами контрразведки и в ходе вербовочных допросов пленных русских, и в беседах с Алленом Даллесом, Уильямом Доновэном, хозяином пансионата «Горный приют» Ангелом Бошем, а возможно, и со Скорцени. Не зря же агенты УСС десятки раз опрашивали и допрашивали этого обер-диверсанта рейха. Но тогда, может быть, кому-то очень не хочется, чтобы мои мемуары все-таки были завершены, а тем более — опубликованы?»

О том, что эта, последняя, его версия справедлива, капитан убедился довольно скоро, как только во второй половине дня атташе снова пригласил его к себе.

— Ладно, будем считать, что в данном эпизоде с полковником Пеньковским британцам повезло чуть больше, — произнес Малькольм таким тоном, словно утренний разговор их даже не прекращался.

— Но и рисковать им придется по полному контрразведывательному раскладу русских. Что же касается важной военно-промышленной информации, которой в принципе может обладать русский полковник, то англичане обязаны будут поделиться ею, сэр.

— Поэтому и говорю: постарайтесь наладить самые тесные деловые отношения с британским резидентом. Мы должны получать сведения непосредственно от него, а не ждать, пока они перебродят во чреве МИ-6. Нет, в самом деле, что в моих рассуждениях «не так»?

Как всегда, после этого, почти ритуального для Малкольма риторического вопроса, его помощник выдержал небольшую паузу и спокойно продолжил:

— К слову, стало известно, что, ко всему прочему, Пеньковский еще и является зятем известного фронтового генерала Гапановича[6].

Атташе артистично поморщил лоб, как школьник, который демонстративно пытается вспомнить то, чего никогда не знал. О таком генерале он явно слышал впервые.

— Хотите сказать, что этот самый Гапанович мог бы представлять для нас какой-то интерес?

— Несомненно, мог бы, сэр. Генерал Генштаба как-никак. Он был очень влиятельным, имя его до сих пор котируется в генеральских кругах. Жаль, что несколько лет назад он умер.

Полковник уставился на Дэвисона, как унтер-офицер на пройдоху-новобранца.

— Все-таки Россия в самом деле плохо влияет на вас, капитан. Продавать «мертвые души» — это их, русских, изобретение. Помнится, вы как-то уговорили меня сходить на спектакль об этих самых русских «мертвых душах», из которого я, правда, мало что понял. А теперь вот и сами пытаетесь сбыть мне стопроцентно «мертвую душу», пусть даже и генеральскую?

— Простите, сэр. Имя Гапановича я упомянул только для того, чтобы подчеркнуть: полковник Пеньковский давно был вхож в круг генштабовского генералитета, что уже должно привлекать внимание любой разведки. Но существует еще один факт. Этот полковник пребывает под личным покровительством главного маршала[7] артиллерии, кандидата в члены ЦК КПСС Сергея Варенцова.

— Надеюсь, все еще здравствующего маршала? — вопросительно уставился на своего помощника Малкольм. — Не забывайтесь, я ведь не гробовщик.

— До вчерашнего вечера он был жив, сэр, — начала раздражать Дэвисона придирчивость полковника. — А значит, велика вероятность, что и сегодня он всё еще…

— То есть твердой уверенности в этом у вас тоже нет?

— Как я уже сказал: по состоянию на вчерашний вечер, сэр, — подчеркнул капитан, стоически сдерживая свою раздраженность.

Малькольм лениво, с нарочитой медлительностью извлек из стола справочный буклет высшего командного состава русских и принялся столь же лениво перелистывать его. Специально изготовленный Русским отделом разведки, этот справочник был ценен уже хотя бы тем, что под каждой фотографией здесь подавалась краткая справка, с указанием чина, должности и связей в кремлевских кругах. Другое дело, что фотографии пока еще имелись не над каждыми сведениями, да и перечень фамилий все еще представал далеко не полным.

— И чем же объясняется такая привязанность маршала к полковнику Пеньковскому? — поинтересовался военно-воздушный атташе, находя наконец нужную страницу. — Всего лишь своей былой дружбой с давно почившим генералом Гапановичем?

— Не только, сэр. Случилось так, что еще в сорок четвертом году Пеньковский был назначен адъютантом командующего артиллерией 1-го Украинского фронта генерал-полковника Варенцова.

— Вот как?! — откинулся на спинку кресла атташе. — Оказывается, он еще и ветеран Второй мировой?

— А значит, наш фронтовой союзник, — вновь попытался уловить ход его мыслей помощник.

— Однако союзнические связи меня не интересуют. А вот поддержка фронтового командира, это уже принципиально, — одобрительно повел подбородком полковник. — Воинское братство — это святое, в чем бы оно в конечном итоге ни проявлялось, капитан.

— Оно понятно даже мне, так и не побывавшему в окопах, сэр, — поспешил заверить своего шефа Дэвисон, дабы не позволить ему оказаться в плену у фронтовых воспоминаний, которых ему пришлось наслушаться до одури. — Кстати, во всем, что касается их «отечественной» войны, русские предельно сентиментальны. Так что во время вербовки фактор былого союзнического братства тоже способен сработать.

* * *

Для капитана Дэвисона не было секретом, что и чин полковника, и должность военного атташе его шеф получил только благодаря поддержке бывшего летного командира, под командованием которого Малкольм, тогда еще тоже в чине капитана, воевал в небе Западной Европы. Уже после войны бывший подполковник Сэмэнс дослужился до одного из заместителей министра обороны, и даже умудрился стать сенатором штата, но при этом благосклонно воспринимал все навязчивые напоминания о себе фронтовых подчиненных. Что, судя по всему, отразилось и на карьере Малкольма. Так что слова о фронтовом братстве атташе, похоже, произносил искренне.

— А ведь с маршалом Варенцовым давно следовало бы познакомиться поближе, — назидательно напомнил полковник. — Как и с некоторыми другими русскими военачальниками. Что в моих рассуждениях «не так»?

— Удобнее всего это будет сделать в начале мая, сэр. Накануне 9 Мая, то есть Дня Победы, русские обычно проводят массовые встречи, в том числе и с дипломатическим корпусом. Так, почему бы нам, с учетом новых веяний «хрущевской оттепели», не инициировать некую встречу бывших союзников?

— Встречу, говорите? Союзников? Вполне допускаю. Но только не по нашей инициативе, капитан. Лучше подбросьте эту идею русским; на этом своем «Дне Победы» они буквально помешаны. В моих рассуждениях в самом деле что-то «не так», Дэвисон?

— Как можно?! Образец аналитики, сэр, — с трудом замаскировал снисходительную ухмылку помощник военно-воздушного атташе.

Знал бы кто-нибудь, как ему надоели эти риторические пассажи полковника! Но что поделаешь?

— Кстати, почему вдруг Пеньковский обратился к британцам, а не к нам? — тут же последовала резкая смена темы.

— В том-то и дело, что, как позже выяснилось, еще в октябре прошлого года он пытался передать письмо нашему посольству через одного из технических работников.

— Но вмешались сотрудники военной контрразведки? — насторожился полковник.

— Просто работник, к которому обратился наш русский, оказался человеком предельно осторожным, чтобы не сказать, преступно пугливым.

— Вторая версия мне импонирует больше.

— Так вот, этот джентльмен решил, что его в очередной раз проверяет служба внутренней безопасности посольства. И, естественно, отказался принять послание русского.

— Ну, попытка, согласитесь, сомнительная… — побарабанил пальцами по столу Малкольм. — Как и сама версия о серьезном поиске контактов. Слишком уж непрофессионально подставлялся этот «посольский подкидыш».

— Именно так этот инцидент и следовало бы воспринимать, сэр, если бы не одно обстоятельство.

— Кстати, я припоминаю, что кое-что слышал об этой истории от «посольских», хотя обычно о подобных проколах они стараются не распространяться. Впрочем, на этом наш русский коллега не успокоился, так ведь?

— В том-то и дело, сэр, наш «посольский подкидыш», как вы изволили выразиться, явно не успокоился. Вскоре последовала вторая попытка установления контакта, в ходе которой Пеньковскому все же удалось передать свое письмо в посольство. Как ни странно, проделал русский эту операцию до предела рисково. Он попросту вручил послание одному из завсегдатаев Американского клуба, который был накоротке со вторым секретарем посольства. Причем вручил, едва познакомившись с этим американцем.

— Все-таки любят русские время от времени крутануть наганный барабан судьбы на своей «русской рулетке», — вальяжно развел руками полковник.

— Или же положиться на перст судьбы, не забывая при этом о тонком психологическом расчете.

— Человек, который информировал меня о первой попытке, сказал, что речь одет о каком-то странном русском типе из Иностранного отдела Управления внешних сношений. И только вчера я убедился, что этим «странным типом» оказался наш нынешний подопечный, полковник Пеньковский.

— Увы, теперь он подопечный Сикрет интеллидежнс сервис, а не наш. По простоте своей душевной второй секретарь посольства тут же переправил это письмо советского полковника вместе с двумя десятками всевозможных материалов, переданных русскими диссидентами, дипломатической почтой в Париж.

— Вы, очевидно, имели в виду Лондон. Однако звучит ваша версия неправдоподобно.

— Потому что письмо Пеньковского в самом деле ушло Париж.

— Париж — это хорошо. С удовольствием поменялся бы с тамошним атташе. Стоп, а при чем здесь Париж?

— Потому что, осмелюсь напомнить, сэр, главной достопримечательностью этого города является Европейское бюро Центрального разведывательного управления США.

Малкольм снял очки, помассажировал переносицу и устало взглянул на Дэвисона. Он вообще производил впечатление человека, давно страдающего неизлечимой хронической бессонницей.

— Точно так же, как второй секретарь нашего посольства является главной достопримечательностью Европейского бюро ЦРУ в Москве. Все логически сходится, капитан.

— Да только наши коллеги из Европейского бюро ЦРУ решили, что речь идет о банальной провокации русских. Еще одной, предельно наглой и до тупости примитивной… Иначе как объяснить, почему до сих пор никакой реакции из Парижа не последовало?

— Все-таки правы те, что считает Европейское бюро ЦРУ — не чем иным, как скопищем бездельников. И таковым оно было всегда.

Капитан понимающе покряхтел. Но из благоразумия ни возражать, ни поддакивать шефу не стал.

В свою очередь, Малкольм прекрасно знал, что его помощник только потому и попал в штат военного атташата, что начинал дипломатическую карьеру в Европейском бюро. Да еще благодаря своему знанию русского языка, который изучал, вплоть до «блатного жаргона», будучи следователем военной полиции в лагере для интернированных лиц из республик Союза.

— Что же на самом деле ценного содержалось в письмах этого русского полковника? — спросил тем временем атташе.

— Открытым текстом набивался в сотрудники американской разведки.

— Что, просто так вот, со всей мыслимой непосредственностью?

— Со всей мыслимой…

— Все-таки полковник военной разведки. Судя по чину и должности, — за плечами немалый опыт…

— Причем самое удивительное, что в этом письме Пеньковский сообщил не только свой домашний адрес, но и номер домашнего телефона, а также уточнил, что звонить ему предпочтительнее по воскресеньям, между девятью и десятью часами утра. Мало того, он даже подсказал, что связник посольства или разведки может встретиться с ним в любой из вторников, в переулке Турчаниновых, стоит только этому гонцу назвать пароль: «Ваш друг письмо получил, я — от него»[8].

— Потрясающе!

— Кстати, в папке, что у вас под рукой, имеется фотокопия этого письма.

Однако обращаться к тексту письма полковник не торопился. Над бумагами он предпочитал работать в одиночестве. Даже когда речь шла о такой «истоптанной» бумаге, как давнишнее письмо Пеньковского. Точнее было бы сказать, что бывший пилот вообще терпеть не мог бдения над какой-либо бумагой, кроме давно не попадавшихся ему под руку «летных карт». Так что, выдержав небольшую «техническую» паузу, он вдруг спокойно поинтересовался:

— Извините за праздное любопытство, Дэвисон: вы и сейчас, здесь, в Москве, все еще продолжаете работать над своими военными мемуарами?

— Продолжаю. Но вдумчивее, без былого, послевоенного азарта и фанатизма.

— Мудрое решение. За всякими мемуарами возникают силуэты конкретных людей, с их прошлыми увлечениями, грехами, служебными и политическими просчетами, знать о которых нынешнему поколению не следует, это не имеет смысла. Так что все что угодно, кроме фанатизма.

— Особенно политического.

— Вот видите, даже такой неукротимый мемуарист, как вы, со временем начинает проявлять, если не благоразумие, то хотя бы элементарную осмотрительность, — окончательно, до презрительности, охладел взгляд полковника.

— Извините, сэр, — тут же воспользовался случаем Дэвисон, — вы сами подвели меня к прямому, лобовому вопросу: кто из тех людей, чьи имена неминуемо возникнут на страницах моей книги, обратился к вам с просьбой поинтересоваться степенью готовности моих мемуаров?

— Как это ни странно, пораженными грехом «любопытства» оказались сразу несколько человек, чьи имена в разговоре с вами я обещал не упоминать. Впрочем, вычислить их особого труда не составляет.

— Полагаю, что среди этих, клятвенно «неупоминаемых», имя нашего бывшего врага, оберштурмбаннфюрера СС Отто Скорцени пока еще не возникало? Речь, напомню, идет о германце, точнее австрийце Скорцени, бывшем личном агенте фюрера по особым поручениям, судьба которого, в общем-то, волновать нас не должна.

Малкольм саркастически усмехнулся.

— Мне не нужно напоминать о том, кем был эсэсовец Скорцени. Мало того, можете смело вычеркивать его имя из числа «подозреваемых», поскольку, кого и чего этому авантюристу от разведки и диверсий опасаться в наши благословенные времена? Военным преступником он не признан, от следствия и суда не скрывается.

— Мало того, он и сам уже издал собственные, весьма впечатляющие мемуары.

— Убийственность ситуации в том и заключается, что за контакты и связи этого «личного агента фюрера по особым поручениям» с американцами, англичанами и прочими антифашистами и демократами журить его никто не станет. Скорее, наоборот, ему, как и множеству других нацистов, это следует ставить теперь в заслугу.

— А вот связи высшего командования американской военной разведки с нацистами… — подыграл Дэвисон своему шефу, — все еще никакому оправданию не подлежат. Причем в оценках их послевоенные поколения становятся все более категоричными — вот что настораживает. Того и гляди, настанет время, когда и наши контакты с коммунистами «пеньковского образца» покажутся нашим потомкам подозрительными.

— «Пеньковского образца» — вряд ли. Отношение к предателям с веками не меняется. К тому же Третий рейх всего лишь оказался нашим временным, ситуативным врагом, а Советы были, и всегда будут представать в образе вечных и непримиримых…

— Но почему все-таки интерес к моему сочинительству обострился именно сейчас? — решил Дэвисон, что более подходящего случая ждать бессмысленно.

— Одним из героев ваших воспоминаний наверняка является Ангел Бош.

— Бош?!

— Только не пытайтесь убедить меня, что это имя вам не знакомо.

— Почему же? Очень даже знакомо. Просто слишком уже неожиданно. Оказывается, в мутном пруду послевоенного застоя опять всплыло тело этого проходимца!

— И в рукописи ваших воспоминаний он конечно же присутствует?

— А какие «швейцарские мемуары янки» могут обойтись без такого персонажа? — только теперь по-настоящему оживился капитан. — Как-никак держатель нашей конспиративной штаб-квартиры в Швейцарии. Обойти молчанием столь влиятельную в свое время, и столь же колоритную, фигуру — было бы непростительно.

— Еще бы: тот самый Ангел Бош, который конечно же знал многое и о многих, причем по обе стороны фронта сущих.

— Мало того, он буквально поражал нас своей осведомленностью по поводу всего того, что мы, исключительно по наивности своей, тщетно пытались конспирировать.

* * *

Полковник еще глубже погрузился в необъятное, «эпохи позднего викторианства», кресло, и победно отбарабанил какую-то дробь на самом кончике столешницы.

— Так вот, в последнее время служба безопасности, как, впрочем, и органы правосудия, коммунистической Югославии, в частности, Республики Сербской, почему-то вдруг очень заинтересовалась неким сербом, бывшим офицером югославской разведки Ангелом Бошем, он же Ангел Божич, он же Князь Балкан, он же Кровавый Серб, он же Антонио Дорини, он же, он же…

— Вот именно: «он же…». Уцелеть в прошлую войну при таком перечне оперативных псевдонимов способен был только Бош. Хотя, грешным делом, я готов был причислить его в своих воспоминаниях к сонму усопших.

— Кстати, вам известно, что, кроме того, что он был полковником и резидентом югославской разведки, он также умудрился стать офицером британской, итальянской и швейцарской разведок?

— По поводу его принадлежности к британской и швейцарской разведкам — сомнений не возникало. Что же касается итальянской… Явное излишество. Даже для такого коллекционера чинов и агентур, как Бош. Нет, в самом деле разведка «макаронников» — в подобном перечне… Разве что речь идет об «изыске на любителя».

— В том-то и дело, что Бош до сих пор остается верным всем четырем разведкам. Даже югославской. В эмигрантском, антикоммунистическом виде её, конечно. Мало того, он пополнил свою коллекцию титулом агента ЦРУ. Как вам такой расклад, капитан?

— Намекаете на схожесть с ситуацией, вырисовывающейся на фоне судьбе полковника Пеньковского, который тоже может оказаться как минимум тройным агентом?

— Увы, это уже не просто намек. Недавно Ангел Бош объявился в Москве. Причем с паспортом на это же имя.

Малкольм выдержал паузу, вполне достаточную для того, чтобы отследить реакцию подчиненного. И в ожиданиях своих не ошибся.

— Но… в качестве кого он мог появиться здесь? — непростительно занервничал Дэвисон.

— В качестве законопослушного швейцарско-австрийского и швейцарско-канадского бизнесмена, участника того же международного форума бизнесменов, на который явился и наш британец Винн.

— Неожиданно, — задумчиво произнес капитан, даже не пытаясь скрыть свою взволнованность.

— Причем для всех… неожиданно. В том числе и для парней из Европейского отдела ЦРУ.

— Этот тип — один из самых странных и коварных, каких только способна вообразить себе человеческая фантазия.

— Иных отзывов о нем слышать не приходилось.

— Моей персоной он уже интересовался?

— Причем самым беспардонным образом, в стиле сицилийской мафии.

Дэвисон ощутил, как по спине его пробежала ледяная струйка панического страха. Во время своего пребывания в Швейцарии в качестве неофициального референта-адъютанта Даллеса, капитан точно так же панически боялся этого человека. Он почему-то был уверен, что этот подлый серб неминуемо расправится с ним, как расправлялся со многими другими. Благо после капитуляции Германии серб неожиданно передал управление «Горным приютом» своему юристу, а сам куда-то исчез, словно бы растворился. Все, кто только мог, бежали в нейтральную Швейцарию, чтобы спастись и по мере возможности легализоваться, а серб — наоборот, уходил из неё. Да к тому же — в подполье.

Дэвисону — исключительно по делам службы, подчиняясь жесткому приказу, — тоже пришлось покинуть благословенную богом Швейцарию, чтобы познать все прелести растерзанной сражениями Европы. Но таков был приказ. А вот зачем это понадобилось Ангелу Бошу? Кто в принципе способен был в те дни заставить «кровавого серба» уйти из своего альпийского «бункера»? Его, предводителя целого скопища наемных убийц?..

Впрочем, заниматься обстоятельствами исхода и вообще дальнейшей судьбой Боша в те сумбурные времена никакой возможности не представлялось.

— Когда перестаешь бояться, наступает то, чего ты боялся, — непроизвольно как-то произнес он.

— Позвольте? — напрягся Малкольм.

— Любимая поговорка серба Ангела Боша. Изречение какого-то древнего философа, истинный смысл которого начинаю постигать только сейчас. Кажется, я тоже не вовремя перестал бояться, сэр.

— Не та у нас профессия, чтобы предаваться подобным предостережениям, чьими бы устами они ни порождались, — тоже почему-то помрачнел полковник.

— О мемуарах моих тоже речь уже шла?

— Иначе я не стал бы прощупывать ваши послевоенные настроения и выяснять степень готовности заметок, сочинитель вы наш, — поучительно молвил атташе.

— Логично.

— Уверен, что очень скоро Бош сам выйдет на вас.

— Этот «умиротворитель Балкан» — да, он способен выйти на кого угодно.

— Как, впрочем, и югославская контрразведка.

— Как и контрразведка, — едва слышно пробубнил Дэвисон, однако тут же спохватился: — Позвольте, а при чем здесь югославская контрразведка? Насколько мне помнится, деятельности этого исчадия коммунистического кошмара я не касался.

— А вот и первый проблеск благоразумия, — вскинул брови полковник.

— Не из предосторожности, нет, просто…

— Обойдемся без исповедей, капитан, — жестко прервал его Малкольм. — И мой вам совет: просмотрите главы, связанные с американскими генералами и с Ангелом Бошем, еще раз. Только теперь уже — сугубо «ревизионно». Или «самоцензурно» — тут уж как вам на душу ляжет. Вдруг что-то из давно выстраданного и в чернильные словеса «облаченного», в наши дни покажется вам как автору неактуальным, некорректным, политически ничтожным, или, что еще хуже, общественно опасным. Что в моих рассуждениях «не так», Дэвисон?

— Они — образчик житейской мудрости, сэр, — грустно ухмыльнулся капитан.

— Наконец-то и вы тоже признали это. Хотя порой казалось, что вы так и не постигнете всю глубину моих проникновений.

— Поскольку это практически невозможно, сэр. Но так и быть последую вашему совету: просмотрю еще раз.

Вернувшись в свой кабинет, капитан тут же взялся за рукопись. Что ж, решил он, «самоцензурно» — так «самоцензурно». Что ни говори, а философ был прав: «Когда перестаешь бояться, наступает то, чего ты боялся».

Швейцария. Отель «Горный приют». Конспиративная штаб-квартира

Управления стратегических служб США в Швейцарии. Февраль 1945 года

Каждый устраивает свой мир, как может, и как лично его самого мир этот… устраивает.

Автор

Добротно выстроенный, «семейный», как его называли, пансионат «Горный приют» всегда казался настолько удаленным от мирских забот, и таким идиллически умиротворенным, что поначалу резидент Управления стратегических служб США в Швейцарии Аллен Даллес[9] всерьез задумывался: а не приобрести ли сразу же после войны этот пансионат в частное владение? Или хотя бы на год-второй поселиться в его «нагорном» крыле, чтобы основательно отдохнуть от всего этого безумного, войной и кровью инфицированного мира.

Возведенный на просторном взгорье, приют был спроектирован как бы в трех уровнях, при которых только центральная часть его «возлежала» на плато, чтобы с тыльной стороны её могли разместиться все хозяйственные пристройки. В то время как низинное крыло покоилось на высоком фундаменте посреди луга и буквально зависало над ущельем, а «нагорное» пристроилось на искусственно расширенном горном уступе, на изгибе хребта. Так что из окон одного из «нагорных» номеров, — на круглый год, на подставное лицо арендованных советником американского посольства Алленом Даллесом, — открывался прекрасный вид на усеянную аккуратными особнячками горную долину, рассекаемую — талантливо запечатленной кистью природы — медлительной речушкой.

Хозяин пансионата «сербо-итальянец Ангел Бош из Триеста», как он обычно называл себя, заслуживал уважения уже хотя бы потому, что принципиально не желал ничего знать о происхождении и роде занятий своих постояльцев. «Преступно снисходительным, и столь же преступно беспечным» — вот каким он представал в официальном восприятии шерифа местной полиции. Который, увы, и сам оказывался «преступно снисходительным, и столь же преступно беспечным» во всем, что касалось щедрого «добряка серба».

А тем временем… Всякого, кто поселялся в «Горном приюте», Бош тут же начинал воспринимать, как члена своей семьи. Другое дело, что номера он сдавал не менее чем на неделю, делая при этом скидки за каждые последующие три недели. Причем цены были вполне приемлемыми, а хозяин даже не скрывал, что благополучием своим обязан чему угодно, только не этому скромному заведению.

По существу, только Даллес знал, что на самом деле «Горный приют», точнее, его, имеющее отдельный вход, «нагорное» крыло, является центральной явочной европейской базой Управления стратегических служб США. Той самой базой, где любой пробравшийся в Швейцарию агент под прикрытием или нелегал — мог отдышаться, сменить документы и имидж, получить авиабилет в США или же, обретя обновленную «оперативную легенду», отправиться в очередную страну обитания.

«Да, вокруг все еще полыхает война, — лично встречал каждого солидного поселенца Бош, — но ведь освященная всеми религиями мира Швейцария, слава богу, не воюет. Поэтому, где «всяк ищущий покоя» может обрести его, как не в Швейцарии? А куда, всяк добравшемуся до вожделенного альпийского рая, податься, как не в «Горный приют» старого сербо-итальянца Ангела Боша из Триеста?»

Теперь уже ни для Даллеса, ни для его адъютанта-референта Дэвисона, взявшего на себя «попечительство над нагорным крылом отеля» и его обитателями, — не было тайной, что на самом деле пятидесятилетний добряк Бош «держал» торговлю оружием и наркотиками в нескольких балканских странах и регионах. Но и это «торговое ремесло» представало всего лишь невинным прикрытием. Поскольку основным его занятием было «умиротворение Балкан», которого он достигал, создавая в каждом из краев этого региона команды профессиональных наемников-убийц и шантажистов, — основная часть которых была выкуплена помощниками Боша у полиции, мафии или повстанцев буквально из-под виселицы, расстрела или давно оплаченного «ножа в спину».

Но это сейчас данные сведения никакой тайны для Аллена не составляли. А полтора года назад, обосновываясь в своем Нагорном крыле, он понятия не имел о корнях благополучия Боша из Триеста. Когда же стали всплывать подробности, хозяин приюта каким-то образом сразу учуял неладное и поспешил успокоить своего постояльца:

— Да, господин Даллес, да! Каждый устраивает свой мир, как может, и как лично его мир этот устраивает. Как он его понимает и воспринимает. Так вот, Ангел Бош, — он всегда говорил о себе в третьем лице, — понимает его так, как понимает. Зато в любое время вы можете обратиться к добряку Бошу за помощью и советом, а возможно, и за спасением. Да, и за спасением — тоже. Помня при этом, что более надежного человека у вас под рукой попросту нет. И вряд ли когда-либо появится.

— Ваши заверения звучат для меня, подобно клятве преданности неким тайным идеалам.

— Причем вполне конкретным идеалам, сэр, — уточнил Бош. — Вы, конечно, можете сослаться на то, что рядом с вами неотступно находится лейтенант Дэвисон, — присутствие при этом разговоре самого лейтенанта его ничуточку не смущало. — Того самого, который вместе с сержантом Кардом занимается «этнополитической фильтрацией» прибывающих к вам агентов и беженцев.

На этих строчках мемуаров Дэвисон вдруг «самоцензурно» и «ревизионно» запнулся: в самом деле стоит ли оставлять их? Тем более что в действительности эта фраза имела не очень приемлемое в теперешние дни продолжение:

— …Причем, напомню, занимается этой самой «фильтрацией» беженцев и перемещенных лиц, допрашивая их нередко с пристрастием в двух подвальных помещениях Нагорного крыла, специально оборудованных под камеру предварительного заключения и камеру пыток.

— Ваш управляющий поместьем, очевидно, дезинформировал вас, господин Бош: никаким переоборудованием подвальных помещений мои люди не занимались.

— Охотно верю, потому что этим, естественно, занимались люди мои. А вот чьи люди стоят за телами нескольких «самоубийц», найденных в одном из местных ущелий, это полиции еще только предстоит выяснить.

— О нет, господин Бош: ни до серьезного рукоприкладства, ни, тем более, до трупов «самоубийц» наши люди, как правило, не доходят. Не скрою, кое-кому из порывавшихся сюда странников мы предложили покинуть не только пределы «Горного приюта», но и пределы Швейцарии. Однако этим все и заканчивалось. Несмотря на то, что война все еще продолжается, мы стараемся вести себя цивилизованно, как и подобает вести себя, находясь в высшей степени цивилизованной стране.

Серб терпеть не мог каких-либо пауз в серьезном разговоре, поэтому направление беседы сменил мгновенно, переходя от неприкрытого шантажа к столь же откровенному деловому предложению:

— Но если все же в процессе «фильтрации» некоторых типов вам придется прибегнуть к более душещипательным мерам избавления, а значит, понадобятся настоящие эшафотные профессионалы, — вы всегда можете обратиться к старому добряку Бошу.

— Темнить не стану: предложение своевременное. Но для его принятия нужно быть уверенным в человеке, который способен предоставлять подобные услуги.

Боша подобные оговорки не оскорбляли, и даже не настораживали.

— Как говорит в таких случаях один из моих знакомых, «Мы не придворные лакеи, чтобы расшаркиваться перед каждой портьерой. Если понадобится, мы любую дверь ногой вышибем». А чтобы вы не сомневались в этом, как и в моей партнерской преданности, — вот ключ от тайной двери, ведущей из подвала вашего крыла в подземелье, а оттуда — в тоннель, который приводит к Пастушьему гроту на той стороне горы. Да-да, туда, где на выкупленной Ангелом Бошем земле расположена его овечья ферма.

— Готовите запасной путь для отхода в горы? Оккупации Швейцарии вроде бы не предвидится.

— Все значительно проще: ваш радист может выдавать себя за одного из моих пастухов, а свою подпольную рацию прятать в тайнике подземелья. Хотя к зарубежным спецслужбам швейцарская полиция и контрразведка относятся с христианской терпимостью, тем не менее нормы приличия никто не отменял. Об оплате за столь деликатную услугу договоримся чуть позже.

Присутствовавшего при этом разговоре Дэвисона, как и самого Даллеса, так и подмывало артистически воскликнуть: «О каком радисте идет речь?! Откуда у нас подпольная рация?! Вы о чем это, господин Бош?! Мы всего лишь дипломаты». Однако у них обоих хватило благоразумия не устраивать ни конкретно этот, ни какие ты то ни было другие подобные спектакли.

— Когда возникнет такая необходимость, я вспомню о вашей любезности, господин Божич, он же Кровавый Серб, — впервые употребил Даллес и настоящую фамилию Боша, и его балканское прозвище, известное лишь очень узкому кругу друзей и недругов.

— Она возникнет, можете не сомневаться, — спокойно, с неизменной улыбкой доброго, щедрого дядюшки отреагировал Бош на это разоблачение. Но Даллес уже знал свойство натуры Кровавого Серба: чем жестче и неотвратимее становились его намерения, тем мягче и умиротвореннее казалась его улыбка.

Всегда старательно выбритый, затянутый в корсетный жилет, который с трудом, но все же придавал его гороподобному телу хоть какие-то более или менее приемлемые очертания, этот «балканский Гаргантюа» всегда хранил улыбку добряка, как раз и навсегда сросшуюся с его лицом ритуальную маску. Теперь уже Даллес не сомневался, что приговаривал и казнил своих жертв Ангел Бош, он же Кровавый Серб, с этой же ангельской улыбкой старого добряка.

А ведь до этого разговора Даллес был уверен, что Бош представления не имеет о том, кто прижился в Нагорном крыле его пансионата. Как постепенно выяснялось, в мелких, «уличных», разборках Бош участия не принимал, он выдерживал уровень клиентуры; у его империи была своя разведка и контрразведка, о мощи которой можно было судить хотя бы по частной охране самого пансионата. К тому же все эти сведения об Ангеле Боше ни Аллен, ни кто-либо из осведомленных проверять не собирался. Все спасительно полагались на данные местной полиции, из досье которой «сербо-итальянец Ангел Бош из Триеста» представал безобидным, добропорядочным гражданином Швейцарии.

Если же кто-либо из полицейских или офицеров швейцарской контрразведки всерьез хотел усомниться в этом, то сразу же «разочаровывался в жизни и, находясь в стадии сильнейшего возбуждения», как писали потом в своих «заключениях» медики и в некрологах — коллеги безвременно ушедшего, кончал жизнь самоубийством. Причем, как это ни странно, всегда одним и тем же способом — бросался с моста, что на окраине пригородного поселка, на каменистый порог реки. Не зря же после третьего такого броска за мостом прочно закрепилось прозвище «Полицай-Голгофа».

* * *

Что же касается некоего испанского подданного, пытавшегося общаться с приветливым хозяином «приюта» на языке Сервантеса, облагороженном неискоренимым американским акцентом, то и его Бош тоже встретил весьма приветливо. Но, проговаривая свою вступительную коронную фразу теперь уже на изысканном испанском, этот альпийский полиглот буквально просверливал пришельца взглядом.

— Вы правильно сделали, что решили прийти к старому Ангелу Бошу из Триеста, дон Чигарро. Где еще в этой стране вы будете чувствовать себя столь уютно и защищенно, как в «Горном приюте», под отцовской опекой старого Боша?

— Вне всяких сомнений, — сдержанно отмахнулся от него новый постоялец. И тут же пожалел об этом.

— А главное, где еще вы провели бы столько времени в непринужденных беседах с моим лучшим другом мистером Даллесом.

— Разве я упоминал имя вашего друга? — вскинул брови дон Чигарро.

— Достаточно того, что я вежливо упомянул имя вашего подчиненного, мистер Доновэн, — великосветски склонил голову Бош, лично подавая новоявленному идальго ключ от одного из номеров нагорного крыла. — Не забывая при этом и его скромного референт-адъютанта господина Дэвисона.

— С вами приятно иметь дело, господин Ангел Бош из Триеста.

— Полезно иметь дело — так будет точнее. Причем с каждым днем пребывания в «Горном приюте» вы будете убеждать с этом всё сильнее и сильнее.

— Как и в том, очевидно, что с каждым днем мы будем всё более полезными друг другу, — вежливо склонил голову Доновэн, нисколько не сомневаясь, что их будущий союз освящен джентльменским соглашением.

Москва. Военно-воздушный атташат при посольстве США.

Апрель 1961 года.

Все еще накануне встречи британского разведчика с полковником ГРУ Пеньковским

…С изучением материалов папки-досье русского полковника Пеньковского атташе не спешил.

Даже после того, как Дэвисон завершил изложение тех сцен из мемуаров, которые связаны были с Алленом Даллесом и Уильямом Доновэном, полковник продолжал удивленно смотреть на него. Нет-нет, не потому, что восхищался его памятью, поскольку в данном случае восхищаться было нечем. Просто, забыв о швейцарских страстях Дэвисона, он все еще поражался наивности поступка Пеньковского, о котором только что прочел в его досье и который явно недостоин был столь опытного разведчика и дипломата.

— Как он вообще решился изложить все то, о чем вы здесь говорили, в письме, которое намеревался передавать сюда, в американское посольство? — наконец прорезался голос у Малкольма. Причем на фоне мемуарных швейцарских событий это обращение к «шпионскому ходатайству» русского полковника показалось помощнику атташе угрожающе неожиданным.

— Вот именно, в американское, столь плотно, как никакое другое, опекаемое сразу несколькими русскими и не только спецслужбами, — на «автомате» отреагировал он.

— Причем передавать через случайного знакомого, из рук которого оно в тот же день могло оказаться если не в ГРУ, то уж точно в куда более «доступной» для гражданского контингента конторе, именуемой КГБ?

— Вот почему в данном случае можно понять и реакцию второго секретаря посольства, и парней из Европейского бюро ЦРУ, — подкладывал поленья в костер подозрительности и недоверия Дэвисон.

— Нет, в самом деле: первое, что бросается в глаза после знакомства с этим посланием — самоубийственная наивность его автора. Именно… самоубийственная. Если бы на подобный риск решился кто-то из политических противников московского режима, из бывших политзаключенных или просто из круга деятелей, ненавидящих коммунистов, — это еще как-то можно было бы объяснить; ну, хотя бы отчаянием затравленного человека.

— На роль которого, — воспользовался мимолетной паузой помощник атташе, — полковник Пеньковский подходит менее всего.

— На роль которого ваш, Дэвисон, русский агент-полковник Пеньковский — сотни раз проверенный, получивший доступ к самой секретной технической документации, — вообще не годится. Ни в какой ипостаси.

— Что совершенно очевидно, сэр.

— Странно, что советские «чекисты» до сих пор не поняли, с какого рода сотрудником имеют дело. На них это, прямо скажем, не похоже, — неожиданно перешел на русский Малкольм. Усиленно изучая этот язык, полковник тем не менее крайне редко прибегал к нему даже в общении с русскими, предпочитая пользоваться услугами одного из штатных посольских переводчиков.

— Ну, теперь-то уж, когда Пеньковским британцы занялись вплотную, «чекистского прозрения» ждать придется недолго, — проворчал Дэвисон на английском, не решаясь испытывать шефа на знание языка стратегического противника.

— И все же… — возвращался атташе в своих размышлениях на исходные позиции. — На данном этапе вербовки обращение Пеньковского следует воспринимать то ли как попытку наглой провокации, то ли как проявление амбиций зарвавшегося чиновника, решившего, что ни в разведке, ни по линии делового прикрытия никакого служебного продвижения его уже не предвидится. Что в моих рассуждениях «не так», капитан?

— Они, как всегда, безупречны, сэр.

— Тогда чего вы тянете?

— Позвольте напомнить, сэр, что встреча состоится завтра.

— Предполагаете, — проигнорировал это уточнение Малкольм, — что вербовочная встреча британского бизнесмена-агента Винна с полковником ГРУ Пеньковским может состояться без вашего, скажем так, сочувственного присутствия?

— Даже трудно представить себе нечто подобное, сэр. Естественно, я должен побывать в отеле «Националь», нанося, как вы изволили выразиться, исключительно «сочувственный» визит.

— Не сомневаюсь, — напутствовал его атташе, — что в любом случае мы попытаемся вытряхнуть из британских коллег все, что способно представлять для ЦРУ хоть какой-то интерес. И все же дайте понять этому русскому полковнику, что в отношениях с американской разведкой тоже все не так уж безнадежно.

Выходя из кабинета атташе, Дэвисон улыбнулся и философски покачал головой. Ему всегда импонировала манера общения полковника. Особенно его способность поражать собеседника «глубиной» своих логических размышлений.

— Дайте ему прочувствовать, капитан, — бросил вслед своему помощнику Малкольм, — что единственной разведкой, которой по-настоящему стоит продавать свою информацию и продаваться самому, является американская — мощная, интеллектуальная, способная защитить таких «русских отщепенцев», как он, всей мощью сверхдержавы. Что в моих рассуждениях «не так», Дэвисон?

— Теперь они изысканно безупречны, сэр. Но ведь не станем же мы «перевербовывать» этого русского полковника у британцев.

— У своих коллег из Туманного Альбиона? Как вы могли предположить такое?! Никогда! В конце концов, это было бы не по-джентльменски.

— Но когда Пеньковский почувствует, что пора «рвать когти», он сразу же сообразит, что укрываться в Штатах куда надежнее. Так почему бы, решит он, к тому времени не обзавестись чином полковника американской армии, включительно с мундиром и удостоверением личности?

Услышав это, атташе замер с приоткрытым ртом. Наконец-то утренняя дрёма ушла, и капитан Дэвисон начал открываться по-настоящему.

— Уже отчетливо вижу, как «вражеский агент» Пеньковский входит в здание Главного разведуправления Генштаба Вооруженных cил СССР в мундире полковника военно-воздушных сил США. На зависть многим своим коллегам.

— Только почему военно-воздушных, к которым Пеньковский, если мне не изменяет память?..

— Да потому, что шить этот мундир, — прервал его интеллигентские стенания Малкольм, — нас заставят прямо здесь, в военно-воздушном атташате при посольстве США! Вы поняли меня, капитан? Прямо здесь.

— Доходчивое объяснение.

— Я даже догадываюсь, капитан, кому придется выступать в роли портного.

«Значит, полковник выступит против такой вербовочной приманки, — мысленно вздохнул Дэвисон. — А зря! Судя по психологическому портрету карьериста Пеньковского, она сработала бы идеально. Особенно с видами на генеральский чин. Впрочем, как бы атташе ни реагировал, а в беседе с русским полковником я эту тему затрону».

— Признаю, сэр, с мундиром — это уже был перебор, — повинился за собственную инициативу помощник атташе.

— А я бы этого не сказал. В ней что-то есть. Как и во всей этой идее с деликатной вербовкой.

Дэвисон растерянно покряхтел.

— Тогда будем разрабатывать, как одну из версий.

— И прекрасно, капитан. И разрабатывайте. Единственное, что никак не поддается моему осмыслению: почему эта идея с мундиром полковника в качестве основной приманки для британского агента пришла к вам еще до посещения русского ресторана?

— Простите, сэр?

— После «третьей стопки, не закусывая», всякий американец начинает мыслить раскованнее. Почти что по-русски.

— Вы ведь не ходите в русские рестораны, — с ехидцей обронил Дэвисон, уже взявшись за дверную ручку. — В последнее время предпочитаете в основном посольский бар.

— Да? А, как вы думаете, где меня пытались спаивать и нагло вербовать; вербовать — и снова спаивать, сотрудники КГБ уже на пятый день после моего появления в Москве?!

— Неожиданный поворот. Удивляюсь, почему легенда об этом вашем «хмельном противостоянии» с сотрудниками КГБ слуха моего до сих пор не достигала. И в каком же питейном заведении это происходило?

— Да все в том же ресторане отеля «Националь».

— Не думал, что это настолько «гиблое» место. К тому же странно, что сотрудники внутренней безопасности, эти выкормыши ЦРУ, решились поверить в вашу стойкость перед уловками коварных кагэбистов, — уже открыто позволил себе отвести душу капитан.

Мстить — так мстить, за все издерганные шефом нервы. И вообще сколько можно?.. Малкольму ведь ясно дали понять, что должность помощника атташе для капитана внешней разведки Дэвисона — всего лишь дипломатическое прикрытие. Так, может быть, пора напомнить, что весь этот военно-воздушный атташат нужен в Москве только в образе еще одной «официальной бреши проникновения в стан врага», как выразился в свое время генерал Доновэн. В другой стране и по другому поводу, естественно, тем не менее…

Но когда Дэвисон окончательно закусил удила, он попросту забыл, с кем имеет дело. Реакция полковника, как всегда была непредсказуемой. Уловив в словах подчиненного явный намек на возможное предательство, он вдруг дико, словно в казарме — после пошлого солдатского анекдота — заржал.

— А как им, наивным янки, было не поверить в «стойкость» истинно американского аса Малкольма, если они сами видели, что охрана буквально на руках вносила меня в посольство. Кагэбисты, эти сучьи дети, слишком перестарались с двумя последними стопками своей «огненной воды». Спасибо всё тому же второму секретарю посольства. Зная о моем «выходе в люди», а также нравы русских, он как раз вовремя прислал за мной двоих проверенных клерков.

— Ничего не скажешь, бурное вхождение в должность, сэр, — только и мог обронить Дэвисон, выслушав эту исповедь.

— Зато с тех пор я закаялся ходить в «Националь», капитан. Теперь ваша очередь. И помните все мои мудрые наставления.

— Только ими и руководствуюсь, сэр! — заверил помощник атташе, стараясь как можно скорее закрыть за собой дверь. Не доведи господь, этот вовремя не сбитый истинно американский ас решится снова напоминать ему свои бессмертные, почти библейские наставления!

За те полгода, которые ему выпало работать под крылом у Малкольма, он так и не сумел привыкнуть к его расхристанной, сугубо армейской пока еще манере общения. Шеф-полковник этот стал единственным человеком, при общении с которым Дэвисону, считавшему себя незаурядным психологом-аналитиком, не удавалось ни спрогнозировать его реакцию, ни предугадать словесный ход, и вообще — привыкнуть к его дичайшей манере ведения диалога.

* * *

Специализироваться по восточно-российскому военно-политическому направлению Дэвисон начал еще в военном «разведывательно-диверсионном» колледже. Случилось так, что в Сан-Франциско их семья долгое время жила в районе, наполовину заселенном эмигрантами, бежавшими из России во время тамошней Гражданской войны. Первые школьные друзья и первые девушки Чарльза тоже происходили из их среды.

А тут еще отец, военный летчик, узнав о языковом пристрастии сына, рубанул: «Послушайся совета старого пилота: русский — единственный язык, который по-настоящему стоит изучать. Для таких небесных странников, как мы с тобой, русский язык — это язык врага, а знание врага — хлеб всякого пилота. Причем на всю жизнь».

Как вскоре выяснилось, «старый пилот» оказался прав. Вся карьера «дипломатического разведчика» под прикрытием так или иначе связана была исключительно со знанием русского. В том числе и должность референт-адъютанта Даллеса, в которой ему пришлось дождаться завершения войны. Да и прежде чем получить назначение в Европейское бюро ЦРУ Чарльз Дэвисон несколько лет вел контрразведывательную работу в лагерях советских военнопленных, а также в лагерях для перемещенных лиц и среди послевоенной эмиграционной волны, состоявшей в основном из бывших «власовцев».

Конечно же работать с ними оказалось куда труднее и менее приятно, нежели с элитой дворянского «офицерства» царской и белой армий. Зато пришло углубленное познание пролетарской психологии бывших красных командиров, большинство из которых так до конца и не поняли, что собой представляло это самое «власовское движение», в кровавой круговерти которого они оказались только ради спасения от лагерного ада.

Почему он вспомнил сейчас об этом своем опыте наставника диверсантов? Да потому что с первого часа знакомства с делом Пеньковского, он вдруг начал воспринимать его в образе еще одного «власовца», только затерявшегося во времени, слегка запоздавшего к «висельничной обедне» самого генерала Власова.

Если уж ударяться в воспоминания о курсантах-власовцах военной поры, то и теперь, по прошествии нескольких лет, он по-прежнему остается при своем мнении. Будь его, Дэвисона, воля, он и десяти центов не поставил бы ни на одного из них, как на агента, а тем более — диверсанта, засылаемого во фронтовой тыл русских или в послевоенную Россию.

Лишенные в отличие от царских и белогвардейских дворян-офицеров какого-либо представления о «слове чести», «слове офицера» или клятве на Библии; деморализованные, лживые, погибельно поддающиеся ностальгии и заупокойно, «под слезу и балалайку», спивающиеся, они в самом деле никогда не представляли для Чарльза никакой агентурно-кадровой ценности. Даже те, которые уже успели пройти подготовку в германских лагерях абвера и Главного управления имперской безопасности.

Жаль только, что любые доклады по этому поводу завершались подозрением руководства в том, что Дэвисон попросту не умеет или не желает работать с данным контингентом курсантов. А в качестве аргументов, как правило, приводили примеры успешного действия русской агентуры. Не желая замечать при этом, что и в них речь, как правило, шла о действии бывших царско-белогвардейских чинов, которые каким-то образом уцелели в годы кровавых сталинских чисток Красной армии или же, скрыв свое происхождение и былую службу, оказались в рядах наспех мобилизованного фронтового воинства.

Причем самое странное, что никакие доказательства «расстрельного исхода» их возвращения на родину не могли убедить бывших пролетарски стойких красноармейцев отказаться от тайного стремления «уйти в Россию»; в самом деле, при малейшей возможности — «уйти». Ни рассказы перебежчиков, ни даже сообщения о казнях «предателей родины», регулярно появлявшиеся в те годы и в центральной советской, и в зарубежной прессе, не способны были переубедить, или хотя бы предостеречь этих навеки-вечные зомбированных советской пропагандой курсантов разведывательно-диверсионных школ.

Сдаваясь сотрудникам Смерша сразу же после десантирования на территорию Совдепии, многие из них наивно, самоубийственно верили в то, что их, всё и всех выдавших и раскаявшихся, партия и родина обязательно простят. Пусть даже в виде самого немыслимого исключения.

Вот и хотелось бы знать, достаточно ли Пеньковский знаком с историей власовского движения, с судьбой самого «генерала-предателя»? С его армейским восхождением — вплоть до ипостаси «образцового пролетарского командира, любимца самого вождя народов» в лихое довоенное время; с его участием в битвах под Рава-Русской, Киевом и Москвой, а главное, с историей сдачи в плен после гибели его 2-й ударной армии на Волховском фронте? Интересно было бы пообщаться с ним на эту тему, прежде чем вербовать. Понимает ли полковник, что, прежде чем оказался в «спасительной» эшафотной петле, ему придется пройти через все те ужасы подвальных камер, допросов и пыток, через которые прошел Власов?

…Да, некоторым сотрудникам американской разведки хотелось воспринимать этих русских агентов в виде эдаких спартанских «бессмертных», направлявшихся под свои Фермопилы. Некоторым, но только не Чарльзу Дэвисону, который само сравнение этого «пролетарского быдла» с «бессмертными» спартанцами, считал исторически оскорбительным. Да и те, кто пытался видеть в своих курсантах «спартанцев», навеивали себе это сравнение только ради оправдания затраченных усилий.

Как бы вступая в спор с ними, Дэвисон действительно подготовил одного из таких «бессмертных», Дмитрия Штокова, который был заброшен в Совдепию под оперативным псевдонимом Гладиатор. Сын, по легенде, погибшего в Первую мировую царского офицера и некоей согрешившей дворянки, он несколько лет беспризорно бродяжничал, прошел через детский дом и колонию для малолетних, из которой дважды убегал.

Рослый, плечистый, он в течение трех лет был подмастерьем-молотобойцем заводского кузнеца и одновременно учился в вечерней школе рабочей молодежи. В ремесленном училище он успел освоить профессии автослесаря и шофера, но за несколько дней до окончания в жесточайшей драке покалечил в здании общежития каких-то двух залетных. До суда дело не дошло только потому, что и в милиции, и в военкомате решили: томить такую буйную душу в лагере для уголовников грешно. И в армию «забрили» только для того, чтобы сразу же после курсов молодого бойца определить в школу полковой разведки, а затем — на какие-то ускоренные Высшие курсы армейской разведки.

В плен он тоже попал по дикой случайности: разведгруппу сдал приютивший её в своем доме предатель. Однако от расстрела его спас полковник, представитель штаба Русской освободительной армии (РОА), убедивший германское командование, что из этого «материала» можно сделать неплохого диверсанта. Само собой, предварительно связав его кровью во время публичной казни партизан.

Правда, в германской разведшколе Штоков сразу же заявил, что никакой шпион из него не получится. Через фронт он уйдет на месяц вольным «стрелком-диверсантом», о действиях которого в прифронтовой зоне германское командование сможет узнавать из донесений своих агентов и фронтовых сводок русских.

Рейд оказался настолько успешным, что когда, во время германского контрнаступления, Дмитрий Штоков присоединился к «своим», германская военная разведка смогла подтвердить акты всех указанных им диверсий. Он был награжден Железным крестом и произведен в лейтенанты РОА. Но война завершалась, и самое время было подумать о своей дальнейшей доле, которая, судя по всему, не предвещала ему ничего хорошего, но…

По иронии судьбы в лагере для военнопленных, устроенном в зоне союзников, американской разведке Штокова «сдал» тот самый власовский полковник, который в свое время спас его от расстрела в немецком плену. А потом уже сам Дэвисон настоял, чтобы курсанта Штокова готовили для действий на территории Совдепии в качестве диверсанта-одиночки, то есть все того же «вольного стрелка».

По последним сведениям трехгодичной давности, Гладиатор все еще продолжал действовать, и в одиночку, и во главе кочующей группы, сколоченной из дезертиров, бывших штрафников и просто беглых лагерников. В разное время несколько агентов выходили на связь с ним через секретные «почтовые ящики», однако поддерживать постоянные контакты с американской агентурой он отказывался, зная, что она уже наполовину перевербована и что это — путь к неминуемому провалу. Как бы там ни было, но в последнем своем донесении он сообщил, что благодаря подставным «почтальонам» из младовозрастной шпаны удалось установить: два агентурных почтовых ящика уже находятся под контролем КГБ, однако сам он — «всё еще на гладиаторской арене».

Дэвисон понимал, что Пеньковский — агент совершенно иного, сугубо «информационно-продажного» плана, тем не менее подсознательно сравнивал его с «вольным стрелком» Гладиатором. И всякий раз ловил себя на том, что для подобных сравнений полковник явно мелковат.

Что же касается Штокова, то долгое время Дэвисон не решался идти по его следу, дабы не «засветиться», однако теперь твердо решил: сразу же после контактов с Пеньковским он попытается активизировать поиски своего ученика. Хотя и понимал, что сделать это будет непросто. Он всерьез подумывал над тем, чтобы сразу же после завершения мемуаров взяться за роман, прототипом главного героя которого мог бы стать этот русский агент.

* * *

Прежде чем спуститься к машине, которая должна была увезти его к отелю «Националь», капитан еще раз бегло просмотрел выписку-шпаргалку из досье на полковника ГРУ Олега Пеньковского. Высокопоставленный, «неоднократно отмеченный высокими правительственными наградами», обеспеченный, по всем графам кагэбистских анкет «выездной», пребывающий на иерархической вершине военно-технической элиты этой страны… Казалось бы, о чем еще мечтать человеку его профессии? Однако же остается непонятным: почему он так торопится в камеру смертников на Лубянке?

«Нет, в самом деле, хотелось бы знать, на что он рассчитывает? — пытался капитан все же докопаться до сути «феномена Пеньковского. — На крупные суммы гонорара за переданную информацию? Смешно! Возможно, несколько тысяч долларов или фунтов стерлингов в самом деле покажутся этому русскому офицеру «большими деньгами». Но как только он окажется на Западе, где жизнь значительно дороже, чем в Союзе, сразу же поймет, что ошибался. Причем жестоко.

Ни на какую высокую должность он тоже рассчитывать не сможет. Исключено. Если только ему вообще позволят бежать из Совдепии. И потом, где та страна, в которой он сумеет спрятаться от наемных убийц-мстителей из ГРУ и КГБ?

«А что в моих рассуждениях «не так», господин Пеньковский?» — в ту же минуту спародировал военно-воздушного атташе Малкольма.

Москва. Ресторан отеля «Националь».

Апрель 1961 года

Само собой, в Лондоне ход этот, — с вербовкой русского армейского чиновника от разведки, причем такого ранга и при такой уникальной должности, — многим показался авантюрно рисковым. Однако в данной ситуации Гревилл повел себя, как заядлый игрок, знающий цену любому риску.

И потом, какой еще агентурный вербовщик любой другой разведки мира мог похвастаться подступами к столь информированной персоне, каковой является сейчас полковник Пеньковский? Причем информированность его базируется не на закулисной болтовне и околокремлевских сплетнях, а на вполне конкретных научных разработках, в том числе и в области ракетно-космической техники; на доступе к самой секретной, государственной важности документации.

…Ага, вот и сотрудник американского посольства Дэвисон! Собственной персоной. Потомственный англосакс. Безукоризненный серый костюм-тройка на фигуре с армейской выправкой; широкий, в красно-голубых тонах выдержанный галстук…

Ничего не скажешь, этот пижонистый янки любил, а главное, способен был преображаться в настоящего лондонского денди. Лично познакомиться с Дэвисоном английскому разведчику еще только предстояло. Пока же британец узнал его по одной из тех фотографий сотрудников союзнических разведок в Москве, которые были предоставлены ему в агентурном архиве Интеллидженс сервис.

Если ему не изменяет память, официально Дэвисон числился помощником военно-воздушного атташе посольства США. Впрочем, числиться этот профессиональный разведчик мог кем угодно, вплоть до смотрителя посольских туалетов, главное, кем он являлся на самом деле. Достаточно того, что даже архивисты Интеллидженс сервис, не тушуясь, называют Дэвисона «ходячей энциклопедией американского разведцентра в Европе времен Второй мировой войны». Что уже само по себе обязывает.

Однако столь глубоко зарываться в «досье» этого янки Гревилл не собирался. Уж кого-кого, а вербовать Дэвисона ему вряд ли когда-нибудь придется. Другое дело, что само появление здесь помощника американского атташе свидетельствовало: судя по всему, янки тоже засуетились, причем всерьез. Хотя казалось бы…

Ведь ни для кого же в руководстве британской разведки не было секретом, что поначалу русский полковник искал связи именно с американцами, как с наиболее заинтересованными и состоятельными «покупателями» ракетных секретов своего стратегического противника. «Покупателями», правда, пока еще потенциальными, тем не менее вопросы к американским спецслужбам возникают. Почему не сумели правильно оценить ситуацию? Почему сразу же не пошли на контакт с полковником? Кто мешал?!

Ах, решили не рисковать, а сначала пустить на минное поле вербовки этого русского «отщепенца» союзников-британцев, чтобы потом уже устраивать пир стервятников на их телах? Тогда самое время собирать всё те же, печально известные «библейские камни».

Причем самое обидное, что при всем при том Интеллидженс сервис просто вынуждена будет делиться с ними информацией. Договор о сотрудничестве, видите ли, обязывает.

Стоп, а вот наконец и кремлевский жертвенный агнец — полковник Пеньковский собственной персоной.

— Здравствуйте, господин Винн. Рад нашей встрече. — …И вновь эта обескураживавшая собеседника, широкая, как сама «русская душа», улыбка! Какими такими укорами способен был осадить ее владельца он, Гревилл Винн, побочный продукт неизгладимого британского воспитания?

— Мне тоже хотелось бы порадоваться, полковник, если бы не… — демонстративно постучал англичанин пальцем по наручным часам, — некоторые издержки.

— Кажется, я немного опоздал, осознаю. Но что поделаешь: дела, знаете ли, дела…

— Вот и попытаемся компенсировать упущенное время исключительной деловитостью переговоров, — снисходительно ухмыльнулся про себя британец: «видит Бог, русские неисправимы!», вяло отвечая при этом на предложенное Пеньковским рукопожатие.

— Иначе и быть не может: компенсируем.

С той поры, когда, в декабре прошлого года, они с Пеньковским виделись впервые, тот ничуть не изменился: серое, почти не запоминающееся лицо, угрожающе большие для сорокадвухлетнего джентльмена залысины; глубокопосаженные серые, окаймленные темно-коричневыми мешками глаза и столь же серый, непрезентабельный, однако же всеми клерками мира обожаемый костюм…

Ошибаются конспирологи, утверждая, что близится эпоха власти над миром неких «людей в черном», якобы врывающихся к нам то ли из «летающих тарелок», то ли вообще из другого измерения. На самом же деле, их давно опередили «люди в сером», численность которых становится все более угрожающей.

— Думаю, нет смысла и дальше расшаркиваться друг перед другом, как придворные фрейлины на королевском балу, — вполголоса молвил британец, когда официант принял у них заказ. — Если я правильно воспринимаю реальность, вы явно хотите мне кое-что поведать? Или… сразу же предложить?

— Можете не сомневаться: мне есть о чем поведать, — с многозначительной задумчивостью прогулялся полковник взглядом по их столику, стоявшему как бы в отдалении от остальных, в отгороженной тяжелыми бордовыми портьерами излучине зала; а также — по стенам, колоннам и потолку… — Да и предложить — тоже. Но вы уверены? — вновь провел он вопросительным взглядом по стенам их закутка.

— Поскольку мы намерены вести здесь деловые встречи и переговоры, нашему специалисту позволили пройтись по залу и по нашим отельным номерам с новейшей аппаратурой «антипрослушки». А здесь, в этом «будуаре», — еще и с особой тщательностью.

— И что, неужели ничего «неподобающего»?

— На удивление, чисто. Причем официально курирующий нас представитель спецслужб объяснил, что ваша сторона тоже озабочена информационной безопасностью предстоящих встреч и переговоров с британцами, подробности которых ни в коей мере не должны стать достоянием третьих сторон или же просто любопытствующих представителей каких-либо исследовательских фирм и производственных компаний.

— Признаю, что подключать еще и своих людей к этой проверке — ни возможностей, ни времени у меня не было.

Если британец и кивнул, то исключительно из вежливости. Он был убежден, что никаких «надежных людей» из этого круга специалистов у полковника нет. А привлекать служивых из «конторы» он попросту не решился бы: не та ситуация.

— Итак, я слушаю вас, полковник. Что вы способны предложить нам? И почему вдруг?..

— «Почему вдруг» — предполагает целую исповедь. Так что стоит ли прибегать к ней? Тем более, когда речь идет о профессиональном разведчике?

— Пожалуй, вы правы.

— К тому же вас наверняка ознакомили с моим письмом.

— Которое внесло невероятную сумятицу в умы некоторых моих британских коллег. Слишком уж неправдоподобным показался способ вашего заигрывания с иностранной разведкой. Не исключено, что когда-нибудь этот случай станет хрестоматийным в системе подготовки дипломатов от разведки.

— Уверен, что в дальнейших наших отношениях тоже возникнет немало хрестоматийного. Так что с письмом?

— Оригинала не видел, но с содержимым, пусть даже в общих чертах…

— Из этого и будем исходить, — явно пытался перенять инициативу Пеньковский. — Мое положение в научно-оборонных структурах вам хорошо известно. О степени доступа к источникам информации «из первых рук» говорит само дурацкое название моей должности.

— В этом вы тоже правы: дурацкое, — вежливо улыбнулся Британец. — Я успел убедиться при попытке запомнить его. Тем не менее хотелось бы уже лично от вас услышать, каковы особенности и возможности этой, относительно новой для вашего послужного списка должности; а также о перспективах сотрудничества; и вообще поговорить о том, чем мы можем быть интересны друг другу.

— Уверен, что можем.

— В качестве «форы абсолютного доверия» могу сообщить: нам известно о ваших робких, скажем так, и не весьма удачных попытках установить контакт с коллегами, представляющими спецслужбу одной из великих держав.

— Если точнее — американцев.

— Уверен, что эти коллеги уже осознали свою ошибку и тоже вскоре попытаются выйти на связь с вами.

— Ничего у них не получится. Буду настаивать, чтобы вопросы сотрудничества они улаживали с вами, британцами.

— Признаю, очень взвешенное, корректное решение. Со своей стороны, наша служба тоже постарается вести дела сдержанно, деликатно, проявляя максимум осторожности и благоразумия.

— Именно это я и хотел услышать. Ничто так не упростит процесс нашего сближения, как общие гарантии.

* * *

Значительно позже, во время заседания Военной коллегии Верховного суда СССР, прокурор попросил подсудимого Олега Пеньковского поведать, когда же все-таки он понял, что Гревиллу Винну можно «настолько» доверять, а также когда и где именно происходил первичный этап вербовки его представителями британской разведки.

И полковник, тоже вполне доверительно, сообщил высокому суду, что знакомство с Винном состоялось в декабре 1960 года, во время пребывания британского разведчика в Москве в составе представительной делегации специалистов по новейшим, в том числе и военным, технологиям.

Уже тогда бизнесмен Винн показался «человеку в сером» вполне подходящей кандидатурой посредника, с помощью которого он может запросто выйти на связь с руководством Интеллидженс сервис. И последующая встреча, состоявшаяся в Москве уже в первых числах апреля 1961 года, лишь укрепила уверенность полковника, что в выборе связного он не ошибся.

Ну а начались их переговоры в приятной обстановке отдельного ресторана «Националь» (не следует забывать, что к весне 1961 года технические возможности дистанционной «прослушки» спецотделов КГБ были еще на относительно примитивном уровне); и продолжились уже в более теплой, почти домашней, атмосфере, то есть в номере Гревилла Винна.

Естественно, прокурор не мог не поинтересоваться, о чем же они беседовали во время этих встреч. И подсудимый объяснил, что для начала он во всех подробностях рассказал о себе, а также о привлекательных для их сотрудничества сторонах своей уникальной должности. При этом Пеньковский прямо объявил Винну, что готов сотрудничать с британской разведкой; мало того, он просил передать руководству Сикрет интеллидженс сервис письмо, которым подтверждал желание стать агентом их разведки, сообщал основные сведения о себе и предоставлял данные для дальнейших контактов.

…Однако все это происходило значительно позже; так что до суда и до смертной казни Пеньковскому еще только предстояло дожить. А пока что события разворачивались неспешно, с некоей барской вальяжностью и конечно же необратимо.

Москва. Ресторан отеля «Националь».

Апрель 1961 года

Официант выставил на стол графинчик с русской водкой и мясные салаты, порции которых поражали своими размерами так же, как и размеры тарелок, на которых они были выложены, и, повинуясь едва уловимому движению руки Винна, поспешно удалился.

— Не скрою, — сам взялся за графин британец, — ваша пугающая настойчивость заставила американских коллег не только самим насторожиться — слишком уж неожиданная фигура начала проявлять свою активность на разведывательной игровой доске, но и предупредить соответствующие службы союзников. Прямо скажу, ваше имя давно занесено в черный список дипломатов-шпионов, работающих и за рубежом, и в своей стране под прикрытием и специализирующихся на провокациях.

— В черный список британской разведки?

— Насколько мне известно, подобным образом были уведомлены разведки всех стран-участниц НАТО. И даже некоторых союзников этой «богоизбранной» организации.

— Не знал я, что приобрел такую популярность.

— Для разведчика подобная «известность» столь же пагубна, как и неожиданный успех юного дарования, проснувшегося однажды утром узнаваемой знаменитостью. Хотите сказать, что лично вам она до сих пор не помешала?

— Лучшим доказательством этого служит мое присутствие здесь сейчас, а главное, в том же престижном статусе, в каком я пребывал во время нашей предыдущей встречи.

— В общем-то да, выглядит убедительно, хотя… Не следует забывать, чего в нашем рисковом деле стоят доказательства очевидной безопасности.

Они опустошили рюмки, причем Винн сделал это с явным отвращением: он терпеть не мог «сие русское пойло, водкой именуемое», а Пеньковский — с таким благоговейным видом, словно наслаждался букетом самого изысканного коньяка. И, лишь слегка закусив, полковник неспешно ответил:

— Скажу больше: в некоторых аспектах предвзятость авторов этих «черных списков», как и само их появление, лишь облегчает мне продвижение к цели.

— К какой именно цели?

— Вам нужна четкая формулировка? — удивился Пеньковский. — Вы же знаете, что любая трактовка цели неминуемо разрушает ее святость.

— И все же для меня важно знать её, чтобы отчетливее представлять себе, с кем имею дело.

На несколько мгновений взгляд полковника потерял свою остроту и с каким-то странным безразличием растворился где-то в подпотолочном пространстве.

— Об этом мы поговорим позже. Когда-нибудь… Со временем… Возможно, уже на британских берегах. Для вас должно быть важным только то, что движение к этой цели никоим образом не отразится на наших с вами отношениях — ни личных, ни профессиональных.

— Не отразится в худшую сторону, вы хотели сказать. Впрочем, я и так догадываюсь, в чем суть ваших замыслов.

— Что неудивительно, поскольку мы — люди одного способа мышления.

«Одного? Вряд ли!» — мысленно парировал чистокровный англосакс. Однако вслух произнес:

— Не подлежит сомнению только одно: наше знакомство, а значит, и наша совместная работа откроют перед вами совершенно иные возможности, нежели та партийно-государственная система, в которой вы пока что обитаете.

— Естественно, откроют, но…

И тут уже, не позволяя Пеньковскому застревать в паутине схоластики, британец прямо спросил:

— Вы конечно же отдаете себе отчет в том, что сотрудничество с нами связано с определенным риском?

— С «определенным»? Плохо же вы знаете советские законы.

— Чтобы убедиться в суровости «шпионских» статей страны пребывания, необязательно слыть доктором юриспруденции.

— Насколько я понимаю, зарубежным дипломатам с их иммунитетом эти статьи вообще не интересны.

— То есть химеры быстрого провала, тюремных камер, пыток и в конечном итоге смертной казни вас не пугают?

— Почему же не пугают? Это — как нож гильотины над головой. Однако позвольте напомнить, господин Винн, что в отличие от вас я — профессионал.

— Признаю ваше явное превосходство на этом поприще, полковник, на котором я предстаю всего лишь жалким любителем. Однако согласитесь: у каждого своя миссия.

— Как только я почувствую близость провала, тут же постараюсь уйти за рубеж. Легально. Под любым предлогом и любым доступным способом. В любую страну.

— А вот и «туз в рукаве», на который вы так азартно, напропалую уповаете. Даже мысли не допуская о том, что легально уйти не удастся.

— Если начнем сотрудничать всерьез, буду готовить и нелегальный канал перехода. Причем хотелось бы — с вашей помощью.

Заверять его в поддержке Британец не стал, зато предложил Пеньковскому не обращать внимания на его сугубо ритуальное восприятие им бокалов со спиртными напитками, а спокойно отдавать дань русским застольным традициям. Чем тот сразу же и воспользовался.

Они уже доедали салаты, когда после очередной рюмки Гревилл наконец объявил, что с «ритуальным чаепитием по-русски» покончено, и предложил Пеньковскому во всех подробностях рассказать о своих служебных обязанностях, а значит, и возможностях.

— Как вы понимаете, полковник, в беседе со своими кураторами я должен оставаться убедительным, — объяснил он. — Не забывайте, что это я открыл вас для внешней разведки Британии. И что именно мне поручили разрабатывать вас — и здесь, в Москве, и в Лондоне… Считайте, что в моем лице вы получили импресарио международного класса, маэстро от разведки.

— То есть все складывается, как я и предполагал.

— Отрадно слышать это, полковник Пеньковский. Так блесните же всем богатством своего красноречия!

И был слегка обескуражен тем, что русский вдруг заговорил на сносном английском языке, лишь иногда, для точности, дублируя некоторые названия и термины на русском. Чтобы потом, прослушивая запись, сделанную на миниатюрном магнитофоне, Гревилл мог сопоставлять эти термины, сверяя точность перевода.

* * *

Винн, естественно, догадывался, что Пеньковский неплохо владеет «языком Шекспира», но и во время первой их встречи, и сейчас он почему-то сразу же, после нескольких «вступительных» фраз на английском, переходил на русский.

— Прежде всего вас интересует организация, одним из служащих которой являюсь?

— Увы, моих нетерпеливых шефов интересует информация несколько иного порядка. Тем не менее освежите наши представления.

— Если выражаться общими терминами, — поведал Пеньковский, уже чувствуя себя так, словно пребывал на допросе в Сикрет интеллидженс сервис, — то официально наш, как его следует именовать, Иностранный отдел Управления внешних сношений Госкомитета при Совмине СССР по координации научно-исследовательских работ…

— Только русские способны придумывать для отделов своих учреждений столь безумные названия, — все-таки не удержался британец, чтобы не проворчать.

— … Так вот, этот отдел обязан заниматься организацией обменов делегациями ведущих ученых военно-промышленного комплекса, проводить научные конференции, налаживать сотрудничество между родственными институтами и прочими учреждениями разных стран во имя научного прогресса.

— Такова официальная версия работы вашего отдела. А неофициальная?

— Мы обязаны вербовать агентуру из числа перспективных, амбициозных зарубежных ученых и чиновников, причем прежде всего — из сферы военной промышленности.

Винн победно ухмыльнулся. Сейчас он и в самом деле чувствовал себя следователем, которому удалось разговорить опытного вражеского агента.

— Это общее положение. А если прибегнуть к некоторой конкретизации?

— …Определять направления поисков своих зарубежных коллег, налаживать деловые контакты с целью обмена информацией, а то и реализации общих научных проектов. Особенно когда речь идет о сотрудничестве с учеными из социалистического лагеря.

— А главное, вплотную заниматься научным и военно-промышленным шпионажем, — не без ехидства заметил Винн.

— Не думаю, что мой утвердительный ответ шокирует вас, коллега.

— Увы, скорее поразит разведывательно-диверсионной банальщиной.

— Должно же наше благовидное научное учреждение хоть каким-то образом оправдывать все то финансирование, которое выделяет на него государство.

— Ничто так не роднит все разведки мира, как унизительная зависимость от государственного бюджета и бесконечных финансовых проблем, — вежливо, с японским подобострастием, склонил голову Винн.

— То есть все те, кто знает о вашем походе в «Националь» и способен хоть каким-то образом отслеживать нашу встречу, считают, что в данный момент вы готовите ловушку для наивного британского бизнесмена?

— Пусть даже и связанного с британской разведкой, — признал Пеньковский, призывно поднимая бокал. — Так что успокойтесь: встреча наша до предела легализована.

— Что и в самом деле слегка успокаивает.

Прежде чем насладится напитком, они вежливо улыбнулись друг другу: контакт установлен, общий язык найден, а значит, у обоих все идет по заранее разработанным планам.

— Меня уже уведомили, — первым заговорил полковник, — что ваш Центр усиленно интересуется программой ракетного перевооружения Советской армии.

— А также любыми поисками и достижениями в области ракетостроения, в том числе и в области освоения космоса. Ну и конечно же в области ядерных изысканий, связанных с созданием атомных и прочих бомб.

— Только не следует думать, что я обладаю доступом ко всей секретной документации предприятий военной промышленности, которая способна появляться под грифом «Совершенно секретно».

— Услышав это ваше признание из моих уст, в Центре сильно разочаровались бы. Так стоит ли разочаровывать наших лондонских шефов?

— Тем не менее выслушать это признание придется. Не из ваших — так из моих уст, но, рано или поздно…

— Вот именно, всему свое время. Так что не нагнетайте атмосферу, господин полковник.

— Я не хочу выслушивать претензии Центра по поводу тех заданий, выполнение которых мне не под силу, — ужесточил тон Пеньковский.

Небольшую «застольно-салатную», как принято говорить в таких случаях, заминку Британец использовал для того, чтобы не доводить их диалог до откровенной пикировки. В общем-то русский был прав: в руководстве британской разведки обязаны были знать пределы доступа агента к той или иной информации. Но стоит ли «гнать лошадей» буквально со дня вербовки, когда речь идет о престиже и гонораре не только полковника Пеньковского, но и его, Винна.

Покончив с салатом, они опустошили по рюмке водки, и только потом Британец снова заговорил. Но теперь уже голос его обрел некие пастырские интонации:

— Сразу же должен признать: вряд ли кто-нибудь в Москве укажет нашим шефам на человека более информированного, обладающего такими связями, покровителями, а главное, правом официального выезда за рубеж, каковыми обладаете вы, господин полковник. Да к тому же защищенного принадлежностью к ГРУ и дипломатическим иммунитетом; имеющим опыт профессионального разведчика.

— …Да и разведчика тоже, — налег на столешницу Пеньковский. — Следовательно, и вы, и ваши шефы вынуждены будете признать, что случай уникальный, — воинственно улыбнулся полковник, давая понять, что знает себе цену и не позволит «покупателям» сбить ее.

— Я всего лишь хотел предостеречь вас от стремления огорчать людей из нашего лондонского Центра перечнем своих слабых, уязвимых агентурных мест. Причем в этом вопросе мы с вами, по существу, союзники.

— Вот как? — примирительно проворчал Пеньковский. — Принято к сведению.

— В противном случае в ответ вы услышите от сотрудников Центра то же самое, что услышите сейчас от меня: налаживайте нужные связи, ищите способы и возможности, спаивайте своих болтливых коллег, обменивая водку на секретную информацию… Да мне ли учить вас, полковник?!

— Коль уж речь зашла о конкретной работе… Надеюсь, все мои труды и расходы британской разведкой будут оплачены и компенсированы?

— Мифические «колхозные трудодни» у нас не в моде, — позволил себе Винн блеснуть знанием советской действительности. — Оплата будет достойной, своевременной и… по факту. Однако еще раз предупреждаю: если и в Лондоне вы начнете плакаться по поводу своего агентурного бессилия, это очень понизит ваши ставки в глазах руководства МИ-6.

— Что совершенно естественно, — слегка смутился Пеньковский. — Конечно же учту.

Отель «Горный приют». Конспиративная штаб-квартира Управления стратегических служб США в Швейцарии. Февраль 1945 года

Из шифрограммы Даллес знал, что в Швейцарию под именем дона Чигарро должен прибыть генерал-майор Уильям Доновэн[10], но до последней минуты не верил, что подобный визит вообще в принципе возможен. Начальник Управления стратегических служб США — и вдруг столь неожиданный, рисковый вояж!

Конечно, «насмерть нейтральная» Швейцария — это не объятая войной Германия и уж тем более — не Россия, так что опасаться ему здесь особо нечего. Тем не менее должно было произойти нечто из ряда вон выходящее, чтобы сам шеф разведки Соединенных Штатов оставил свой офис на Чепел-Хилл в Бэррвилле и подался на армейском самолете в Италию, дабы оттуда прилететь в Берн.

— Нетрудно догадаться, что, исходя из принципов безопасности, в Вашингтоне были против моей поездки сюда, — выкладывал свою «домашнюю заготовку» Доновэн, сидя за массивным обеденным столом в номере Аллена. — Но я принадлежу к тем немногим руководителям разведки, которые предпочитают лично инспектировать свои наиболее важные резидентуры.

— К тому же перед этой поездкой у вас произошла довольно… — Даллес замялся, подыскивая самое безобидное слово, — основательная, что ли, беседа с генералом Дуайтом Эйзенхауэром.

Шеф управления разведки с такой грустью осмотрел бокалы с пивом и огромные «альпийские» отбивные, парующие на еще более объемных мисках и присыпанные тонко нарезанным жареным картофелем, словно все это благополучие у него бездушно отбирают, и угрюмо, с виноватым видом спросил:

— Значит, об этом разговоре вам тоже известно, Даллес?

«Причем с куда более пикантными подробностями, чем вы способны представить себе, генерал», — мысленно ответил Аллен. Однако при этом сочувственно пожал плечами и щадящим тоном произнес:

— Только в самых общих чертах, как вы понимаете, сэр, в самых общих. Ни для кого не секрет, что армейские генералы не упускают случая свалить вину за свои тактические просчеты и потери на разведку.

— Можно лишь удивляться тому, с какой быстротой и по каким неведомым каналам распространяется в наше время информация, — не стал Доновэн развивать неблагодарную тему отношений между разведкой и армейскими штабами.

— В том числе и самая конфиденциальная, — заметил Аллен, давая понять, что рассекречивать свой источник не намерен. — Увы, такие нынче времена.

В своих стычках с «людьми в армейских мундирах» Главнокомандующий союзными силами в Европе генерал Эйзенхауэр вообще никогда особой деликатностью не отличался. А уж в беседе с начальником Управления разведки он попросту рассвирепел. И было от чего свирепеть.

В течение нескольких месяцев агентура Доновэна уверяла его и Президента США, что фюрер готовится перенести свою канцелярию и штаб Верховного командования вермахта в подземелья некоего подземного города СС, якобы существовавшего под названием «Лагерь дождевого червя» («Регенвурмлагер»), или «Страна СС Франкония». Притом, что никто ему, Главнокомандующему союзными войсками в Европе, не способен был толком объяснить, что собой представляет эта «подземная страна СС». И с какой стратегической целью германцы создавали её.

Да, чуть ли не каждый день поступали все новые и новые сведения о том, что будто бы гитлеровцы переносят туда, в подземелья «СС-Франконии», заводы по производству ракет «Фау» и ядерной бомбы. Что, дескать, они спешно создают запасы урановой руды, строят подземный аэродром, а также лаборатории по созданию непобедимых «солнечных дисков» и бессмертных, не ведающих ни боли, ни страха, зомби-воинов. А еще — формируют в своем подземном городе мощные склады с оружием и продовольствием, обрабатывают подземные огороды, строят животноводческие фермы и все такое прочее.

И поскольку в последние месяцы Гитлер в Берлине действительно не появлялся, предпочитая отсиживаться в своей далекой восточно-прусской ставке «Вольфшанце», почти под носом у русских, — то всё вроде бы сходилось. А тут как на зло маршал Жуков на несколько месяцев остановил продвижение своих войск в Польше и почему-то приказал окапываться на правом берегу Вислы.

Словом, получалось так, что русские «благородно» позволяли англо-американцам увязать в многомесячных боях, теряя сотни тысяч своих парней на фронтах Германии, на всем пространстве уже даже не вплоть до Берлина, а вплоть до Эльбы. А сами ждали, пока Гитлер вместе со всей верхушкой рейха пожалует в эту подземную мышеловку, «Лагерь дождевого червя», чтобы взять их там, вместе со всеми специалистами, технологиями и заводами.

Причем все яснее становилось, что, чем сильнее оказывался напор вверенных Эйзенхауэру союзных экспедиционных сил, тем ближе становились к заветной цели войска Жукова, до поры «отсиживавшиеся» на берегах Вислы. К тому же русские генералы готовились в первых рядах бросить на доты «СС-Франконии» поляков из лихорадочно формирующейся Армии Людовой, чтобы ворваться в подземелья на их спинах, а точнее, по их трупам.

Не успели еще агенты Объединенного комитета по разведке Верховного командования союзных экспедиционных сил в Европе[11] развеять и части мифов, сотворенных германцами вместе со сказочниками Доновэна, как по каналам подведомственного тому же Доновэну УСС начала массированно поступать информация о создании какого-то сверхмощного укрепрайона в Альпах. Причем в одних донесениях он именовался «Альпийском редутом», в других — «Альпийской крепостью», в третьих — тоже редутом, но уже «национальным». Хотя ни в одном из сообщений не подавалось четких очертаний этого укрепрайона. К тому же воздушная разведка, находящаяся под личным патронатом главкома Эйзенхауэра, вообще не обнаруживала каких-либо фортификационных работ ни на одном из участков предполагаемого укрепрайона, от горных массивов Шварцвальда на западе Южной Германии до Баварских Альп на востоке[12].

Уже сама чехарда с названиями способна была взбесить Эйзенхауэра; во всяком случае, она порождала сомнения в достоверности всех этих пугающих воображение сведений. Но самое ужасное, что, базируясь на них, Эйзенхауэру какое-то время приходилось докладывать Президенту Трумэну, о том, что одни и те же сверхсекретные конструкторские бюро, лаборатории и заводы руководство Германии одновременно эвакуирует и в «Регенвурмлагерь», и в «Альпийскую крепость», и, что уж совсем представлялось бредом, куда-то в подземелья Антарктиды.

В сведениях, поставляемых Доновэном штабу экспедиционного корпуса, указывалось на переброску неких отборных дивизий рейха в сердцевину «Альпийской крепости», в то время как на поверку оказывалось, что эти дивизии истекают кровью на Восточном, а некоторые даже на Западном фронтах, то есть буквально под носом у генералов Объединенных сил. Что неопровержимо подтверждалось показаниями пленных офицеров из этих дивизий, а также имеющимися при них и при многих убитых документами.

Так вот, подноготная появления шефа Даллеса в Европе в том и заключалась, что Эйзенхауэру осточертели фантазии «сказочников и баснописцев» из УСС. После очередного недоумения, высказанного президентом Трумэном по поводу его доклада в связи с перспективами развития событий в Германии, главком Объединенных сил буквально озверел. Через окружение Президента он потребовал Доновэна к себе и тогда уж высказал все, что думает по поводу ценности и достоверности донесений агентов внешней разведки США. Причем сделал это с солдатской прямотой и в самой грубой форме.

А поскольку главным источником всей этой массированной дезинформации выступал, как оказалось, резидент УСС в Швейцарии, то его шефу не оставалось ничего иного как последовать настоятельному совету главкома Эйзенхауэра: «…Вот и лети к этому своему засидевшемуся в Берне баснописцу Даллесу и вытряхни из него душу! Только обязательно сделай это, пока то же самое не сделал я». О чем и успел сообщить Даллесу один из проверенных людей из штаба Эйзенхауэра.

Вот почему, встречая сейчас начальника внешней разведки США, резидент в Швейцарии, как никогда, явственно чувствовал, что находится на грани провала. Не перед швейцарской контрразведкой, которой по большому счету было наплевать на его деятельность, и не перед контрразведкой рейха, которая чувствовала себя в этой стране вольготно и вела себя крайне нагло, а, что самое страшное, перед своим руководством.

Едва они сделали по несколько глотков пива, как Доновэн, смертельно уставший, с бледновато серым лицом стареющего коммивояжера, достал из внутреннего кармана и положил перед Даллесом несколько листиков бумаги.

— Простите? — вопросительно уставился на них резидент в Берне.

— Там наиболее важные сведения, относящиеся к созданию, по приказу фюрера, на юге Германии некоей «неприступной Альпийской крепости».

— Вы находите, сэр, что?..

— Лично я уже ничего не пытаюсь там найти. Всего лишь настаиваю, чтобы вы прочли этот сводный материал. Сейчас, в моем присутствии, и… обязательно вслух.

Доновэн произнес это с максимально возможным в данной ситуации тактом, но Даллес почувствовал: в эти минуты шеф УСС очень сожалеет, что не может позволить себе взъяриться, взорваться, осатанеть, как это делал при встрече с ним самим главком Объединенных союзных сил Дуайт Эйзенхауэр.

* * *

Дэвисон неслучайно прошелся взглядом по этой главе мемуаров; воспоминания, которые она навевала, тоже каким-то странным образом накладывались на современную ситуацию с вербовкой полковника Пеньковского. Во-первых, ни атташе, ни лично ему руководство ЦРУ не простит британского первенства в этом деле. А ведь уже завтра или послезавтра Малкольм обязан будет подробнейшим образом уведомить Европейское бюро о результатах этой сногсшибательной операции.

Само собой разумеется, и в Париже, и в США утерю столь важного агента сочтут скандально вопиющей и, в общем-то, будут правы. Причем правы даже в том случае, когда, докладывая наверх, Европейское бюро не забудет назвать этот случай анекдотическим, указывающим на то, что их коллеги в Москве потеряли чувство реальности, «забывая, ради чего они находятся в столице Совдепии и почему страна тратит на них деньги налогоплательщиков» — любимое выражение демагогов от сената.

Тогда, после инспекционной поездки генерала Доновэна в Швейцарию, полковник Даллес каким-то образом сумел удержаться на своей должности. Зато лейтенант Дэвисон, как главный сочинитель всех этих «баснописных» донесений из швейцарской штаб-квартиры в «Горном приюте», получил выговор, временно лишился права на повышение в чине и был отправлен в повергнутый рейх, в особый лагерь для лиц из числа бывших советских военнопленных в Германии, а также бывших власовцев. С какой целью? Да все с той же. Как ему популярно объяснили, — для «дальнейшего совершенствования «делового» русского языка и приобретения практического опыта разведывательно-вербовочной и контрразведывательной работы».

Прощаясь с ним, Даллес, благодаря усилиям которого он и был превращен в жертвенного барана, по-отечески напутствовал:

— В боях с командным чиновничеством, парень, жертвы так же неминуемы, как и боях на передовой. С той только разницей, что на передовой они в большинстве своем необратимы. А здесь многое поправимо, понадобятся только время, усилия, поддержка друзей и немного удачи.

— Я приму это к сведению, сэр, — покорно пообещал Дэвисон.

— И потом, нельзя не учитывать тот факт, что самые кровавые месяцы великой войны тебе выпало служить не в какой-то там полевой бригадной разведке, а при моей штаб-квартире. Пройдет совсем немного времени, и ты с гордостью будешь писать в своем досье, что имел честь «служить в Швейцарии, в штаб-резиденции Управления стратегический служб США, под командованием самого Даллеса», — как и много раз до этого, не стал полковник «впадать в унизительную скромность». — Скажу больше: в твоем новом назначении просматриваются две очень заманчивые перспективы.

— Я в этом не сомневаюсь, — поспешил заверить его Дэвисон, стараясь как можно скорее и деликатнее избавить полковника от угрызений совести, от которых в действительности тот никогда не страдал.

— А ты всё-таки сомневайся. Вся жизнь разведчика — сплошное сомнение и неверие. Но это я так, ради профессионального покаяния. А пока что записывай в святцы следующее. Первая перспектива: ты в самом деле приобретешь бесценный опыт работы с русским контингентом, что, несомненно, будет оценено в будущем. Вторая: ты по-прежнему останешься под моим покровительством, то есть «человеком Даллеса», благодаря чему в самой полной мере может быть реализована перспектива, изложенная тебе под номером один. Словом, всегда помни: ты — «человек Даллеса», а таких людей очень мало, и все они — избранные. Никому и никогда не позволяй забывать этого. Даже когда тебя поведут на виселицу, веревку тебе подберут самую прочную, а, прежде чем вздернуть, палач, прощаясь, всплакнет у тебя на плече. Впервые за всю свою эшафотную практику. Почему вдруг? Да потому, что, даже стоя на эшафоте, ты остаешься «человеком Даллеса».

Ни по выражению лица этого англосакса, ни по голосовым интонациям определить: шутит ли полковник или же говорит всерьез было невозможно. По умению делать свою речь возвышенно напыщенной с ним не смог бы сравниться даже «великий дуче» Муссолини. Разница просматривалась лишь в том, что никакая степень «напыщенности» не способна была хоть как-то изменить черты, навсегда сковавшей лицо Аллена «посмертной маски». Про «маску» — это, исходя из любимого наставления полковника: «Что бы ни происходило вокруг разведчика, невозмутимость на его лице должна достигать степени посмертной маски».

Что же касается истинного смысла самого этого понятия — «человек Даллеса», то по-настоящему он стал открываться Чарльзу при первых же возникших неприятностях в «разведывательном» лагере интернированных. Дэвисону порой казалось, что полковник приставил к нему некоего аса наружного наблюдения, ангелоподобного агента-невидимку, который докладывает шефу о любых его, даже самых мелких и мелочных, проблемах. Большинство из тех людей, которым тут же напоминали, что Чарльз — «человек Даллеса», никакого представление не имели о том, кто такой в реальности этот самый Даллес. Однако имя его произносили с глубочайшим почтением. Как и начальник лагеря, от которого эти напоминания исходили.

О том, что ему предстоит отправляться в Москву помощником военно-воздушного атташе Дэвисон узнал уже от самого Даллеса. Но уже после того, как для кратковременной стажировки и ради строчки в досье неожиданно был переброшен по службе в одну из летных частей: не мог же стать помощником военно-воздушного атташе офицер, который ни дня не прослужил в части Военно-воздушных сил.

Москва. Военно-воздушный атташат при посольстве США.

Апрель 1961 года.

В день встречи британского разведчика с полковником ГРУ Пеньковским

Капитан давно уехал к отелю «Националь», а Малкольм все еще сидел за столом, воинственно скрестив руки на груди, и неотрывно смотрел на лежавшее перед ним досье полковника Пеньковского, словно творил над ним некое сатанинское волшебство.

В эти минуты он напоминал человека, который почти точно знал, что должно скрываться в пакете, который ему только что доставили, но все оттягивал и оттягивал тот момент, когда вынужден будет удостовериться, что не ошибся.

— Вы конечно же в курсе встречи, которая происходит сейчас в «Национале»? — заставил его очнуться звонок второго секретаря посольства Кэйда.

— Естественно, сэр.

— И каково же наше участие в ней?

«Вот как, — мысленно ощетинился атташе. — Оказывается, теперь это уже «наше» участие! Причем слышать это приходится от посольского служаки, на корню погубившего американский вариант операции «Алекс».

— Оно вполне достойно олицетворяется капитаном Чарльзом Дэвисоном. Конечно же приходится сожалеть, что инициаторами встречи стали англичане, а не мы.

— Почему-то, — невозмутимо согласился Кэйд.

— Просто так уж сложились обстоятельства, не правда ли, сэр? — въедливо напомнил атташе, кто именно стал виновником этих обстоятельств.

— Мы всего лишь по-джентльменски уступили им это право, — сдержанно парировал «подколодный» намек полковника второй секретарь. — Только-то и всего.

— Не слишком ли опрометчиво уступили? — вот в чем вопрос.

— С таким же успехом неудачнику-генералу уступают право лично вести на минные поля и укрепления противника первую волну наступающих, обреченных на девяносто процентов потерь личного состава.

«А что, удачно парировал, — саркастически признал атташе. — Как пушечный пенальти в «девятку». Нет, чтобы покаянно повиниться за утерю такого потенциального агента!»

— Не спорю, в случае провала британца, мы будем выглядеть провидцами. Но что-то не похоже, сэр…

— Не мешало бы вам столь же «провидчески» оказаться сейчас рядом с русским полковником. Как его там?..

— Олег Пеньковский. Полковник. Бывший резидент русской разведки в Турции.

— Резидент? В Турции? Следовательно, у нас имеется на него пространное досье?

— Которое мало что дает нам.

— Вы не верите в магию досье?! — явно предавался романтике второй секретарь. — Напрасно.

— Тем не менее намерен изучить его самым доскональным образом.

— А чем вызваны сомнения?

— Уже хотя бы тем, что досье устаревшее. Тем временем, как полковник сам инициировал сотрудничество, сначала с нами, затем — с британцами.

— Если инициировал — это уже само по себе подозрительно.

— Впрочем, офицер, пребывающий в таком чине и на такой должности, вряд ли станет подставляться столь примитивно, — попытался Малкольм развеять сомнения не столько второго секретаря посольства, сколько свои собственные.

— Хотелось бы в это верить. Встреча русского полковника с британцем действительно происходит в отеле «Националь»?

— Судя по всему… Как я уже сказал, там несет вахту капитан Дэвисон.

— Понятно. Все тот же вездесущий и непотопляемый «человек Даллеса».

— Уж он-то, с его знанием русского языка и с еще более совершенным знанием «русской души»…

— Не собираетесь же вы переманивать Пеньковского, вырывая из цепких лап англичан?

— События пока что не торопят. И потом, где уверенность, что Пеньковский все еще действует в одиночку, а не под контролем КГБ? Самое время выждать.

Пауза, которую взял второй секретарь, должна была стать признанием его, Малкольма, правоты. К тому же Кэйд понимал, что в истории с сорванной вербовкой Пеньковского просматривается и его собственная вина. Уж он-то давно знал, что некий русский полковник ищет способ связаться с американской разведкой.

— Вы правы, Малкольм, события пока что не торопят, — примирительно подвел итог их общения второй секретарь. — Однако сегодня же доложите о результатах ваших то ли «душеведческих», то ли «душегубских» игрищ и с русским полковником, и с англичанами.

— При любом исходе этих переговоров — игрища эти окажутся «душегубскими», мистер Кэйд. В этом можно не сомневаться.

* * *

Теперь уже оттягивать углубленное знакомство с досье Пеньковского атташе не стал.

По первым строчкам он прошелся взглядом почти машинально: родился в 1919 году во Владикавказе. Окончил Киевское артиллерийское училище, после которого служил политруком батареи. Участвовал в Польском походе советских войск и в советско-финской войне 1939–1940 годов…

«О, да наш полковник успел повоевать?! Что уже само по себе похвально…»

Правда, Вторая мировая война застала его на вполне «безобидной» должности старшего инструктора по комсомольской работе политуправления Московского военного округа. Но тут уж кому как повезло…

Ну а настоящая военная карьера Пеньковского началась лишь в 1944 году, когда он был назначен адъютантом командующего артиллерией 1-го Украинского фронта генерал-полковника Варенцова. Впрочем, эта должность тоже оказалась сугубо штабной. И тут уж дальнейшая судьба адъютанта зависела от того, насколько разумно он сумеет распорядиться своей близостью к генералу, своими штабными знакомствами и вообще своим положением.

Судя по тому, что в сорок пятом, в возрасте 26 лет, Пеньковский уже принял командование артиллерийским полком, то есть в ситуации он сориентировался очень быстро и точно. Война завершалась, и нужно было воспользоваться последним шансом из штабистов «переквалифицироваться» на строевого командира-фронтовика. Кстати, в том же военном сорок пятом он сумел жениться на семнадцатилетней дочери генерала Гапановича, а к 31-му году умудрился дорасти до чина полковника, перейти на службу в Главное разведуправление Генштаба Советской армии и стать одним из резидентов русской разведки на Восточном направлении.

Словом, всем своим карьерным потенциалом Пеньковский распорядился со знанием дела и в полной мере. Однако все эти факты лишь усиливали подозрение: а какого дьявола он решил податься в предатели-перебежчики?! Причем трудно было поверить, что полковник прибегает к этой авантюре из каких-то благородных идеологических соображений.

Москва. Ресторан отеля «Националь».

Апрель 1961 года

Выложив на стол перед посетителями тарелки с говяжьими отбивными, официант резко, явно по-армейски, развернулся и едва не столкнулся с подошедшим капитаном Дэвисом, который до сих пор умиротворенно сидел себе в противоположном конце зала.

— Не волнуйтесь, я не стану навязывать вам свое общество за этим благословенным столом, — заверил помощник американского военно-воздушного атташе, не представляясь русскому офицеру, а вежливо обращаясь к Винну, с которым уже был знаком. — К тому же в отличие от моего шефа меня мало интересовали вопросы, связанные с военной дипломатией. Теперь понимаю, что зря.

— Опять эти запоздалые раскаяния, капитан… — только теперь приподнялся Винн, выжидающе глядя на помощника атташе.

— Это не раскаяние, мистер Винн; это — размышление о том, что всякая кроваво-огненная война начинается не на солдатском поле битвы, а на поле битвы дипломатии. И завершается, заметьте, тоже дипломатами, плавно переходя в изнурительную холодную войну.

— В том-то и дело, что отныне я имею все основания считать себя «рыцарем холодной войны», — вежливо склонил голову Винн.

— А кто запретит кому-либо причислять себя к этой легендарной когорте? Кстати, не будь я столь легкомысленным в своем недалеком прошлом, сейчас мы о многом могли бы поговорить с этим русским господином.

— Вы уверены в этом?

— Я — сторонник роковых предположений. Очень уж близко связан этот джентльмен с Военно-дипломатической академией, породившей сотни вполне профессиональных «рыцарей холодной войны», — почти вполголоса проворковал американец.

— В самом деле? — насторожился Британец, поглядывая, то на американца, то на русского.

— В общении с этим полковником вы столкнетесь со многими неожиданностями.

— Речь в самом деле может идти даже о знаменитой Военно-дипломатической академии?!

— И об академии — тоже, — неохотно подтвердил Пеньковский.

— Странно, почему я слышу об этом впервые? И в каких аспектах, позвольте поинтересоваться, эта связь просматривается?

— Прежде всего в отборе кадров, то есть я буду участвовать в проверке абитуриентов, которым открывается доступ к академическим аудиториям.

— Но как это возможно? Каким образом?..

— Не расстраивайтесь, капитан Дэвисон, — по-английски обратился Пеньковский к американскому дипломату, неделикатно проигнорировав нарастающее любопытство своего благодетеля Винна. — Вам еще представится такая возможность — поговорить «с этим русским полковником», который, кстати, давно искал встречи с вами.

— Судя по тому, что вам известны моя фамилия и мой воинский чин, — действительно искали, — признал дипломат. — А еще мы имеем свидетельство того, что у вас есть доступ к секретным досье на сотрудников американского посольства в Москве.

— Если исходить из теории «роковых предположений» — то да, такой доступ имеется.

— Но это уже тема отдельного разговора, причем желательно без моего участия, — явно занервничал Гревилл Винн, давая понять, что дальнейшее пребывание за их столом американского разведчика нежелательно.

— Все-все, господа! — уловил его настроение Дэвисон. — Я не стану и дальше третировать своим изысканным словоблудием. Ухожу.

И тотчас же, сдержанно откланявшись, поспешил к уже облюбованному столику в дальнем конце зала. Однако надолго там не задержался, а, после нервного колебания, направился к администраторскому телефону.

Москва. Военно-воздушный атташат при посольстве США.

Апрель 1961 года

Звонок, прозвучавший в разгар шаманского познания военно-воздушным атташе Малкольмом жизненного пути русского полковника, неожиданным назвать было трудно.

— И чем же вы хотите утешить меня? — спросил полковник, прежде чем услышал голос собеседника.

— Здесь — Австриец, сэр, — прибег Дэвисон к своему давнишнему оперативному псевдониму, как прибегал к нему всякий раз, когда приходилось звонить из интуристовских, неусыпно прослушиваемых отельных телефонов.

— Это я понял, излагайте суть.

— Гости уже за столом, и я даже успел засвидетельствовать свое почтение.

— И как же воспринял ваше появление Британец?

— Взволнованно.

Формулировка показалась атташе странноватой, однако никаких уточняющих вопросов с его стороны не последовало.

— Не думаю, чтобы он обрадовался вашему появлению у своего стола.

— Не мог же я проявить невежливость, не засвидетельствовав своего почтения.

— Считаете, что Алекс способен оценить этот жест?

— Во всяком случае, он понял, что мы тоже заинтересовались им и что в вопросах сотрудничества мы с британцами союзники.

— Что ж, продолжайте «волновать» их обоих в том же духе, — проворчал Малкольм, произнося большую часть фразы уже после того, как положил трубку на рычаг.

Итак, вернулся он к досье на Пеньковского, куда же направляет перст судьбы нашего будущего агента? Ага, как и водится в подобных случаях, последовала учеба в Военной академии им. Фрунзе, затем Военно-дипломатическая академия, прослывшая, как выражаются русские, «кузницей» разведывательных кадров, давно работающих по всему миру под дипломатическим прикрытием…

Ну а сам Пеньковский по-настоящему дебютировал в 1955 году, в Турции, где он числился старшим помощником военного атташе при советском посольстве, а в действительности испытывал себя в должности резидента ГРУ. Правда, судя по всему, испытание, как и сам дебют, оказалось неудачным. Однако главная загадка не в этом.

До сих пор остается неясным, из каких именно побуждений Олег Пеньковский искал тогда связи с американской разведкой — вот что интригует. Если таким образом он провокационно «подставлялся», тогда выглядело это слишком примитивно; если же, в самом деле, старался наладить конспиративную связь, пытаясь перевоплотиться в платного агента ЦРУ, тогда его способ добиться вербовки может служить образцом профессиональной тупости.

Можно лишь удивляться, что каким-то образом он сумел тогда уцелеть. Возможно, этому способствовала жесткая инструкция, направленная руководством ЦРУ всем военным разведчикам, работающим в посольствах стран НАТО: воздерживаться от каких-либо деловых контактов с резидентом ГРУ Олегом Пеньковским. То есть косвенно, само того не желая, руководство американской разведки спасло Пеньковского еще и от провала, который мог быть спровоцированным то ли внутренней службой безопасности ГРУ, то ли агентурой КГБ.

Но если советская разведка знала об этом, как говорят русские, «волчьем билете», выданном их турецкому резиденту американской разведкой, значит, должен был знать о нем и полковник Пеньковский. Тогда возникает вопрос: как, при такой гиблой репутации, русский шпион решился прямо здесь, в Москве, налаживать канал связи с иностранной разведкой посредством насквозь «просвечиваемого» американского посольства?!

Понимая, что найти ответ на эти свои вопросы в досье Пеньковского он не способен, атташе решил вернуться к ним позже, а пока что отлил себе из «неразлучного» термоса кофе, насладился несколькими глотками его и… вновь обратился к досье. Все это конечно же любопытно, сказал он себе, но все же хотелось бы знать, как у Пеньковского сложились отношения с давно возведенным в маршалы Варенцовым, его давнишним покровителем.

…Ага, составитель досье утверждает, что после войны эти двое на какое-то время потеряли друг друга из вида. Но затем, где-то в средине 50-х, полковник Пеньковский каким-то образом напомнил о себе фронтовому покровителю, и тот, уже будучи начальником Главного артиллерийского управления Министерства обороны, помогает ему занять должность начальника одного из курсов академии им. Дзержинского. Той самой, что давно прослыла главным «рассадником командных чекистских кадров».

И здесь же, на широких полях машинописного текста, прочитывалась пометка Дэвисона: «Установлено: с января 1961 года маршал артиллерии Сергей Варенцов является командующим ракетных войск и артиллерии Сухопутных войск. В мае этого же года он повышен в чине до главного маршала артиллерии. К тому же он — депутат Верховного Совета СССР».

«Допустим, так оно и есть на самом деле. Но что дают нам эти факты? — задался целым ворохом вопросов атташе. — Может, нам вообще не стоит размениваться на вербовку полковника Пеньковского, а сразу же взять в разработку главного маршала артиллерии? Не для того, ясное дело, чтобы превратить его в еще одного русского агента. В этом пасьянсе ставки повыше. Не следует забывать, что из маршалов порой получаются отменные диктаторы. Правда, не только из маршалов… Хотя подобные чины всегда оказываются ближе всех к престолу. Как, впрочем, и к эшафоту…».

Он тут же извлек из ящика письменного стола пустую папку и крупными буквами начертал на ней: «Маршал Варенцов. Операция «Правитель». Полковник прекрасно понимал, что добро на подобную операцию можно будет проводить, только получив согласие не только высшего руководства разведки США, но и кого-то из высшего руководства страны, по крайней мере, госсекретаря, или кого-то очень влиятельного из сенаторов. Однако проблема заключалась не в этом.

Сначала маршала следовало завербовать, что будет очень непросто. Затем убедить его в необходимости совершить «марш к престолу», на пути к которому понадобится создать целую организацию, с помощью которой прибегать то ли к «кремлевскому» заговору, то ли к откровенному военному путчу. Но перед этим понадобится убедить высоких кураторов из сената или близкого окружения американского президента, что маршал в самом деле «именно тот человек», ради которого стоит по-настоящему, в стратегическом плане, рискнуть.

Поддавшись идее формирования «штурмовой группы», в задачу которой войдет захват высшей власти в Союзе, Малкольм тут же, на листике «для резолюций», написал: «Составление предварительного списка группы поручить Пеньковскому. Попутно выяснить, в каких отношениях Пеньковский пребывает с начальником Шестого главного управления КГБ, Управления военной контрразведки генералом Ивашутиным и начальником Главного управления разведки Генштаба, генералом армии Серовым. Особенно со своим шефом Иваном Серовым».

Малкольма не зря считали лучшим знатоком «разведывательно-контрразведывательной иерархии» России. Он действительно обладал внушительной картотекой-досье, в которую вносил все новых и новых «клиентов». Причем изучение этих, как атташе называл их про себя, «бирок из агентурного морга», постепенно превращалось в его хобби. Вот и сейчас он поставил перед собой цель: собрать сведения обо всех высших чинах из окружения Пеньковского. Обо всех значимых фигурах, с которыми он контактирует.

Да, кому-то там, в Вашингтоне или в Европейском бюро ЦРУ, его затея может показаться бесперспективной. Но ведь идея продвижения к власти в Индонезии никому не известного провинциального учителя Ахмеда Сукарно тоже многим представлялась маниакально безумной. Но в 1945-м он уже стал президентом этой огромной страны. А совсем недавно, из окружения министра иностранных дел СССР стала просачиваться секретная информация о том, что поступила команда: готовиться к приёму «президента великой дружественной Индонезии товарища Сукарно» в Москве.

Стратегическая цель приема — развеять сомнения вождя индонезийской революции в искренности и важности дружбы со Страной Советов. Приостановить сближение руководства этой державы с некоторыми другими странами и, прежде всего, с «милитаристскими кругами» Японии. Усилить позиции Сукарно в стане правящей элиты, в глубинах которого, не без поддержки всё той же иностранной агентуры, зреет очередной заговор.

Впрочем, все это — из области дипломатической рутины, в суть которой он вообще не стал бы вникать, если бы не одно обстоятельство: не далее как вчера агент Миледи (в американской разведке сочли возможным занести в досье Курагиной её русский псевдоним) сообщила: от КГБ организацией официального приема Сукарно будут заниматься: заместитель председателя КГБ («именуемый в «простонародье» вице-шефом») генерал-лейтенант Кондаков и генерал-майор Ивашутин. А поскольку вместе с президентом в Москву прибудут представители индонезийских деловых кругов, то не исключено, что к их приему будет подключен «специалист по новейшим разработкам в области оборонки» полковник Пеньковский.

Немного поразмыслив, атташе достал из ящика стола листик с типографской пометкой «Для резолюций» и вульгарно-готическим — по его собственному определению — шрифтом начертал: «Дэвисону и Миледи: выяснить уровень отношений между Алексом и генералами Кондаковым и Ивашутиным. Какова реальная степень участия Алекса в организации приема президента Сукарно и сопровождающих его лиц?».

* * *

Малкольм уже закрыл досье, считая все материалы его отработанными, когда вдруг вспомнил о близости Пеньковского «к эшафоту». А еще он вспомнил, что одним из самых престижных направлений деятельности всякого агента, работающего под дипломатическим прикрытием, как раз и является определение фигур, способных претендовать на лидерство в партии, армии, в профсоюзах или как в случае с Советским Союзом, хотя бы в отдельных республиках и регионах.

Тем более что Пеньковский, с его амбициями и связями, тоже вполне мог бы претендовать даже на роль главы государства. При соответствующей разработке и постепенном продвижении его по партийно-номенклатурной иерархии этой страны. Выводить на кресло генсека ЦК КПСС этого полковника будет конечно же сложнее, нежели кого-либо из маршалов. Зато он уже завербован и еще относительно молод. Так почему бы не перевести его на острие натиска, постепенно привлекая в «штурмовую группу» фигур из его маршальского, генеральского и партийно-чиновничьего окружения?

Предавшись недолгим сомнениям, он снова открыл папку и на листке «Для резолюций» и все тем же вульгарно-готическим почерком своим размашисто начертал: «Полковник Пеньковский. Альтернативная операция «Диктатор». Согласовать с руководством. Определить круг наиболее влиятельных «бирок для агентурного морга». Срочно». И только потом уже, еще немного поколебавшись: «А что, собственно, в моих рассуждениях не так»?» — поместил папку в сейф.

Москва. Ресторан отеля «Националь».

Апрель 1961 года

Проведя взглядом капитана Дэвисона, британец с минуту молча расправлялся с бифштексом и лишь после этого задумчиво произнес:

— Ох уж эти американцы… Они вездесущи. Уверен, что помощник военно-воздушного атташе появился здесь неслучайно. Вы с ним раньше пересекались, полковник?

— Не имел чести, как говаривали в старину, — степенно ответил Пеньковский, не отрываясь от трапезы. — Однако же наслышан-наслышан… Личность известная.

— Еще бы! Я так понимаю, что Дэвисон умышленно заговорил о Военно-дипломатической академии, скрывая под этой репликой некий намек. Скорее всего, попытается переманить вас в американскую разведку.

— Слегка завуалированный интерес явно проявляется. В любом случае это не экспромт.

— Но до сих вы ни словом не обмолвились о своем отношении к этой самой академии.

— Мы это уже выясняли. Будем считать, что не представилось случая.

— Выясняли, помню, однако до конца так и не выяснили. Хотя известно, что в некоторых кругах эту академию называют «инкубатором русского дипломатического шпионажа».

— Очень меткое определение.

— Тем не менее до сих пор вы вообще не упоминали об этом учебном заведении. Хотя, исходя из его престижности, из характера деятельности академии, обязаны были, — с явным, однако тоже слегка завуалированным упреком произнес Винн.

— Не помню, чтобы вы проявляли какой-либо особый интерес к моей биографии. С которой, в общих чертах конечно же, успели познакомиться благодаря досье британской разведки.

— Успел. Но, как вы правильно заметили, в самых общих чертах, в самых общих… С некоторых аспектов вашей деятельности мы и начнем более основательное знакомство, господин полковник.

— Почему бы вам не запросить досье у своих американских коллег? Вы же союзники.

— Не обольщайтесь: на разведку стратегическое союзничество распространяется крайне неохотно. Даже в отношениях с нашими американскими коллегами без естественной конкуренции не обходится. Поэтому не советую дозировать информацию на ту, которая предназначается англичанам, и ту, которая рассчитана на американскую разведку. Это наше право — решать, какой информацией делиться с заокеанскими партнерами.

— Условия сотрудничества мне понятны, — с мрачноватой сдержанностью пробубнил Пеньковский.

Уловив его настроение, Британец снова выдержал психологическую паузу, достаточную для того, чтобы сменить саму тональность их беседы, и теперь уже с легкой иронией поинтересовался:

— Так что вы там говорили о Военно-дипломатической академии, этом русском «гнезде военно-шпионской дипломатии»?

— В свое время, как и многие из моих коллег, я учился в этом заведении.

— Вот именно: «в свое время», — взволнованно подергал щекой англичанин. — Однако же Дэвисона этот факт почему-то заинтересовал именно сейчас. С какой стати?

— Думаю, вам нетрудно будет выяснить причины такого интереса.

— Не скажите… — задумчиво возразил Винн. — Еще совсем недавно Дэвисон, как и его московский шеф, панически открещивался от сотрудничества с вами, а тут вдруг примчался. Если уж вы решились работать под крылом британской разведки, не советовал бы распыляться. В Лондоне этого не одобрят.

Британец явно повторялся, однако полковник решил не акцентировать на этом внимания, а несколько неожиданно, почти вызывающе парировал:

— Разве что руководители ЦРУ и МИ-6 договорятся между собой.

— В том-то и дело. Договорятся они или нет — во многом будет зависеть от вас. А пока что давайте вернем наш разговор в конструктивное русло.

Однако это оказалось непросто. В течение нескольких последующих минут разговор, по существу, не клеился, и собеседники налегали на еду и водку. Лишь после того, как Гревилл Винн прямо спросил полковника, является ли его намерение сотрудничать с британской разведкой окончательным и полностью осознанным, общение как-то сразу же оживилось.

— Я полностью готов к нему, — ответил полковник. — Иначе не пришел бы на эту встречу.

— В таком случае будем считать, что главная цель нашего общения достигнута, — почти восторженно развел руками Британец.

— И это все? — насторожился полковник.

— …Если речь идет о ресторанной части встречи. Но как вы смотрите на то, дорогой мистер Пеньковский, чтобы продолжить её в моем номере? Для этого нам стоит всего лишь подняться на второй этаж. Кофе и минералку нам принесут, — засуетился британец настолько, что потребовал счет, даже не дождавшись ответа полковника. А рассчитавшись за двоих, тут же составил заказ для доставки в номер.

Полковник взглянул на часы. Это был сугубо инстинктивный жест человека, привыкшего всю свою жизнь подчинять движению минутной стрелки. Еще вчера он попытался «разгрести» все дела, которые способны были отвлечь его от встречи с англичанином. А сама эта встреча была хоть и не официальной, однако же вполне легальной, заранее согласованной с руководством.

В том-то и дело, что в отличие от множества других советских чиновников, которые панически боялись быть изобличенными в контактах с иностранцами, особенно с выходцами и капиталистических стран, Пеньковский подобных контактов не опасался. Наоборот, в этом заключалась основа его служебных обязанностей.

К тому же он принадлежал к тому узкому кругу лиц «полного номенклатурного доверия», которым не нужно было объяснять «компетентным органам» причины своего «служебного флирта» с иностранцами. Тем более что от наскока маниакально подозрительных кагэбистов его спасала еще и кираса сотрудника Главного разведуправления Генштаба Вооруженных cил, которое своих на поле боя бросать не приучено.

— Что американцев неминуемо заинтересуют списки выпускников и даже абитуриентов Военно-дипломатической академии, то есть списки потенциальных шпионов, — это ясно, — продолжал развивать затронутую тему Британец, поднимаясь вместе с Алексом на второй этаж отеля. — Но ведь им нужны не просто фамилии, а хоть какие-то сведения, которые бы стали основой для будущих агентурных досье.

— И добыча которых всегда связана со временем, нервами и определенным риском.

— Но у вас есть хоть какой-то доступ к полностью засекреченному отделу кадров этого заведения?

— Нет, конечно.

— Вот и мне казалось, что нет. Но, с другой стороны, следует учитывать круг ваших знакомств, — тут же пришел на помощь полковнику сам англичанин, — а также степень разговорчивости большинства коллег, подогретых любимой всеми вами «Столичной» водки. Как и все прочие особенности русского застолья, не раз приводившие то ли к потере сознания, то ли сразу же к потере папки с документами.

— Все не так просто, дорогой Гревилл, — попытался урезонить его полковник. Но не тут-то было.

— Да все именно так, просто… Как только на столе перед русским появляются водка и хорошая закуска, все грифы секретности теряют для него какое-либо значение.

Из деликатности, полковник промолчал. А Британец даже не заметил, насколько обобщенным получился у него портрет советского «службиста». До оскорбительности обобщенным.

Лишь когда агенты расположились в гостевой комнате люкса и благодаря оперативно появившемуся официанту стол снова оказался сервированным, Олег Пеньковский вновь ожил, и даже встрепенулся:

— Но, кажется, я начинаю понимать, почему американец коснулся вопроса Военно-дипломатической академии.

Уголки губ Винна расползлись в многозначительной улыбочке. Все-таки он не ошибся в своем определении: сам вид бутылки со спиртным производит на русских некое магическое воздействие.

Словно бы подтверждая его углубленное умозаключение, полковник решительно опустошил свою рюмку, старательно пожевал, будто бы закусывал ею, нижнюю губу, и заинтригованно покачал головой.

— И все же странно, что им известно даже это.

— Что именно?

— Да все, что связывает меня с Военно-дипломатической академией.

— Разведка, знаете ли, не дремлет, — бойко отреагировал Британец, однако тут же осекся. — Простите, а что все-таки американцам известно о вашей работе в академии? Существует нечто такое, что составляет особую тайну?

— Дело в том, что в мае прошлого года я был назначен членом мандатной комиссии, которая занимается отбором кандидатов для поступления в Военно-дипломатическую академию.

— Что вы — член мандатной комиссии, мы уже выяснили. Какие нюансы в связи с этим всплывают?

— Отбор в этот вуз, как вы понимаете, очень жесткий, конкурс большой, и, если учесть, что среди абитуриентов очень много детей видных военных, государственных и партийных деятелей… Словом, сами понимаете…

— Начинаю понимать, — застыла рюмка с коньяком на уровне основательно приспущенного узла галстука. — Но вы продолжайте, Алекс, продолжайте…

— Наверное, поэтому кандидатуры членов мандатной комиссии утверждались на очень высоком партийном уровне, а сам их список был строго засекречен. Строжайше засекречен, причем строжайше даже по нашим меркам.

— Меня это не удивляет. У вас, у русских, засекречено буквально все, вплоть до фабрики, выпускающей туалетную бумагу.

— Мне сейчас не до анекдотов, господин Винн. Судя по всему, американская разведка получила доступ к списку членов мандатной комиссии.

— Получила, естественно.

— Но только к списку членов этой комиссии, да и то случайно. Не исключено, что кто-то всего лишь неосторожно назвал мою фамилию. Однако доступа к спискам студентов академии у них нет.

— Тогда чем вы встревожены? Все-таки мечтаете разоблачить «крота», который подрывает сами основы маниакальной секретности Кремля? Или же рассчитываете на то, что янки сдадут вам своего агента, ради вашего продвижения по службе?

— Не исключено, что именно так они и поступят, — уже откровенно огрызнулся Алекс, — когда разберутся, что к чему. Особенно, когда поймут, каким неистощаемым источником провалов советской разведки может оказаться «разработка» слушателей этой академии.

* * *

Полковник хотел сказать еще что-то, но в это время Винн откинулся на спинку кресла и удрученно как-то уставился на него. В глазах англичанина читалось неподдельное разочарование.

— И все же странно, что вы не указали на свое участие в этой мандатной комиссии, на этот канал доступа к секретнейшей информации — ни в своем письме, ни во время первых наших разговоров.

— Да что вы так раздраженно «убиваетесь» по этому поводу? — пожал плечами Пеньковский.

— Именно потому и раздражаюсь, что, если бы я заговорил в Центре об этом источнике после первой нашей встречи, не пришлось бы столь напористо убеждать моих кураторов в целесообразности вашей вербовки.

— Вот почему и вы, и Дэвисон так упорно топчетесь вокруг этих своих «академических пристрастий».

— Отношение американца к этому источнику меня не интересует.

— Всё, исключаем его из темы. Другое дело, что во время прошлой вступительной кампании я был предельно занят другими делами, поэтому отбором абитуриентов почти не интересовался.

«Какими еще делами?! — взвинчивал себя Винн. — Как человек, готовящий себя к сотрудничеству с иностранной разведкой, а тем более — с британской, способен с безалаберностью относиться к подобному назначению?! Что он корчит из себя идиота?!» Впрочем, всё это он извергал мысленно, а вслух, источая елей вежливости, проговорил:

— Очевидно, вы только потому и не восприняли это своё назначение всерьез, что отнесли его к разряду еще одной общественной нагрузки. Я прав?

— По существу, да.

— Просто я упустил из виду, что во всех советских учреждениях существует институт общественных нагрузок, в том числе и партийных, особо контролируемых.

— Вы все правильно подметили.

— И всё же, согласитесь: для профессионального разведчика это непростительная оплошность. Вы же понимаете, что через ваши руки будут проходить сотни документов будущих сотрудников посольств, сотрудников ГРУ, КГБ и прочих силовых структур? Перед вами — источник неоценимой разведывательной информации, о существовании которого в лондонском Центре пока еще даже не догадываются.

— Может, это и к лучшему, — проворчал Пеньковский.

— Рассчитываете на этот источник, словно на карту в рукаве? Напрасно. Не советую. С британской разведкой торговаться не советую. Не тот менталитет. С итальянцами, французами, с американцами, наконец. Но только не с чопорными, закоренелыми в гордыне своих традиций англосаксами.

— Я слышу эти слова от вас?

— Именно от меня, чей род спокойно можно причислять к чистокровным англосаксам. Однако вернемся к вашему «источнику биографической информации». Даже трудно представить себе, какую волну разоблачений способны вызвать собранные вами сведения в недалеком будущем.

— Вы правы: отношение к этой комиссии придется менять, — задумчиво согласился Пеньковский.

— Причем будьте уверенны: с появлением этой информации в лондонском Центре ваши акции как агента британской разведки заметно возрастут.

— Весьма польщен. И каковы же наши дальнейшие действия?

— Речь пойдет о ваших, конкретно о ваших, — уточнил Британец, акцентируя внимание на слове «ваших», — действиях. И расклад здесь такой: поскольку мы подходим к финальной части нашей встречи, вам надлежит пересесть за письменный стол, где приготовлены бумага и ручка. В Лондон я должен отбыть, имея при себе два документа. Во-первых, «обязательство», коим вы подтверждаете свою готовность сотрудничать с Сикрет интеллидженс сервис на условиях, которые будут оговорены позже. Во-вторых, донесение, в котором вы уже сообщите о некоторых наиболее важных фактах и событиях.

— Ну, с этим я бы не торопился, — проворчал Пеньковский. — Сначала нужно оговорить условия нашего сотрудничества.

— Но ведь, кажется, мы уже обо всём договорились.

— Пока еще только с вами, но не с вашим Центром. Тут уж поймите меня правильно: решения все-таки принимаете не вы. При всем моем искреннем уважении.

— Данное, правильное, выгодное для вас решение может быть принято только в том случае, когда в Центре убедятся в вашей агентурной ценности. А поскольку любой новопосвященный агент оценивается, подобно бриллианту — в «каратах», то вы сейчас же, в письменном виде, назовете все направления своей разведывательной деятельности. Да к тому же укажете имена наиболее влиятельных личностей, к которым имеете доступ и которые могут представлять определенный интерес для британской разведки.

Пауза, которая наступила в эту минуту за столом, напоминала паузу между конфликтом и примирением. Для неё, как для молодого, но марочного вина, нужно было определить срок «выдержки».

— Ладно, пожалуй, вы правы. Основные тезисы я уже изложил. Они — здесь, в моей папке.

— Что значительно упростит вашу задачу. Еще раз прочтите эти свои тезисы и постарайтесь дополнить, исходя из новой реальности. Теперь вы уже понимаете, о чем я.

Полковник мрачно покряхтел, и, подобно провинившемуся ученику, пробормотал:

— Теперь понимаю.

У Британца это вызвало язвительную ухмылку.

— К этому вашему «теперь понимаю» напрашивается логическое продолжение: «…в какую историю влип», «…куда я попал» или «…с кем имею дело». Словом, что-то в этом роде.

— Я сказал то, что сказал, — сквозь зубы процедил полковник.

— Да вы не тушуйтесь: рано или поздно предложенные мною выражения с губ ваших всё равно слетят. Тут вопрос времени. Но вернемся к делам нашим грешным. После того как с «чистописанием» будет покончено, я возьму у вас небольшое деловое интервью, которое будет записано на микрокассету вот этим неутомимым магнитофончиком, — извлек агент из бокового кармана аппарат, чуть больше коробки сигарет. — Кстати, вы не против того, чтобы, в ходе дальнейшего общения, Центр вместо вашего имени использовал уже известный вам оперативный псевдоним Алекс? Это будет ваш новый «позывной», как принято называть в советской разведке. Если помните, я предлагал его еще во время нашей первой встречи. Центр одобрил ваш позывной, и теперь он становится официальным оперативным псевдонимом, который, полагаю, уже занесен в картотеку.

— Вполне корректное имя, — пожал плечами Пеньковский. — Во всяком случае, свыкнуться с ним будет нетрудно. Собственно, я уже свыкся.

* * *

Спустя какое-то время, когда утомительное интервью наконец-то было завершено, британский промышленник извлек из внутреннего кармана пиджака фотографию и показал ее полковнику:

— Вам известно, кто эта прелестная дама?

— По-вашему, эту даму можно назвать «прелестной»? — почти саркастически осклабился русский. — Ну-ну…

Он возродил в памяти лицо, плечи, всю статную фигуру Тамилы Курагиной и, демонстрируя покрытые желтым налетом зубы, широко улыбнулся еще раз. Но уже сочувственно: что ты смыслишь в «прелестности» и в самих прелестях дам, англосакс?!

— Согласен: внешность этой леди далека от идеалов русской красоты. Но ведь я и не обещал ублажать вас фотографиями кинозвезд. Так что внимательнее, полковник, внимательнее. Это личико вы обязаны будете запомнить до сонного бреда.

— Разве что…

— Спрошу по-русски, а значит, доходчивее: рожа этой бабы вам знакома?

Пеньковский несколько секунд всматривался в худощавое, с лучиками предательских морщинок, скапливавшихся к уголкам губ и глаз, лицо женщины, которая вряд ли способна была бы обратить его внимание в какой-либо другой ситуации. Кроме, разве что, в состоянии сильного запоя.

— Впервые вижу, — решительно повел выступающим подбородком полковник. — А что, собственно?.. Кстати, такие не в моем вкусе. Решительно, не в моем.

Пеньковский прекрасно знал о том, сколько прекрасных агентов погорело из-за связей с женщинами, и, наоборот, скольких сугубо деловых, далеких от шпионских страстей, мужчин удалось затянуть с помощью этого «чертового зелья» в агентурные сети. И поскольку сам он слыл человеком любвеобильным, то и метод этот, предельно подлый, ненавидел и презирал всеми фибрами своей души.

— И хорошо, что не в вашем. Когда вы появитесь в Лондоне или в Париже, мы предоставим вам самый широкий выбор местных красавиц на любой вкус. Что же касается этой леди, то перед вами — Анна Чизхолм[13], жена одного из сотрудников британского посольства в Москве, которая время от времени решается на прогулки по городу в сопровождении двух своих детишек.

— В сопровождении детишек?! — поморщился Алекс.

— Она станет одним из связников, с помощью которого, на первом этапе вы сможете передавать некоторые секретные материалы.

— Эта женщина решается ходить на встречи с агентами в сопровождении двух маленьких детей?! — словно бы заклинило Пеньковского.

— Не акцентируйте внимания на столь незначительной детали. И потом, согласитесь: лучшей маскировки для встречи, нежели прогулка с детьми, придумать просто невозможно.

Полковник еще раз, теперь уже без предвзятости и подозрения, всмотрелся в фотографию, сделанную явно не фотомастером и не для семейного альбома. Винн, собственно, прав: для связника, да еще и с участием двух детишек, эта леди вполне сгодилась бы, чего уж тут.

— Леди Чизхолм, говорите… Британка. Ну-ну… Спутать ее с кем-либо из москвичек будет не так уж и просто.

— О том, что вы предпочитаете видеть в постели полнолицых и широкобедрых славянок, нам уже известно, — аккуратно изъял у него фотографию Винн.

— По-моему, это уже ни для кого не тайна. Тем более что такие, широкобедрые, в чести всякого уважающего себя русского офицера. Она, Анна эта, — тоже профессиональная разведчица?

— У них это семейное, — обронил Британец.

— Даже так?

— Не знаю, как на любовном ложе, но во время шпионских операций она ведет себя, как подобает настоящей актрисе, снимающейся в добротном шпионском боевике. Во всяком случае, так утверждают агенты, с которыми она имела контакты.

— Ну, до постели с этой британкой у нас вряд ли дойдет.

— К тому же ваши связи с этой леди, полковник, будут нечастыми и непродолжительными. Со временем вы станете использовать закладки, сделанные в заранее оговоренное время и в заранее намеченных местах. Надеюсь, это метод агентурной работы вам знаком?

— Мне не приходилось прибегать к нему, но так, в общих чертах, на теоретическом уровне…

— Кстати, многие инструкции вы будете получать с помощью усиленного радиоприемника, которым в ближайшее время вас обязательно снабдят. Установить, кому именно адресованы шифрограммы, поступающие на тот или иной псевдоним, и кто их в данный момент принимает — практически невозможно. Это не рация, которую в условиях столицы засечь теперь проще простого.

— Риск — неотъемлемая часть нашей профессии. Звучит банально, как и вся прочая классика, но…

Москва. Конспиративная квартира «Лисья нора».

Апрель 1961 года

В этот раз Курагина сама напросилась на встречу и, прислушиваясь к её голосу и взволнованному дыханию в трубке, полковник решил было, что женщина сгорает от страсти. Как в свое время, перед первым их походом на «конспиративку», сгорал он сам. Однако с самого начала свидание не задалось.

И теперь уже Пеньковский даже представления не имел о том, как бы достойно выйти из нее. А спасла положение сама секс-агент. Она как-то неожиданно, по-кошачьи, потянулась к Пеньковскому-Алексу через столик и наигранным тоном обольстительницы поинтересовалась:

— Вы уже на кого-то работаете, полковник ГРУ? Кроме своей «конторы», естественно. Только честно. Лучше сразу же признайтесь, вдруг зачтется.

— Имеется в виду «контора», в которой отбываете свою повинность вы, товарищ Курагина?

— Это было бы пошло. Конечно же я имела в виду некую службу, со штаб-квартирой по ту сторону забора.

— Боже упаси. Как можно? — невозмутимо парировал Пеньковский.

— Уже ощущаю всплеск дичайшей неискренности.

— Как и необъяснимый всплеск любопытства.

— Напрасно вы так. Если я что-нибудь выужу у своего азиатского вождя, могу поделиться, — не обращала внимания на уход полковника «в отказ».

— Только на родное Главное разведуправление и ни на кого больше.

— Да не впадайте в истерику. Это пока еще не допрос, а всего лишь продолжение нашего недавнего разговора.

— Вы слышали мой ответ, Миледи, — ожесточился полковник. — И никогда впредь не задавайте мне подобных вопросов, — процедил после того, как попросил у официанта счет за двоих.

— В таком случае, я сама решусь просить вас поделиться кое-какой информацией, — спокойно выдержала этот всплеск эмоций Курагина. — Не «истерите», не сегодня, а после ваших бесед с членами индонезийской делегации. Особый интерес могут представлять сведения, касающиеся оборонки и сотрудничества в области добычи на островах и на морских шельфах полезных ископаемых.

— И чей же интерес вы пытаетесь удовлетворить на этот раз? — с явным подтекстом спросил полковник.

— Свой собственный. Намерена писать диссертацию по экономическим связям с азиатскими «странами демократии».

— Вы? Кандидатскую?! Об азиатских странах? — едва не захлебнулся очередным глотком чая полковник.

— Но сразу же с прицелом на докторскую. Что вас так удивляет? Вы за кого держите меня, господин Пень-Пеньковский, — бестактно употребила она прозвище полковника, которое давно гуляло коридорами управления. — Советую быть учтивее или хотя бы осторожнее.

Олег растерянно покряхтел. Женщина явно демонстрировала остроту своих коготков, а в таких случаях он всегда терялся. Судя по всему, срабатывал комплекс пораженца-неудачника. Тот самый, зародившийся у него во время затяжных конфликтов с решительно настроенной супругой.

— Скажем так: меня удивило направление ваших исследований. Азиатские страны демократии — при вашем-то увлечении историей, бытом и традициями Британской империи.

— Ладно, не будем нагнетать. Извинения принимаются. К слову: Туманный Альбион — это в самом деле так, для души. Но хочу напомнить, что по образованию я — специалист по международным экономическим связям. К слову, диплом у меня не липовый, а настоящий, по-студенчески выстраданный.

— Снимаю шляпу, леди Тамила.

— Другое дело, что именно там, на международных связях, и при моем знании английского, немецкого, а также французского, пусть пока еще только «со словарем», — меня и подловили бравые парни из «конторы глубокого бурения».

— Вот оно как, — только и смог пробормотать Пеньковский. — Давно намеревался пройтись по вашей биографии, да всё недосуг.

— Считайте, что уже прошлись. Мать — преподаватель английского в одном из новосибирских техникумов. В прошлом — лейтенант НКВД. Отец — полковник, бывший офицер Смерша, со знанием немецкого, а ныне — заместитель начальника военного училища. Оба мечтают о выходе на пенсию.

— И как же они относятся к вашей секс-агентурной деятельности?

— Пока что никак. Не догадываются, естественно. Воспринимают меня, как добропорядочную служащую, эдакую чиновницу, само собой, работающую на внешнюю разведку КГБ. В качестве кого угодно, только не секс-агента. Впрочем, не исключено, что родители всего лишь делают вид, что не догадываются о моих истинных «талантах».

— Будем считать, что при этом они проявляют чудеса мудрости.

— Что же касается сотрудничества со службой безопасности, — решила Курагина довести свою автобиографическую исповедь до конца, — то у нас это семейное. Можно даже сказать — родовое, поскольку дед и бабушка по материнской линии были чекистами, а дед по отцовской — в Гражданскую был заслан красным агентом в насквозь белогвардейский маньчжурский Харбин. Правда, потом он был репрессирован, как японский и еще какой-то там шпион, однако до расстрела дело не дошло, кто-то там, в высшем руководстве НКВД, вовремя заступился за него.

— Знать бы, кто этот отчаянный человек, потому как случай редчайший.

— Но существует и другая версия: что его специально «репрессировали», чтобы создать легенду для возвращения в Харбин. И если бы не его лагерная чахотка, то кто знает… К тому же известно, что на свободу он вышел ярым, хоть и скрытым, антисоветчиком.

— Знатная биография. Судя по всему, чекисты явно исходили из добытых из неё сведений, когда решили основательно вербовать вас.

— Без элементов шантажа тоже не обошлось. Однако хватит ударяться в подробности. Главное, что все худшее — в прошлом, а значит, стенания по этому поводу бессмысленны. Тем более что архивисты госбезопасности обещали помочь с диссертационными материалами. Они там буквально завалены всевозможными заготовками ко всё еще ненаписанным кандидатским и докторским.

— Но в свете всего услышанного… Изыски «Кодекса леди и джентльмена» — это всего лишь для души? — недоверчиво повел подбородком Пеньковский.

— Скажем так: суровая деловитость американцев привлекает меня куда больше чопорной заносчивости англичан.

— Это уже кое-что проясняет, — поползли вверх брови полковника.

Признание Курагиной в самом деле многое прояснило. Теперь он понимал, что о его переговорах с британцами Тамила не уведомлена; что сама она к богожителям из МИ-6 не принадлежит, а значит, им не придется оттаптывать в предбаннике этой разведки друг другу ноги, как двум медведям — у входа в одну берлогу.

Москва. Военно-воздушный атташат при посольстве США.

Апрель 1961 года

На доклад к шефу Дэвисон подался лишь после того, как основательно пообщался с британским промышленником Гревиллом Винном. Какой-то конкретной информацией, посетовал капитан, англичанин делиться не стал, однако же не скрывал, что агента в лице половника Пеньковского они получают уникального, можно сказать, мирового масштаба. Продержится он, естественно, недолго, слишком уж заметен при своей должности и на фоне такой плеяды личностей. Тем не менее место в истории мирового шпионажа ему будет обеспечено.

— А почему вы, капитан, считаете, что ради этого не стоит рисковать? — вальяжно разбросал руки по широким резным подлокотникам Дуглас Малкольм.

— Я этого не сказал, сэр.

— Место в истории, как-никак пусть даже всего лишь истории шпионажа.

— Слава ценой предательства? Слишком уж сомнительные лавры, сэр.

— Не мы ли с вами, — только теперь предложил ему стул полковник Малкольм, — взращивает этих самых «геростратов от разведки»: подлецов, иуд и предателей-златолюбцев, но именно поэтому перевоплощающихся в героев множества современных фильмов и романов? Однако не будем отвлекаться от вашего доклада, капитан. С самим Пеньковским вам хоть немного удалось пообщаться?

— Нет, но уже при мимолетном знакомстве намекнул ему и Британцу, что нас интригует его членство в мандатной комиссии Военно-дипломатической академии.

— Не темните, Дэвисон, вы же пока еще не на допросе в КГБ. О какой комиссии идет речь?

Выслушивая объяснение и более подробный, нежели прежний, доклад своего помощника, Малкольм извлек из массивной дубовой сигаретницы кубинскую сигару, поводил ее у носа, благоговейно вдыхая табачный дух, тяжело вздохнул, вспомнив, что врачи категорически запретили ему курить, и, все еще держа в руке предмет своего вожделения, произнес:

— Какое впечатление производит этот самый Пеньковский?

— С виду — неброский, затравленный бытом советский чиновник, внешняя серость которого еще не позволяет причислять его к сонму серых кремлевских кардиналов.

— А ведь ему в самом деле хотелось бы видеть себя в ипостаси серого кремлевского кардинала, не правда ли? — с надеждой поинтересовался военно-воздушный атташе.

Дэвисон с усталой грустью посмотрел на шефа. Прошлым вечером он кутил в Американском клубе, плохо выспался и теперь стремился только к одному — как можно скорее добраться если не до квартиры, то хотя бы до дивана в своем служебном кабинете. «Пеньковский — в ипостаси серого кремлевского кардинала?! Бред!» Однако вслух уточнил:

— Вас интересует, сэр, мечтает ли он о дальнейшей карьере высокопоставленного агента влияния, слегка подзадержавшегося на подступах к Кремлю?

— Такого развития событий не предполагаете?

— Взрастить в стане врага высокопоставленного, влиятельного, извините за тавтологию, «агента влияния» — мечта каждого разведчика, а тем более — резидента, сэр. Целые полчища похитителей военно-технических достижений, целые легионы идеально обученных мстителей и диверсантов не способны нанести противнику более ощутимый урон, чем один, вражеской разведкой взлелеянный и в общественно-политические деятели перевоплощенный агент влияния.

— Убедительно, — сдержанно признал Малкольм.

— Вот только полковник Олег Пеньковский — явно не та «агентурная заготовка», из которой имеет смысл лепить настоящего государственного деятеля. Достаточно тех заслуг и регалий, того положения в обществе, которых он уже добился. Другое дело, что использовать эту «агентурную заготовку» следует по максимуму и в предельно короткие сроки, не рассчитывая на длительное сотрудничество, поскольку срок службы подобных агентов обычно краток.

— И с этим обстоятельством нам придется считаться. Да и Пеньковскому — тоже.

— Считаете, что русский осознает это и сознательно идет на смертельный риск?

— Он конечно же рассчитывает, что при угрозе провала сумеет уйти за границу. Или же британцы обменяют его на одного из русских разведчиков, потерпевших провал в Лондоне.

— Никто не может быть лишен права на надежду, — снисходительно произнес Малкольм.

— Как и права на риск.

— Поэтому забудем о грустных перспективах нашего сотрудничества и сосредоточимся на том, что уже сегодня, в реальности, мы получаем очень информированного агента, вращающегося в тех сферах, внедрять в которые человека со стороны или же из самых низов, из клерков подобных контор, — почти невозможно. Что в моих рассуждениях «не так»?

Капитан вздохнул и, не опасаясь быть заподозренным в излишней иронии, молитвенно вознес руки:

— Не перестаю утверждать, что они безупречны, сэр.

— Приписывать себе победы иностранных коллег — ясное дело, некорректно, тем не менее согласен: в лице Пеньковского мы получаем суперагента европейского, натовского, скажем так, масштаба. Тем более уместным будет собрать досье на все ближайшее, наиболее влиятельное окружение полковника ГРУ.

Дэвисон удивленно уставился на атташе.

— Вообще на все окружение?

— Я сказал: на «все наиболее влиятельное», если вы заметили, капитан, — уточнил Малкольм.

— Эт-то будет оч-чень непросто, — ужаснулся Дэвисон самой мысли о том, какой объем работы ему предстоит.

— В списке пока еще только двенадцать имен. Причем некоторые из этих деятелей уже проходят по картотеке наших «агентурных заготовок». Не уверен, что там имеется сколько-нибудь серьезный компромат, но ведь процесс накопления его еще только начинается. Для начала, соберите досье на этих людей в одной папке, вместе с досье на Пеньковского, это позволит нам видеть общий фон всей информационной среды.

— Вы намерены всех их вербовать в агенты, сэр? — теперь уже даже не пытался скрыть своей иронии капитан.

— Считаете, что не получится?

Дэвисон растерянно передернул плечами. Реакция атташе явно обескуражила его. Чарльз так и порывался выпалить: «Да я просто уверен, что ничего из этой затеи не получится!», однако же сумел сдержаться. К чему скоропалительные выводы, да еще и в пику своему шефу и покровителю?

— Я мог бы сразу же усомниться, если бы не знал, что в деле агентурной вербовки с выводами торопиться не стоит.

— И потом, вы забыли о непреложном правиле шпионской коммерции: «Неподкупных кандидатов в агенты не существует, все зависит от того, какими средствами и возможностями владеет резидент-вербовщик. Каждый претендент на вербовку имеет свою цену».

— Понятно, идеологические мотивы мы в расчет не принимаем.

— Только в качестве первичных и вспомогательных.

— Из этого и будем исходить.

— Но если вы решите, что круг людей, которые «заподозрены» в дружеских отношениях с Пеньковским, сильно сужен, — пододвинул атташе лист с перечнем фамилий поближе к Дэвисону, — позволяю расширить его по собственному усмотрению.

— Да куда уж больше, сэр… — проворчал капитан, бегло просматривая список. — При той, маниакальной, засекреченности советских кадров, вплоть до смотрителей общественных туалетов…

— Утешьтесь тем, капитан, что формированием досье будете заниматься не только вы. И потом, подключайте свою личную агентуру, не скупитесь на подарки-безделушки… Кстати, эти досье будут иметь одну особенность: нас менее всего должен интересовать грубый, «махровый», как его определяют русские, компромат да всевозможные человеческие страсти и пороки. Наоборот, мы должны знать обо всех более или менее важных заслугах наших «клиентов», их влиянии в армии, в министерстве, в кругу коллег.

— То есть в нужный момент мы должны публично воскликнуть: «Нет, вы только посмотрите, о каком человеке идет речь! Казалось бы, вон, сколько у него заслуг перед родиной и партией, и вдруг — вот его истинное лицо, которое раскрывается…» А в чем, собственно, оно должно «раскрываться»? Решимся объявлять шпионами людей, которые ни в каких шпионских игрищах не замечены, и чью принадлежность к иностранной разведке мы никоим образом не сможем доказать?

— Метод омерзительно презренный, однако в отдельных случаях не грех прибегнуть и к подобным намекам. А, в общем, — загадочно улыбнулся Малкольм, — не пытайтесь упреждать события. Всему свое время.

Москва. Театральное кафе-ресторан «Закулисье».

Апрель 1961 года

На сей раз до конспиративной квартиры «Лисья нора» дело не дошло. Но и встретились они уже не в «Наполеоне», а во входившем в моду среди московской богемы театральном кафе-ресторане «Закулисье». Расположенное в треугольнике между театром и двумя престижными, вечно соперничающими между собой «ателье мод», оно поневоле превратилось в арену амбициозных схваток и уничижительных дуэлей местных модниц, а в последнее время — и кое-кого из «форцовых» модников.

В этом на первый взгляд сугубо женском заведении полковник оказался впервые, поэтому, окинув оба просторной дубовой аркой соединенных зала придирчивым взглядом, сразу же оценил авантюризм Курагиной: далеко не каждая женщина её возраста решилась бы привести своего мужчину в этот заповедник смертельно ядовитых хищниц.

Впрочем, этого же взгляда хватило ему, чтобы понять: риск оказаться повергнутой на этой гладиаторской арене представлялся для Тамилы-Миледи минимальным. Прекрасно скроенная, холеная, в безупречно классическом стиле приодетая, наконец, блистающая собственной, а не гримерной, красотой, Курагина разительно выделялась на фоне всех этих расфуфыренных «неваляшек». Как и должна была выделяться истинная славянская красавица посреди скопища макияжных манекенов.

А что, сказал себе Олег, въедливо оценивая местную публику, с такой примадонной не стыдно будет появляться, хоть на приеме у английской королевы, а хоть на аристократическом балу в Париже. Дожить бы только до этих сладостных времен. Во всяком случае, заключил полковник, рядом с тобой — одна из немногих современных женщин, которая в любом, самом изысканном обществе может позволить себе появляться без сантиметровой «штукатурки» и прочих визажистских изысков.

— Генерал Ванин уже говорил с вами по поводу визита в нашу страну президента Индонезии Сукарно? — неожиданно спросила Курагина, давая понять, что в эти минуты мысли её так же далеки от дворянского собрания Версаля, как и от макияжных манекенов «Закулисья».

— О намеченном приезде знаю. Однако никакой конкретики. Причем самое главное, — дата пока еще не известна. Во всяком случае, мне, — явно оживился Пеньковский, понимая, что неафишируемые подробности переговоров советского руководства с Сукарно, особенно в области технического сотрудничества, неминуемо заинтересуют его британских коллег. А значит, открывается еще одно направление для сотрудничества.

— Даты я тоже не знаю, однако предполагают, что визит должен состояться в ближайшее время.

— Странно, что никаких официальных сообщений о его подготовке пока еще не появлялось. И ни одной секретной бумаги ко мне тоже не поступало.

— Потому как полной уверенности в том, что визит всё же состоится, тоже пока не существует. Увы, ни на Западе, ни на Востоке в этом визите не заинтересованы, — явно повторяла она слова своего куратора от КГБ. — Сейчас очень важно, к какому именно берегу пограничной реки пристанет Индонезия, эта «огромная галера, с сотнями островов и миллионами рабов», как её назвали в какой-то зарубежной газете. Или же пушечного мяса — тут уж кому как.

— А вот генерал Ванин почему-то молчит, — растерянно пробормотал Пеньковский. — Пока еще…

— Ничего удивительного. К визиту «отца индонезийской нации» в Кремле готовятся, словно к секретной, государственной важности, операции.

— Очевидно, так и готовятся. Не следует забывать, что мы действительно имеем дело с великой страной, — впал в официальную серьезность Пеньковский, — уж не помню, пятой или шестой в мире по численности населения; занимающей важное стратегическое положение в азиатской части планеты.

Курагина дипломатично ухмыльнулась.

— О том, насколько важен визит этого «великого революционера, отца нации», нам еще не раз напомнят «Правда», «Известия» и все прочие издания. А вот лично вы, полковник, и по службе, и вне её кабинетов, должны быть заинтересованы в том, чтобы наладить контакты с Сукарно и его деловым окружением. И мне даже не верится, что вы поручите заниматься ими кому-то из своих подчиненных.

— Конечно же я постараюсь быть включенным в состав нашей дипломатической группы. «Положение обязывает», как говорят в таких случаях англичане. Причем положение не столько президента Сукарно, сколько моё собственное.

— Вот-вот…

— Другое дело, что налаживать какие-либо деловые контакты с самим первым лицом Индонезии мне не позволят: статус не тот.

— Извините, полковник, я должна была учесть это.

— Мой служебный интерес всегда нацелен на контакты с представителями деловых кругов и прежде всего со служащими предприятий оборонной промышленности. Поверьте, суждения и замыслы этих людей, как правило, представляют куда больший интерес, нежели пустословная болтовня дипломатов и дежурные фразы «первых лиц».

— Смею предположить, — вежливо признала Курагина.

Она уже давно заметила, что к дипломатической службе относится с куда большим уважением, нежели полковник, давно имеющий статус дипломата. Может быть, потому и проникалась уважением, что тоже тайно мечтала стать членом дипломатического корпуса.

* * *

Когда к ним наконец «снизошел» официант, Курагина мудрить над меню не стала, а заказала себе то же самое, что и полковник: яичницу с ветчиной, салат и компот. Ей хотелось, чтобы этот ресторанный «человек» поскорее удалился и можно было продолжить разговор с полковником.

— Наверное, меня тоже привлекут к работе с высоким гостем, — негромко произнесла она, понимая, что избирает не лучший способ вернуть Пеньковского к государственным вопросам.

— И в каком же качестве? — машинально поинтересовался тот, отставляя нож и вилку подальше от края столешницы. Вопреки общепринятому трапезному этикету, полковник любил по-пролетарски взгромождаться локтями на стол и при первой же возможности старался избавиться от ножа, что было явным проколом в его великосветской подготовке.

Курагина сочувственно смотрела на полковника до тех пор, пока он не поднял глаза, и только потом въедливо удовлетворила его любопытство:

— Во всё том же качестве, мистер Пеньковский, во всё том же… В хорошо известном вам «дипломатическом ранге» секс-агента.

— Мне следовало бы сразу же догадаться, — хрипловатым, срывающимся каким-то голосом пробубнил полковник. — Пардон, мадам.

— Естественно, следовало бы. И вообще вам ли к лицу все эти интеллигентские стенания?

«Как всегда, загонят в постель к кому-то из высокопоставленных чиновников-азиатов», — расшифровал её упрек полковник, с трудом сдерживая наплыв не то чтобы ревности, а какой-то сугубо мужской досады.

По своим каналам Олег успел навести кое-какие справки о Курагиной и теперь уже знал, что перед ним — элитный секс-агент, из той отборной группы, которую в КГБ холили и лелеяли именно для таких исключительных случаев.

Причем один из посвященных в «тайны кремлевского двора» решился просветить его в том смысле, что в секс-отделе разведки существует жесткое правило: ни в коем случае не пополнять свой контингент из числа валютных ночных бабочек. Этих «нравственных страдалиц», как выразился кто-то там из газетных публицистов, тоже отбирали, подчиняли и предельно «использовали по назначению», но… в операциях иного порядка, иного статусного уровня.

Особенность заключалась в том, что в отличие от «низового звена» элитных секс-агентов внешней разведки КГБ, этих жриц любви экстра-класса, подбирали не по гостиничным номерам и «ресторанным панелям», а в основном по вузовским общежитиям и кафедрам иностранных языков. Перевоплощать профессиональных жриц любви в образованных леди, «владеющих без словаря» и умеющих поддерживать светскую агентурную беседу с иностранным клиентом, оказалось намного дороже и хлопотнее, а порой — безнадежнее, нежели прекрасных жриц науки превращать в истинных жриц любви. Тем более что методы воздействия на «кандидатуры» особого значения не имели.

«Впрочем, все мы, кто связан с разведкой, в той или иной степени «секс-агенты», — с предельным цинизмом осадил себя полковник. — Причем далеко не все пробиваются в элитные, потому как используют нас порой кому как вздумается: во всем мыслимых позах и ситуациях».

Однако никакая горечь размышлений не могла помешать Пеньковскому поинтересоваться:

— Предполагаешь, что клиентом окажется сам «великий вождь великого индонезийского народа»?

— Не исключено.

— Но ведь наверняка прибудет с супругой.

— А вот это уж точно исключено. Не тот случай, причем во всех отношениях.

— Тогда у тебя действительно появится шанс пополнить свою постельную коллекцию первых лиц.

— Если только мой «режиссер»-куратор из конторы не решится выпустить на сцену кого-то из тех «примадонн», что помоложе, но которые так и дышат мне в затылок.

— Не думаю. О чем ты? Какие там «помоложе»?! Ты — единственная в своем роде. Это же очевидно. — Произнося эти реплики, Пеньковский искренне пытался быть… искренним. Насколько это в принципе было возможно.

— Бросьте, полковник, — не жеманясь, почти раздраженно упрекнула его Курагина.

— Да с тобой даже сравнить некого, — не унимался мужчина, — если принимать во внимание естественную красоту, а не десять сантиметров «штукатурки», с полным набором «разукрашек». Ты в самом деле несравнимая.

— Чтобы не сказать «несравненная», — артистично забросила голову Курагина.

— Причем это даже не комплимент, а констатация неоспоримого факта, со всей искренностью изложенная.

— Угомонитесь, полковник. Вы так беспардонно расхваливаете меня, словно, стоя посреди невольничьего рынка, продаете в рабство. В сексуальное, между прочим, в данном случае.

— Да нет! Ну к чему все эти «закидоны»?! — попытался как-то выйти из словесной ловушки, в которую сам же и загнал себя. — «В рабство. В сексуальное…» Никуда и никому продавать тебя не собираюсь.

— И на том спасибо, — не особо щадила его Курагина..

— Нет, в самом деле при чем здесь я?!

— Вот именно, — с грустью в глазах спелой сливы согласилась Курагина, — при чем здесь вы? Ладно, забыли. Правда, у меня создалось впечатление, что вы уже начинаете прощупывать мои подходы к президенту Сукарно. Справедливо полагая, что из простых смертных ближе меня никто не подступится. Скажете, что ошибаюсь?

— Успокойтесь, приказа вербовать индонезийского президента не последует, — сквозь зубы процедил полковник, окончательно расправляясь с яичницей и берясь за чайный подстаканник.

— Последует. Еще как последует. Просто отдан он будет не вам.

— Тогда уж, как знать, — бездумно парировал полковник.

— И, само собой, не мне, грешной. Этим будут заниматься другие.

— Вербовать президента страны, прибывшего с официальным визитом?! — вдруг спохватился полковник. — Бросьте, Курагина! Любые фантазии должны иметь пределы.

— Возможно, это будет называться не «вербовкой», а «выстраиванием особых отношений». Стоит ли придираться к терминам? Мое дело — готовить почву для дипломатического шантажа. Хотя, в случае с этим азиатским павлином, «почва» эта окажется насквозь пропитанной потом и лестью.

— Успела ознакомиться с его диктаторскими прихотями? Кураторы сумели подкинуть интригующий материал?

— Зная методы правления этого азиатского правителя, лично я так и могу обращаться к нему: «Мой азиатский повелитель». Или «Мой незабвенный фюрер», вождь то бишь.

— Не по делу расхрабрилась, Курагина. Смотри не проколись на эмоциях, на которых чаще всего и прокалываются.

Джакарта, посольство СССР в Индонезии.

Апрель 1961 года

Вчитываясь в только что принесенную ему радистом шифровку, полковник КГБ Дмитрий Постольников несколько раз взрывался заунывным, словно стон при яростной зубной боли, хохотком. В том, что по московскому шефу его давно плачет «психушка», резидент внешней разведки в Индонезии убеждался уже не раз, просто не предполагал, что все настолько запущенно.

Вот и сейчас текст его приказа поверг резидента в изумление. Генерал-майор Ванин требовал от посольской резидентуры «в кратчайшие сроки предоставить обоснованные предложения по творческой разработке…».

Нет-нет, формулировка, в общем-то, не новая, мало того, до рези в желудке знакомая. Причем под «разработкой» всегда подразумевалось одно и то же — вербовка и, как правило, с применением одного из видов шантажа. Что же касается определения «творческой», то его резидент в расчет не принимал — банальная «генеральская отрыжка» того прошлого, когда Ванин «курировал» гастрольную деятельность всякого рода театров, ансамблей и коллективов художественной самодеятельности.

Кстати, сам генерал не раз вспоминал об этом периоде своей службы, как о годах благоденствия. И почему-то не уставал делиться воспоминаниями с коллегами, хотя делать этого явно не стоило.

…То есть вроде бы ничего из ряда вон выходящего генерал Ванин не требовал, если бы не один убийственный нюанс: в этот раз речь шла о вербовке самого президента страны Ахмеда Сукарно, да к тому же — во время его официального визита в Москву[14].

Интересно, как они себе там, под стенами Кремля, представляют сам этот процесс?! Нет, в самом деле? Да в Индонезии спившегося сержанта полиции под вербовкой удерживать — и то проблема, потому как народец здесь в высшей степени разгильдяйский. К тому же к русским относится со всей мыслимой азиатской подлостью.

— Вопрос тебе, Полиглот, на полную, расстрельную засыпку, — язвительно проговорил полковник, как только перед ним предстал майор Горюнов, формально числившийся в составе группы переводчиков и проходивший по всем официальным и неофициальным каналам под оперативным псевдонимом Полиглот.

— Ну и?.. — воспользовался тот заминкой полковника.

— Что «ну и?», майор? Вот тебе шифрограмма. И поскольку ты у нас главный по государственной верхушке этого «бантустана», сразу же включай мозги и фантазию…

— Вообще-то мне приказано было курировать дипломатический корпус, причем не столько индонезийский, сколько в их, индонезийском понятии, иностранный — то есть американский, британский, австралийский… — неуверенно проговорил Горюнов, мельком пройдясь по тексту радиограммы. — Правда, при необходимости, — с выходом на правительство и парламент. Однако здесь, — потряс он шифрограммой, — речь идет о самом «товарище Карно».

— О ком?! — заметно напрягся полковник.

— О все том же Карно. Именно так называют президента его товарищи по оружию, подполью и партии… Ну и конечно же местные коммунисты, которые даже слово «таварищ» стараются выговаривать на московский лад.

— Да это понятно, понятно… — поморщился полковник, досадуя по поводу того, что опростоволосился с партийно-революционной кличкой Сукарно. — Ты, главное, от существа всего этого расстрельного дела не отвлекайся.

— Так ведь все основные «наживки», приемы и способы «разработки» потенциальных агентов давно изучены и описаны, — пожал плечами майор. — Деньги, карьера, активизация политических оппонентов, коррекция идеологических взглядов, появление всевозможных врагов-недругов. Ну, еще всяческие там угрозы-намеки по поводу безопасности близких и родственников — хотя это уже из арсенала грубого криминального шантажа. И, само собой, — женщины. Так сказать, убийственная слабость даже наиболее устойчивых и непоколебимых. Словом, ничего нового мы с вами придумать не в состоянии.

— «Изучено и описано», говоришь? — задумчиво смотрел в залитое южным солнцем окно резидент. — И ничего нового нам не придумать? А жаль, потому как ситуация явно расстрельная.

— Вы хотя бы термин этот — «расстрельная», товарищ полковник, всуе не употребляйте, — суеверно посоветовал Горюнов. — Как бы не накликать…

— Вот здесь ты прав, майор: «накликать» в нашем деле нетрудно. Но «расстрельная» — это у меня со времен фронтового Смерша: и на западном, и на восточном, японском то есть, фронтах. Вплоть до того дня, когда меня в начальники лагеря для японских военнопленных определили. Еще «та» была школа, скажу тебе, Горюнов; не в пример всем твоим военно-дипломатическим академиям и прочим курсам подготовки-переподготовки.

— Тем не менее…

— Ладно, майор, не нервничай. И полтора часа тебе на размышления, выводы и всякие прочие тезисы предстоящей операции.

— Так ведь не успею.

Полковник удивленно взглянул на подчиненного и благоденственно улыбнулся:

— Ты же принцип наш знаешь: «Не можешь — научим, не хочешь — заставим». Определись, на каком из этих двух этапов находишься, майор.

— Понял, — тут же попятился к выходу Горюнов. — Иду выполнять.

— Вот это уже другой кавардак.

Как только Горюнов удалился, полковник мысленно прошелся по всем «изученным и описанным пунктам» шантажной вербовки. Выводы в самом деле представлялись прямо-таки «расстрельно» неутешительными. Это ж о какой такой карьере «объекта» может идти речь, когда имеешь дело с президентом, то есть с высшим официальным лицом огромной страны? Какой такой «карьерный рост» ты способен обеспечить ему, пусть даже на уровне «пустопорожних» обещаний?

Да и с политическими оппонентами и всякого рода недругами Карно тоже пока что благополучно справляется. Причем с помощью не только своих спецслужб, но и спецслужб сразу нескольких стран-союзников. Тем более что ни китайцы, ни американцы, не говоря уже о кремлевских руководителях, пока что ни в политической, ни в физической гибели Сукарно не заинтересованы.

Ладно, обратимся к «финансовому способу» вербовки. И что мы имеем на этом фронте? Да ни хр…! Раньше, когда наш дражайший «товарищ Карно» по подпольям да партизанским базам мытарствовал — это еще имело хоть какой-то смысл. Но теперь-то? Это ж какими вагонами и какую валюту нужно гнать хоть в Джакарту, а хоть в швейцарский Цюрих, чтобы на них клюнул президент, который сам, кого хочешь, купит, продаст и снова за полцены купит?! Как говорится, еще тот случай!

Женщины?.. Ну, женщины, наконец-то замялся полковник, это, конечно, другой кавардак. Что на «передок» товарищ Карно слаб, в Индонезии об этом судачат даже макаки, на кокосовых пальмах сидя. Однако никого здесь эта слабость вождя не колышет — вот в чем дело. Мало того, он и не пытается скрывать своих похождений. Одних жен у него столько, что… «Кстати, а сколько в самом деле у него этих самых законных и полузаконных жен? — запнулся на очередной вербовочном пункте полковник. — О конкретном числе нам, конечно, доложит Полиглот. Хотя и так ясно, что даже к своим шестидесяти наш извращенец-многожонец Карно угомониться не способен.

Отсюда назревает вопрос: а что из этого пепелища нравственности способна извлечь наша резидентура? Да ничерта! Разве что написать на Карно пару анонимных доносов? Вспомнив о доносах, полковник воинственно ухмыльнулся. Даже он, старый прожженный смершевец, с ужасом вспоминал те времена, когда одной анонимки, каким-нибудь школьником под диктовку «накаляканной», вполне хватало для того, чтобы любого руководителя-хозяйственника «подводить» хоть под «Беломорканал», а хоть под вполне расстрельные «десять лет без права переписки».

«Анонимки — это хорошо!» — злорадно потянулся он, не поднимаясь из-за стола. Знать бы, кому их адресовать. В Союзе такого «ходока» хотя бы в Комитет партийного контроля при ЦК КПСС могли пригласить или на закрытом заседании Политбюро пропесочить. А здесь что прикажете?.. Впрочем, в Москве по столь пустяковому вопросу первое лицо тоже никто заслушивать не решился бы.

Другое дело, что партийным руководителям «братского Союза» очень хотелось бы видеть товарища Карно куда более революционно левым и прокоммунистическим. Хотя бы в той степени, в какой они видят сейчас Фиделя Кастро. Но мы то здесь при чем?! Сами ведь с высокой трибуны признали, что в «революционной национально-освободительной борьбе в Азии наметился явный спад». В Африке и Латинской Америке — тоже дела не лучше. …И что многие вчерашние марксисты-революционеры заражены теперь бациллами буржуазного способа мышления. Как, впрочем, и буржуазного способа бытия.

Москва. Театральное кафе-ресторан «Закулисье».

Апрель 1961 года

После того как полковник предупредил Курагину, чтобы она излишне не храбрилась, дабы не проколоться на эмоциях, на которых чаще всего и прокалываются, оба понимающе взглянули друг на друга. И пауза, которая возникла в их общении, чем-то напоминала «минуту молчания» по всем, кто в роковую минуту не сумел совладать со своими предательскими эмоциями.

— Правы были наши предшественники, — первым вышел из ступора Пеньковский, — настоящий разведчик и в своем родном, отечественном коллективе должен вести себя, как в стане врага.

— А я, потомственная дворянка, только так и веду себя в течение всей своей полусознательной жизни — как в стане врага. Так что давайте не будет об этом.

— Просто хотелось напомнить, в какой стране, в каком мире живем. Причем не столько эмоционально напомнить, сколько по-настоящему, сурово предостеречь.

— Если предостеречь, тогда это трогательно и по-своему даже знаково. Из этого следует, что моя судьба вам уже небезразлична.

— Жаль терять такого соратника по одной из самых древних профессий.

— Из «самых древних», говорите, полковник? Ну-ну. По какой именно из двух нам обоим известных, уточнять не стану.

— Да, в общем-то, по обоим сразу. Если уж так, откровенно и без всякой прочей зауми. Кстати, коль уж мы заговорили о твоей личной постельной коллекции важных государственных персон… Как считаешь, насколько солидно она может выглядеть? При публичном просмотре, само собой.

— Что на тебя нашло сегодня, Пеньковский? Что это на тебя опять нашло?

Услышав эти слова, полковник поневоле напрягся: только что прозвучала любимая фраза его супруги. Причем произнесенная в «минуты душевной невзгоды», она всегда служила предвестником «урагана семейных страстей». Мало того, Курагина произнесла их с теми же интонациями, с тем же ироничным ехидством, с которым супруга обычно начинала очередной тур «выяснений». И даже с тем же воинственным прищуром глаз на фоне холодной мстительности.

— Ты неправильно поняла меня, Курагина, — поспешил Олег охладить её пыл. — Дело не в ревности.

— В чем же тогда?

— Представляешь, какой успех могла бы иметь за рубежом твоя книга воспоминаний. Если, конечно, позаботиться о соответствующих персоналиях. Такая книга могла бы иметь громкий успех.

— Еще бы. Так и вижу её на прилавках с броским заголовком: «Мемуары кремлевской проститутки»! — саркастически разбросала руки Тамила.

— А что? Да, именно так: «Мемуары кремлевской проститутки»! — искренне восхитился полковник её сообразительностью. — Ты даже не поняла, что название-то гениальное. Только что пришло в голову или уже обдумывала?

— Ш-шас! Годами вынашивала, — съязвила секс-агент.

— Только огрызаться не надо. Ты по делу диалог веди… Записи какие-нибудь, сугубо мемуарные, приберегла?

— Я же не сумасшедшая, чтобы расстилать ковры к «подвалам Берии», — прошипела Курагина, потянувшись к мужчине через стол, почти соприкасаясь лицом к лицу.

— Сумасшедшей ты будешь выглядеть, если окажется, что на самом деле никаких записей не вела, — едва слышно проворковал он. Причем со стороны могло показаться, что эта странная «пожилая» парочка действительно увлеклась любовным воркованием. — Представь себе: на прилавках, на русском, английском, французском и прочих языках появляется книга, в которой, что ни персонаж — то государственный деятель, а что ни деятель — то интрига, по существу, очередной сексуально-политический скандал. И каждый — с международным резонансом.

— Попридержите коней, «полковник Остап Бендер», великий вы наш комбинатор.

Однако Пеньковский нервно помахал перед лицом Тамилы растопыренными пальцами, не позволяя выбить себя из седла. Как и Великого Комбинатора, его в самом деле «повело». Или «понесло».

— Не вытравливай меня из темы, Курагина, не вытравливай! Ты лучше в замысел вдумайся. «Мемуары кремлевской проститутки» — вот где открылось бы миру настоящее «закулисье» политической жизни Страны Советов, и не только её. А вслед за тиражами книги, издаваемой чуть ли не на всех «цивилизованных языках мира», — признание, литературная слава и банковские счета, банковские счета!.. — уже явно вошел в раж полковник. — За которыми — пятизвездочные отели и коньяки, а еще — яхты, пляжи и конечно же девоч… Пардон, увлекся. Однако суть ясна. Что ты отмалчиваешься, Курагина?

— Жду, когда иссякнет ваш словесный фонтан.

— Он не иссякаем, леди Курагина. Со временем я, конечно, и над идеей собственных мемуаров подумаю. Однако вряд ли они способны конкурировать с твоими. Да и спецслужбы разгуляться не позволят. Ни в Союзе, ни за бугром; не тот случай.

Курагина откинулась на спинку стула и, запрокинув голову, тоже мечтательно уставилась в потолок. Если до сих пор она всерьез не задумывалась над возможностью засесть за мемуары, то лишь потому, что панически боялась мести кагэбистов. Понимала: всякое отступление от текста «расписки о неразглашении» в Конторе рассматривалось, как предательство. О чем, собственно, ей напоминали, причем далеко не всегда в деликатной форме, перед каждой ответственной секс-операцией.

Но ведь побег за рубеж — сам по себе акт предательства. И, если уж решаешься на него, — по существу, терять нечего. Так что Пень-Пеньковский прав: на такую приманку читатель клюнет. Другое дело, что на дыбы встанут десятки по-своему «заинтересованных» министерств иностранных дел, посольств, консульств, парламентов и, что самое страшное, спецслужб мира.

— Я поняла вас, Пеньковский: вы просто мечтаете, чтобы после выхода книги все разведки и контрразведки мира передрались за право вздернуть меня на первом же попавшемся фонарном столбе?

— Риск появится, но слава того стоит. Она-то и будет лучшим телохранителем. А посему, сугубо между нами: хоть какие-то записи вела?

— В основном — здесь, — постучала коготком по виску.

— Значит, всё-таки вела, и кое-что удастся возродить уже сейчас, по ходу подготовки к побегу.

— Но это опасно.

— К черту опасности. Сиди и пиши, остальное приложится. Женская память мстительна, а потому крепка и конкретна. Другое дело, что рукописи необязательно хранить в своем письменном столе и разгуливать по Москве, набивая ими дамскую сумочку. За рубеж тоже можно переправлять по частям, на папиросной бумаге.

— Согласна, всё это решаемо.

— А что касается нашего «индонезийского тигра» — тут уж следует постараться. Не мешало бы раздобыть пару снимков. Ты — и великий вождь великого народа! Если не в постели, то хотя бы на светском рауте.

— С фотографиями будет сложнее, но я поговорю с кем нужно, вдруг и в самом деле… Словом, ваша идея, «полковник Бендер», стоит того, чтобы над ней подумать.

— С героями своих будущих мемуаров ты уже переспала, теперь стоит переспать с идеей их написания.

— Да вы уже заговорили бессмертными эпиграфами, Пеньковский.

— Как только полностью созреешь, поговорю с моим знакомым, британским промышленником Винном. Уж он-то наверняка сумеет найти издателя, а то и сам профинансирует, понимая, что в накладе не останется.

— Обдумаем, полковник, — сдержанно заверила Курагина. — Всё обдумаем. Сейчас важно определиться с первым этапом операции «Переправа», которая, если я всё правильно понимаю, уже началась.

— Конечно же началась, — подтвердил Пеньковский, но при этом имел в виду не их «кафешный заговор», а недавнюю встречу с английским разведчиком Винном. О которой знать Курагиной пока что не положено было.

Москва. Военно-воздушный атташатпри посольстве США.

Апрель 1961 года

— Нет, мистер Дэвисон, — вместо приветствия услышал помощник военно-воздушного атташе, как только поднял трубку, — сколько бы лет ни прошло, а встретить старого доброго Ангела Божича всегда приятно. Даже если эта встреча происходит в такой угрюмой, нелюдимой стране, как Россия.

Капитану понадобилось несколько мгновений, чтобы прийти в себя, тем не менее усилием воли он заставил свой голос звучать как можно обыденнее.

— Что не вызывает никаких сомнений, господин Божич, он же Бош, он же… Встретить вас, причем в любой доступной части мира… Что может быть приятнее?

— Уверен, что вас заранее известили о моем появлении в Москве.

— Ни в одной стране мира появление столь колоритной личности, с таким перечнем оперативных псевдонимов незамеченным оставаться не должно.

— Да вы прочитываете мои мысли, капитан.

— Удивляет только, что слишком затянули с этим «звонком вежливости».

— Только потому и затянул, что считал необходимым подготовить ваш собственный «визит вежливости» в мои апартаменты.

— Звучит интригующе.

— О нет, не опережайте события. Настоящая интрига ждет вас чуть позже, и в моих апартаментах.

— Во всё том же отеле «Националь»?

— …Коридорные ковры которого вы успели истоптать на пару с британцем Гревиллом Винном?

— Вы уже в курсе? Хотел бы я иметь доступ к источнику вашей информации.

— Доступ к такому источнику всегда обходится очень дорого. Даже доступ, не говоря уже о ценности каждой отдельной информации.

— Ваша коммерческая жилка уже давно не удивляет меня.

— Что всегда упрощает общение между партнерами.

— Так о встрече в каком отеле пойдет речь? И можно ли рассчитывать при этом на встречу с вашим информационным добродетелем?

— Вы же знаете: я терпеть не могу отелей, — деликатно ушел Ангел Божич от заготовленной для него словесной «растяжки». — Особенно пятизвездочных. В моих идеалах больше всего ценится образ философствующего отшельника.

— Уж не хотите ли сказать, любезнейший, что и здесь, в дивной дали от Швейцарских Альп, вы тоже успели обзавестись неким «Горным приютом»?

— Не успел, однако в принципе… Дело в том, что в Союзе я представляю правление Швейцарского отделения Международного Красного Креста.

— Даже так?! — не смог удержаться от изумления капитан.

— Не сомневался, что, услышав это признание, вы будете приятно удивлены.

— Нет, и в самом деле! Ангел Бош — в роли представителя Красного Креста!

— Как один из наиболее активных его волонтеров, а также финансовых и прочих благотворителей. А также — как один из руководителей Всемирной христианской миссии «Обитель Спасителя». Кстати, после завершения войны мой «Горный приют» стал официальным пансионатом для ветеранов войны, пребывающим под патронатом этой же христианской миссии «Обитель Спасителя», и тоже сотрудничающей с Красным Крестом.

— Подавляющее большинство ветеранов приюта, естественно, составляли германские офицеры.

— Вперемешку с австрийскими и некоторыми другими, в основном уходившими из советской оккупационной зоны. Кстати, в этой обители и сейчас достаточно многолюдно. Впрочем, мы отвлеклись. Важно, что свой нынешний «горный приют» я нашел в швейцарской миссии Красного Креста, которая, кроме всего прочего, пользуется правом дипломатической экстерриториальности. В её старинном особняке Гостевого дома, именуемом теперь «Обителью Спасителя».

— Правом экстерриториальности? Это многое объясняет.

— Именно здесь, в Гостевом доме, я и намерен ждать вас, капитан, в течение ближайших трех часов. Пропуском вас обеспечат. Записывайте адрес.

— Благодарю за приглашение, господин Божич, но, видите ли… — замялся Дэвисон, — именно сегодня у меня должна состояться важная встреча с представителями…

Однако Божич тут же прервал его стенания.

— Перенесите её, Дэвисон. Отложите все прочие дела. Жесткость моих временных рамок предопределена одним важным обстоятельством. Как раз в это время в миссии вас будет ждать человек, встреча с которым способна оправдать и вашу спешку, и ваши моральные издержки перед некими третьими лицами, и даже некоторые деловые потери.

— Похоже, вы успели в совершенстве овладеть «языком дипломатии».

— Точнее, «языком образованной аристократии». Вам ведь наверняка говорили, что мои предки происходят из древнего сербо-итальянского княжеского рода.

— Естественно, естественно, кое-какие отзвуки этой молвы достигали и наших кабинетов, — как бы про себя пробубнил капитан, не решаясь признаться, что на самом деле об аристократических корнях Божича слышит впервые.

Мало того, ему даже в голову не приходило причислять его к когорте людей благородного происхождения. К династии разбойников-гайдуков, сумевших сколотить нужное состояние, — это другое дело.

— Причем одна из итальянских ветвей его восходит к истокам «черной знати». Надеюсь, вам известно, что кроется за этим термином?

— В общих чертах, — еще невнятнее проговорил помощник атташе.

— Так что, как говорили древние, «Noblesse oblige», что означает: «Благородное происхождение обязывает». Однако не будем терять времени, записывайте адрес.

Впрочем, уже минут пятнадцать спустя в кабинете Дэвисона вновь раздался звонок, и почти баритонный женский голос от имени господина Боша уточнил: в связи со вновь возникшими обстоятельствами встреча с ним состоится на час позже. Но уже в хорошо знакомом господину капитану ресторане «Охотный ряд», больше известном в среде его завсегдатаев под неофициальным названием «Купеческий».

Услышав это название, капитан удивленно вскинул брови. В последние месяцы он и в самом деле несколько раз побывал в этом ресторане, поражавшем воображение безвкусным, но дорогим, по-настоящему купеческим убранством, а еще — чувственным «музицированием» недавно возникшего цыганского ансамбля. Из-за которого Дэвисон, собственно, и назначал встречу в «Охотном ряду»

Однако дело не в этом. Его поразило, что кому-то из окружения Боша известно было о его посещениях этого богоугодного заведения. «Ничего не скроешь, пребывая в этом городе и в этой должности, — удивленно покачал головой. — Причем никогда не предугадаешь, у какой именно службы и какой страны находишься в тот или иной час «под колпаком».

Недовольно покряхтев, помощник атташе взглянул на часы. Как всякого пунктуального делового человека… Да что так, как всякого истинного американца с неистребимыми британскими корнями подобные переносы его раздражали. Тем более что у него тоже появлялись некие «вновь открывшиеся обстоятельства». Тем не менее на встречу он всё же прибыл, хотя и с пятнадцатиминутным опозданием, да простится ему.

Москва. Ресторан «Охотный ряд».

Апрель 1961 года

Почти все столики в ресторане были свободны, но именно поэтому Дэвисон какое-то время нерешительно осматривался, прежде чем выбрать место у разукрашенного витражом готического окна.

— Обычно вы садились вон за тот столик, что у колонны, сэр, — напомнил ему знакомый официант, не упускавший возможности поупражняться в своем неизгладимом грузино-английском языке.

— Что же вы, любезнейший, допустили, чтобы его занял некий самозванец? — кивнул в ту сторону капитан, иронично ухмыляясь.

Заимствованные когда-то давно, у белогвардейцев, слова «любезнейший», «милейший» и «позволю себе заметить» он всегда произносил только по-русски, как правило, поражая этим своих московских собеседников.

— Если бы вы заказали столик по телефону, — ничуть не смутился официант, — то конечно же… И потом, господин, подсевший к «вашему» столику, успел попросить, чтобы вы заняли свое привычное место у этого же столика.

— И вы указали ему это мое «привычное место»?

Официант вскинул брови, задумчиво взглянул на сидевшего в профиль к ним «самозванца» и, словно о великом открытии, зачастил:

— Нет, место ваше я не указывал. Ни столик, ни место. Да он и не интересовался. И не помню, чтобы когда-нибудь видел этого посетителя раньше. Однако же попросил передать именно вам, чтобы вы соизволили разделить с ним трапезу.

— «Соизволили», значит?..

— Он общался со мной на английском, — и себе перешел на язык Шекспира официант, — ничуть не усомнившись в том, что тоже владею им. Однако это слово — «соизволили» — произнес по-русски. Но самое любопытное, что кроме собственного, весьма скромного, заказа этот господин попросил принести всё то, что обычно заказываете вы.

Ко всему сказанному официант, общавшийся на английском с тем же неизгладимым кавказским акцентом, что и на русском, хотел добавить еще что-то. Но в это время «самозванец» резко развернулся и поприветствовал Дэвисона высоко поднятой рукой, словно бедуин — заметившего на вершине далекого бархана такого же скитальца пустыни, как и сам. А когда заметил, что дипломат направляется в его сторону, тут же поднялся ему навстречу.

Это конечно же был Ангел Бош. Теперь уже заметно поседевший, с лицом, исполосованным еще более основательными морщинами… Правда, облаченный в темно-синий клубный пиджак и в новенькую, в сине-белую полоску, рубашку, — из тех, которые только-только входили в моду в деловых кругах Америки, — он уже мало напоминал того вождя балканских повстанцев, в облике которого представал когда-то в «Горном приюте» Швейцарии. Тем не менее налет воинской дерзости на его загорелом ястребином лице всё еще просматривался.

— …И всё же я уверен, что мое присутствие в Москве неожиданностью для вас не стало, — проговорил Бош, словно бы продолжая телефонный их разговор.

Дэвисон еще помнил, что Бош никогда и ни с кем не здоровался за руку. Во всяком случае, никогда и никому не протягивал руки первым. Поэтому лишь слегка склонил голову в знак приветствия, и Кровавый Серб ответил ему тем же.

— Наоборот, с уверенностью могу сказать, что оно стало полной неожиданностью. Не думал, что решитесь прибыть в эту коммунистическую страну в то время, когда в двух других коммунистических странах контрразведка готова поставить вас к стенке.

— В четырех. Какие-то две недостающие из трех остальных, кроме Югославии, обозлившихся на меня — Венгрию, Грецию и Румынию, — вы упустили.

— Признайтесь, что о четырех государствах вы заговорили из зависти к славе Отто Скорцени. Этого проходимца от диверсих, который, похоже, сумел договориться со всей Европой.

— И не только с Европой. Однако я слишком уважаю этого профессионала диверсионного дела, чтобы решиться на зависть к нему. Кстати, не далее чем осенью прошлого года, на вопрос журналиста: «Жив ли Гитлер?», Скорцени, этот «человек со шрамами», во всеуслышание заявил: «Будь Гитлер жив, я был бы рядом с ним». Однако не будем отвлекаться, и переходить на исторические личности. Что касается меня, то с юридической точки зрения перед Швейцарией у меня грехов не имеется. С итальянскими властями я сумел договориться, с греческими — тоже.

— Тогда о чем вы намерены договариваться со мной, здесь и сейчас? О том, как бы договориться еще и с американскими властями?

— Помилуйте, капитан! С американскими «компетентными органами», как принято называть службу безопасности в России, никаких разногласий у меня и не возникало. Ни до, ни после штурма Берлина. И вообще во встрече с вами заинтересован другой, но тоже хорошо знакомый вам человек.

Дэвисон опустился на «традиционно свой» стул и вопросительно уставился на все еще продолжавшего стоять Ангела Боша.

— Так, может быть, вы еще и назовете его имя?

— Он назовет его сам. Если только в этом возникнет необходимость. Таково решение этого человека. Вот только состояться эта встреча может лишь завтра. В это же, — мельком взглянул Ангел на часы, — время. Там мы обо всем и поговорим.

— Прошу прощения, господин Бош, однако условия нашей завтрашней встречи мы могли оговорить по телефону, — вынужден был подняться из-за стола капитан.

— Не всё так безнадежно, Дэвисон, — широко улыбнулся Кровавый Серб. — Видите вон тех двух женщин, что в углу, за спаренными колоннами?

— Я обратил на них внимание сразу же, как только вошел. Хотите сказать, что обеих «дарите» мне? На весь вечер?

— Одна из них, та, что выдает себя за яркую блондинку, — моя давнишняя знакомая, из состава нашей делегации. Можете распоряжаться ею, на свое усмотрение. Весь вопрос во второй женщине, брюнетке, — причем, как мне показалось, вполне натуральной, а это мой любимый, я бы даже сказал, балканский тип женщин. Которая сама желает познакомиться со мной поближе.

— Да возле каждого здешнего ресторана найдется добрый десяток подобных жриц любви, так что…

— Вы не поняли меня, капитан, — прервал его владелец «Горного приюта». — Если бы речь шла о «красотке на одну бурную ночь», я не стал бы отвлекать вас от важных дипломатических забот. Баш на баш: завтра я предоставляю вам возможность встретиться с человеком, чья судьба вас, как убежденного мемуариста, просто не может заинтересовать, а вам предстоит высказать свое мнение об этой брюнетке. С которой, вполне возможно, если не лично вы, то американская разведка в целом, уже пересекались.

— Этот ваш приятель, с которым вы хотите свести меня, — из русских?

— Но не советских. Впрочем, в этом мире условностей всё условно.

— Кажется, я догадываюсь, о ком может идти речь. Но даже боюсь верить этой догадке.

— Значит, я своей цели достиг: вы заинтригованы. Но, как говорят в таких случаях русские, «долг платежом красен». Как только я удалюсь, эти дамы пересядут к вам. Затем блондинка оставит вас вдвоем с моей избранницей. Всё, что вы закажете, будет мною оплачено.

— Этот жест считаю излишним.

— Георгий, — указал он на спешно приближающегося официанта, — любезно открыл для меня некое подобие «кредитной линии». И запомните, — проговорил серб, когда официант уже начал менять сервировку стола, — мне очень нравится эта брюнетка. На эту женщину у меня такие виды, о которых ей пока что лучше не знать.

— Умеете же вы интриговать, господин Бош.

— Некоторые люди признавались мне в этом, даже стоя под стволами расстрельной команды.

* * *

Едва официант сменил сервировку, как женщины сразу же предстали перед Дэвисоном.

— Меня зовут Златой, — узнал он баритонный голос из телефонной трубки. — Я сербо-германка, точнее, австрийка; ярко выраженный плод межнационального смешения кровей.

— Даже слишком ярко выраженный, — признал американец, не поскупившись на комплимент. Лицо и фигура этого «явно неудавшегося плода смешения» выглядели такими же грубоватыми, как и баритонный голос.

— А это — моя подруга. Позвольте представить…

— Здравствуйте, госпожа Курагина, — не хватило у Дэвисона духа выслушать её. — Вот уж кого не ожидал встретить здесь.

— О, да вы знакомы?!

— Не думаю, что эта новость способна огорчить господина Боша.

— Скорее, наоборот, приободрит.

Решив, что свою миссию в этом знакомстве она выполнила, Злата круто, словно по команде «Кругом!», развернулась и оставила их вдвоем.

— По известным вам причинам, я тоже не стану задерживать ваше внимание, — предупредила Курагина, но к столу всё же присела.

— Вы давно знакомы с господином Бошем?

— В свое время у меня были контакты с одним из его земляков и хороших приятелей. До постели тогда дело не дошло, тем не менее он порекомендовал Бошу встретиться со мной.

— Но, вместо того, чтобы как можно скорее затащить вас в постель, он снова обеспокоился рекомендациями. На этот раз — моими.

— В каких-то случаях это может свидетельствовать о серьезности намерений мужчины. Вы не находите?

— А вы решили, что с его помощью вам удастся более или менее удачно покинуть эту страну?

— Шансов, откровенно говоря, маловато, но…

— Но вы всё же решились рискнуть. Пока, образно выражаясь, нежданная «хрущевская оттепель» не превратилась в очередной, причем давно ожидаемый «ежовско-бериевский ад».

— В самом деле образно. Впрочем, в современном диссидентском самиздате и не такого начитаешься.

— А как, в свете всё тех же диссидентских настроений, воспримет ваш флирт полковник Пеньковский?

— На тему этого полковника я уже общалась с одним из ваших посольских коллег. Причем совсем недавно.

Пытаясь скрыть свое удивление, капитан едва не произнес: «Я в курсе», но благоразумно сдержался.

— Если я правильно понял, речь идет о сотруднике одного из союзных нам посольств?

— Да нет, о сотруднике вашего посольства, капитан. Британцы обзавелись другим информатором, — не стала Курагина играть в конспиративные игры. — Только не говорите, что не знакомы с данными досье, давно составленным на меня посольскими коллегами.

Дэвисон выдержал сугубо дипломатическую паузу и, как ни в чем не бывало, спросил:

— Как, на ваш взгляд?.. Если бы одна из разведок неожиданно заинтересовалась этим советским чиновником, полковником Пеньковским?..

— Подозреваю, что она уже заинтересовалась. Причем не одна. При такой-то должности и таком доступе к важной информации…

— Считаете, что разработка этого объекта может оказаться перспективной?

— Но недолгой. Очень недолгой. Он ведет себя, как игрок, который решил пойти ва-банк и теперь даже не пытается блефовать.

— Тем не менее вы по-прежнему поддерживаете с ним связь, хотя тоже очень рискуете.

— Кто-то же должен будет утешить этого любителя шпионской рулетки перед его публичной казнью. Опасаюсь, что эта скорбная роль выпадет именно мне.

— Жестоко, но искренне, — признал капитан, вспомнив о безумных попытках Пеньковского наладить связь с американской разведкой с помощью неких, до наивности откровенных писем.

— А главное, образно, — парировала Курагина.

— Как ни странно, он всё еще держится в седле.

— Это уже не столько странно, сколько подозрительно. Мне бы очень хотелось, чтобы кто-то остановил его «над пропастью во ржи». Но, похоже, в этом никто не заинтересован. Даже я. Почему-то.

— Никаких дополнительных сведений о вашем новом сербском друге получить не хотите?

— Я хочу знать об этом человеке только то, что… действительно хочу знать, — молвила Курагина, уже решительно поднявшись из-за стола.

— Лично мне вы нравитесь всё больше и больше. Но дай-то бог, чтобы Ангел Бош тоже сумел по достоинству оценить вас, леди Курагина.

Москва. Кабинет полковника Пеньковского.

Апрель 1961 года

Третий день подряд страна буквально безумствовала от ошеломляющей новости: наконец-то космос покорился не только каким-то там подопытным собачкам, но и человеку. Первому в мире. Естественно, советскому. Да и кто посмел бы усомниться в том, что космическим посланцем землян станет именно советский летчик-космонавт? Другое дело, что сам термин этот, «летчик-космонавт», еще только вживлялся в сознание не только советских людей и «всего прогрессивного человечества», но и в мировую науку, в политику, в пропаганду…

Уже хотя бы по долгу службы, Пеньковский был прекрасно осведомлен, как о существовании отряда космонавтов и подготовке к эпохальному полету, так и обо многом из тех «подковерных тёрок», которые возникали в предполетные дни между «отцом космонавтики» Королевым, инженерно-конструкторским коллективом создателей ракеты, а также руководством Центра подготовки космонавтов и ближайшим окружением Хрущева.

Однако вся эта, многочисленными сплетнями охваченная «придворная суета» отходила теперь на какой-то там десятый план. А с первых полос всех газет, вплоть до заводских многотиражек, с обложек экстренных журнальных выпусков и телевизионных экранов улыбался миру тот самый «исконно русский» парень, с той самой «исконно русской» улыбкой на лице и странноватым, тут же подленько истолкованным по многим коммунальным кухням, то ли наставлением, то ли напоминанием: «Он сказал: «Поехали!».

Увы, не столько уезжать, сколько убегать «из этой страны» тогда готовились многие. «Нет, вы слышали? Он таки да сказал: «Поехали!», — с удовольствием «анекдотили» эту фразу на всём пространстве от Одессы до предместий Магадана. Имея в виду, что ехать следовало в Израиль, в США, да куда угодно, лишь бы как можно скорее «свалить за бугор».

Впрочем, для Пеньковского она имела сугубо личностный подтекст. Двадцатого апреля, то есть спустя несколько дней, он должен был отправляться в зарубежную командировку. Причем не куда-нибудь, а во всё тот же, в мечтах взлелеянный Лондон. Где его уже нетерпеливо ждали коллеги из МИ-6.

Казалось бы, всё складывалось удачно. Все служебные вопросы утрясены, виза получена, билет на самолет и гостиница заказаны… Другое дело, что каждый день ожидания казался вечностью, за которой неминуемо просматривалась некая, как любил выражаться Пеньковский, «подлянка». Вдруг «кто-то, где-то, что-то, непонятно в связи с чем…». Словом, бог весть откуда, но гром грянет, помешав этой поездке, этому королевскому подарку судьбы осуществиться.

Порой полковник даже ловил себя на том, что пребывает в шкуре заключенного, уже отсчитывавшего последние дни «отсидки», но всё ещё не верящего в реальность происходящего: того и гляди, в последний день, час, в последнюю минуту… И все надежды пойдут прахом.

К тому же Пеньковского до зубной боли раздражала вся эта пропагандистская трескотня, безмерно прославлявшая «беспримерный подвиг первого космонавта» и «славные достижения советской науки, осуществленные под мудрым руководством Коммунистической партии и лично товарища…».

Даже само это событие, полет Гагарина, полковник встретил с какими-то противоречивыми чувствами. С одной стороны, он понимал, что англичане обязательно заинтересуются некими техническими секретами космического ракетостроения, хотя в этой области у них, как и в американцев, уже наверняка подкармливается своя агентура; а также особенностями подготовки космонавтов и конечно же перспективами второго полета, способного окончательно похоронить шансы Штатов на космический реванш. А значит, следовало набрать как можно больше материала, связанного с космонавтикой.

Вот только сделать это будет непросто. Космонавтами занималось не только особое ведомство, жестко опекаемое спецотделами КГБ, ГРУ и ЦК КПСС, но и еще какая-то секретная служба, напоминавшая по своим полномочиям Смерш военной поры. То есть во время бесед с резидентом МИ-6 на космические темы он попросту вынужден будет отделываться многозначительными намеками на связи с подчиненными Королева и туманными обещаниями вплотную заняться космической отраслью.

Однако проявлялся в этом событии для агента Алекса и другой аспект. На фоне «эпохального события мирового масштаба», в качестве которого советская пропаганда преподносила кратковременную космическую одиссею Гагарина, его, Пеньковского, как «спасителя западного мира от советской ракетно-ядерной экспансии», окончательный переход в стан британской разведки (с подписанием всевозможных вербовочных обязательств), как-то сразу же терял свою значимость, свой жертвенный блеск.

Да и сам его «побег на Запад», в подданство британской Короны, который, как рассчитывал Пеньковский, должен был осуществиться в ближайшие месяцы, тоже многое терял в своей пропагандистской цене. Понятно, что этому выскочке Гагарину, продержавшемуся каких-нибудь сорок минут в кабинке орбитальной ракеты, обязательно устроят кругосветное турне с неминуемым визитом в Англию и США. Как понятно и то, что для мировой общественности полет русского космонавта будет представлять значительно больший интерес, нежели побег на Запад очередного русского шпиона, пытающегося спасти эту самую общественность от ядерной угрозы Советов.

Конечно, со временем суд истории всё расставит на свои места, вот только пока что приговор Военной коллегии Верховного суда предугадывается куда отчетливее и очевиднее.

Москва. Христианская миссия.

Апрель 1961 года

Когда в назначенное время капитан Дэвисон, в сопровождении встретившей его Златы, вошел в «краснокрестные» апартаменты Божича, тот встречал его с тем же радушием, с каким когда-то принимал в своем кабинете в «Горном приюте». Правда, текст его «тронной речи» немного изменился. Но только текст, а не риторика и пафос.

— Да, капитан, да: вы правы, — признал он, хотя Дэвисон еще и рта не успел открыть, — война уже не полыхает! Но разве мир стал от этого миролюбивее, а все мы стали чувствовать себя в нем увереннее и беспечнее?!

— Ну, это, как взглянуть на этот самый мир, — уклончиво ответил Чарльз, однако взглянул при этом всего лишь… на обстановку в апартаментах Князя Балкан.

А посмотреть здесь было на что, поскольку всё в этой обители напоминало квартиру-музей какого-то образованного русского дворянина: старинный письменный стол, старинные, украшенные замысловатой резьбой книжные шкафы, потускневшие картины в непомерно массивных золоченых рамах…

— Однако Христианская миссия, — как и Красный Крест, да и сама, освященная всеми религиями мира, Швейцария, — слава богу участия в войнах не принимает. Ни в убийственных «кроваво-огненных», ни в лицемерно «холодных». Поэтому, где «всяк ищущий покоя» может обрести его, как не под сенью Красного Креста? А куда всяк добравшемуся до вожделенного советского рая податься, как не в «Обитель Спасителя», под крыло «старого сербо-итальянца Ангела Боша из Триеста?». Так что вы правильно поступили, Дэвисон, решив явиться сюда. Да к тому же отложив ради этого визита все прочие дела.

В течение нескольких последующих минут они предавались столь ярким и впечатляющим воспоминаниям, что появись в этом кабинете кто-либо третий — наверняка решил бы, что встретились ветераны войны, однополчане и давние фронтовые товарищи. Но сами они понимали, что весь этот экскурс в недалекое прошлое — всего лишь прелюдия к тому главному вопросу, который капитан просто обязан был задать «агенту всех мировых разведок» Ангелу Бошу. И помощник атташе задал его:

— Когда вы говорили о встрече, которая станет для меня впечатляющим сюрпризом — это была всего лишь приманка? Способ заманить меня в вашу агентурную обитель?

— Если хотите, да, и приманка тоже. Я был бы неправ, если бы, пребывая в Москве, не попытался встретиться с вами. Но и без сюрприза тоже не оставлю. Вам знаком такой агентурный псевдоним — «Гладиатор»?

Капитан с удивлением взглянул на Боша.

— В годы войны я действительно знал одного агента, который значился в нашей картотеке под точно таким же псевдонимом, но…

— Может, и настоящее имя его припомните?

— Вряд ли, — задумчиво ответил Дэвисон. — Помню только, что это был русский, из военнопленных, который и себя, и своих коллег агентов любил называть «гладиаторами». Во время каждой тренировочной схватки с соперником он сквозь зубы цедил…

Однако, перебив его, Бош продолжил:

— «Так что, пора оголить мечи, гладиаторы?» И что-то там еще, уж не помню дословно, вроде бы о крови и жертвоприношениях. Причем любил повторять это не только во время тренировок. Он саму жизнь свою воспринимает, как бесконечную череду гладиаторских схваток.

— Тогда мы говорим об одном и том же человеке.

— И по германской, как и по вашей, картотеке он проходил, как сержант Штоков. Дмитрий Штоков, совершивший несколько побегов из колонии для несовершеннолетних; пленник германских лагерей. Мужественный солдат и талантливый, от Бога, диверсант.

— Он здесь?

— Не совсем. Неподалеку. Блюдя приличие, я стараюсь не превращать эту божественную обитель в шпионскую явку.

— В Швейцарии вы были менее щепетильны, господин Бош.

— Поскольку само время было тогда «менее щепетильным». К тому же в Альпах я представал владельцем «Горного приюта», и все вы пребывали в частном владении, право которого в Швейцарии чтят, как ни в какой другой стране. А здесь я представляю одну из благороднейших организаций не только «Альпийской Конфедерации», как порой журналисты именуют Швейцарию, но и всего мира.

— Кажется, мы отвлеклись.

— Наоборот, определили морально-этические приоритеты. А сейчас мы спустимся в нижнюю часть особняка и, пройдясь по небольшому тоннелю, окажемся в ресторане «Черногория», во главе которого стоит чета черногорских эмигрантов-коммунистов, а точнее, тайных черногорских националистов из бывших югославских партизан Тито. Впрочем, — до шепота приглушил голос Кровавый Серб, — давно завербованных британской разведкой.

— Чертовы англичане, они везде опережают нас, — проворчал помощник военно-воздушного атташе США.

— Я того же «сочувственного» мнения о вашем соперничестве с англичанами. Но вернемся к преимуществам ресторана «Черногория», где нас ждут великолепная балканская кухня и молчаливый обслуживающий персонал. Но главное достоинство этого ресторана в том, — объяснял Бош, уже увлекая Дэвисона за собой, на деревянную винтовую лестницу, — что он имеет три выхода — центральный, черный и наш, подземный; и что в нем оборудованы две кабинки «для деловых встреч». Кабинка, в которой будет проходить наша встреча, находится как бы вне ресторанного зала, в своеобразном бетонном бункере; к тому же она проверена. Никаких посторонних «ушей» в ней не предвидится, черногорцы строго следят за этим.

— Похвальная бдительность.

— А что вы хотите, многолетний опыт подполья.

Москва. Управление внешней разведки КГБ.

Апрель 1961 года

Как всегда в подобных случаях, телефонный звонок из Москвы почти мгновенно превратил Постольникова из подпольно бунтующего где-то там, «за бугром», полковника-диссидента в преданного уставного служаку.

— И как там у нас погода, «курортники»? — всех своих подчиненных, которым выпало служить южнее южных границ Союза, генерал Ванин искренне считал «курортниками». После длительной службы в северных широтах, отмеченных в его медицинской книжке двумя «полевыми» замерзаниями, обморожением и полиартритом, генерал патологически ненавидел московские зимы, а всякий мороз «сверх пяти градусов ниже ноля» воспринимал в виде стихийного бедствия.

— Как всегда, по-южному благосклонна, товарищ генерал, — отметился Постольников традиционной отговоркой.

— Что благосклонна — это понятно, — мечтательно протянул Ванин. — Было бы еще и начальство таким же благосклонным, — туманно как-то посетовал он. — Однако же мыслишь красиво.

— Это уж как водится, — столь же расплывчато подыграл ему Постольников, поняв, что конкретизации сетования не последует.

— Радиограмму ты, конечно, видел, и ситуацию для себя в общих чертах уяснил?

— В принципе все методы и способы известны… — попытался полковник отделаться от Ванина точно так же, как только что отделывался от него майор Горюнов. — А какой из них применить — это уже…

— Причем не просто «какой-либо из них…», — прервал его генерал, — а с полным обоснованием, и в самые кратчайшие сроки. Но мыслишь, в общем-то, красиво.

Ванин уже знал, что, в отношении Сукарно «добро» на «прессинг по всему полю» получено из самых верхов. Правда, с одной коварной оговоркой: «операцию проводить деликатно, соблюдая предельную осторожность». Подстраховываются конечно же, причем самым шулерским образом.

Положив трубку, генерал вновь принялся листать «досье на товарища Карно», только на сей раз вчитывался в его строки и всматривался в фотографии с такой придирчивостью, словно индонезиец уже сидел перед ним, в камере для допросов, и обязан был аргументировать и прояснять каждый факт, имеющийся в материалах этой расстрельной папки.

А ведь ничего особенного. 1901 года рождения, семья — скромного достатка; образование, то есть лекции в некоем провинциальном технологическом институте, как по нынешним европейским меркам, тоже, в общем-то, скромное. Политическую деятельность начинал практически с ноля, не имея никакой поддержки в аристократических, военных и государственных кругах. Что называется, из тех, кто — как и многие другие в «молодых демократиях» — пришел к власти на гребне событий. Всплыл, так сказать. Причем всплыл, собственно, не столько на волне самого освободительного движения, сколько на волне революционной ура-патриотической истерии. Не зря же его считают основателем, теоретиком и духовным лидером «левого» индонезийского национализма.

— И что же в итоге получается? Что этого махрового националиста мы обязаны всячески прикармливать, холить и лелеять?! — продолжил он свои рассуждения уже вслух, как только в кабинет вошел подполковник Маругин.

— Это вы о президенте Сукарно, товарищ генерал? — охотно отозвался подчиненный.

— О нем, естественно. С такой помпой встречать готовимся, будто речь идет о президенте какой-нибудь великой державы или о королеве Англии.

— Когда Сукарно начали обвинять в том, что, дескать, решил сотрудничать с японским оккупационным режимом, он запустил в массы лозунг: «Мы посадим семена национализма, и пусть японцы их выращивают!» С этими «семенами» он потом и начал освободительную войну… Правда, уже против голландцев, так сказать, против угнетателей и колонизаторов.

— …Вот-вот. Хотя у нас и своих националистов хватает, — проворчал генерал, как бы продолжая излагать порочащие индонезийца факты. — Причем всех мастей. К тому же в последнее время он пытается заигрывать буквально со всеми — с японцами, американцами, англичанами.

— Того и гляди, вновь под голландскую корону попросится.

— Ну, это вряд ли. Голландских «щей» индонезийцы уже нахлебались. Тут важно другое. Нельзя забывать об идеологическом контексте. Наш доморощенный философ умудрился замесить свой азиатский национализм на европейском марксизме, а потом припудрить всю эту революционно-идеологическую смесь все тем же махровым исламизмом.

— Однако у нас в рукаве тоже кое-какие козыри имеются, товарищ генерал, — взвесил на ладони тощую красную папку подполковник.

— Считаешь, что имеются? — с надеждой взглянул на него и на папочку с досье Ванин и только теперь указал подполковнику на стул.

— При любом раскладе чувствуется, что трон под Сукарно вот-вот пошатнется.

— И что, нашелся кто-то такой, кто хоть сейчас способен дышать в затылок этому «великому вождю великой индонезийской революции»? Речь идет об известном политике?

Генерал всегда помнил, что Маругин считается специалистом по «государственным кадрам второго эшелона», из которого в нужное время, словно пятого туза из колоды, можно было выдернуть какого-нибудь амбициозного чиновника или забуревшего генерала. А то и народного мстителя, джунглями вскормленного — на худой конец. Пока еще без громкого имени и больших заслуг, но уже способного если не сместить лидера, то, по крайней мере, возглавить некую муторную оппозицию, способную основательно попортить кровь и нервы вождю.

— Сомневаюсь. Из среды политиков нам вряд ли удастся вскормить кого-либо. Во всяком случае, в ближайшее время. Не успеем, обстоятельства не позволят.

— Даже если учесть, что под боком у президента, словно кобра под валуном, затаился вице-президент Мохаммад Хатта, — вроде бы и не спросил, а как бы констатировал генерал.

Маругин выдержал мимолетную дипломатическую паузу и почти в полголоса напомнил шефу:

— Эту кандидатуру мы уже как-то отрабатывали. Но, во-первых, есть все основания подозревать, что он, увы, «не наш человек», а во-вторых, в Министерстве иностранных дел решительно настроены против этого нашего, как его там?.. — потянулся к папочке подполковник, пытаясь заглянуть в нее.

— Словом, против очередного «Мухаммеда», — великодушно простил его служебную забывчивость генерал. — И даже советовали, в министерстве имею в виду, подвести Сукарно к мысли о полной дискредитации своего зама-завистника, предварительно настроив против него все ближайшее окружение.

После этого «любезного обмена мнениями» установилась еще более длительная и тягостная пауза, которую, однако, Ванин использовал для знакомства с «агентурной» папочкой подполковника.

— Тем не менее, — задумчиво возвращался из спасительного молчания генерал, — в Джакарте тоже существуют военные чины, которые спят и видят себя диктаторами «страны четырнадцати тысяч островов». Кстати, почему бы не сделать ставку на руководителя индонезийских спецслужб и, «по совместительству», министра иностранных дел Субандрио?

— Если кратко, — мгновенно оживился подполковник, демонстрируя, что в данном случае он полностью «в материале», — то в индонезийском «КГБ» он тоже числится «по совместительству». И там, и там Субандрио удерживается на плаву только благодаря безоглядной поддержки президента.

— Почему так?

— Настроил против себя всё окружение президента?

— Дело в том, что Субандрио — такой себе «подпольный коммунист», с явным поползновением в сторону маоизма да к тому же яростный приверженец «непобедимого союза с великим братским Китаем», в противовес братанию с Советским Союзом… У такого политика в Индонезии будущего нет.

— Точнее, не должно быть, — обронил Ванин. — Наши люди в Индонезии должны сделать всё возможное, чтобы окончательно дискредитировать его. Даже вопреки поддержке Сукарно. Впрочем, к этому вопросу мы еще вернемся. А пока что вновь обратимся армейскому генералитету, вечному источнику всех заговоров и путчей. Причем не только азиатских.

Встретившись взглядами, чекисты дали понять друг другу, что не в последнюю очередь имеют в виду отечественный, доморощенный генералитет. Однако подполковник тут же богобоязненно уточнил:

— Но Индонезии это касается в первую очередь. Заметное влияние на Сукарно имеет главком военно-воздушных сил Умар Дани. Достаточно сказать, что его нередко можно видеть в Богоре, то есть в загородной резиденции президента, доступ к которой открыт только наиболее близким и доверенным людям вождя.

— Тогда в чем дело? Приступайте к разработке.

— Всё не так просто, — замялся подполковник.

— То есть и в данном случае существуют какие-то «но»?

— Во-первых, он недостаточно решителен, а во-вторых, его влияние распространяется всего лишь на офицерский корпус авиаторов. Только вот в чем загвоздка: с помощью авиации можно многое разрушить, однако трудно что-либо захватить, удержать, а тем более — создать.

— Красиво мыслишь, подполковник, но… — саркастически ухмыльнулся Ванин, красноречиво разводя руками. — Отвергнуть можно кого угодно. А ты предложи того, кого отвергать не собираешься. Собственно, с такой фигуры и следовало начинать свой доклад.

— Да разве во мне дело? Решаю-то в любом случае не я.

— А ты, подполковник, решай то, что способен решить. Только в самом деле решай, а не жонглируй своими сомнительными, как правило, непроверенными какими-то сведениями, эдакими «фактиками-фантиками».

Москва. Ресторан «Черногория».

Апрель 1961 года

Как только Бош открыл дверь, а затем и распахнул войлочную портьеру «делового бункера», американец сразу же увидел по ту сторону небольшого овального стола крепко сложенного сорокалетнего мужчину в кителе лесничего. Конечно же чуть больше седины, чуть глубже и контрастнее выглядит морщины, да и взгляд «цыганских» глаз вроде бы не такой оценивающе цепкий и ожесточенный, каким казался Чарльзу в теперь уже далеком сорок пятом… Однако Дэвисон всё же без особого труда признал: «Он! Гладиатор!» Разве что слегка раздобревший, возмужавший, еще внушительнее раздавшийся в плечах…

— Так что, пора оголять мечи, гладиаторы? — произнес капитан по-русски, вместо приветствия и пароля.

— Арена по-прежнему требует крови, а публика — жертвоприношений, — с едва уловимой усмешкой ответил Штоков, не подавая руки и даже не приподнимаясь из-за стола. — Неожиданная встреча, не правда ли?

— Скорее давно ожидаемая. Во всяком случае, с моей стороны. Рано или поздно она должна была произойти, хотя мне почти ничего не было известно о вашей деятельности последних лет, мало того, я даже не уверен был, живы ли вы.

— Но я всё еще на арене, как видите — старый, одинокий гладиатор, изрубленный в схватках, однако по-прежнему крепко держащий в руке оружие.

— Хотя публика давно разошлась, арена опустела и вроде бы никто не требует от вас жертвоприношений, — вслух размышлял американец.

— А я никогда и не нуждался в публике. За все, что делаю и к чему стремлюсь, я в ответе только перед самим собой.

— В этом и заключается наше сходство, — впервые вмешался в их диалог Ангел Бош. — Некое родство душ.

На столе уже красовался внушительный набор спиртных напитков «в ассортименте», и стояли тарелки с салатом, отбивными и сыром. Перед каждым из посетителей стояли по две рюмки, с коньяком и водкой, а также по бокалу с красным вином. Так что неслышно появившийся на пороге официант лишь молчаливо осмотрел гостей, не последуют ли еще какие-то заказы, но, уловив едва заметное движение руки Боша как распорядителя этой встречи, тут же молча удалился.

— В России, как и в Германии, с огромным уважением относятся к человеку в форме, неважно, в какой именно, — заговорил Дэвисон, когда все трое пригубили рюмки с коньяком «за встречу на арене судьбы». При этом он демонстративно осмотрел китель Штокова, украшенный вузовским ромбом и небольшой орденской колодкой. — Вижу, вы удачно используете эту приверженность соотечественников.

— А почему бы и не использовать? Тем более что на мне вполне легальный, служебный вицмундир.

Американец недоверчиво взглянул на Боша, но тот лишь утвердительно вскинул брови, дескать, придется поверить на слово. И Чарльз искренне восхитился:

— Даже так?! Что ж, как профессионалу, это делает вам честь. К тому же, судя по знакам различия на погонах и лацканах, вы уже пребываете в высоком статусе.

— У лесника из далекого таежного лесничества, — потянулся к нему через стол Гладиатор, — в поезде случился сердечный приступ. Поэтому выносили покойника на одной из станций уже с моими фальшивыми документами. Мне же, в роли студента-заочника, пришлось сдавать последнюю сессию в провинциальном Институте лесного хозяйства. По его учебникам и шпаргалкам и с помощью его же денег. К тому же внешне мы немного смахивали друг на друга, а под свою же, настоянную на каких-то лесных травах самогонку Виктор Кедров, потомственный, но осиротевший и овдовевший лесник, поведал мне обо всем своем таежном отшельничестве. Для большего сходства я отрастил усы и бородку, от которых теперь уже избавился; и конечно же перенял специфический сибирский говор. Если помните, ни одной тюремной наколки, этого «сатанинского знака провала», на теле моем не было. И не появилось до сих пор.

— Благоразумно, — признал Дэвисон.

— Ну а в самом институте заместитель декана, вместо того, чтобы экзаменировать меня, передал привет от «моего дальнего родственника товарища Петра Кедрова», который ведал лесным хозяйством в крайкоме партии и благодаря которому Виктор Кедров оказался в институте. Мой попутчик-лесник упоминал о нем.

— Услышав о «привете», вы тут же почувствовали, что в очередной раз находитесь на грани провала, — поддержал разговор Ангел Бош.

— Если честно, это ощущение вообще редко покидает меня. Правда, из рассказа лесника следовало, что до проявления более близких родственных чувств «руководящий товарищ Кедров» не снисходил. Мало того, за все годы заочной учебы лесника, они так ни разу и не встретились, разве что однажды поговорили по телефону, а видел его родственник только в детстве. Жена у доктора наук Петра Кедрова — коренная москвичка, из самых низов, но получившая кое-какое образование и беспредельно заносчивая; что называется, «из грязи в князи».

— Зато она никогда особо не интересовалась ни родными местами мужа, ни тем более родственниками, — предположил Бош, который вел себя во время этого разговора, как один из следователей во время перекрестного допроса.

— Всё верно. Мой «предшественник» даже жаловался на это её безразличие в своих «Записках лесника», некоем подобии «семейной хроники». Тем не менее «партейная» тень самого руководящего родственника сопровождает меня точно так же, как в свое время сопровождала и моего предшественника.

— В какой-то степени это уже подарок судьбы.

— Боюсь вспугнуть удачу, но это действительно улыбка судьбы-злодейки. После сдачи сессии я был назначен лесничим в один из районов Западного Приуралья и диплом защищал уже в этой должности. Кстати, в тот же год, когда мой родственник защищал докторскую диссертацию.

— Не забыли поздравить его? — спросил Дэвисон.

— Не решился. Вдруг предложит встретиться.

— А вы все-таки спровоцируйте его на встречу, — посоветовал Бош. — Только по возможности кратковременную, мимолетную и конечно же не в узком семейном кругу.

— И постарайтесь, чтобы при этой вашей встрече присутствовал кто-то, кто не только хорошо и давно знает вас как Виктора Кедрова, но и наслышан о его родственнике, — поддержал Боша капитан. — Само собой, этот старый психологический трюк применяется для введения агента «в его анкетный образ» давно и всеми разведками мира. Но, как правило, всегда срабатывал.

— Вы правы: придется прибегнуть и к такой авантюре, — согласился Кедров после некоторого замешательства.

— А пока что продолжайте излагать свою новую легенду. Не торопясь и со всеми подробностями.

— Да тут и рассказывать уже не о чем. Заявление об уходе с должности на прошлое место службы я послал по почте, «трудовую книжку» мне тоже прислали. В доме лесника, хоть и бесхозного, но к тому времени еще не разграбленного, я конечно же побывал. Тайно. Но прежде, не привлекая особого внимания, на «родной» поселок поглядел, к райцентру присмотрелся. Впрочем, главной целью моей было создать собственный «родовой архив».

— Кстати, вы что-то там сказали о «семейной хронике» вашей «тени», — не упустил своего случая Ангел Бош.

— Вот-вот в доме лесника мне крупно повезло. Основой для формирования моей новой биографии стал обнаруженный в нем фотоальбом, с краткой родословной в его конце, составленной моей «тенью командора». Так вот, эти несколько страничек семейной хроники оказались бесценными. Само собой, альбом теперь находится у меня, как очень веское свидетельство.

Они выпили, помолчали и снова выпили. При этом все употребляли сдержанно, как праведные женихи на свадебном пиру.

— Вы правильно сделали, что решились на эту исповедь, — молвил Дэвисон. — Рисково, но мудро.

— Только таким образом я мог снять множество вопросов и развеять ваши губительные сомнения. Кстати, на господина Боша я вышел сразу же, как только узнал из газеты о его прибытии, среди прочих зарубежных деятелей, на международный форум по техническому обеспечению здравоохранения. А в Москву приехал по важному делу, ожидая нового назначения. Поселился на квартире хозяйки, с которой познакомился во время сдачи сессии. Куда именно получу направление, — пока что утверждать не берусь. То ли в одно из областных управлений, то ли сразу же в аппарат Госкомитета СССР, занимающегося лесным хозяйством.

— А ведь, если учесть, что множество частей, особенно ракетных, расположено в тайге или в европейских лесах, — задумчиво подводил итог их беседы капитан Дэвисон, — то любая ваша должность по лесному ведомству может оказаться стратегически важной. Я изложу эти соображения в отчете о нашей встрече. Вам тоже придется составить подробный отчет о своей послевоенной деятельности, что снова позволит зачислить вас в разряд действующих агентов.

— Он будет готов завтра. Мне есть о чем поведать. Если это возможно, я передам его через господина Боша. Здесь же. О времени встречи мы с вами, господин Бош, договоримся.

Дэвисон вопросительно взглянул на Кровавого Серба. Тот молча кивнул.

— Важно выяснить: вы решили окончательно укореняться в этой стране или же намерены уйти за рубеж?

— При первой же возможности — уйти.

— Сдавать позиции, пребывая, по существу, на вершине карьеры? Азартные игроки так не ведут себя, в подобных ситуациях они, как правило, повышают ставки.

— Вы правы: азартные, с присущим этим игрокам безрассудством, так не ведут себя. Холодный анализ и предвидение «красной черты» — удел профессионалов. Так вот, понятно, что теперь я уже пребываю в ранге «номенклатурного работника», следовательно, пойдет проверка за проверкой: отдел кадров, военкомат, КГБ. И постоянный риск столкнуться с кем-то из родственников, коллег, земляков или просто с бывшими знакомыми предшественника. Хорошо еще, что по состоянию здоровья «тень» моя не подлежала призыву в армию, следовательно, нет ни однополчан, ни армейских архивов.

— В свете всего сказанного, — оживился капитан, — как считаете, каков у вас «ресурс живучести», как выражаются в подобных случаях подводники?

— Подобный ресурс определять всегда сложно. Слишком много факторов риска. Но, при самом удачном раскладе, год-второй продержусь.

— Вот и считайте это свой целью — во что бы то ни стало продержаться еще в течение двух лет. Знаете, почему и в диверсионной службе, да и армейских штабах принято мыслить масштабами той или иной операции? Потому что разработка конкретной операции позволяет мобилизовать интеллектуальные, людские и технические средства для достижения четко определенной цели и решения жестко поставленных задач.

— Будем считать, что операция, ну, скажем, «Рысь», — уважаю этого сильного, хитрого и коварного зверя, — начинается прямо сегодня, с этой минуты.

Американец многозначительно посмотрел на Боша. Тот всё понял и поспешил откланяться, объявив, что будет ждать господина дипломата в Христианской миссии. Еще только провожая его взглядом, Дэвисон вдруг вспомнил о своей навязчивой идее — подыскать агента, которого можно было бы «выдвигать, продвигать и снова выдвигать», постепенно и неуклонно подводя его, если не к самому кремлевскому трону, то уж, во всяком случае, к стенам Кремля.

А что?! При определенных условиях Гладиатор мог бы оказаться идеальной кандидатурой на роль очередного «московского самозванца». Если понадобится убрать кого-либо, кто окажется на его пути, он сделает это спокойно, обдуманно, а главное, без излишних эмоций.

— «Рысь» — название неплохое, но мало к чему обязывающее, — заметил Дэвисон, прервав полет своей фантазии. — Лучше назовем эту операцию «Вторжением». Имея в виду ваше наполеоновское «вторжение» в Москву, в науку, в Госкомитет, в коридоры высшей власти.

Москва. Управление внешней разведки КГБ.

Апрель 1961 года

Выслушав требование генерала немедленно назвать такую личность из числа индонезийских оппозиционеров, которая бы не подлежала их всеобщему «отвержению», Маругин замялся. И было от чего. Напористость Ванина как-то сразу же выбила его из седла. Маругину ведь хотелось не просто назвать ту или иную кандидатуру, нет, он стремился «умозаключительно» подвести к ней, к её «убедительному восприятию».

Только вот в чем беда: Ванину давно была известна эта «низменная слабость» подполковника: к любому «фактику-фантику» подводить начальство постепенно, тактично, то есть «умозаключительно». Причем к приему этому Маругин прибегал даже в том случае, когда командование воспринимало его очередное «умозаключительное рассусоливание», как словесную браваду, а значит, как пустую трату времени.

— …Потому и говорю, — заторможенно возвращался подполковник в русло собственных размышлений, — что в запасе у нас еще два индонезийских генерала.

Ванин одной рукой уперся в бедро, другой артистично облокотился на колено, хищно улыбнулся, и в такой канонической театральной «позе восточного сатрапа», тихим, однако же ничего хорошего не предвещающим голосом спросил:

— Тогда какого черта, подполковник? Что ты передо мной водевили разыгрываешь? Кто они, эти «ходоки в диктаторы»? Только в этот раз — вдумчиво, аргументированно, а главное — ответственно, называешь каждого из них. Досье на этих политических извращенцев уже имеется?

— Пока еще на стадии формирования. Однако самые важные моменты из их биографий, а также из истории отношений с президентом Сукарно, я все же успел выяснить.

— Тогда чего ждешь? — указал он подбородком на «папку для докладов» подполковника. — Письменные доклады по каждой из кандидатур — на стол.

— Письменных пока еще нет, однако я готов устно доложить обо всем, что уже сумел нарыть…

— Знаешь, Маругин, я давно искал повод, чтобы разжаловать тебя до ефрейтора. Но, перед полной отставкой, пропустить через дисциплинарный батальон, — мстительно осклабился генерал, артистическая натура которого просто-таки понуждала его к подобным сценкам. Уж если кто-то в его управлении и решался «разыгрывать водевили», так это он сам. Причем порой — перед самим собой или как в театре одного зрителя. И получалось у него, следовало признать, не бесталанно. — Так вот, чует мое чувственное сердце, что подходящий случай пройтись по тебе уставным катком наконец-то представился. Как считаешь, подполковник?

— Считаю, что готов доложить о генерале, который хоть сейчас готов выступить против первого лица страны.

Брови генерала Ванина медленно, удивленно поползли вверх, словно бы освобождая пространство для столь же медленной умиленной улыбки.

— Красиво мыслишь, подполковник! Но ты конечно же имел в виду индонезийского генерала, который хоть сейчас готов выступить против их тамошнего первого лица страны?

— Естественно, тамошнего.

— В этом месте режиссер потребовал бы от меня облегченно вздохнуть. Однако хватит выкаблучиваться. Согласен, и ко мне это тоже относится. Для начала, назови обоих претендентов. По именам, с перечислением всех титулов и должностей; всех их слабостей и достоинств.

— Это — главком сухопутных сил генерал-майор Ахмад Яни[15] и командующий стратегическим резервом армии генерал-майор Сухарто[16].

Ванин откинулся на спинку кресла настолько резко, словно эти два генерала вдруг материализовались прямо перед ним. И Маругину пришлось признать: всё-таки процесс «выкаблучивания» у шефа опять затягивается.

— Ну и?.. Кому из этих двоих заговорщиков будем отдавать предпочтение?

— Никак нет, товарищ генерал, они еще не заговорщики. Записать их в заговорщики нам еще только предстоит.

— И запишем, коль будет приказано. Впервой, что ли? Кто мы с тобой, подполковник, если не основатели всемирного бюро бунтов, мятежей и заговоров? Но ты не отвлекайся.

— Если конкретно по кандидатурам… Несмотря на то, что вся реальная военная сила находится под командованием Ахмада Яни, я бы все же предпочел иметь дело с генералом Сухарто.

— Красиво мыслишь. Аргументируй.

— Начать хотя бы с того, что политически Сухарто более активен и авантюристичен. К тому же в отличие от некоторых других генералов не настроен идеализировать вождя индонезийской революции, скорее наоборот…

— …Предпочитает создавать культ личности из собственной персоны. Это понятно. И даже фамилия похожа на фамилию все еще здравствующего президента, — неожиданно поддержал его генерал. — Сукарно, Сухарто… Поди разбери, кто есть кто. И какая, собственно, человеку из народных масс разница?

— Потому и говорю, — неохотно согласился с ним подполковник, подсознательно понимая, что разница наверняка существует и, рано или поздно, должна будет проявиться, — в этом случае стоит рискнуть. Психологически, учитывая подавляющую политическую безграмотность двухсотмиллионного населения…[17] Да к тому же — при надлежащем пропагандистском натиске… Словом, эта кандидатура действительно способна всплыть. Резко, неожиданно, а главное, впечатляюще. Причем в данном случае речь идет не о какой-то там пешке, которая решила возомнить себя ферзём, как это было в ситуации с нынешним вождем Сукарно.

Услышав это, генерал впал в раздумье, словно в небытие. И волновал его в эти минуты не статус и положение генерала Сухарто у него на родине. Нет, существовали более серьезные причины для волнения. Несмотря на легкомысленный оптимизм подчиненного, Ванин не уверен был, что личность какого-то командующего стратегическим резервом армии способна вызвать доверие у шефа их, советской, внешней разведки, не говоря уже о кремлевских небожителях. Однако никакого другого «хода» предложить он пока что неспособен.

— Тем не менее реальная воинская сила находится все же в подчинении генерала Яни.

— Но мы это уже оговаривали.

— Еще и не начинали. В письменном докладе ты обязательно акцентируй внимание на этом преимуществе командующего сухопутными силами Индонезии.

— Но тогда мы поставим под сомнение первенство генерала Сухарто.

— На первом этапе для нас важно подчеркнуть, что мы тоже учитываем реальное соотношение сил. Дабы потом нас не поучали, не пытались разъяснять, что такое потенциальные возможности претендентов, словом, чтобы не тыкали нас физиономиями об кирпич.

— Словом, я понимаю так, что генерал Ахмад Яни остается у нас в резерве. На тот случай, если Сухарто наше начальство забракует, или что-то пойдет не так.

— Красиво мыслишь, подполковник. На Ахмада этого самого обязательно состряпай основательную, развернутую то есть характеристику с уточнением, что его мы тоже будет разрабатывать. Причем глубоко и всесторонне.

— В идеале, конечно, было бы хорошо объединить эти две фигуры. Как в авиации — ведущий и ведомый. Однако боюсь, что из этого ничего не получится: особенности характера; личные, в далекое прошлое уводящие отношения; опять же зависть: «Почему ставку сделали на него, а не на меня?» Следовательно, начнется гонка за лидером.

— Больше всего в нашем деле горят именно на этом — на стремлении во что бы то ни стало найти идеальный вариант. А ставить иногда приходится не на идеального, а на самого что ни на есть отъявленного… И ничего, немного денег, немного пота, подразделение толковых ребят из отечественного спецназа, и на тебе — в идеально дружественной стране появляется идеально дружественный глава! Первое лицо. Вождь местного племенного пролетариата.

— Хоть и отъявленный сукин сын, однако же в доску свой, почти что породнившийся, — в унисон ему проговорил Маругин.

— Вот именно, вот именно! — восхитился его умозаключением генерал. — Красиво мыслишь! Ведь случаются же случаи, когда и ты, будущий полковник, тоже начинаешь вот так вот красиво мыслить… Сукин ты сын!

Москва. Ресторан «Черногория».

Апрель 1961 года

После переименования операции на «Вторжение» заминка Кедрова длились всего несколько мгновений; ровно столько, сколько понадобилось, чтобы лицо его просветлело.

— Вы правы: это и есть настоящее «вторжение». Правда, в науку мое «вторжение» уже завершено, тем не менее…

— Стоп. Что значит: «вторжение в науку завершено»? Наоборот, с получением институтского диплома оно только начинается. Заочная аспирантура. Кандидатская, докторская. Берите пример с новоявленного родственника, который уже готовит для себя запасной аэродром в виде кафедры одного из специализированных вузов.

— Защищаться по проблемам лесного хозяйства, работая здесь, в Москве, крайне сложно. Тем более что нет у меня ни достаточного опыта, ни материалов, да и с научной «грамотёшкой» желательно бы подтянуться.

— Лесное хозяйство как таковое будет проходить в вашей диссертации всего лишь в виде тематической базы. Сейчас входит в моду такое понятие, как «экология» со всеми ее региональными и глобальными, особенно с глобальными, позициями и проблемами. Вот мы и подтянем специалистов, подберем нужный материал, касающийся Урала и Сибири, с их заповедными ресурсами. Наконец определимся с консультантом, который поможет не только систематизировать данный материал, но и перевести вашу работу на английский язык, а значит, выйти на международную арену. Кстати, как у вас с языками? Помнится, германским разговорным вы владели почти свободно.

— И владею. Другое дело, что не афиширую, чтобы не возникало лишних вопросов. По предыдущей «легенде», работая в строительной бригаде, я учился в вечерней школе. Затем, уже будучи в образе Виктора Кедрова, тоже посещал «вечерку», но уже вольным слушателем, чтобы освежить призабытое. По договоренности с директором школы, само собой. Здесь планирую вступить на государственные курсы иностранных языков, дабы изучать английский. Но опять же с ноля. На всякий случай найму какую-нибудь учительницу-пенсионерку в виде репетитора.

— Слов нет, правильный, тактически обоснованный подход. Но тогда тем более — нужно идти к диссертации.

— Только стоит ли вам так выкладываться, если речь идет всего лишь о реальных двух годах моего пребывания в этой роли?

— Для активного агента это, по существу, контрольный, или зачетный, так будет точнее, срок. И потом, кто знает? Вдруг и в самом деле повезет, и вас начнут продвигать к вершинам власти? А для верности пригрейте рядом с собой какого-нибудь таежного земляка, который познакомился с вами в последние дни вашего таежного бдения. Пусть при первой же возможности он источает мифы о ваших былых похождениях. Подобные слухи почему-то всегда вовремя доходят до кагэбэшных «сексотов». Что очень важно. Впрочем, вполне допустимо, чтобы рядом с вами оказалась женщина — умная, образованная, в меру симпатичная; и совсем неважно, будет ли она землячкой или нет. Ей достаточно будет представать в роли жены, которой многое известно из «прошлой жизни» мужа. Согласитесь, появление такой женщины могло бы послужить надежным «прикрытием».

Кедров, капитан решил называть его теперь именно так, опустошил половину своего бокала с вином и только тогда произнес:

— У меня закралось подозрение, что женщина с такими выдающимися достоинствами уже давно знакома вам, Дэвисон.

— …И не только с уже перечисленными, если речь идет исключительно о достоинствах воспитания. Честно признаюсь, господин Кедров: в моем арсенале эта женщина пока еще не числится. Но убежден, что дня через два-три она окажется и в этом списке. У вас ведь подобной женщины еще не появлялось?

— Не случилось пока еще. Может, вам уже стоит назвать её имя? Есть ли смысл и дальше интриговать меня?

— Станет ли она вашей супругой или же вынуждена будет удовлетвориться статусом любовницы, это уже решать вам, — проигнорировал его любопытство помощник атташе. — Однако сомневаюсь, чтобы роль «женщины для свиданий» в самом деле устроила эту леди, — только теперь перешел дипломат на английский, устраивая, таким образом, своему собеседнику своеобразный экзамен.

— Можно рассмотреть и такой вариант, — тоже перешел на английский Кедров. — Но вы уверены, что она не сотрудничает с КГБ?

— Напротив, абсолютно уверен, что сотрудничает. Причем давно и непосредственно.

— Ну да?! — аляповато улыбнулся Кедров.

— И не только с госбезопасностью, но и с военной разведкой.

Гладиатор настороженно уставился на американца: вдруг тот признается, что пошутил.

— Пардон, капитан: я не самоубийца. И потом, каждый вечер ложиться в постель с агентом КГБ — это уже смахивает на извращенчество.

— Я, наверное, окончательно «успокою» вас, если сообщу: есть вполне обоснованное подозрение, что, ко всему прочему, она является не только агентом госбезопасности, но и служит офицером в этой «богонеугодной» организации.

— Само собой, это сообщение «успокаивает».

— Но в этом-то и заключается вся прелесть моей, пока еще неназванной, протеже. В противном случае она не представляла бы для нас никакого интереса. Когда под боком у чиновника такого ранга, в каковом будете пребывать вы, денно и нощно находится столь опытная сотрудница, никакого другого агента подсылать к нему уже не имеет смысла.

— «Истреблению подлежат разведчики, но не логика разведки…

— …которая во все века остается неистребимой», — завершил Дэвисон любимую фразу начальника, в американской оккупационной зоне действовавшей разведывательно-диверсионной школы. Среди первых, и наиболее перспективных, выпускников которой числился и Гладиатор.

— Следует предположить, что она является и вашим агентом? То есть американской разведки?

— Можно сказать и так. Правда, пока что мы только присматриваемся друг к другу, — мгновенно отреагировал Дэвисон. — Однако заверяю: когда она пойдет на длительное сотрудничество с вами, шансы её увеличатся.

— Предполагаю, что возникли обстоятельства, которые способны помешать нашему общему сближению с кагэбисткой.

— Возникли. Несущественные, но… Пока что у нашей красавицы имеются виды на совершенно другого мужчину, к тому же — иностранца.

— Но это, следует понимать, поправимо?

— Ясно, что в планах её — не супруг-иностранец как таковой, что в Советском Союзе катастрофически не поощряется, а возможность остаток жизни провести где-нибудь за спокойным, финансово обеспеченным «бугром».

— Однако строки «исхода» можно отложить?

— Можно, само собой, но лишь в том случае, когда сумеем сделать «Миледи», — договоримся, что под этим оперативным псевдонимом она и будет проходить у нас, — такое предложение, от которого она не сможет отказаться.

— Если только это в принципе возможно.

— Вам ли, красавцу-мужчине, любимцу публики, сомневаться в своих возможностях?

— Спасибо за комплимент, капитан. Однако, что, например, способен предложить этой вашей «агентурной Миледи» я, безлошадный пролетарий? Разделить койку в комнате на двоих? В комнате, которую сами мы, со случайным напарником, делим пока что в аспирантском блоке студенческого общежития?

— Вот видите, вы уже являетесь обладателем койки. К тому же почти что дармовой. А ведь многие «пришлые» не способны разжиться на этот сугубо индивидуальный атрибут цивилизации и в течение десяти лет своего скудного пребывания в Москве.

— …Или комнату в ведомственном семейном общежитии, — не способен был угомониться диверсант, — которая мне, возможно, достанется в каком-то необозримом будущем? И вообще кому не ясно, что моя истинная профессия — удел одиноких странников?

— Будем считать, что ту часть своего внедрения, который именуется «блужданием одинокого странника», вы уже миновали. Только не вздумайте «перелицовывать» Миледи в свою веру, — это бессмысленно. Просто используйте в ходе операции «Вторжение». Или, может быть, вы уже присмотрели себе какую-нибудь таежную простушку? — вдруг встревожился Чарльз.

— Через это я уже проходил.

— Вполне приемлемый вывод. Тем более что особо «секретиться» вам уже не придется. В вашем положении прибегать к каким-то локальным диверсиям не стоит, не тот масштаб. Отныне вы — агент влияния. Разве что вздумаете поджечь сибирскую тайгу. Причем со всех сторон сразу. Тогда, конечно…

— А что… Это можно. В виде наглядного примера вины человека в проявлении очередной глобальной экологической катастрофы. Сразу же обеспечив себя разделом диссертации.

Американец вежливо улыбнулся «удачной» шутке.

— И конечно же вам понадобится финансовая подпитка, — проговорил он, уже поднимаясь из-за стола.

— Хорошо, что вы сами затронули этот вопрос.

— Старых запасов уже не осталось?

— Скажем так: до предела истощились.

— Притом, что в вашем нынешнем положении добывать средства старыми криминальными методами уже неприлично.

— До неприличия… неприлично.

* * *

Попрощавшись с Кедровым, помощник атташе вернулся в Христианскую миссию. Довольный переговорами с восставшим из послевоенного небытия легендарным агентом Гладиатором, он на той же оптимистической «волне удачи» намеревался завершить и встречу с Князем Балкан.

— Будем играть с открытыми картами, господин Бош. Госпожа Курагина — вполне приемлемая кандидатура для зарубежных вояжей, независимо от того, с какой целью они проводятся. Можете считать это моей официальной рекомендацией Миледи, о которой вы сами же и просили.

— Я рад, что наши оценки совпадают.

На подносе, который занесла Злата, снова красовались бокалы с вином, обрамленные двумя гроздьями «баварских колбасок», настолько любимых Бошем, что тот приказал доставить несколько ящиков их самолетом, вместе с гуманитарным грузом медикаментов, прибывавшим по линии Красного Креста.

— Однако Курагина — слишком важный агент, чтобы мы могли рисковать ею. Поэтому план таков: она официально обращается к своим кураторам из КГБ и просит содействия в том, чтобы её как студентку Московского института международных отношений отправили на стажировку, ну, скажем, в Чехословакию. Насколько мне известно, в Праге у вас есть своя недвижимость.

— Двухэтажный старинный особняк, в котором, кстати, местный Красный Крест, совместно с Христианской миссией «Обитель Спасителя», открывает международные курсы экспертов-волонтеров. Направление деятельности — организация гуманитарных конвоев в регионы, пострадавшие от стихийных бедствий. Как будущий «международник», она может входить в состав группы правовой дипломатической поддержки деятельности Красного Креста. К тому же в Праге открывается филиал моей австро-швейцарской фирмы медицинского оборудования и экипировки горноспасателей, где тут же появится должность эксперта по связям. Это позволит Курагиной часто и беспрепятственно наведываться в Вену, Женеву, Будапешт и в целый ряд других городов.

— Вы — гений, господин Бош.

— Если я от чего-то и страдаю, то не от скромности. Тем более что организаторские способности мои давно подмечены и оценены. К тому же человек я — самодостаточный, состоятельный и предприимчивый…

— И даже в том, что речь идет о выезде Курагиной в страну социалистическую, тоже просматриваются определенные преимущества.

— Небольшое уточнение: это «кремлевским мудрецам» очень хочется, чтобы Чехословакия считалась страной советско-социалистической. На самом же деле, там грядут любопытные события. Впрочем, забудем на время о политике.

— Вы намерены рассматривать Курагину в качестве будущей супруги?

— В то время, как вы, со временем, хотели бы вернуть её в Россию, в лоно КГБ, и пристроить радом с каким-нибудь перспективным московским бонзой.

— Но лишь после того, как выпускница подмосковной разведшколы Курагина пройдет усиленную подготовку на «охотничьих», а на самом деле — разведывательно-диверсионных «Курсах альпийских стрелков», как вы их называете, устроенных в вашем «Горном приюте».

— Я всегда имел в виду, что от американской разведки ничего не скроешь.

— Да вы никогда особо и не пытались скрываться, Бош, по-прежнему предпочитая под дулами и ножами своих боевиков держать в страхе криминалитет всех Балкан, и не только. Или, может, я в чем-то не прав, а, Кровавый Серб, он же Князь Балкан?

Бош победно улыбнулся, пальцами обеих рук проредил пышный, жесткий «шлем» поседевших волос и с предельной вежливостью проговорил:

— Старший лейтенант КГБ Курагина пройдет у меня не только подготовку «альпийского стрелка», но и стажировку в качестве телохранителя. Притом, что формально она будет числиться моим референтом. До той поры, естественно, когда она понадобится вам здесь, в Москве.

— Вы всегда отличались умением находить мудрые, компромиссные решения, Князь Балкан. Мы, в американской разведке, привыкли ценить людей, обладающих подобными качествами.

Москва. Кабинет полковника Пеньковского. Управление внешней разведки КГБ, кабинет генерала Ванина.

Апрель 1961 года

…Ну а вырвал агента Алекса из потока его мнительных рассуждений звонок Ванина. Причем голос этот был настолько встревоженным, словно генерал собирался сообщить некую сногсшибательную новость, о которой сам только что узнал.

— Есть «высокое» мнение, полковник, что прием нашего индонезийского друга следует организовать как можно скорее. На пропагандистской волне наших космических достижений, пока внимание всего мира информационно приковано к нашей стране.

— Еще бы! Первый человек в космосе, и конечно же советский. Вся мировая общественность, и не только прогрессивная…

— Словом, ты все понял, полковник, — постарался генерал не обращать внимания на его «аполитический скепсис».

«Какое счастье, — подумалось Пеньковскому, — что Курагина заранее посвятила меня в эту тайну «кремлёвского двора». Как бы я выглядел сейчас, выясняя, о каком «индонезийском друге» идет речь!».

— Раз уже «существует такое мнение», товарищ генерал, — беззаботно подыграл ему Алекс. — Будем организовывать. Тем более что не впервой.

— Я тут определил круг вопросов, которые представляют для нас особый интерес.

— Значит, процесс уже пошел, это главное.

— И касаются эти вопросы не столько разработок индонезийских «оборонщиков», — да и какие там, к дьяволу, могут быть «разработки, в этой стране деревянных мечей и бамбуковых копий»? — сколько всего спектра промышленного сотрудничества индонезийцев с «оборонкой» Японии. Как вы знаете, именно к этой стране тяготеет сейчас большинство индонезийских политиков и генералов.

— Особенно тех, которые находятся в оппозиции к президенту Сукарно, — решил продемонстрировать хоть какую-то степень информированности Пеньковский.

— Это хорошо, что вы в курсе общей ситуации в этой азиатской стране. Для нас важно знать, насколько глубоко укоренился в их умах и в технических расчетах индонезийско-японский альянс и что конкретно мы способны противопоставить ему.

— Было бы приказано, товарищ генерал, — все в том же тоне парня-сорвиголовы заверил его Пеньковский, — а уж мы выясним, убедим, выудим… Как и когда я могу получить ваш «вопросник»? Хотелось бы по-деловому взглянуть на него.

— Да хоть сейчас. Где меня найти, вы знаете.

— В течение получаса буду у вас.

— Красиво мыслишь, полковник.

Естественно, Пеньковского интересовал сейчас не «вопросник», который, в общем-то, не вызывал у него никакого интереса. Тем более что и без него заниматься «разработкой» членов индонезийской делегации будет кому. Самое важное, что интересовало его сейчас, — на когда намечен приезд этого «вождя всех времен и всех азиатских народов», как уже наверняка именует его пропрезидентская пресса Индонезии. Уж он-то знал, до какого маразма доходили в своих необузданных культах личности Мао Цзэдун и его коллеги из Северной Кореи и прочих «братских».

Однако это — проблемы Кремля. А сам он молил Господа, чтобы визит Сукарно не помешал его командировке в Лондон. Поскольку именно к этому всё и шло.

Уже спустя несколько минут машина Пеньковского остановилась у подъезда Управления КГБ. Причем, входя в кабинет Ванина, полковник все еще надеялся, что тот пока еще не осведомлен о его предстоящем вояже в Британию, а если и знает о нем, то не станет препятствовать. Хотя опыт подсказывал, что к престижным зарубежным поездкам в таких кабинетах всегда относились ревниво: «Почему вдруг? С какой стати и за какие заслуги?!» А порой и мстительно.

— Пунктов здесь немного, — тут же протянул ему листик с отпечатанным текстом генерал. — Ознакомьтесь прямо здесь и сейчас. Если появятся вопросы, готов ответить.

Вопросы оказались традиционными: какие договоры уже подписаны, а какие еще только готовятся к подписанию; предусмотрена ли в одном из них «ракетная программа» перевооружения индонезийской армии; и как будут решаться вопросы подготовки кадров под реализацию этой программы?

Интересовало также внешнюю разведку, кто именно из индонезийских генералов лоббирует связи с Японией, в ущерб связям с Союзом и европейскими капстранами; и какую неофициальную позицию занимает по этому вопросу сам Сукарно?..

— Как вы понимаете, значительную часть нужной информации мы уже получаем из источников в индонезийском Генштабе и в окружении президента, а также из донесений сотрудников посольства.

— У меня есть опыт работы за рубежом, в том числе и под дипломатическим прикрытием, товарищ генерал.

— Я в курсе.

— Поэтому остается выяснить один-единственный вопрос: в какие сроки планируется приезд Сукарно в Москву?

— Это интересует всех, вплоть до высшего руководства нашей страны.

— Для меня это принципиально важно — ориентироваться по датам.

— Предположительно, это событие должно произойти в первых числах июня.

Уловив глубокий вздох полковника, Ванин не сразу понял, что это вздох облегчения, поэтому настороженно взглянул на него.

— Вас тревожит привязка к датам возможного пребывания президента Индонезии в нашей стране?

— Естественно, тревожит. Но вижу, что у нас пока еще достаточно времени, чтобы начать теоретическую проработку указанных вами вопросов, — объяснил Пеньковский.

— Красиво мыслишь, полковник.

— Правда, все эти пункты ваши люди могли прояснить через консульский отдел посольства или через наших агентов в советском посольстве в Джакарте; через экономический отдел внешней разведки, наконец.

Замечание генерал воспринял болезненно, тем не менее отреагировал с достоинством:

— Не могли же мы оставить без внимания возможности вашего отдела, полковник. Игнорировать таких специалистов, как вы, не в наших правилах.

— По опыту знаю, что какие-то нюансы тех проблем, о которых идет речь в данной «разработке», в самом деле могут всплыть во время общения с членами индонезийской делегации. Так что наша задача — максимально вскрыть возможности подобных визитов. Само собой, буду подключать своих людей.

— Наконец-то им по-настоящему будет чем занять себя, — странновато как-то проворковал Ванин.

«Ничего, — мысленно успокоил себя Пеньковский, чувствуя, что своим красноречием генерал в очередной раз попытался щелкнуть его по носу. — Главное, что помешать моей поездке в Британию визит этого аборигена индонезийской глубинки никак не сможет. Другое дело, что и расслабляться тоже нельзя. Не тот случай».

— Словом, времени у нас пока еще достаточно, будем действовать, — попытался Пеньковский скомкать окончание их встречи, а значит, предельно сократить её.

— Не так уж и много у вас времени, как может показаться, полковник, — вдруг суровым командирским голосом одернул его Ванин. — Так что эти свои студенческие замашки: «Да выучим мы их китайский язык за две ночи перед экзаменом!» — вы бросьте.

— Я всегда, со всей возможной серьезностью, отношусь к любой задаче, которая стоит передо мной, товарищ генерал, — и себе ожесточился Пеньковский. — Свидетельством тому — весь мой послужной список.

Такого завершения их разговора Ванин явно не ожидал, и только поэтому, очевидно, замялся, не зная, как реагировать на этот словесный «оскал» офицера Главного разведуправления Генштаба, который, увы, не был в его подчинении.

— К изыскам вашего послужного списка мы обратимся как-нибудь в другой раз. А пока что, надеюсь, мы правильно поняли друг друга, потому как мыслишь красиво.

— Мне тоже хотелось бы надеяться, — в том же агрессивно-ироническом тоне отреагировал Пеньковский.

Покидая здание КГБ, полковник благодарил судьбу, что этот генерал не знает о его предстоящей командировке, или, во всяком случае, не заговорил о ней. И что сам он, теперь уже «агент Алекс», тоже решился промолчать, ни коим образом не желая испытывать судьбу.

Во всем, что касалось предстоящей лондонской поездки, он становился суеверным. Чем ближе была дата отъезда, тем все более томительным представлялось ожидание. Казалось, вот-вот вмешается какая-то черная сила, и все его надежды развеются прахом. Причем Пеньковский порой упускал из виду, что уезжает-то он не навсегда. Увы, пока еще — не навсегда.

«А ведь любой другой на твоем месте, — сказал себе полковник, садясь в машину, — сделал бы всё возможное, чтобы, оказавшись в Лондоне, тут же перевоплотиться в «невозвращенца».

Он, конечно, тут же принялся убеждать себя, что еще не время. Что сотрудничество с англичанами еще только начинается и что «уходить за рубеж» он должен, уже зарекомендовав себя, с именем, с деньгами, с достоинством борца против мировой коммунистической угрозы… И хотя бы с набросками рукописи будущей книги. Да-да, хотя б с черновиком рукописи будущей книги, которую он мог бы назвать «Записками неразоблаченного шпиона» или «Мемуарами полковника трех разведок».

А что, пусть даже и так: «Полковник трех разведок». Во всяком случае, звучит интригующе. Книга воспоминаний — вот что способно ввести его имя в элиту мировой разведки, в сонм выдающихся «рыцарей плаща и кинжала». Ради такого признания в самом деле стоит по-настоящему рискнуть.

Москва — Лондон. Из архива конспиративной связи агента Алекса.

Апрель 1961 года

Уже спустя несколько дней после возвращения Винна в Лондон из британского посольства на его имя поступила первая шифрограмма, которая касалась полковника Пеньковского. Прежде всего, воспользовавшись обусловленной информационной «закладкой», агент Алекс, точно в «день выхода на связь», передал некоторые сведения, о которых Винн просил его еще в Москве.

Сообщения были не особо важными, скорее уточняющими. И вообще полковнику показалось, что таким образом Винн и его кураторы всего лишь пытаются проверить, насколько надёжна избранная ими форма контактов, применительно к их новому «подопечному»; и насколько удачно определен сам канал связи. Тем не менее отнесся он к заданию Британца со всей серьезностью, давая понять, что мелочей в своей профессии не признает.

Впрочем, содержало это его послание и нечто интригующее. Неожиданно полковник уведомлял британских коллег, что «буквально в ближайшие дни» ему предстоит довольно длительная, порядка двух недель, служебная командировка в Лондон. Официальный повод — участие в международной научной конференции по проблемам разоружения, на которой ему предстоит выступить с докладом.

Пеньковский заранее предупреждал о возможности побывать в Лондоне, надеясь, что, в ходе этого вояжа кураторы смогут организовать ему несколько деловых встреч с руководством Сикрет интеллидженс сервис, дабы обсудить кое-какие технические детали сотрудничества. Точную дату и время прибытия он сообщит, как только будут утрясены все формальности, но при этом воспользуется более оперативным каналом. То есть выйдет на Лондон через «названного господином Винном связного, действующего под оперативным псевдонимом «Серб».

Со связным, в общем-то, всё было ясно: под псевдонимом «Серб» выступал пока что не знакомый Пеньковскому швейцарский резидент Ангел Бош, который работал под прикрытием некоей Христианской миссии «Обитель Спасителя» и который обещал задержаться в России еще на несколько месяцев. А вот сама эта «слишком поспешная», как считал Винн, и слишком удачно подогнанная под их с Пеньковским планы зарубежная поездка сразу же начала порождать кое-какие сомнения.

Винн прекрасно знал, сколь редко случаются зарубежные командировки у советских чиновников подобного ранга, тем более в ведущие капиталистические страны. Вот почему обещание полковника побывать в Лондоне еще до конца апреля настолько взбодрило британца, что он ощутил, как покрываются предательской влагой ладони — верный признак волнения. Многое он отдал бы, чтобы получить возможность в тот же день связаться со своим московским подопечным. Очень уж хотелось ему добиться хоть каких-то разъяснений по поводу предстоящей поездки, а главное, психологически прощупать этого неофита британской разведки. Мало ли что: вдруг полковник уже работает «под контролем», а то и «внаглую» ведет двойную игру?

Гревилл тут же связался со своим куратором подполковником Кемпбеллом. Однако, выслушав суждения агента-промышленника о возможных рисках, профессиональный разведчик сухо спросил:

— Но ведь названная полковником конференция действительно должна состояться?

— Должна, я это выяснил.

— А служебное положение Пеньковского вполне допускает его участие в подобных мероприятиях международного уровня?

— Естественно.

— Тогда в чем именно чудится вам некое «странное совпадение», мистер Винн? Или же вы хотите сказать, что это сами русские определяли, в какой стране, в каком городе и когда именно должна происходить данная конференция.

— Я выяснял: основными организаторами выступают Англия, Франция и Германия. Россия заявлена лишь в качестве участника, с правом доклада.

— Так вот, помня обо всем этом, мы должны встречать русского полковника с полным доверием и предельным гостеприимством. Подчеркиваю, господин Винн: с доверием и гостеприимством. Людей с подобным положением в обществе можно обнаружить в шпионской сети раз в сто лет. Так почему бы нам не возрадоваться такому событию?

— Именно так, с доверием, мы и встретим агента Пеньковского, подполковник, — заверил промышленник.

Когда же спустя некоторое время личный шифровальщик военного атташе Британии направил в штаб-квартиру внешней разведки шифрограмму о том, что «известный им сотрудник посольства готов прибыть в Лондон 20 апреля, то есть за день до открытия конференции, подозрение в том, весь этот вояж — всего лишь некий спектакль, очередная «подстава», на которых сам агент ГРУ Пеньковский специализировался, еще будучи резидентом советской военной разведки в Анкаре, окончательно развеялось.

Джакарта, посольство СССР в Индонезии.

Апрель 1961 года

Когда майор Горюнов снова появился в его кабинете с докладом, полковник взглянул на него с видом человека, вынужденного выслушивать нечто такое, что ему совершенно неинтересно. Поэтому сразу же перехватил инициативу:

— Только что я говорил с генералом.

Как всегда после подобного сообщения, Постольников долго держал томительную паузу, которая могла значить все что угодно, вплоть до завершения разговора.

— Неужто в первопрестольной настроены отменить операцию? — по все той же кабинетной традиции обязан был взорвать эту паузу майор.

— Создается впечатление, что основной курс у них все же взят на путч. Ищут того, кто способен деликатно убрать нашего «товарища Карно». Возможно, уже завтра нам назовут пару имен, которые придется разрабатывать в качестве претендентов. Причем еще до визита Сукарно в Москву.

Майор по-прежнему топтался на полпути к столу, как подчиненный, осмелившийся явиться к шефу явно невовремя и явно не по делу.

— В таком случае, товарищ полковник, нам следует предложить многоходовую операцию.

— Попытайся удивить.

— На первом этапе мы заставляем объект клюнуть на приманку любовного амура, а затем уже, на волне дискредитации, запускаем механизм военно-политического путча.

— И все? — поиграл уголками губ Постольников.

— Ну, если в самых общих чертах…

— «Многоходовка», можно сказать, классическая. Хотя в самом замысле своем — до предела примитивная.

— Зато многократно проверенная предшественниками, — напомнил майор.

— Не возражаю: многократно. Но все же… Не нравится мне весь этот экспромт. При любом неудачном раскладе мы окажемся крайними — и для московской конторы нашей, и для Джакарты, не говоря уже о путчистах, тоже очень скорых на расправу.

— Вот только выбора-то у нас нет.

— Нам не выбор искать нужно, а пути решения поставленной задачи, майор, — по давней привычке своей, потер Постольников тыльной стороной ладони небритый подбородок.

— С учетом того, что окончательно останавливаемся на шантаж-интиме?

— На шантаж-интиме, говоришь? Глубокомысленно сказано, хотя и без подробностей. Словом, садись и мнительно, во всех мысленных деталях, излагай.

Усевшись, майор прокашлялся и на несколько мгновений даже уставился взглядом на портрет Хрущева над головой у шефа, словно актер, ищущий поддержки у своего учителя сценического искусства…

В течение какого-то времени майор вводил Постольникова в тайны «султанского гарема» революционера-марксиста Сукарно, с подобострастием евнуха, представлявшего жен своего повелителя.

Все глубже проникая в тонкости этой эротико-романтической «шахерезады», полковник уже видел перед собой лики сексуальных мучениц вождя. Прежде всего — четырнадцатилетней Утари, дочери первого политического наставника Сукарно. К которой, однако, будущий президент настолько платонически охладел, что, как утверждали злые языки, она так и осталась «щедро изласканной»… девственницей. Впрочем, злые языки — на то и злые…

Зато на смену так и не совращенной малолетке пришла перезревшая, замужняя Инггид, жена преподавателя Технологического института, который имел неосторожность приютить Сукарно у себя в доме. И так уж случилось, что «товарищ Карно» коварно соблазнил его супругу, а затем вообще увел ее. Правда, великовозрастной азиатской Джульетте тоже не повезло, потому как и в ней платонический страдалец Карно тоже очень скоро разочаровался. Во всяком случае, дело не дошло не только до свадьбы, но и до серьезных отношений.

А когда же и с кем именно «дошло»? Биографами вождя принято считать, что это произошло уже в 1938 году. Во всяком случае, именно тогда в досье на будущего президента появляется некая Фатмавари, его школьная ученица, на которой в 1943 году он, в конце концов, женился. Но тоже сугубо платонически, то есть конкретнее говоря, заочно, через своего «некоего представителя».

— Нет, ну, живут же люди, — предался майор несказанному удивлению своему, — заочно женился, заочно развелся! И никаких тебе «персональных дел» в парткоме, никаких профкомовских «аморалок», не говоря уже об алиментах! Это ж какая воля вольная!

— Как только станешь президентом, — осадил его полковник, — тебе тоже позавидуют. А пока что продолжай.

— Правда, поговаривали, что и забеременела эта юная девица тоже вроде бы заочно, от всё того же «некоего представителя»… Да только, кто этим сплетникам поверит, во всяком случае, до тех пор, пока Сукарно все еще остается у власти?

— Ничего, как только свергнут с престола или сам упокоится, так сразу же и спросят — по персоналкам, по аморалкам, по всему. Так уж в этом мире повелось, что чернь прозревает лишь после физического или должностного «упокоения» диктатора. Вот тогда они все подаются в критиканы, — все больше увлекался Постольников, явно имея в виду свою отечественную «чернь», окончательно распоясавшуюся после развенчания культа личности Сталина.

Понимая, что словесный вулкан шефа лучше пресечь сразу же, при первом «нервотрясении», Горюнов решительно продолжил:

— А вот, то, что в 1953 году «великий вождь и учитель Великой индонезийской революции» по-настоящему, «без дураков» и посредников, женился на красавице Хартини — это уже факт. Который никто и не намеревался ни опровергать, ни хотя бы поддавать сомнению. Причем очевидцы утверждают, что из всех его любовниц и супруженций только эту можно признать хоть в какой-то степени красивой, поскольку все остальные…

— Стоп, но ведь всё это бабье проходит у него по графе «жены»! — прервал полковник только-только входившего в раж подчиненного. — Пусть и наложницы, но узаконенные. А ты нам что-нибудь эдакое, экзотическое, для сексуальной чувственности. Чтобы начальство поверило, что брать нашего Карно на живца всё-таки можно. Ведь ходок-то он, судя по всему, еще тот.

— Ну, если для «чувственности»… Буквально несколько лет назад, в 1956 году, в Америке у него случился громкий роман с Мэрилин Монро.

— Да ну?! С той самой Мэрилин?! С актрисой?

— Причем всемирно известной.

Прежде чем высказать свое окончательное недоверие, полковник долго, с явной долей остервенелости качал головой.

— Брось! Это уж точно из области легенд. В их «артистическом террариуме» чего только не выдумают.

— Никакой выдумки. Реальные эпизоды, строго зафиксированные представителями не только американской, но и еще нескольких «заинтересованных» разведок. В том числе и советской.

— Тогда это уже сюжет для романа.

— Пока еще только для делового отчета.

— Тем не менее соберись и мнительно излагай.

— Встречались они, как повествуют источники, в основном в Беверли-Хиллз, где актриса снималась тогда в голливудском фильме «Автобусная остановка». Причем газетчики утверждают, что кинодива сама влюбилась в Сукарно, без какого-либо предварительного ухаживания с его стороны. Это уж потом он хвост и крылья распустил.

— А что тебя удивляет, майор. У красавиц артисточек век их киношный недолог. Так что, ради титула «президентши», можно и самой поухаживать, чего уж тут?

— В том-то и дело. Если верить источникам, на начальном этапе этого романа Мэрилин даже не догадывалась, что Сукарно является президентом какой-либо страны. Как мужчину полюбила, факт.

Полковник смерил Горюнова взглядом следователя, который ни одному слову подследственного не поверил, а потому готов был выжигать из него правду каленым железом.

— В самом деле, факт, — пытался отвергнуть его подозрения майор. — Об этом флирте писали во многих газетах

— Крайне редко, — вынужден был признать Постольников, — но, судя по всему, случается.

— Мало того, после знакомства, актриса вроде бы сама позвонила ему по телефону, чтобы, так сказать, напроситься на встречу. И, действительно, напросилась, хотя в то время у неё в поклонниках ходил добрый десяток артистов.

— Мэрилин? Сама напросилась? Везет же мужикам.

— Правда, всё больше, президентам да артистам, — вздохнул майор о чем-то своем, окончательно не сбывшемся. — Но приятно, что хоть кому-то, а везет.

— Неужели действительно не догадывалась, с кем имеет дело? Или всё-таки сыграла «простушку»?

Горюнов замялся. Недоверчивость полковника начала сказываться и на его версии всей этой заокеанской драмы.

— Подозревают, правда, — сдался он, в конце концов, — что на самом деле актрисочка наша принимала Сукарно за принца, наследника некоего азиатского престола, и только поэтому…

— Ага, все-таки за принца, и все-таки за наследника! — злорадно повертел растопыренными пальцами полковник. — То есть уже знала, на кого именно «клевать». Впрочем, к черту детали! Важен сам факт. Кстати, о факте. Актриса эта самая, что действительно сама позвонила?

— Вся пресса шумела. Информация из первых, то есть из самой этой актрисы, уст.

— Подобной инициативой женщины зазря хвастаться не станут, это понятно.

— Подтверждение Сукарно тоже имеется. Судя по всему, он своего шанса не упустил.

— А что, это уже по-нашему, — вскинул рыжеватые седеющие брови полковник. — «Воровать — так миллионы, а люблять — так в королеву!»

— Словом, любовных интрижек на стороне у «товарища Карно» было множество, но все это так, сексуальные излияния по пьяни, которым никто особого значения не придавал, и придавать не собирается. А вот что касается Мэрилин Монро, то об этом романе пресса писала долго и со вкусом. Я тут, в досье, привожу выдержки из нескольких публикаций, появившихся тогда в американских, британских, мексиканских и прочих изданиях.

* * *

Полковник взял папку с досье, перечитал те абзацы, которые касались подробностей знакомства и любовных свиданий Монро с Ахмедом Сукарно, и задумчиво уставился на Горюнова.

— А ведь и в самом деле… У нас в руках аргумент. Эти твои изыскания, майор-полиглот, мы тут же передадим дипломатической почтой в Москву. Пусть помозгуют, кто у нас там из местных девиц способен дать фору самой Мэрилин Монро.

— Вот именно. Единственным препятствием станет разве что подбор кандидатки, которая бы по своим параметрам и прочим показателям соответствовала заокеанской красавице.

— Ты что, майор?! Какие проблемы-препятствия? С чем, с параметрами?! Да у нас в Москве такие бабы у валютных ресторанов тоской половой истекают, с такими параметрами!.. Закачаешься!

— Но дело не только в параметрах, — неуверенно как-то молвил Горюнов.

— А в чем же еще? Всё остальное приложится.

— Не всегда. Как-никак речь идет о главе дружественного государства, находящегося с официальным визитом. За которого принимающая сторона, как всегда, в полном политическом ответе.

— Да это понятно, — нахмурился полковник. — Конечно же соответствующие меры будут приняты.

— Что ни говори, а в Штатах его охмуряла сама Монро, — не мог избавиться от сомнений майор-полиглот. — Всемирно известная актриса, которая и не такое могла себе позволить. И вот в этом смысле подыскать ей ровню у нас в Москве будет непросто.

— Да у Маругина нашего, в его бордельно-стратегическом резерве, такие девочки, такая «секс-агентура» имеется, что рядом с ними голливудские красавицы — будут чувствовать себя… Ну, к примеру, как мы с тобой — возле все той же Монро.

Спустя несколько минут Постольников уже звонил генералу.

— Предлагаю разрабатывать «Иванова», — так они кодировали Сукарно, — по ранее согласованной программе, товарищ генерал. Все мыслимые аргументы имеются и будут направлены с дипломатической почтой.

— То есть основная ставка все-таки на контингент Маругина?

— На лучшие кадры из его резервного спецконтингента, — ухмыльнулся в телефонную трубку полковник. — Другого варианта не вижу.

— Как-то слишком уж презренно все это…

— Благородства в подобном шантаже мало, сам понимаю, — повинился Постольников. — Зато сколько его в высшей цели самой операции!

— И все же… Вроде бы такой типаж, а стреноживать приходится, как жалкого толкача из гостиничной подворотни, через «секс-агентуру».

— Так ведь по всему досье видно, что сам напрашивается.

Часть вторая

Истреблению подлежат разведчики, но не логика разведки, которая во все века остается неистребимой.

Автор

Лондон. Аэропорт.

20 апреля 1961 года

Словно бы пытаясь развеять укоренившуюся славу «вечно Туманного Альбиона», столица Великобритании встретила Пеньковского на удивление солнечным, не по-весеннему теплым днем. Едва он прошел в аэропорту паспортный контроль, при котором невозмутимая британка даже толком не взглянула на его дипломатический паспорт, как вдруг почувствовал себя настолько свободным и раскованным, что чуть было не вознес руки к небесам, чтобы воскликнуть: «Ну, наконец-то: свобода!»

Москва, вся Совдепия — с ее монотонным радио— и газетным, мягко выражаясь, «талдежом» по поводу роли Компартии в достижении невиданных успехов во всех отраслях народного хозяйства, а также личного вклада в становление мира во всем мире неустанного борца за демократию (и за «квадратно-гнездовой» посев кукурузы, «королевы полей») Никиты Хрущева, — растворялась где-то на азиатских окраинах Европы. Совдепия — с ее цензурой, доносами и сокрушительным развенчиванием культа личности Сталина, в условиях которого она все больше превращалась в «страну с непредсказуемым прошлым», словно бы осталась не просто далеко, а в совершенно иной, в прошлой, жизни.

Пеньковский вспомнил свое, пятилетней давности, первое появление за рубежом, в турецкой Анкаре. Зарождалось ли у него в те времена ощущение такой же внутренней свободы? Нет! Да, иностранная столица, да, взлелеянное мечтами многих миллионов совдеповцев «забугорье». Но слишком уж оно выдалось тогда «омусульманенным» — неисчислимое количество минаретов; женщины, с вечно опущенными лицами, скрытыми от вожделенного мужского взгляда вместе со всеми прочими частями тела. Да и вообще, вся эта, какая-то совершенно безрадостная, лишенная, на взгляд европейца, каких-либо житейских соблазнов кальянно-опиумная аура бытия…

Словом, чужое там все было — по духу, по способу жизни, по мировосприятию. Чужое и чуждое. Так что перспектива «курить в Стамбуле злые табаки», как пелось в одной из блатных песен, его не прельщала. Естественно, в Лондоне всё будет восприниматься по-иному, во всяком случае, должно восприниматься. Ну а как сложится на самом деле…

Гревилла Винна полковник заметил не сразу. Тот стоял чуть в сторонке и внимательно наблюдал за тем, как русский медленно, неуверенно, стараясь не отделяться от потока пассажиров, втягивался в глубину зала. Похоже, даже здесь, в «родном» лондонском аэропорту, этот Британец все еще осторожничал. Скорее всего, пытался выяснить, нет ли кого-то из пассажиров, кто мог бы «вести» его желанного гостя.

А тем временем сам Алекс начинал держаться всё увереннее, всем своим видом давая понять, что ни о каком «хвосте» не может быть и речи. Он и в самом деле так считал, имея для этого все основания. Начальник ГРУ генерал Серов о его командировке уведомлен. Как и непосредственный шеф, который лично подписывал приказ о командировке. Так что всё легально, всё в рамках официального служебного визита.

Тем более что и сама программа его пребывания в Лондоне составлена в виде плана спецоперации, в основе которой — агентурная разработка промышленника Гревилла Винна, а также личное участие в «Международной научно-технической конференции по использованию достижений оборонного комплекса в развитии всеобщего технического прогресса второй половины ХХ столетия» и, само собой, установление дружеских контактов с её наиболее «перспективными» участниками. А что, звучит более чем убедительно.

Стиль его поведения руководство воспринимало, как определенную «игру в поддавки» с представителями британской разведки, которые неминуемо должны будут устроить ритуальные пляски вокруг столь редкого в здешних краях представителя советского научного истеблишмента, да еще и в лице высокого чиновника Госкомитета при Совмине СССР по координации научно-исследовательских работ.

Вряд ли кому-либо из советских агентов-двойников удавалось прибывать в Лондон в таком должностном статусе и под столь убедительным, в виде международной конференции, прикрытием, как, впрочем, и под столь высоким покровительством. Так что лично за себя Пеньковский в эти минуты был спокоен.

— Я рад видеть вас, Алекс, на священных берегах Великой Британии, — уверенно выдернул его из общего потока пассажиров Гревилл. И для полковника не осталось незамеченным, что обратился к нему англичанин, используя его оперативный псевдоним.

— В самом деле, священных.

— Судя по вашему самочувствию и внешнему виду, полет прошел нормально.

— Уверен, что точно так же удачно пройдет и вся моя двухнедельная командировка в этот благословенный богами город.

— Она пройдет еще более успешно, чем вы способны представить себе, — заверил англичанин, приглашая в ожидавшую их машину, рядом с которой нетерпеливо переминались с ноги на ногу трое крепких парней. Как только Пеньковский опустился на заднее сиденье рядом с Британцем, — вспомнил полковник о псевдониме Винна, и решил, что впредь так и будет именовать его, — эти парни, словно застоявшиеся кони, метнулись к своей машине.

— Да у нас эскорт?! — вопросительно взглянул полковник на Британца.

— Это «свои», Алекс. И запомните, здесь вас будут окружать только «свои»: окружать, охранять, заботиться о вашем отдыхе и благополучии.

— Звучит успокаивающе.

— Во всяком случае, лично я в Москве чувствовал себя куда менее защищенным, чем вы будете чувствовать себя в столице Британии.

— А вот это уже можно воспринимать, как упрек.

— Ну что вы?! С какой стати?

— Признаю: я не в состоянии был обеспечить вам такую же дружескую опеку внешней разведки КГБ, какую обеспечиваете вы у себя на родине. Другая ситуация, другой мир. Тем более что, насколько мне известно, в Москве вам тоже никто особо на пятки не наступал.

— Успокойтесь, Алекс, все прошло прекрасно, — едва касаясь, похлопал его по плечу Британец. — И сам я, и мои кураторы московским вояжем довольны. Что же касается вашего пребывания в Лондоне… Я всего лишь хотел подготовить вас к восприятию нашего гостеприимства. Будем считать, что попытка не удалась.

— Ну, почему же? Выводы делать рано.

— В таком случае продолжим знакомство. Я уже сказал, что в Лондоне вы — среди своих. И водитель, — кивнул Винн в сторону плечистого атлета с едва затянувшимся шрамом на бритом затылке, — как и парни из эскорта, а также парни, с которыми предстоит встретиться в приготовленном для вас номере отеля «Маунтройял»… Здесь все вокруг — «в доску», как любят выражаться у вас, в России, — свои.

— Начинаю верить, тем более что особого выбора у меня нет.

Они почти синхронно посмотрели в стекло заднего вида: вроде бы ничего подозрительного. И подумали они тоже об одном и том же: неужели ни КГБ, ни ГРУ никого не пустило по их следу?! Верится в такое обычно с трудом. Впрочем, в Лондоне хватает местной «русской агентуры», которая еще способна проявить себя.

— Отныне вы, полковник, — вновь принялся успокаивать гостя Гревилл Винн, — пребываете в кругу преданных и, что немаловажно в нашей ситуации, влиятельных друзей, которые со временем готовы будут прийти вам на помощь в любой ситуации. И вы понимаете, о чем идет речь.

— Естественно. Определенная степень риска существует всегда.

— Хорошо, что вы сами произнесли эту каноническую фразу, Алекс. В моих устах она звучала бы не столь убедительно и благородно. Кстати, здесь во время наших агентурных встреч все будут обращаться к вам именно так — Алекс.

— Принимается, — сдержанно обронил Пеньковский. — Мысленно я всегда называю вас «Британцем».

— Очень удачный выбор, поскольку, как я уже, по-моему, говорил вам, кличка «Британец» является моим агентурным псевдонимом. А теперь перейдем к делу. Возможно, вы привезли нечто такое, что уже сегодня могли бы предложить нам?

— Привез конечно же.

— Надеюсь, там найдется и кое-что, касающееся космонавта Гагарина, других членов уже давно существующего, но предельно засекреченного, отряда космонавтов; или каких-либо технических новинок из области космического ракетостроения?

— Из этой отрасли — выудить удалось не так уж и много. Событие произошло недавно. Тема в научном мире предельно закрытая, особой государственной важности. О сугубо пропагандистской истерии вокруг полета вы можете узнать из прессы. По-моему, от этой газетной мути устали даже сами кремлевские пропагандисты.

— Да что-то не похоже. Пока что им удается гнать настоящую информационную волну.

— Уверен, что хватит их ненадолго.

— То есть лично у вас, насколько я понимаю, ни восторга, ни особого прилива патриотических чувств полет Гагарина не вызывает.

— Речь должна идти не о моих чувствах, господин Винн. Понимаю: секреты космической миссии для вас очень важны. Однако замечу, что во время предыдущих наших встреч эта тема не затрагивалась. Насколько я помню.

— Все ожидали, что первым космонавтом станет все же американец, — пробубнил агент-промышленник. — Для подобного оптимизма были все основания. Впрочем, практическое освоение космоса не может быть делом одной страны; рано или поздно оно превратится в общечеловеческую акцию.

— При нынешнем накале пропаганды, это произойдет нескоро, — сухо парировал Пеньковский, понимая, что при подобных умозаключениях его собственные «агентурные акции» резко падают. — К тому же я понял, что вопросы, относящиеся к покорению космоса, неминуемо возникнут, поэтому кое-чем всё же успел запастись.

— Предусмотрительно. Советую эти, как и все прочие материалы, передать мне сразу же, прямо здесь, в машине. Ради ускорения процесса.

— Вы уверены, что передача столь секретных материалов именно вам и прямо здесь, в машине, будет правильно воспринята вашим руководством?

— А что его способно насторожить, это мое руководство?! — наигранно изумился Британец. — Особенно после того, как вы решились доставлять свои сверхсекретные материалы не в виде шпионской микропленки, а в таком вот «антисекретном» виде и таким банальным, чтобы не сказать вульгарным, способом.

— Мой багаж досмотру не подлежал. Таков один из пунктов, защищающих мой дипломатический статус.

— Да плевать представители службы безопасности хотели на этот статус, когда возникает хоть малейшее недоверие, — взъярился собеседник Алекса. — Особенно в вашей стране. А в Союзе вызвать подозрение…

Но едва Винн произнес это, как парень, сидевший за рулем, медлительно, вальяжно взглянул на него, и Британец тут же запнулся на полуфразе.

— Словом, господин полковник, к тому времени, когда вы устроитесь в номере отеля и немного отдохнете, — резко сменил он не только тон общения, но и тему, — эксперты из Центра успеют ознакомиться с вашими материалами, оценить их и высказать пожелания.

Лондон. По пути из аэропорта в отель «Маунтройял».

20 апреля 1961 года

Поняв, что дальнейшие пререкания бессмысленны, полковник тут же открыл лежавший у него на коленях большой портфель и, к величайшему удивлению Британца, извлек из него довольно объемистый пакет. Еще больше он поразил Винна, когда из кожаного чемоданчика, которого полковник отказался запихивать в багажник, а поставил между собой и им, он извлек второй пакет[18]. Не столь объемистый, но все равно способный поразить воображение…

Держа в руках эти пакеты, агент британской разведки несколько мгновений изумленно смотрел на россиянина. Считая, что Гревилл ожидает объяснений, полковник неожиданно зачастил:

— Понятно, что в папках находятся материалы, собранные мною предварительно и, можно сказать, на скорую руку. Тем не менее в них есть все, что способно заинтересовать вас: фотопленки, фотокопии многих документов и чертежей, мои разъяснения, сведения о некоторых агентах, работающих на Западе, с закодированными, ясное дело, именами, и так далее.

— Вы это всерьез, полковник? — всё еще не мог избавиться от своего изумления Британец.

— Вполне. Можете не сомневаться.

— И вы сумели все это… — взвесил англичанин пакеты на ладонях, — собрать за столь короткий срок?! Удивительная работоспособность.

— Вы хотели сказать: «подозрительная».

— И подозрительная тоже, если уж мы говорим предельно откровенно.

— Признаюсь, кое-какие документы были заготовлены еще до нашей с вами московской встречи, но в целом пришлось основательно поработать.

— Извините за назойливость, Алекс, однако… Удивляет, что вы решились провозить все это, — снова взвесил Британец в руках бесценные, как он предполагал, пакеты, — через советскую «границу на замке»? Пусть даже и под видом дипломатической почты?

И тут невозмутимый доселе водитель сдвинул на кончик носа светозащитные очки и, забыв о руле и дороге, оглянулся теперь уже на сидевшего у него за спиной Пеньковского. Причем взгляд, которым он окинул этого продавшегося русского, можно было расшифровывать по-разному. Очевидным было одно: в нем просматривалось все что угодно, кроме восхищения.

Будь на его месте русский, тот не удержался бы и произнес: «Ну, ты, мужик, даешь!..», однако про себя подумал бы: «Интересно, из какого дурдома этот идиот сбежал?»

— Потому и говорю: кому пришло бы в голову обыскивать меня? — горделиво вскинул подбородок Пеньковский.

— Эту позицию мы уже прояснили, — вежливо осадил его Гревилл. — Вы полагались на дипломатический иммунитет. Но ведь он, позволю себе заметить, служит надежной защитой только при пересечении британской границы, но отнюдь не советской.

— Вы забываете, что я — полковник Главного разведуправления Генштаба. При выезде за рубеж кто-то из нашей конторы обязательно заносит таких, как я, в секретный список «неприкасаемых», который поступает к пограничной охране.

— У нас происходит то же самое, тем не менее… Вы храбрый и предельно рисковый человек, Алекс. Я бы на вашем месте не отважился так вот, столь откровенно и в таком объеме… Представляю себе, как потешалась бы ваша разведка, если бы эти папки оказались у неё на столе.

— Сказано ведь: «Кто посмел бы?!»

— Я знаю, кто посмел бы, — вдруг на вполне сносном русском ввязался в их разговор водитель. — Рано или поздно вы столкнетесь с офицерами контрразведки КГБ, возглавляемой генералом Ивашутиным. И тогда неминуемо познаете истинную цену и своего риска, и своего дипломатического иммунитета.

— Вы даже знаете о существовании такого генерала?! — спокойно воспринял его выпад Пеньковский.

— Правда, лично не знаком. Не встречались. Не имел чести.

— Понятно, что не встречались, иначе за рулем этой машины сидел бы другой водитель.

— …Или же все давно забыли бы о существовании такого генерала — Ивашутина, — не зло огрызнулся англичанин. — Такого развития событий не допускаете?

— Позвольте представить, — тут же спохватился Винн, — сотрудник британской контрразведки подполковник Кемпбелл.

— Что ж вы столь запоздало представляете своего коллегу, господин Винн? В таком случае многое проясняется. Правда, подполковник — в роли водителя?..

— У нас половина Англии выступает в роли водителей, поскольку машин в сотни раз больше, нежели в России.

— Только не похоже, чтобы он происходил из бывших русских.

— Ну что вы, Алекс! Перед вами — чистокровный британец.

— Шотландского происхождения, — уточнил подполковник. — Чьи предки когда-то с оружием в руках отстаивали право Шотландии на собственную корону.

— В России, господин подполковник, за такое уточнение вас уже приписали бы к шотландским буржуазным националистам.

— Только поэтому я всё еще в Лондоне, а не в России на Соловках.

— Но замечу, мой дорогой Алекс, что в течение нескольких лет мистер Кемпбелл работал под прикрытием в нашем торговом представительстве в Москве, а теперь, как специалист по России, опекает русских коллег, прибывающих в составе различных торгово-экономических делегаций.

— Ценю настоящих профессионалов.

— Вообще-то я намеревался представить вас друг другу чуть позже, но…

— По-моему, вы попросту упустили из вида эту службу — КГБ, — продолжил наседать на гостя Кемпбелл, — которая пользуется куда большим влиянием в советском обществе, нежели ГРУ. И, если уж на то пошло, обладает куда большими возможностями. А главное, отношения между ГРУ и госбезопасностью в последнее время резко обострились. Сказывается конкурентная борьба за близость к партийной верхушке, за влияние на отдельных членов ЦК, и даже на членов Политбюро.

— Да вы и в самом деле спец. Противостояние действительно существует и конечно же создает определенную нервозность в высших кругах.

— Особенно в армейских.

— Однако же до сих пор все обходилось, — неуверенно как-то произнес Пеньковский.

— Лично для вас — да, обходилось. Но, может быть, потому, что до сих пор вы не являлись агентом британской разведки, то есть с точки зрения сотрудников госбезопасности и ГРУ, представали перед миром чистыми и невинными, как агнец.

— Репутация, знаете ли, — приосанился полковник. — Порой она спасает надежнее кольчуги. Тем не менее, — сразу же понизил градус наигранного оптимизма, — определенные сомнения возникали. Именно в связи с возможными действиями со стороны КГБ.

Пригородные особнячки и кварталы незамысловатых новостроек завершились, и теперь они постепенно втягивались в улочки старого города — с его дворцами, храмами и старинными позеленевшими статуями на небольших, устланных аккуратными лужайками, площадях.

Москва. Управление контрразведки Второго главного управления КГБ.

Апрель 1961 года

Из кабинета начальника отдела управления Коровин вышел в расстроенных чувствах. Майор лишь недавно, с подключением всех мыслимых связей, был переведен в центральный аппарат управления контрразведки из посольства в Канаде, где явно засиделся в консульском отделе, и «сопровождение» только что побывавшего в Москве британского бизнесмена Гревилла Винна стало его первым серьезным, можно сказать испытательным заданием.

К сожалению, ничего особенного нарыть на британца ему так и не удалось. Тот родился в далеко не буржуазной семье инженера-конструктора, занимавшегося усовершенствованием технического оборудования в нескольких шахтах Среднего Уэльса. Следуя семейной традиции, получил высшее техническое образование, но почти сразу же был мобилизован в армию и принимал участие во Второй мировой войне, в окопах которой представал в роли союзника.

Связан ли он был в эти годы с британской разведкой, доказательно установить не удалось. Но предпочтение отдавалось именно этой версии. Зато по нескольким источникам подтверждено, что он не только является основателем двух довольно крупных компаний — «Мобайл экзебишен лимитед» и «Гревилл Винн лимитед», но и представляет интересы нескольких других фирм и компаний, благодаря чему может позволить себе бывать во многих европейских странах.

Вспомнив об этой возможности британца, Коровин, сорокалетний, но уже умудрившийся заплыть непозволительным для его профессии жирком, офицер мечтательно, почти по-детски улыбнулся. С его-то почти безукоризненным знанием английского языка и вполне сносным — французского, майор тоже спокойно мог бы превратиться в международного коммивояжера, лишь бы представился такой случай. Но не суждено.

Впрочем, сейчас Коровина должны были интересовать не иностранные вояжи британского буржуа, а тот факт, что в Союзе Винн побывал уже во второй раз. Причем, судя по его прыти и вполне сносному владению русским языком, нынешний визит, наверное, окажется не последним.

Покончив с чтением отчета Коровина, полковник Гвидин со скучающим видом взглянул на одну фотографию, вторую, третью… Добрый десяток снимков бесстрастно запечатлевал присутствие британского бизнесмена на каких-то конференциях, выставках, фуршетах…

— Все это допустимо, майор. Но хоть какие-то, пусть даже косвенные, свидетельства того, что этот напыщенный англичанин является сотрудником британской или американской разведок существуют?

— Пока никаких.

— То есть с точностью определить, кто этот Гревилл Винн: бизнесмен, которого вынудили работать на разведку, или же профессиональный разведчик, который всего лишь маскируется под бизнесмена, мы пока что не способны?

— Судя по размаху деятельности этого британца и вояжам по различным странам…

— Это же Запад, майор. Они мотаются по всему миру, когда захотят и куда захотят; были бы деньги и желание.

— Я всего лишь хотел сказать, что Гревилл не может не представлять интереса для Сикрет интеллидженс сервис. Он ведь не какой-то там любитель путешествий, а солидный бизнесмен.

— Хорошо, допустим, он действительно представляет этот самый интерес, — устало помассировал виски полковник. — И шьо мы из всего этого можем поиметь? — всякий раз, когда у полковника Гвидина прорезалось хоть какое-то чувство юмора, он тут же начинал изъясняться «на одесский манер».

В управлении все знали, что полковнику только один раз в жизни посчастливилось отдыхать в Одессе, в ведомственном, «энкавэдистском», как его называли коренные одесситы, санатории им. Дзержинского. Но в том-то и дело, что проведенные в этом городе два десятка дней произвели на коренного москвича Гвидина неизгладимое впечатление, навсегда превратив его в сторонника «одесской манеры общения»: «Мадам, когда я наблюдаю ваших прекрасных глаз, я забываю русских падежов».

И ничего, что в управлении знали: словно собака блох, полковник набирался этих фраз и словечек из произведений Бабеля, Ильфа и Петрова или же просто из газетной рубрики «Одесские анекдоты».

— Пока ничего конкретного, разве что появился повод и впредь «разрабатывать» мистера Винна, ждать его следующего приезда и ловить на какого-нибудь залетного диссидента или подставного живца-отщепенца.

— Кажется, я понимаю, Коровин, к чему ты клонишь — рассчитываешь, что брошусь выписывать тебе командировку в Лондон.

— Об этом я и мечтать пока что не смею, — стушевался майор. — Что-что, а ситуацию улавливаю.

— Но на всякий случай запомни: если бы нам и представилась возможность смотаться в Англию, то лично я и воспользовался бы этой возможностью, причем самым бессовестным образом. И шьо вы на это скажете, коллега?

Полковник хотел еще что-то добавить, и, завершая разговор, даже отшвырнул пальцами стопку фотографий, как вдруг взгляд его задержался на самой нижней, на которой британский коммивояжер был запечатлен в ресторане в компании с каким-то мужчиной в мешковатом, небрежно подогнанном костюме.

— Так, стоп! Где происходило это романтическое застолье? — заглянул на обратную сторону снимка.

— В ресторане гостиницы «Националь».

— В компании с кем этот англичанин пиршествовал?..

— Личность пока не установил.

— А надо бы. Подключай все каналы.

— С виду вроде бы свой, русский, но общался с Винном исключительно на английском.

— Что при любом раскладе — настораживает. И потом, русский и майор — еще не значит «свой». Порой за этим всплывают две большие разницы.

— Именно поэтому собеседник Винна оказался на снимке, а снимок — на вашем столе.

— Согласен, появление у Винна любого собеседника из наших — уже повод. А ведь, кажется, я припоминаю этого мужичка, — приблизил фотографию к глазам. — Точно, это же тот, как его?.. — нервно пощелкал он пальцами. — Дзиньковский, Маньковский… Фамилия какая-то такая, на польскую смахивает.

— Может, Пальчевский? Был у нас в местечке такой отпрыск белогвардейского ротмистра.

— Пальчевский? Да нет, но что-то похожее. Стоп, вспомнил: Пеньковский! Ну конечно же он, Пеньковский!

— Ну вот, — возбужденно потер ладонями майор. — Ко всему прочему, этот тип уже давно у нас на примете.

— Да погоди ты радоваться, Коровин. Это же сотрудник ГРУ. А кто у кого, в отношениях между КГБ и ГРУ, на большем крючке — еще вопрос. Черт возьми, кажется, мы опять напоролись.

— Почему вдруг «напоролись»? — насторожился Коровин.

— Да потому, что перед нами — всё тот же высокопоставленный службист из ГРУ, который ведает при Совмине научными разработками в основном по линии оборонной промышленности. Если не генерал, то уж точно полковник. Однажды мы уже получили из-за него такой «втык», что еще раз нарываться на эту же растяжку не хочется.

— Считаете, что с Винном он работает по своей, утвержденной свыше, программе?

— При такой должности идти на несанкционированные контакты он бы не решился. Да и с какой стати? Чего ему не хватает, при его-то месячном окладе и связях?

— Тогда в самом деле… — растерянно пробормотал майор. — Могли бы и напороться. Хотя «грушники» тоже хороши. Почему бы не предупредить, что так, мол, и так?..

— Что значит «предупредить»? — посмотрел на него Гвидин, как на местечкового юродивого. — Можно подумать, что мы их когда-либо предупреждали о работе своей агентуры! И вообще запомни: даже мысли о совместных с ГРУ операциях в стенах этих жестко пресекаются. Да и военные всё больше сторонятся нас. Развенчивание культа личности вождя, публикации материалов, касающихся методов руководства Ежова и Берии… Репрессии. Словом, не тебе объяснять.

Лондон. По пути в отель «Маунтройял».

20 апреля 1961 года

Готовясь к поездке в Англию, полковник и впрямь слегка опасался парней из контрразведывательной службы внутренней безопасности ГРУ и совершенно не принимал во внимание опасность, исходящую от КГБ. А ведь Кемпбелл прав: кагэбисты запросто могли проигнорировать и каноны дипломатического иммунитета, и неприкасаемость, дарованную ему службой в военной разведке.

Алекс и так чувствовал себя неловко, словно расхрабрившийся новичок, которого заставили выслушивать наставления видавшего виды профессионала, а подполковник продолжал морально добивать его:

— К тому же начальник Шестого главного управления военной контрразведки КГБ генерал Ивашутин[19] давно нацелен на то, чтобы занять место шефа ГРУ генерала Серова. Существует информация, что он уже числится в резерве на эту должность. Или, может быть, у вас появилась какая-то уточняющая информация?

Кемпбелл притормозил, оглянулся и вопросительно посмотрел на Пеньковского.

— Ничего существенного добавить к этой информации не могу, — решил полковник не искушать судьбу.

— Мы это уже поняли, — поспешил англичанин переключить свое внимание на руль и дорогу.

— Это было сказано не в упрек, — поспешил вмешаться Гревилл Винн. — Мы постоянно будем сталкиваться с какими-то данными, которые потребуют вашего свежего взгляда, уточнений и вообще дальнейшей агентурной проработки.

— И все же я уточню: даже если такие сведения и появлялись, то делиться ими в Союзе не торопятся, дабы не попасться на «распространении провокационных слухов, порождаемых западной пропагандой». У нас это очень серьезная статья.

— Но в Союзе ведь всё еще существует такая практика — формирование кадрового резерва на все руководящие должности, — не успокаивался Кемпбелл. — Разве не так? Хрущев со своей перестройкой не отменил её?

— Не отменил, и никогда не отменит. Впрочем, вопросы подготовки кадрового резерва, правда, на более низких уровнях, большой тайной не являются. Но даже на этих уровнях в открытых источниках кандидатуры партноменклатурного резерва обсуждению не подлежат.

— Судя по всему, к службам безопасности эта практика пришла из «номенклатурно-кадровой» традиции, зародившейся в кабинетах компартийных кадровиков.

— Вы поражаете меня своей информированностью, подполковник. А еще больше — обладанием специфической терминологии, — попробовал Пеньковский перейти на английский язык, однако Кемпбелл упорно говорил по-русски. — Нет, в самом деле: потрясающее владение номенклатурным сленгом! Не удивлюсь, если в соответствующей ситуации услышу из ваших уст: «Мы тут с товарищами посоветовались и решили…», «Если мы примем такое решение — народ нас просто не поймет…» и прочие изыски.

— Спасибо за подаренные партийные перлы, на досуге постараюсь зазубрить. Однако уверен, что в кабинетах ГРУ витает свой собственный сленг. Не поделитесь несколькими фразами?

Британец вдруг почувствовал, что словесная пикировка этих двух парней снова достигла предела остроты, и поспешил прийти на помощь подопечному.

— Главное, подполковник Кемпбелл, что операция «Человек из Москвы»[20] прошла успешно. Как видите, наш агент Алекс уже в Лондоне, он — под нашей защитой, причем прибыл, судя по всему, с очень ценными сведениями.

— Не смею оспаривать, мистер Винн! — озорно заверил его Кемпбелл. — «Человек из Москвы» — ваш большой личный успех. Словом, вы — по-прежнему на коне.

— Что же касается отношений между госбезопасностью и ГРУ, — спокойно отреагировал Британец, — то с ними будем разбираться попозже, и не в походных условиях. К тому же наши люди проведут с агентом Алексом несколько тщательных инструктажей.

— В принципе уже сейчас я восхищен решительностью нашего «человека из Москвы», — понял свою ошибку подполковник. — Просто решил напомнить о вполне реальной опасности, которая подстерегает в Союзе агента любой разведки.

— Вам, как человеку, в свое время объявленному Россией «персоной нон грата», это должно быть знакомо лучше, чем кому-либо другому, — снова вежливо поставил его на место Винн, желавший преподнести Пеньковского своим лондонским кураторам в облике уникального, великолепно подготовленного агента.

* * *

Англичане умолкли, а Пеньковский, вместо того, чтобы любоваться красотами их столицы, вдруг вспомнил недавнюю встречу с Тамилой Курагиной в кафе-ресторане «Закулисье».

— Если ты заметил, — молвила она, как только полковник вошел и занял место за «своим» столиком, рядом с тем, за которым уже сидела Миледи, — на людях я никогда не смотрюсь в зеркало и не улучшаю свой фасад с помощью косметики.

— Не обращал на это внимания, но к сведению приму.

— Обязательно прими. Это важно.

Пеньковский пришел сюда по телефонной просьбе Курагиной и был слегка озадачен странным началом разговора.

— А… чем вызвано подобное предостережение?

— Главное, чтобы ты вовремя обратил внимание на то, что однажды я вдруг начну демонстративно смотреться в зеркальце. Именно так, демонстративно, смотреться, — подчеркнула женщина.

— То есть таким образом ты дашь понять, что находишься под наблюдением или же работаешь под полным контролем. Твое поведение будет напоминать поведение не только разоблаченной, но уже и напрочь перевербованной радистки.

— С трудом, но дошло, — язвительно заметила секс-агент Миледи. — И сравнение вполне приемлемое — «не только разоблаченной, но уже и напрочь перевербованной…».

— Однако ты-то пока еще не разоблачена и не завербована.

— Хорошо, что ты не спрашиваешь об этом, а достаточно уверенно утверждаешь.

— Пытаюсь выглядеть деликатным. Как всегда в подобных ситуациях.

— Кстати, до сих пор ни в какие серьезные ситуации мы не попадали. Как видишь, я не из тех женщин, которые самим появлением своим порождают у мужчин множество проблем.

— С удивлением отмечаю…

— Если только передо мною не поставлена такая задача — создать для клиента эту самую «массу проблем», — тут же уточнила Курагина.

— Да это понятно, — слегка поморщился Пеньковский, однако тут же спохватился: — Но ведь такую задачу пока еще никто не ставил?

— А вот теперь явственно слышатся вопросительные интонации.

— Конкретной задачи пока никто не ставил, однако уже появились основания всерьез опасаться слежки, — в этот раз попытался полковник избежать каких-либо «компрометирующих» интонаций.

— Нужно привыкнуть к тому, что они существуют всегда — основания, опасения, элементарная предосторожность…

Пеньковский дождался своего травяного чая, сделал несколько глотков и только потом решился спросить:

— С тобой уже успели поговорить, «где надо»?

— Успели, — не глядя на него, процедила Курагина. — Что оказалось для меня полной неожиданностью.

— Интересовались нашими отношениями?

— Естественно.

— И насколько глубоко… интересовались? — размеренно помешивал он чайной ложечкой.

— Пока еще в шутливой форме. И как бы между прочим.

— Все правильно, предварительное собеседование так и должно проходить — с намеками, заигрыванием, напоминаниями…

— Но уже с элементами допроса, — вполголоса молвила Курагина.

— Скорее превентивной воспитательной беседы, — попытался успокоить её Пеньковский. — С целью превратить тебя в мою агентурную тень. В роли подсадной утки у себя в отделе ты им не приглянулась, а вот в роли секс-агента при одном из высокопоставленных советских чиновников, заместителе начальника Иностранного отдела Управления внешних сношений Госкомитета при Совмине СССР по координации научно-исследовательских работ — это совсем другое дело.

— Мой новый куратор в КГБ неоднократно пытался произнести полное название твоей должности, но всякий раз — безуспешно.

— Или же специально провоцировал тебя на подсказку. Чтобы понять, насколько предметным является твой собственный интерес к моей сверхсекретной службе

— Да нет, он и в третий раз хотел показать свои познания, но запнулся на том, что ты еще и старший эксперт, и явно стушевался, — с отблеском улыбки на смуглых щеках допивала свой кофе Курагина. — А, в общем, вел себя, как со школьницей, которой намекают, что мальчик, с которым она дружит, слишком шустрый, и держаться с ним следует на пионерском расстоянии.

— И ты конечно же пообещала держаться соответственно…

— Я всегда держусь «соответственно», потому что не люблю на людях смотреться в зеркало. Впрочем, это мы уже выяснили.

— Этим новым твоим куратором стал Крысолов? — воспользовался Пеньковский кличкой генерала Родова, не будучи при этом уверенным, что Курагиной она тоже известна.

— Он, «друг служивый», — подтвердила Миледи любимой поговоркой генерала. — Правда, обошлось без конкретных предложений, и даже без вежливых агентурных просьб, со взыванием к патриотической бдительности.

— Короче говоря, действовал по давно «отработанной» схеме.

— Тебе виднее, полковник от разведки. Пока что я держалась, однако всерьез попадаться чекистам мне противопоказано. Как ты уже знаешь, и пяти минут пыток я не выдержу, тут же расколюсь.

— Так и хочется посетовать: «Ну и послал же мне Бог напарницу», но воздержусь.

— Выплескивай, чего уж там.

— Не стану, потому что знаю: серьезных, изощренных пыток никто выдержать не способен.

— Что проверено давно и при самых жесточайших обстоятельствах. Однако ни в разведке, ни в подполье задумываться над такими нюансами не стоит. В этом наше спасение.

* * *

Увлекшись воспоминаниями, Пеньковский не заметил, как почти дословно повторил слова Курагиной, но теперь уже вслух:

— Она права: в этом наше спасение.

— Вы заговорили о спасении? — заторможенно отреагировал Винн. — Уж не о душе ли зашла речь?

— Не о душе. С душой у нас с вами давно покончено.

— С чего вдруг «эта осенняя грусть в глазах»?

— Как говорил когда-то, напутствуя очередную группу, начальник разведотдела штаба дивизии, старый, еще со времен Гражданской войны, разведчик подполковник Черных: «С душой, как и с душевностью, в разведку идти не стоит. Этих капризных барышень надо оставлять где-нибудь в окопе, причем лучше всего — в блиндаже».

— На фронтовую философию потянуло? Понимаю. Первый и самый верный признак духовного очищения

Лондон. Отель «Маунтройял».

Апрель 1961 года

Когда Винн, постепенно входивший в роль гида, объявил, что они приближаются к старинному парку Сент-Джеймс, неподалеку от которого открывалось массивное, величественное в своей архитектурной строгости здание Букингемского королевского дворца, Кемпбелл поинтересовался, где их, Британца и Алекса, должны ждать люди из Центра.

— У арки Адмиралтейства, — ответил куратор Пеньковского. — Там я передам материалы нашего гостя, и мы двинемся дальше.

— Я сам передам эти материалы, — неожиданно объявил подполковник. — Не исключено, что при знакомстве с ними понадобится и моя помощь. Уверен, господин Винн, что вы сумеете самостоятельно доставить нашего коллегу к отелю «Маунтройял».

— Прелестная мысль, подполковник Кемпбелл, однако лучше пригласите Ирландца из машины сопровождения. Не лишайте меня возможности безаварийно пообщаться с полковником. Кстати, господин полковник, — тут же обратился к гостю, — от этой арки к дворцу ведет великолепная аллея «Мэлл», которую в обиходе лондонцы нередко называют «Королевской» или «Викторианской». Очевидно, потому, что на противоположном от арки конце аллеи их встречает памятник самой знаменитой правительнице Британии — королеве Виктории, определявшей не только ведущие стили, но и целую «викторианскую» эпоху в архитектуре, в искусстве, в политике и во всем прочем.

У арки Кемпбелл молча взял из рук Британца пакеты и направился к машине сопровождения. Его место тут же занял рослый, но какой-то слишком уж худой, до дистрофичности костлявый тип, который не оглянулся на «человека из Москвы», и даже не поздоровался, а просто вдавил свои костяшки в сиденье и повел машину по улицам все еще освещенного апрельским солнцем Лондона.

— Ирландец русским не владеет, — на русском предупредил своего гостя Винн, — так что можете расслабиться.

— Вот и славно, — тоже перешел на русский полковник. — Как специалисту по Ирландии, наши разговоры ему вряд ли будут интересны.

— Робертс — не ирландец, и не специалист по Ирландии, — вполголоса предупредил его Гревилл.

— Уже любопытно. Кем же он предстает перед элитарным шпионским обществом?

— У Робертса профессия специфическая. Он — «чистильщик», то есть специалист по зачистке «полей шпионских схваток» от всевозможных двойников, предателей и желающих выйти из игры, неблагодарно хлопнув дверью Сикрет интеллидженс сервис.

— И по какой же логике «специалист по зачистке» оказался в нашей компании? Для устрашения, что ли?

— Побойтесь Бога, Алекс. О каком устрашении может идти речь? Лично вас появление этого человека совершенно не касается. К слову, в общении он — милейший джентльмен.

— Везде и во все времена палачи отличались почти врожденной любезностью. Особенно в отношениях с жертвам. В былые времена палачи всю ночь перед казнью пиршествовали со своими «клиентами». Возможно, таким образом, они пытались сгладить свою вину не только перед «эшафотниками», но и перед самим Господом.

— В некоторых странах, очевидно, так всё и происходило, пировали, — уклончиво признал Винн правоту русского гостя. — С некоторых пор я предпочитаю не знакомиться с литературой подобного толка. Причем нетрудно догадаться по какой причине избегаю этого чтива.

— Тогда, почему его зовут Ирландцем?

— По традиции обязанности «чистильщиков» в британской разведке, особенно за пределами империи, исполняли выходцы из криминального мира Северной Ирландии. Но Робертс, как уже было сказано, не ирландец, ему всего лишь пришлось начинать карьеру «чистильщика» в самой Ирландии, и вообще он специалист по бывшим британским колониям, — решил Гревилл окончательно успокоить «человека из Москвы».

— Ладно, замнем для ясности, — оценил его старания Пеньковский. — В сущности, меня интересует другой вопрос. Подполковник Кемпбелл — он что здесь, в Лондоне, будет работать со мной постоянно?

— Прежде всего, ему приказано обеспечивать вашу безопасность. Кроме сугубо советской агентуры здесь еще начали проявлять себя боевики их различных антисоветских организаций, в частности, потомки белогвардейцев, а также выходцы из кавказских и среднеазиатских республик. К тому же мы с подполковником будем заниматься вашим досугом. Да-да, кроме формальных допросов, или собеседований, называйте их, как хотите, предусмотрена еще и некая культурно-ознакомительная программа.

— То есть собеседования будете проводить не вы с Кемпбеллом?

— Это будут решать в Центре. Знаю только, что работать с вами представители британской и американской разведок будут вместе, дабы не переутомлять; к тому же у нас много общих интересов.

* * *

При очевидной архитектурной невзрачности отеля отведенный «человеку из Москвы» трехкомнатный номер готов был впечатлить кого угодно: столы, кресла, шкафы, декоративное окаймление камина, и даже потолки, — все было сработано из красного дерева, под некую старину, да к тому же украшено резьбой. Судя по всему, подумалось Пеньковскому, у них это и называется «стилем викторианской эпохи».

— Номером вы, надеюсь, не разочарованы? — поинтересовался Винн, как только полковник закончил беглый осмотр своего временного пристанища.

— …С чего вдруг? Всё в пределах. В каких-то нюансах — даже с претензией на роскошь.

— Разве мы с вами не можем себе позволить этого? И потом, вам сразу же следует привыкать к британскому способу жизни. Срок сотрудничества любого агента обычно недолог, ибо такова природа нашей деятельности. Так стоит ли отказывать себе хоть в каких-то маленьких радостях жизни? Кстати, каковы ваши планы на будущее? Тем, кому предстоит работать с вами, важно знать о вашем видении и понимании перспективы.

Врасплох этим вопросом полковник застигнут не был.

— Коль уж зашел разговор о перспективах сотрудничества и моем личном интересе… Прежде всего, меня интригует возможность получить британское подданство. Или гражданство США, — мгновенно отреагировал он. — Второе предпочтительнее, поскольку в Америке легче затеряться, она менее доступна для советских «гонцов смерти».

— Реалистичный подход, — поиграл бровями Гревилл.

— И, как минимум, чин полковника одной из этих армий.

— Да хоть двух сразу, — передернул плечами Винн. — У нас это допускается. Уже сейчас вижу заголовки в газетах «Олег Пеньковский — полковник трех разведок мира. Сенсационные разоблачения суперагента, работавшего на русскую, британскую и американскую разведки! Если только исключить возможность того, что в свое время он был завербован разведкой Турции, в столице которой начинал свое восхождение».

Однако романтические фантазии по поводу грядущей известности полковника интересовали мало. Даже намек на турецкий след в его карьере оставил Пеньковского равнодушным. В данном случае полковника интриговали другие заботы.

— Возможно, это звучит меркантильно, — сказал он, немного смущаясь, — и все же… Вам известно, какое денежное вознаграждение предусмотрено в моем случае?

— Среди прочих, этот вопрос тоже обсуждался. Кроме определенных сумм денег, которые будут выделяться вам в советских рублях на поточные расходы во время работы в Союзе, вам еще ежемесячно будут перечислять по тысяче долларов на зарубежный счет. Когда вы решите остаться в Британии или в США, вам будет предоставлена должность в центральном аппарате разведки одной из этих стран, с месячным окладом в две тысячи долларов[21]. Естественно, последуют различные доплаты. Скажем, за использование вашего опыта на должности консультанта, за лекции, за работу в качестве вербовщика… В крайнем случае предоставлю вам должность в одной из своих фирм. Шучу, полковник, шучу. Впрочем, кто знает, как сложатся обстоятельства, а значит, и ваша судьба.

— Вот именно, — «на автомате» пробубнил полковник. — Должность в солидной фирме может оказаться вполне приемлемой.

— Словом, не волнуйтесь. При любом раскладе, бедствовать вам не позволят.

— На какое время намечена встреча с представителями Центра?

— Два часа пятнадцать минут для принятия душа и отдыха будет достаточно?

— Вполне, я человек армейский.

— Что армейский — это хорошо, в нашем деле это всегда важно.

Пока полковник распаковывал чемодан и портфель, кое-как «пристраивая» их содержимое, Британец медленно обошел комнаты и ванную, заглянул даже в туалет, внимательно осматривая при этом каждый закуток. В эти минуты он то ли вел себя, как детектив, которому поручено было произвести дотошный обыск, то ли примерял на себя роль телохранителя.

— Первая встреча с людьми из Центра произойдет здесь. Думаю, она выдастся непродолжительной и, скорее всего, будет носить формальный характер. Вам зададут несколько вопросов, затем подпишете необходимые бумаги, да хоть немного присмотритесь друг к другу. Все дальнейшие встречи намечено проводить недалеко отсюда, на конспиративной квартире, известной у нас под кодовым названием «У Бетти». И проходить они будут в режиме «ускоренных курсов для агентов под прикрытием».

Пеньковский горделиво вскинул подбородок, намереваясь напомнить британцу, что тот беседует с полковником одной из лучших разведок мира, но Британец своевременно уловил этот порыв и невозмутимо парировал:

— В течение длительного времени вам приходилось вести совершено иной образ жизни. К тому же методы агентурной работы постоянно совершенствуются. Естественно, при всем при этом будут учитываться и ваша предыдущая агентурная подготовка, и программа командировки, согласно которой вам время от времени необходимо засвечиваться на том или ином мероприятии.

— Что неминуемо понадобится нам с вами для конспирации, — напомнил полковник в то время, когда, удовлетворив свое профессиональное любопытство, Британец взялся за ручку входной двери.

Москва. Управление контрразведки Второго главного управления КГБ.

Апрель 1961 года

У майора Коровина, как и во всякого провинциала от госбезопасности, сама принадлежность кого-либо из коллег к Главному разведуправлению Генштаба всегда вызывала трепетное почтение.

— Правда, теперь Пеньковский вроде бы числится за какой-то организацией при Совмине, — молвил тем временем полковник Гвидин. — Хотя мало ли кто кем и за кем числится. Доподлинно известно, что в данном случае мы с тобой, майор, имеем дело с высоким и влиятельным чином военной разведки.

— Тем не менее парни из госбезопасности все же занимались им? — даже слегка приглушил голос Коровин.

— Да не то, чтобы так уж и занимались, но… Когда-то мы действительно пытались взять этого самого Пеньковского в разработку по одному из доносов, который был связан с его старыми, еще турецкими, страстями и похождениями.

— И сохранилось досье? — встрепенулся майор.

— Я всего лишь сказал: «Пытались». Но не тут-то было. Как оказалось, он выполнял некое секретное задание, работая под прикрытием, а самое главное, у него выискались такие покровители — на уровне генералов, маршалов, секретарей ЦК, членов Политбюро, депутатов Верховного Совета и руководства ГРУ, — что не с нашими зубными протезами подступаться к нему.

— Из этого следует, что в данное время Винном уже занимается ГРУ? — с досадой попытался уточнить Коровин.

— Причем делает это не впервые.

— Судя по продолжительности встречи, сразу же после ресторана эта парочка отправились в номер к британцу. Как это следует понимать? Что Пеньковский уже вовсю пытается вербовать английского бизнесмена? И даже достиг на этом поприще некоторого успеха?

— Ну, кто кого из них вербует — это еще вопрос. Не забывай, майор, что мы с тобой служим в госбезопасности, а не в какой-то там занюханной армейской разведке, от которой в мирное время пользы, как от сам знаешь кого…

— То есть всерьез потоптаться возле этого самого Винна руководство нам уже не позволит, — уныло заключил майор. — А возле Пеньковского — тем более.

— В подобных случаях нам всегда напоминают, что до недавнего времени нынешний шеф ГРУ генерал армии Серов служил в должности шефа госбезопасности — со всеми его бывшими и нынешними связями.

Услышав это, майор по-лошадиному помотал головой.

— Вот оно что! Этого я почему-то не учел.

Правда, Коровин тут же хотел возмутиться: как же так? Главное разведуправление Генштаба возглавляет бывший шеф госбезопасности, а две эти «конторы» бодаются, где только могут. Однако возникать по этому поводу так и не решился.

— К тому же не следует забывать, что Пеньковский является зятем небезызвестного генерала Гапановича из Министерства обороны. Ныне, правда, покойного, но опять же…

— Словом, ясно одно: последовала команда «Отставить!». И тут уже ничего не поделаешь.

— Сотрудника, который слишком ретиво копал тогда под Пеньковского, самого «зарыли», причем с понижением, куда-то в вологодскую глухомань, чтобы впредь знал, на кого тявкать. Еще и намекнули, что легко отделался.

— Однако мы с вами идти дорогой, проложенной этим парнем в сторону вологодского тракта, не желаем? Так следует понимать? — все же попытался хоть как-то «возникнуть» Коровин.

— Ты что, не понимаешь, майор? После того как Хрущев развенчал культ Сталина, с его репрессиями в годы Ежова — Берии, нас пытаются унизить, причем все, кому не лень. Да они… — Вспомнив, что «стены тоже имеют уши», полковник запнулся на полуслове, прошелся взглядом по предполагаемым «ушам» и, подавшись к майору через стол, добавил: — Голос общественности, видите ли! Чуть что, сразу же поднимается вой: «Это вам не 37-й год! Опять за старое взялись?! Опять репрессии!» Как только дело доходит хотя бы до самого затрапезного задержания, сразу же в ход идет отборная демагогия.

— Мне-то казалось, что в этот раз, только нас, провинциалов, то есть где-то там, в глубинке, трясли, а центрального аппарата это не касалось.

— Наивность, Коровин, — еще не признак святости. Тем не менее заведи отдельную папочку, вложи туда фотографию застолья в отеле «Националь», да присовокупи свой отчет о ходе наблюдения за этим самым Пеньковским, более подробную информацию о котором найдешь в секторе агентурных досье.

— В том числе и материалы, связанные с его турецкими похождениями?

Полковник нервно покусал нижнюю губу.

— А вот здесь опять облом. Как ни странно, папку с материалами по разработке Пеньковского передали для ознакомления руководству ГРУ. Утверждают, что по звонку из приемной Самого! Скорее всего, она сразу же была уничтожена, во избежание… Однако ты, майор, не тушуйся. Будем надеяться, что твои труды подобная судьба не постигнет. Словом, формируй досье на всех, кроме своего непосредственного, а потому горячо любимого, начальника, то есть кроме меня, — воинственно ухмыльнулся полковник. — Так шьо будьте ви мне сто лет здоговы.

— Значит, все-таки я обязан отслеживать?.. — не восприняв сарказма, вновь попытался уточнить майор. Он вообще не воспринимал юмор, ни к каком его проявлении, а тем более — в служебной обстановке.

— Шьо ты пудришь мне душу, Коровин? Шьо ты из-под меня хочешь?! Пытаешься выяснить, стоит ли тебе и дальше вести досье на Пеньковского?

— Да, пытаюсь, — неожиданно закусил удила майор. — А что делать? В таких вопросах нужна окончательная ясность.

— Ясность ему нужна! Слушай сюда, фартовый: лично я такого приказа не отдавал, потому как не мог, ибо не на той стадии безумия пребываю.

— Само собой, — мрачно признал его правоту Коровин. — Огонь на себя — это по-армейски, по-окопному.

— Однако же слушай сюда: как говаривал мой одесский «сопляжник» по Аркадии[22] дядька Иван, «в нашем деле, шьо Бог ни даст, то все — в торбу». В нищенскую суму то есть. Так, чего тибе ишшьо на твои кровные пять копеек?..

— Уже ничего. Я могу быть свободен?

— Свободным быть ты уже не можешь, Коровин. Потому что у тебя, Коровин, есть только одно право: быть или служивым или мертвым. Мы, Коровин, не будем вести сейчас речь конкретно о Винне, Пеньковском, Шменьковском или еще о ком-либо. — Майор уже знал, что, как только полковник начинал раздражаться, он чуть ли не после каждой фразы употреблял фамилию своего собеседника. Причем звучало это всегда угрожающе. — Просто запомни, Коровин, раз и навсегда: пока ты, Коровин, жив — ты — кагэбист.

— Ну, это само собой, — попытался было вклиниться в его монолог майор, однако Гвидин в очередной раз погружался в свой репертуар.

— А пока ты, Коровин, все еще кагэбист, — денно и нощно формируй досье.

— Досье? — попытался напрячь извилины майор. — На кого именно?

— На всех, Коровин, на всех: от дворника — до министра, от последней придорожной шлюхи — до настоятельницы монастыря; от патриарха всея Руси — до последнего уличного пьяницы. Ты должен формировать досье на всех: на тех, кто окружает тебя, и на тех, кого ты никогда в жизни не видел; на тех, кто тебя любит, и на тех, кто ненавидит, но, прежде всего, на тех, кто любит, ибо они более опасны.

— Глубокая философия. Во всяком случае, поучительная.

— Это не философия, майор, это устав нашей службы. А потому упорно формируй досье — на отца и мать, на родного брата — и… на самого себя. Причем на самого себя, Коровин, с особой тщательностью и придирчивостью, ибо никто не предаст тебя, Коровин, столь глубоко и неожиданно, а главное, столь подло и основательно, как ты сам.

Лондон. Отель «Маунтройял».

Апрель 1961 года

В точно оговоренное время, что называется, минута в минуту, в дверь постучали, и на пороге появился стюард, с каталкой, уставленной напитками и яствами, которых полковник Пеньковский-Алекс не заказывал, а вслед за ним — возникли двое неизвестных ему англосаксов, в гости которых полковник не приглашал. Тем не менее такой подход к «решению деловых вопросов» русскому явно понравился.

— Позвольте представиться, полковник, — слегка прищелкнул каблуками один из них, как только стюард оказался по ту сторону двери. — Капитан Брадоу, он же, в недалеком прошлом, Брадов, англичанин, с примесью давно «обританившихся» русских кровей; представитель британской секретной королевской службы. Рядом со мной — капитан Кинген, который представляет не менее уважаемую разведку Соединенных Штатов.

— Честь имею, — тоже на вполне сносном русском представился рослый, плечистый американец, скорее всего, попавший в разведку из среды морских пехотинцев. — Если не возражаете, мы будем общаться с вами, вместе с британским коллегой.

— Ну, допустим, это представитель британской разведки намерен общаться с вами в присутствии своего американского коллеги, — с явной ноткой высокомерия поправил его Брадов. — Не будем забывать, что связь с вами наладил наш, британский агент.

— С моей стороны возражений нет: втроем — значит, втроем. Собственно, так и было задумано, — поспешил заверить их обоих Алекс. — Тем более что в любой ситуации русские привыкли «соображать на троих».

— У нас, в МИ-6, эту особенность характера русских учитывают.

— И переходите на английский, господа. Если какое-то выражение покажется непонятным, я попытаюсь уточнить его на русском.

— Вы правы: пребывание в Лондоне следует использовать для совершенствования языка метрополии.

Рядом с янки британец «русских кровей» — круглолицый, со ржаной копной волос и жиденькими, странновато светлыми бровями, — мог бы выдаться мелковатым. Может, поэтому он держался, уподобляясь некоему британскому лорду. Полковник давно знал, что по отношению к американцам британские англосаксы пытались вести себя с таким же покровительственным снисхождением, с каким некоторые русские вели себя с «нацменами». Так вот, нынешнее поведение Брадова могло служить наглядным примером такого поведения.

— К тому же вам легче будет расшифровывать записи наших диалогов, — произнес тем временем Алекс, — при переводе их в отчеты.

Брадов понимающе улыбнулся.

Чувствуя себя хозяевами, англосаксы, как решил называть их про себя Пеньковский, без приглашения уселись за наспех сервированный стол в гостевой части номера и, отодвинув в сторону мешающую посуду, выложили перед собой две темные папки, на одной из которых был теснен британский флаг, а на другой красовался американский. Рядом с папками тут же приютились два портативных диктофона.

— Гревилл Винн уверил нас, — взял на себя роль главного переговорщика Брадов, — что все предварительные моменты нашего сотрудничества уже оговорены? Он прав?

— Я сам выразил согласие сотрудничать с вами, — жестко ответил Пеньковский. — Мало того, это была моя инициатива. Прошу акцентировать на этом внимание во время подписания договоров и информирования шефов ваших разведок. Этот факт имеет для меня принципиальное значение.

Англосаксы многозначительно переглянулись. Обычно «фигуранты» таких операций подобных требований не выдвигали. Наоборот, пытались оставить нишу для отступления, дабы, в случае провала, убеждать судей, что они попали в ловушку западных разведок, их шантажировали, пытали, заставляли дать согласие на сотрудничество. Кажется, сейчас они имеют дело с несколько иным подходом.

— Вы это произнесли, и мы это, — указал американец на диктофон, — услышали. Само собой, в ходе устных докладов мы тоже будем обращать внимание руководства на тот факт, что вы сами пошли на контакт с агентом Винном и сами добровольно предложили свое долгосрочное сотрудничество.

— Именно так, добровольно и долгосрочное, — поспешно подтвердил Алекс.

— Что тоже зафиксировано, — нетерпеливо объявил Брадов. — И запомните: ни один нюанс, на котором вы акцентируете наше внимание, упущен не будет. А посему, если не возражаете, приступим к нашим формальностям.

Лишь после того, как Пеньковский выдержал перекрестный натиск двух взглядов, англосаксы принялись извлекать из своих папок тексты договоров.

— Обязательства перед британской и американской разведками, которые вам надлежит подписать, — голосом нотариуса, зачитывающего текст завещания, проговорил капитан Кинген, — идентичны. К тому же во избежание каких-либо недопониманий они составлены на английском и русском языках. Ознакомьтесь с этими документами, мистер Пеньковский, и подпишите.

— Если возникнут вопросы, мы попытаемся ответить на них, — предельно вежливо добавил Брадов.

— Для меня очень важно, чтобы в случае провала ваши службы попытались обменять меня на кого-то из советских агентов, которые потерпели фиаско в Англии или в США. Или же предприняли какие-либо другие меры, скажем, дипломатического характера, кампании в прессе, — молвил Пеньковский еще до того, как приступил к изучению текста обязательств. — Право на подданство в Британии или гражданство в США, сохранение воинского чина, надлежащее финансирование и все такое прочее.

— Благодаря Винну все эти пункты уже предусмотрены, господин полковник, — заверил его Брадов. — В наших бумагах нет общих слов, ибо все они, вплоть до финансового обеспечения, — из агентурной конкретики.

— Кстати, в случае реальной угрозы вашего провала, — добавил Кинген, берясь за бутылку с коньяком, — мы попытаемся любым образом выдернуть вас из Союза, не доводя дело до ареста. Например, наше правительство уже начало вести переговоры с Советами об обмене пилота Френсиса Пауэрса[23] на одного из русских шпионов, который отбывает сейчас наказание в американской тюрьме.

Услышав об этом, Алекс насторожился.

— Что, в самом деле? Об этих усилиях американцев я слышу впервые. Пропагандистская истерия в связи с полетом Пауэрса была настолько мощной, а судилище над ним — настолько демонстративно-устрашающим, что, казалось, ни на какой обмен кремлевские бонзы не пойдут.

— Как видите, пошли.

— Лично вас такой исход разведывательной операции должен приободрять, — заметил Брадов.

— Или хотя бы дарить некоторую надежду, — пригасил Пеньковский оптимизм англосаксов.

Под произнесенный им тост «За успех нашей общей операции и братство представителей всех разведок мира» они опустошили свои коньячные рюмки, но, прежде чем продолжить чтение «обязательства», полковник осторожно, с явным сомнением в голосе, поинтересовался:

— И какова реакция официальной Москвы? Хотя бы в принципе она готова на подобный обмен?

— Как всегда в подобных случаях, русские тянут с окончательным согласием. Мы знаем, что в московских верхах по этому поводу ведутся бесконечные переговоры и согласования. Несомненно, руководители и ГРУ, и КГБ настаивают на том, чтобы обмен состоялся. Не потому, что их волнует судьба американского летчика, а потому что надеются на спасение своего коллеги. Это вселяло бы уверенность в счастливом завершении провала у многих других агентов.

— Не зря же я и заговорил об этом, — простодушно признался Пеньковский. — Хоть какие-то подвижки в этих переговорах намечаются?

— Наше руководство почему-то уверено, что результат будет положительным, — ответил американец, вновь наполняя миниатюрные, в восприятии русского агента, рюмки дорогим французским коньяком. — Как всегда в подобных случаях оно, говоря языком дипломатов, источает «умеренный оптимизм».

— К слову, попытайтесь выяснить настроения по этому поводу в высших партийных и силовых кругах, — вмешался британец. — В частности, кто в высшем партийном и военном руководстве является сторонником такого обмена. Тогда появится возможность воздействовать на это «слабое звено».

— Ну, сделать это будет непросто.

— Почему же? Важным источником информации может служить, например, ваш покровитель, главный маршал артиллерии и депутат Верховного Совета Сергей Варенцов.

— К тому же он — кандидат в члены ЦК, — согласился с этим предположением Алекс, вновь обращаясь к тексту «обязательства». Но уже через несколько секунд спохватился: — Хотите сказать, что все мои потенциальные источники вам известны? Опять неутомимый Гревилл Винн постарался?

— Он самый. Впрочем, все сведения о вас, как о новом агенте, мы старательно проверяем.

Конечно, Пеньковский понимал, что куда более информированным источником способен оказаться шеф ГРУ генерал Серов, к которому у него тоже был определенный доступ. Однако упоминать его имя всуе не решился.

* * *

Англосаксы не обманывали: пунктами «Обязательства» было предусмотрены все те условия, которые в свое время Пеньковский выдвигал в беседе с Винном. Да и сам Британец оказался человеком пунктуальным и совестливым. Но, прежде чем подмахнуть предложенные ему документы, полковник неожиданно проворчал:

— Я сразу же должен уведомить вас, что получил задание завербовать господина Винна, втянув его в деятельность военной разведки Совдепии.

Американец пожал плечами, а британец ухмыльнулся и процедил:

— Не вижу проблем. Действуйте согласно инструкции, причем так, чтобы ваши старания не выглядели слишком уж беспомощными. Важно, чтобы руководство поверило в ваши способности и не поскупились на еще одну командировку.

— Мы «сдаем» вам мистера Винна, — добавил Кинген. — Продаем со всеми потрохами.

— Хоть сегодня можем взять его в наручники, — продолжил этот словесный кураж капитан Брадов, — и в багажном контейнере отправить в Россию, в Управление госбезопасности. Или в ГРУ. На связи — Международная служба отлова и доставки шпионов. Где прикажете выгрузить очередного агента-отщепенца, уважаемый товарищ Пеньковский?

Понимая, что над ним уже хамовато подтрунивают, Пеньковский несколько раз, исподлобья, перевел взгляд с Брадова на Кингена и обратно. В ответ англосаксы саркастически, нагло ухмылялись.

— Конечно же никаких попыток превратить Британца — под таким оперативным псевдонимом Винн проходит теперь по нашей картотеке, — в советского агента, я предпринимать не намерен.

Вновь многозначительно переглянувшись, англосаксы рассмеялись.

— Да не создавайте вы из этого проблемы, полковник, — снисходительно успокоил его Брадов. — В Европе уже не осталось такой разведки, которая не считала бы Гревилла Винна своим агентом.

— Об Америке тоже не забывайте, — уточнил Кинген. — Наш Гревилл Винн давно уже превратился в агента всех разведок мира. Причем самое странное, что лично он не ощущает в этой ситуации никакого дискомфорта.

— Словом, валяйте, полковник, вербуйте своего Британца. Считайте, что мы, и в самом деле, сдаем вам этого джентльмена.

Слегка задетый легкомысленной реакцией англосаксов, Алекс молча подписал все экземпляры «Обязательства», выслушал поздравления обоих агентов со вступлением в их шпионское братство и, причастившись рюмкой коньяку, долго закусывал салатом и ломтиками бифштекса.

— Мне понятен ваш юмор, господа. Однако проблема логического, служебного оправдания моих зарубежных командировок уже существует. Как и проблема моих частых, длительных встреч с господином Винном, и в Москве, и здесь, в Лондоне. И нам с вами никуда не деться от этого факта. Мало того, всем своим поведением я должен имитировать хоть какие-то признаки разведывательной деятельности в Британии.

— Будем считать, Фил, что первые уроки и навыки агентурной работы мы с тобой уже получили, — язвительно заметил американец, обращаясь к Брадову.

— Похоже на то.

— Понимаю, что к проблеме обеспечения меня кое-какими разведывательными материалами следует обратиться чуть позже, — не стал реагировать на этот булавочный укол Пеньковский. — Но вопрос в том, сумеете ли решить ее.

— Наивно было бы считать, агент Алекс, что вы — первый, кто проходит через наше чистилище в райские сады британской разведки, — тут же парировал Брадов. — Процесс давно отработан, полковник. Кстати, какой пост занимает или занимал в прошлом, ваш отец?

Вопрос оказался настолько неожиданным, что на какое время Пеньковский попросту потерял дар речи.

— А почему вдруг возник сам этот вопрос? — не сумел погасить свою настороженность полковник.

— Не вижу в нем ничего необычного. Нам важно знать ваше происхождение, ваши родственные связи.

— Хорошо, поставлю вопрос иначе. Вам что-либо известно о моем отце?

— Пока ничего существенного, — уклончиво ответил Брадов. — Кажется, вы встревожены моим вопросом? — перешел он на русский язык.

— Говорить о моем отце здесь и с вами значительно проще, нежели где-либо в Советском Союзе. Так что встревоженность моя сугубо инстинктивная. Дело в том, что мой отец, Владимир Пеньковский, служил офицером в царской армии. В 1919 году он погиб в бою с красноармейцами, будучи в чине поручика-белогвардейца.

Брадов как-то нервно, недоверчиво рассмеялся.

— Шутить изволите, господин полковник?

— Никак нет.

— Но… неужели такое возможно? У вас там, в Союзе?

— Возможно, как видите. Он погиб в год моего рождения. Эти факты засвидетельствованы моей официальной анкетой и результатами проверки ее правдивости компетентными органами.

— Хотите убедить нас, что, будучи сыном белогвардейского офицера, вы сумели стать членом Компартии, дослужиться до полковника и даже занять должность хранителя самых сокровенных технических секретов государства?!

— Я всего лишь сын белого офицера, и только. А многие, очень многие советские деятели в прошлом сами служили в царской, а затем и в белой, армиях. Сами проливали кровь коммунистов. И ничего, служат, получают высокие чины, и не менее высокие должности и награды. Если сомневаетесь, не поленитесь ознакомиться с биографиями наших полководцев времен Второй мировой. Сразу же многое прояснится.

— Агент Алекс прав, — решительно вмешался в их перепалку американец. — Другое дело, что после вашего провала, — обратился уже к Пеньковскому, — если, конечно, таковой случится, многих людей с подобными сведениями в анкете «вычистят», причем не только из разведки и государственного аппарата.

— Считаете, что меня это должно сдерживать? Что мне следует отказаться от борьбы с кремлевским режимом, с его агрессивной политикой ненависти ко всему западному миру на фоне гонки вооружений?

— Ни в коем случае. Я всего лишь высказал предположение, попытался смоделировать ситуацию.

— Я не думаю, что это было всего лишь предположение, — резко отреагировал полковник. — А потому обязан напомнить вам, капитан, что у каждого своя судьба. И каждый устраивается в этом мире, как может, и как ему позволяют обстоятельства.

Лондон.

Апрель 1961 года

Следующий день начался с появления в номере Пеньковского помощника советского военного атташе с «редкостной, трудно запоминающейся» русской фамилией Иванов. Полковник даже не удержался, чтобы не поинтересоваться, не оперативный ли это псевдоним. Оказалось, что нет, фамилия. Причем, как вполне серьезно уверял помощник атташе, — «потомственная, родовая, да к тому же древняя». Ну, как тут было не умилиться его «фамильной гордости»?

— Мне приказано сопровождать вас, товарищ полковник, на выставку, официальное открытие которой начинается через полчаса. После этого вам, как мне объяснили, надлежит участвовать в конференции. Затем состоится встреча в посольстве…

— Стоп, майор Иванов, стоп. Кроме вас кто-либо из посольства появится на выставке?

— Обязательно. Будет второй секретарь, возможно, приедет и сам посол.

— Кто бы ни появился, представьте меня этим людям и на этом «встречу в посольстве» будем считать состоявшейся.

— Но, видите ли, «протокол» требует…

— Плевать мне на ваш «протокол». Как вы понимаете, майор, я прибыл сюда не для светских раутов и «заунывного» участия в конференциях.

— Так точно. Как же не понимать? Осведомлен, — все еще не сходило с простоватого, шелушащегося лица майора выражение сонного безразличия ко всему происходящему вокруг него.

Потерявший офицерскую выправку, — которая, судя по располневший фигуре майора Иванова, и в былые годы не блистала, — он мог служить теперь образчиком совершенно разленившегося ротного «дембеля-старичка». Даже трудно представить себе, каким везением должен был обладать этот «штатный разгильдяй», а главное, какие такие влиятельные силы должны были стоять за ним, чтобы он оказался в Лондоне, да к тому же на такой вот «непыльной» зарубежной должности.

— Другое дело, что, судя по вашим официальным отчетам, я конечно же «присутствовал» на всех массовых мероприятиях, которые проходили не только сегодня, но и в течение ближайших десяти дней, — предупредил его Пеньковский.

— Опять же принято-понято, товарищ полковник. Машина ждет у подъезда.

Однако на подступах к отелю его ждала не только машина посольства, за рулем которой был сам Иванов. Рядом с ней стоял тот же пикап, на котором Ирландец и Винн доставили его вчера к гостинице. Правда, Гревилла полковник не увидел, зато у бампера мирно беседовали подполковник Кемпбелл и Робертс-Ирландец. Никакой внешней реакции британцев на появление Алекса вроде бы не последовало, но, как только майор вывел машину с советским флажком на бампере из кармашка стоянки, они тут же увязались за ней.

— Да вы уже пользуетесь популярностью у местной контрразведки, — тут же обнаружил преследование Иванов. — За нами хвост.

— Не допускаете, майор, что сами же и привели его к отелю?

— Категорически не допускаю. С конспирацией и уходом от слежки особых проблем у меня никогда не возникало.

— Свежо предание, майор. Однако в данном случае «уходить» от слежки не стоит. Наоборот, откровенно проигнорируйте этих британцев, пусть покатаются вместе с нами. И вообще я прибыл в Лондон не для того, чтобы шарахаться от всякого сотрудника контрразведки и переходить на полулегальное положение. У меня другие цели — завязывать знакомство с как можно большим количеством англичан, особенно из числа местных ученых и агентов МИ-6.

— Как всегда, принято-понято, товарищ полковник. Я ведь понимаю, что конференция — всего лишь повод и прекрасное прикрытие.

* * *

Выставка и конференция проходили в павильоне какой-то промышленной корпорации. Однако образцы выставленной там продукции из сферы дальней беспроводной связи, полевой медицины и боевой экипировки британского агента Алекса почти не интересовали. Он не делал здесь никаких записей и не упражнялся со скрытыми фотокамерами; потому как прекрасно знал, что все эти образцы будут старательно отсняты и прокомментированы местными агентами из сферы промышленного шпионажа.

Не в пример традиционным советским конференциям, с их длинными, старательно «отцензуренными» докладами, с цитированием классиков марксизма и новейших партийных документов, а также с прочими атрибутами лояльности режиму, здесь доклады были предельно лаконичными и по существу вопроса.

Судя по реакции зала, доклад, сделанный Пеньковским, явно разочаровал многих присутствующих ученых. Зато вполне удовлетворил интерес целой армии журналистов, которые прибыли сюда не ради каких-то там технических новинок, а ради выяснения позиции Советской России по вопросам сотрудничества с фирмами капиталистического мира. Что же касается самой научной публики, то ради нее полковник завершил свой доклад напоминанием, что является специалистом по координации научно-исследовательских работ. Следовательно, ждет предложений от представителей научно-исследовательских институтов, фирм и компаний.

Как оказалось, советское посольство в Британии на выставке и конференции представлял секретарь по связям с общественностью. Иванов представил его и полковника друг другу, однако никакой заинтересованности в сотрудничестве они не проявили. Впрочем, Пеньковского это не смутило. Он уже заметил Винна, бросавшего в его сторону призывные взгляды, и заботился только об одном — как бы поскорее покинуть эту «ярмарку научного тщеславия».

Едва ведущий конференции объявил перерыв, как полковник тут же вознамерился выйти. Но Винн уловил этот порыв и решительно направился ему наперерез. При этом он увлекал за собой какого-то поджарого очкарика с седой шкиперской бородкой, которая не шла ему настолько, что казалась излишеством грима.

— Позвольте представить вам, Алекс, доктора наук, профессора Шрайбера, специалиста в одном из направлений космического ракетостроения.

— Даже так?! Уже волнительно. Хотите сказать, Винн, — тут же перешел полковник на русский, поздоровавшись при этом с профессором за руку, — что в этом зале свободно разгуливают носители столь «сакральных» знаний, причем не только без охраны, но и без надлежащей слежки?

— То и другое обеспечивается мною.

— Во, как лихо! Кстати, ваш профессор владеет русским?

— Утверждает, что нет.

— «Утверждает», значит? — вежливо улыбнулся полковник новому знакомому. — Уже волнительно. Правда, это не уменьшает его значимости. Вы конечно же позволите нам пообщаться наедине, если, конечно, профессор даст на это согласие?

Выслушивая этот диалог, профессор вежливо и как-то слишком уж сосредоточенно улыбался. То ли пытался понять, о чем идет речь, то ли не знал, как вести себя в присутствии сотрудников соперничающих разведок.

— Иначе я бы не представлял его «русскому специалисту в области ракетостроения», каковым этот германец уже воспринимает вас. Однако настоящая, деловая встреча состоится завтра, ближе к вечеру, когда господин Шрайбер уже окончательно будет готов к ней.

— Как скажете: завтра так завтра.

Поблагодарив профессора за оказанную честь знакомства, Британец вежливо отправил его к одной из групп участников конференции, а сам тут же вернулся к полковнику.

— Он что в самом деле представляет собой какой-то интерес для разведки? — тут же спросил Пеньковский.

— Особенно для русской, и особенно для вас. Можно сказать, исключительный интерес.

— Уже волнительно. И в какой же области ракетостроения он специалист?

— Во всех без исключения, — загадочно улыбнулся Британец. — Своего рода уникум.

— Что-то вы темните, Гревилл.

— Темню, естественно, — безропотно признал Британец. — А что поделаешь? На этом зиждется большая часть нашей благородной, но неблагодарной службы.

Но агента Алекса уже повело. Ему не хотелось лишаться общения со Шрайбером. Этот «уникум» уже виделся полковнику уникальной приманкой для руководства ГРУ.

— И все же где, в каком научном учреждении, в какой корпорации этот профессор трудится? Только теперь уже без вашего черного юмора… Вы же знаете, как для меня важно назвать своим шефам имя хотя бы одного, достойного их внимания, британца.

— Назовите моё, полковник. В чем проблема?

— Ваше и без меня уже сто раз «названо». Боюсь, что теперь оно уже не вызывает никакого интереса. Так что сдавайте своего Шрайбера.

— Он читает лекции студентам-физикам, в Кембридже. И, в самом деле, знает о современном ракетостроении, как никто другой.

— Ну, теоретики-схоласты меня мало привлекают, — попытался изобразить разочарование полковник, однако Британец сразу же раскусил его уловку. — Поэтому вопрос «на засыпку»: какую практическую информацию может извлечь из него русская военная разведка?

— Не думаете же вы, что британская МИ-6 будет поставлять через вас русской разведке какую-то секретную информацию о новейших открытиях, разработках и замыслах? — буквально под руку выводил Британец полковника из зала, где уже объявляли о продолжении конференции, и вообще из здания. — Вы что, всерьез решили, что не вы на британскую разведку, а британская разведка будет работать на вас?!

— Прекратите валять дурака, Винн, — теперь уже по-настоящему окрысился полковник. — Вам ведь все хорошо известно. Лучше, чем кому бы то ни было.

— Все-все, Алекс, переводим разговор в серьезное русло, — приподнял руки Британец, словно бы просил пощады.

Пеньковский выдержал несколько секунд, чтобы окончательно выйти из состояния агрессии, и только тогда вновь заговорил:

— Итак, вернемся к профессору, как его там?..

— …Шрайберу. Я хочу, чтобы вы изменили свое отношение не только ко мне, полковник, но и к этому германцу. В отделе МИ-6, который занимается ученым миром, «СС-Шрайбера», как мы называем его между собой и как он записан в картотеке, ценят выше, чем кого бы то ни было другого из агентов.

— Из бывших эсэсовцев, что ли?! — вскинул брови Пеньковский. К эсэсовцам у него все еще сохранялось очень стойкое предубеждение.

— Из бывших конечно же. Но из тех, кто в числе военных преступников не значился, и перед судом не представал, что значительно облегчает жизнь и Центру, и самому СС-Шрайберу. Нет-нет, по внутренним убеждениям своим он остается и нацистом, и эсэсовцем. Однако убеждений, особенно внутренних, мы касаться пока не будем. Шеф германского абвера адмирал Канарис приметил Шрайбера еще в те времена, когда он был студентом какой-то высшей технической школы. Адмирал как раз формировал отдел научно-технического шпионажа и ему нужны были вундеркинды, наподобие этого аудиторного «головастика». Известно, что наш германец очень предметно занимался ракето— и самолетостроением. Одно время он даже работал в проектном бюро отца «Фау» Вернера фон Брауна в Пеенемюнде.

— Что уже само по себе волнительно, — заинтригованно признал Алекс.

— Кроме того, он был тесно связан с небезызвестным Отто Скорцени и даже выступал в роли технического консультанта при комплектации им подразделения пилотов-смертников, сформированного в связи с созданием серии управляемых человеком «планирующих бомб». К слову, ими тоже занимались умельцы из бюро фон Брауна, как и «человеко-торпедами», действовавшими в военно-морском флоте рейха.

— Это детали, Винн, — впадал в азарт полковник, — с которыми в общих чертах я знаком. — В чем проявлялась уникальность Шрайбера?

— Наберитесь терпения, полковник. При всей своей проектантской загруженности в вотчине фон Брауна СС-Шрайбер не порывал связей сначала с абвером, а после его ликвидации, со Скорцени, который, как известно, завершил войну в должности начальника военной секретной службы СС, входящей в состав Главного управления имперской безопасности. Случилось так, что в сорок пятом СС-Шрайбера, как и самого Скорцени, с поддельными документами, захватили в плен американцы. Однако парни из Си-Ай-Си[24] попросту не поняли, кто именно попал им в руки, и отправили его в лагерь для перемещенных лиц, где он тут же появился в поле зрения британских контрразведчиков, которые, как всегда, оказались более расторопными.

— Не слишком ли вы затянули вступительную часть своего сообщения, дорогой Гревилл? — пожурил его Пеньковский, когда они оказались на улицу, в нескольких метрах от машины Ирландца.

— Напрасно вы так, Алекс, напрасно. Может, я и не самый изысканный рассказчик, вполне допускаю, однако материал, согласитесь, очень даже любопытный. Не так уж и много осталось в наше время людей с подобными биографиями. Тем не менее внемлю вашей критике и перехожу к сути. Обстоятельства сложились так, что и в абвере, и в управлении имперской безопасности, а теперь уже — и в британской разведке, СС-Шрайбера, этого поистине талантливого популяризатора научных знаний, использовали и продолжают использовать, в качестве непревзойденного… дезинформатора вражеских разведок.

— Всего-то? — так и не сумел пригасить наплыв разочарования Пеньковский.

— Вы, очевидно, не поняли, что за этим скрывается… — растерянно пробормотал Гревилл, пытаясь найти формулу более доходчивого объяснения.

— Зато я давно понял, что мое руководство интересуют информаторы, правдивые, обстоятельные, которых всегда не хватает. В отличие от дезинформаторов, которых, видит Бог, всегда в избытке.

— Всё не так просто, полковник. Шрайбер — талант особенный. Причем открыл его в свое время лично шеф абвера адмирал Канарис, который очень предметно занимался потом этим своим юным питомцем. И даже определил его на курсы специальной подготовки, действовавшие под патронатом абвера. Короче, СС-Шрайберу попросту нет равных в области сочинительства лженаучных, но вполне правдоподобных, дезинформационных пустышек. На этом поприще британская разведка, очевидно, сама того не подозревая, заполучила в наследство от ведомств Канариса и Скорцени непревзойденного гения.

Лишь после непродолжительного, неловкого молчания Пеньковский покаянно признался:

— Так, говорите, этот Шрайбер — в самом деле «гений лженаучных информационных пустышек»? Да к тому же давно работающий на разведку? Считайте, что вы меня по-настоящему заинтриговали, Винн. Это нечто новое. Такой специалист может быть полезен.

— Причем я нисколько не сомневался именно в таком исходе нашего разговора.

— Насколько я понял, мы сможем использовать этого «сказочника» в интересах наших с вами отношений?

— Мы уже используем его, полковник. «Вводную», как выражаются в армии, СС-Шрайбер давно получил, то есть я «озадачил» его мозг той тематикой, которая способна заинтересовать руководство вашей военной разведки. А поскольку под командованием этого офицера, в «Исследовательском бюро СС-Шрайбера», которое при внутреннем определении называют «дезинформационным», работает целый штат «умельцев», специализирующихся в различных отраслях науки, да к тому же имеются кое-какие давнишние заготовки…

— Но они в самом деле имеются? — взбодрился Пеньковский. — Поскольку времени у меня в обрез.

— Мы ведь понимали, что проблема эта возникнет.

— То есть вы гарантируете, что к моменту моего отбытия в аэропорт я получу пакет с некими документами и фотопленками?! — почти возликовал полковник.

— Вы поражаете меня своей догадливостью, Алекс. В самом деле, не возвращаться же вам в Москву с пустыми руками. Сопроводительную легенду получения этих материалов мы разработаем. Она тоже будет предельно правдоподобной.

— В таком случае всецело полагаюсь на вашу оперативность, Винн.

— По существу, вы получаете неистощимый источник научной информации. Причем такой, за достоверность которой не несете ответственности ни перед британской, ни перед советской разведками. Идеальная позиция, не правда ли?

— Нет, в самом деле, Гревилл… Вы всё больше поражаете меня глубинным пониманием проблемы, с которой мне предстоит столкнуться после возвращения в Москву.

* * *

Очевидно, их общение так и должно было завершиться на этом всплеске обоюдного удовлетворения, но британец умудрился омрачить общую атмосферу одним предельно бестактным вопросом:

— Только вот в чем дело, Пеньковский. Теперь, когда я продал вам тайну СС-Шрайбера и его «дезинформационного бюро», у меня тоже возникла просьба. Причем слово джентльмена, что ваши откровения останутся между нами… Там, в Москве, вы тоже воспользовались услугами местного Шрайбера? Ну, скажем так, Шрайбера с приставкой «ГРУ» или «КГБ». Откровенно, Алекс, откровенно: два пакета с доставленными вами материалами, — плод его стараний?

Выслушав эту «подлянку», Пеньковский лишь бессильно поиграл желваками.

— Если бы в Москве такой вот «шрайбер» в самом деле оказался в моем распоряжении, я конечно же с удовольствием воспользовался бы его рекомендациями и материалами. Но в том-то и весь ужас, что работать пришлось в одиночку, на свой страх и риск, ничего не фальсифицируя. И вообще, выражайтесь яснее, Винн: ваши эксперты успели забраковать представленные мною материалы? Поставили под сомнение их достоверность?

— А том-то и дело, что мнение экспертов мне пока что не известно. Зато я знаю, что от их правдоподобия зависит не только ваш, но и мой престиж.

— Так вот, — буквально прорычал полковник, — сначала давайте дождемся выводов экспертной комиссии, а затем поговорим. Причем не только о вашем престиже…

Лондон. Конспиративная квартира британской разведки «У Бетти».

Апрель 1961 года

Пеньковскому почему-то казалось, что конспиративная квартира британской разведки должна располагаться в каком-нибудь старинном особняке, охваченном высокой оградой, и с охранником у ворот. И был немало удивлен, когда его завели на второй этаж современного высотного отеля.

«Это ж кому взбрело в голову заставлять агентов «работать на публику» при таком количестве самой разношерстной проходной публики, которую просто невозможно взять под контроль?! — мысленно окрысился он. — Московская «конспиративка» наша хотя бы находится в общежитии Совмина, с ограниченным доступом и стабильным контингентом. Да что там — вход в здание осуществляется по пропускам, имеющим «степень допуска». А здесь — залетный проходной двор».

Однако очень скоро мнение свое Олег изменил. Мало того, у него появилось основание по достоинству оценить замысел владельцев этого агентурного пристанища.

Дело в том, что конспиративная квартира «У Бетти» располагалась в конце длинного коридора, за крутым поворотом, в отдельном блоке. Причем входная дверь в этот блок была настолько удачно замаскирована под стену, что даже в трех шагах оставалась едва заметной, тем более что свет в этом закутке был основательно пригашен. А поскольку ни справа, ни слева отельных номеров не наблюдалось, и лишь в начале этого архитектурного аппендикса виднелась броская дверь с вывеской «Начальник службы технического обслуживания отеля», случайный любопытствующий тут же мог решить, что забрел в некий «технический» тупик.

На самом же деле там располагался пункт охраны «квартиры», состоявший из трех сотрудниц разведки, во главе с лейтенантом, отзывавшимся на оперативный псевдоним «Бетти». Эти же охранницы следили и за порядком в «квартире», а также поддерживали связь с двумя агентурными проститутками, в чью обязанность входило развлекать и ублажать прихоти конспиративных постояльцев. Впрочем, в отдельных случаях в роли агентурных гетер выступали сами охранницы, в том числе и сорокалетняя, но все еще прекрасно выглядевшая Бетти.

Однако с правилами и нравами этого бордельно-отельно-го приюта Пеньковскому посчастливилось ознакомиться чуть позже, а пока что прибытия его в квартире поджидал уже знакомый триумвират, в составе подполковника Кемпбелла, и двух капитанов — англичанина Фила Брадова и американца Криста Кингена. Они сидели, развалившись в высоких креслах, расположенных вокруг большого круглого стола, и чувствовали себя палачами, на растерзание которым бросили беззащитную жертву.

Когда же эта жертва, в образе Пеньковского, появилась, подполковник ленивым движением руки предложил ей четвертое, свободное кресло, и тут же наполнил её рюмку «Шотландским виски», которое за этим, по-походному сервированным, столом шло у англосаксов под черный шоколад.

— Наши эксперты очень подробно ознакомились с доставленными вами, господин полковник, материалами, — первым заговорил Кемпбелл. Но, лишь выдержав интригующую паузу, продолжил: — Скажу прямо: они приятно поражены. Причем не только объемом информации, но и тем, что большинство сведений представляет определенный интерес для специалистов различных направлений. Поскольку речь идет об агенте, который только-только начинает сотрудничество с иностранной разведкой, первый «взнос» его заслуживает похвалы. Его отношение к сбору информации начинает внушать уважение.

— Правда, кое-кто в Центре всё же засомневался в достоверности этих сведений, — заметил капитан Брадов.

— Ну, эти сомнения пока что никоим образом не подтверждены, — парировал подполковник, давая понять русскому гостю, что в его лице тот может заполучить союзника.

— И все же, — стоял на своем потомок белогвардейца, — несмотря на высокую оценку экспертов, глубинное изучение их будет продолжено.

— Но это обычная практика, — пожал плечами Кемпбелл. — Всё, что поступает к нам от зарубежной агентуры, так или иначе, подлежит углубленному изучению.

— Так всё же, что именно смущает, этих «кое-кого» из Центра? — сухо спросил Пеньковский, по существу, приходя на помощь подполковнику.

К тому же он всё еще пребывал под впечатлением от стычки с Винном, которого на это «высокое собрание» почему-то не пригласили. Хотя должны были бы.

— Они сходятся во мнении, что если уж эти материалы подлинны, то должны оставаться предельно засекреченными. Как говорят в России, они обязаны «находиться за семью печатями». Причем засекреченными они были бы в любой, даже в самой «открытой», а следовательно, беспечной стране, что уж говорить о Советском Союзе, который совершенно справедливо считается самым «засекреченным» государством мира?

— А вот тут я не понял, — нервно отреагировал Пеньковский, — вы что, не сообщили своему руководству, в какой должности я пребываю в этом «самом засекреченном государстве мира»?

Опустошив рюмку, Пеньковский вновь наполнил ее и воинственно уставился на Брадова.

Виски показалось ему неким паршивым пойлом самогонного типа, но поздно вечером он основательно приложился к привезенной с собой всем чиновничеством кремлевским любимой «Столичной». А столь же основательно похмелиться утром не решился, опасаясь реакции советского посла на запах спиртного.

— Ну что вы, в Центре прекрасно осведомлены о вас и вашем положении в русском обществе, — заверил его Кемпбелл, по-прежнему выступая в роли адвоката Пеньковского. — Мало того, наши люди в Москве дотошно проверили достоверность ваших служебных и общественных титулов. Так что с этим всё в порядке. И все же капитан Брадов прав: слишком уж поражает объем сведений. Естественно, возникает вопрос: уж не дезинформация ли это?

— Не записывайте меня в коллеги вашего СС-Шрайбера, подполковник.

— СС-Шрайбера? — ухмыльнулся подполковник. — Нет, о сходстве с этим «бароном Мюнхгаузеном от разведки» речь пока не идет. Но все же хорошо, что вы успели хоть немного познакомиться.

— Увы, очень бегло. А сведения о нем — из рассказа господина Гревилла Винна. Хотя надеюсь…

— Значит, познакомитесь в ближайшее время. Уверен, что ваше сотрудничество с господином Шрайбером окажется взаимоприемлемым.

— Это уж как сложится, — задумчиво проворчал агент Алекс.

— Господа, — неожиданно вмешался доселе молчавший американец Кинген, — не кажется ли вам, что, как у всякого опытного игрока, «в рукаве» русского полковника припрятан запасной туз?

— Так что мешает полковнику убедить нас в этом? — первым отреагировал Кемпбелл, пытаясь, таким образом, «активировать» слегка спасовавшего Пеньковского.

— Если вы всерьез хотите убедиться в правдивости предоставленных мною сведений, — командирским тоном заговорил русский, — займитесь разоблачением тех восьми агентов ГРУ и пяти агентов КГБ, имена которых я назвал в своем отчете[25].

— А вот вам и туз «из рукава», — прокомментировал Кемпбелл, с улыбкой конферансье.

— Станете утверждать, — еще более ожесточился Пеньковский, обращаясь главным образом к Брадову, — что у вас появился еще какой-либо агент, который бы в ходе всего лишь одного, первого, своего доклада рассекретил такое количество русских разведчиков? А ведь мы только-только налаживаем наше сотрудничество, и вслед за этой волной разоблачений последует много других.

— Согласитесь, господа, что если кто-либо из наших русских агентов рассекречивает хотя бы одного разведчика, работающего на Западе, — это уже сенсация, — остался верен своему «адвокатскому призванию» подполковник Кемпбелл. — А здесь мы сразу же получаем тринадцать имен. Нет, вы только представьте себе, господа: тринадцать рассекреченных вражеских агентов в ходе одного донесения, одного визита полковника Пеньковского в Лондон! Кого из агентов мы способны поставить рядом с ним?

— Если так пойдет и дальше, господин Пеньковский, — поднял свою рюмку американский капитан, — то вскоре вы затмите славу многих агентов прошлых времен. Да и нынешних, пожалуй, тоже. Как бы ни сложилась ваша судьба, вы всегда сможете сказать себе, что, ради такого успеха, ради увековечивания своего имени в истории шпионажа, в литературе, в кино, да и просто в народной молве, стоило рисковать всем. В том числе и жизнью.

* * *

Когда Крист Кинген закончил свой спич, за столом воцарилось многозначительное молчание. Из тех, которые способны объединять людей одной профессии в самые трудные минуты; причем независимо от того, где именно и в какой ситуации они находятся.

— Даже не представляете себе, капитан, как я признателен вам. Вы очень мудро и корректно систематизировали те нелегкие размышления, которым я много раз предавался, решаясь на сотрудничество с иностранными разведками. Можно даже сказать, что в ваших словах эти мои сумбурные экзальтации приобрели логически выверенную философскую канву. Если случится так, что мне объявят смертный приговор, я конечно же с признательностью буду вспоминать эти ваши слова, господин Кинген. Как, впрочем, и ваши, подполковник Кемпбелл. Однако хватит сантиментов. Так, о чем вы хотели поведать мне, капитан Брадов?

— Что наши люди уже занимаются названными вами разведчиками. Естественно, начнем с проверки каждого.

— Только не вздумайте брать кого-либо из них, особенно тех, кто работает на «подконтрольных» вам территориях, прямо сейчас, — теперь уже в голосе полковника Пеньковского явно проявлялись приказные нотки хорошо отработанного командного голоса. — И не превращайте их изобличение, господин Кемпбелл, в массированную «охоту на рябчиков», иначе тут же раскроете меня.

— Не волнуйтесь, торопиться теперь уже некуда. Но завтра же все они окажутся под колпаком. А за название операции — «Охота на рябчиков» — спасибо.

— К тому же оно вполне в русском духе, — добавил «англосакс русских кровей» капитан Брадов. — Кстати, когда вы заговорили о нескольких волнах агентурных разоблачений… Это был всего лишь всплеск эмоций, или же у вас действительно есть на примете источники, из которых вы можете почерпнуть сведения еще о каких-либо агентах? Хотя бы о двух-трех.

— Меня и капитана Кингена этот вопрос тоже интересует, — добавил Кемпбелл.

— Об источниках этой, как и всякой прочей информации, говорить не будем. Что же касается разоблаченных русских агентов, то их появится много, приблизительно столько же, сколько у меня обнаружится влиятельных знакомых. Предварительно могу сказать, что список рассекреченных агентов может достигать нескольких сотен.

В течение нескольких мгновений англосаксы сидели, очумело уставившись на русского, затем неспешно, словно завороженные, переглянулись и вновь перевели взгляд на него.

— Вы сказали: «несколько сотен»? — неуверенно переспросил Кемпбелл. — Мы не ослышались?

— А потом появится еще столько же имен будущих агентов, проходящих сейчас обучение в военно-дипломатической академии, значительная часть выпускников которой сразу же пополняет корпус агентов, действующих под дипломатическим прикрытием. Недавно я назначен членом мандатной комиссии, занимающейся отбором абитуриентов в это учебное заведение.

— Вы — назначены членом мандатной комиссии военно-дипломатической академии?! — загорелись глаза у подполковника Кемпбелла. — Но это же неисчерпаемый кладезь информации! Почему я впервые слышу об этом назначении?

— Главное, что вы всё-таки вы услышали о нем. Однако сразу же предупреждаю, что в связи с разработкой этого канала у меня появятся расходы, причем серьезные.

— Значит, вы сможете предоставить нам сведения о нескольких сотнях имен… — с лунатической медлительностью поднимался со своего места подполковник, не обращая внимания на последнюю реплику их нового агента. — Мне нужно срочно связаться с Центром. Господа, — обратился к капитанам, — кажется, у вас накопилось немало вопросов к нашему агенту Алексу?

— Они и в самом деле появились, — взбодрился американец.

— Тогда в чем дело? Агент Алекс — в вашем распоряжении, можете приступать к допросу, — бросил он, уже переходя в соседнюю комнату, из которой можно было попасть в помещение охраны.

В смежной комнате стояли сразу два телефонных аппарата, один из которых символизировал внутриведомственную связь разведки. Однако подполковник не хотел вести разговор в присутствии русского агента. Да и в присутствии своих подчиненных тоже.

Слух Пеньковского больно резануло слово «допрос». При чем здесь, к чертям собачим, допрос?! Он что, пленный, что ли?! Но вовремя вспомнив, что находится не в том положении, когда можно делать подобные замечания своему «работодателю», громко проговорил вслед:

— Не забудьте о финансовой стороне вопроса, подполковник. Развязывать языки русским под пытками — бессмысленно, их нужно развязывать «подшофе». Метод, конечно, действенный, но стоит денег, и немалых!

— В подобных случаях МИ-6 на средства не скупится, — заверил его Брадов, поскольку подполковник попросту не отреагировал на его стенания. — Итак, прежде всего нас интересует ракетно-ядерное оснащение советских войск. Расположение и наименование частей, которые оснащены этим оружием. Имена, достоинства и слабости представителей высшего командного состава.

— В частности, нас интересует личность главного маршала артиллерии Варенцова, — как бы между прочим уточнил капитан Кинген. — Как и личности нескольких других военачальников.

* * *

Подполковник появился лишь часа через полтора, когда перекрестный допрос, устроенный капитанами-англосаксами, был в самом разгаре.

— Поздравляю, агент Алекс, — без какой-либо торжественности, скорее с озабоченностью в голосе, произнес он. — Вы уже становитесь звездой британской разведки.

— Американской — тоже, — поспешил заверить Крист Кинген.

— С итоговым докладом, составленным по вашим материалам, уже ознакомлено высшее руководство Сикрет интеллидженс сервис. Оно приятно, точнее будет сказать, профессионально удивлено. Места пребывания большинства названных вами агентов уже установлены. Наши спецы изучают их агентурные легенды.

— Главное, что установлены личности агентов и места их пребывания, — назидательно произнес Пеньковский. — То есть данные мои подтвердились. Остальные, рутинные процессы разоблачения меня не интересуют.

— Мы понимаем вас, полковник. Кстати, по традиции, вам полагается вознаграждение за каждого сданного нам агента.

— Вот это уже деловой разговор.

— Причем вознаграждение весьма солидное.

Подполковник выдержал паузу и как-то странно, с ироническим презрением, посмотрел на Пеньковского. «Предателей одинаково презирают и в стане преданных, и в стане врагов», — прочел агент Алекс в этом взгляде. Причем самое разительное, что точно такими же взглядами смотрели на него в эти секунды и капитаны.

— Что касается текущих расходов, о которых вы напоминали мне, полковник, то какую-то часть денег, в советских рублях, вы получите уже здесь, в Лондоне. Она будет незначительной, чтобы не спровоцировать провал вашими излишними расходами.

— Это понятно, — проворчал Пеньковский.

— Куда более внушительная сумма будет ждать вас в агентурной закладке, то есть в тайнике, уже в Москве. Вы также будете снабжены средствами тайнописи, двумя фотоаппаратами «Минокс» и фотопленками, шифровальными блокнотами, небольшим, но достаточно мощным и надежным транзисторным приемником, инструкциями и всем прочим. Но тоже в России.

— Такой подход и к снабжению меня, и к вопросам безопасности, меня вполне устраивает.

— Обязан сообщить, что мне с коллегами приказано всячески оберегать вас от провала, пусть даже случайного. И еще руководство ждет от вас не только военных, но и политических, экономических и всевозможных компрометирующих данных.

— Конечно же пожелания вашего руководства будут учтены.

— Теперь о нашей дальнейшей работе. Мы и впредь будем вести с вами беседы на всевозможные темы. Причем учтите: в некоторых случаях нас может интересовать именно то, что лично вам кажется несущественным. Прежде всего, это касается взаимоотношений между отдельными представителями командного состава армии, а также атмосферы, царящей в Генштабе армии и в командных аппаратах ГРУ и КГБ; традиций, привычек, и даже сленга, принятых в ЦК и Политбюро ЦК КПСС; образцов различной документации, и многого другого.

— Однако вы меня озадачили! — повел подбородком полковник. — Всё сразу не обещаю, но постепенно буду подтягиваться и с этими сведениями.

— Ну что вы, полковник, — принялся увещевать его Кемпбелл. — Никто и не потребует от вас всех сведений сразу. Понятно, что добываться они будут постепенно. Просто важно, чтобы вы представляли себе круг наших интересов. Их информационный охват. Естественно, мы проведем ускоренный инструктаж, который поможет вам найти подходы к новым источникам и правильно оценивать добываемую информацию.

— Пардон, подполковник. Не забывайте, что определенную агентурную подготовку я в своё время проходил, — попытался напомнить ему Пеньковский.

— Именно поэтому теперь мы будем проходить все заново, — сухо отрубил подполковник. — Ибо ничто так не губит некоторых сотрудников разведки, как уверенность в том, что они достаточно хорошо подготовлены к агентурной работе. Мы будем встречаться здесь каждый день. При этом наши технические специалисты будут обучать вас приему шифрограмм по специальным ночным передачам радио; а также методам расшифровки, работе с фотоаппаратами, способам контактного и бесконтактного общения с агентами-связниками. Кроме всего прочего, они подскажут, какие места следует выбирать для тайников-закладок и каковы способы незаметной «зарядки» этих тайников…

* * *

К концу последующего часа интенсивного, на три голоса, перекрестного допроса, хранительницы этой «конспиративки» сервировали в соседней комнате стол. Однако Кемпбелл увел своих парней, предупредив, что у Пеньковского есть два часа на обед и приятное общение с одной из хранительниц квартиры, славянкой Эльжбеттой.

— Если во время общения вам захочется излить душу воспоминаниями о своих близких, о сослуживцах, словом, вы знаете, что нас может интересовать, — молвил подполковник, оставляя Алекса наедине с рослой, прекрасно сложенной брюнеткой, естественные смоляные волосы которой уже были слегка подернуты паутинками седины, — можете изливать. Не стесняясь. Эльжбетта — прекрасная слушательница, а все сказанное диктофоны запишут. Не волнуйтесь, в нужное время хранительница этого очага может отключить записывающее устройство. То есть играем по-джентльменски.

— Такое отношение облагораживает, — признал полковник.

— Однако сразу же предупреждаю: не пытайтесь сами интересоваться судьбой вашей дамы. Это будет расценено, как нерациональное использование времени.

— Спасибо за предупреждение, — самодовольно процедил Пеньковский. Он всегда слыл ценителем женской красоты и был доволен тем, что британцы сумели подобрать как раз такой тип женщины, который очень импонировал ему.

Как только дверь за полковником закрылась, Эльжбетта с улыбкой уселась за стол, на правах хозяйки указала Олегу на стул напротив и подняла уже наполненный бокал с густым, бордовым каким-то на цвет вином.

— Прежде чем мы предадимся застольному веселью, хочу озадачить вас еще одним предостережением, агент Алекс. — Она говорила по-русски, но с каким-то странным, вполне приемлемым для русского слуха акцентом. — Все элементы ухаживания мы перенесем на ужин в вашем номере отеля. Если, конечно, окажется, что психологически мы с вами достаточно совместимы.

— Почти уверен в этом, — залюбовался ее далеко не пышной, но все же достаточно четко очерченной грудью, охваченной малиновым декольте. — За наше, причем не только агентурное, знакомство.

И как же эта славянка напоминала ему в эти минуты его московскую подругу, Тамилу Курагину! Как губительно Эльжбетта напоминала её!

Москва. Апартаменты Дома приемов Верховного Совета.

Июнь 1961 года

К моменту инспекторского визита подполковника Маругина, предназначенные для президента Сукарно апартаменты уже были нафаршированы по последнему слову техники.

Нет-нет, ни цвет и качество обоев; ни узоры на потолочной розетке, подогнанной под специально отлитую в форме распускающегося лотоса, золотистую люстру; ни «атмосфера» в туалетной комнате, напичканной чешской сантехникой с бирюзовыми переливами, да под малиновую подсветку, Маругина не интересовали. Этим занимались специальные «доставалы» из отдела материального обеспечения. В зоне его ответственности была совершенно иная сфера.

— Товарищ подполковник, — доложил старший лейтенант Сугробов, возглавлявший команду «пиротехников», как условно называли спецов из отдела, устанавливавшего аппаратуру наружной «прослушки» и видеонаблюдения. — Номер к приему высокого гостя готов.

— Уверен, что готов? — скептически прошелся взглядом по стенам, потолку и мебели Маругин.

— Насколько позволяют доступные нам технические средства.

— Которые все еще являются доступными… Понятненько, — оставался верен своей манере повторять коренные слова собеседника Маругин, в большинстве случаев мешая ему при этом определять истинный смысл своей реакции, а то и попросту сбивая с толку.

— Конечно, у наших бывших союзников, особенно у американцев, подобные средства разведки[26] уже давно…

— Отставить! — зычно, голосом ротного старшины, прервал он очередные стенания старлея. Несмотря на то, что все самое лучшее, что только появлялось в стране из технической сферы госбезопасности немедленно поступало в отдел, в котором служил Сугробов, тот не переставал гнуть свое: «Вот если бы нам такое, как у Них!..» — Вы же не хотите, старший лейтенант, чтобы вам долго и популярно объясняли, где именно производят все самое лучшее и передовое?

— Виноват, товарищ подполковник, я всего лишь хотел…

— …Подорвать мою непоколебимую веру в техническое могущество отдела научно-технического обеспечения госбезопасности — вот что ты хотел, Сугробов. А посему, указуй перстом: где расположены камеры видеозаписи. При этом учти: звуковые «фейерверки любви» нашего гостя уже никого не интересуют. Просто мои фурии, моя доблестная «секс-агентура», должны знать, где и в каких позах следует «работать на камеру». Мы же не художественный фильм снимаем, здесь главного героя по третьему дублю не прогонишь, страсть имитируя.

— А, по-моему, им одинаково, где, как, а главное, под кем «работать», — проворчал старший лейтенант, показывая, в каких позициях, — у зеркала, в люстре и в шторах — оказались «встроенными» всевозможные «глазки». — Им главное — чтобы исправно платили.

— Но-но, это не о моих фуриях, — спокойно, без явной иронии в голосе, парировал Маругин. — Даже в постели мои «секс-агенты» остаются преданными бойцами идеологического фронта.

— Еще бы! — примирительно хмыкнул Сугробов. Тем не менее подполковник еще раз осадил его:

— Только так, и не иначе. И никакому сомнению это не подлежит. Все, освобождайте помещение, старший лейтенант. У меня здесь встреча с агентом. Так сказать, учебно-штабная отработка операции. Только уже на местности.

— Мне бы такую «отработку на местности», — вожделенно передернул плечами технарь-контрразведчик.

— Зря завидуешь, — вдруг вполголоса посетовал подполковник. — Этим «секс-агентом» будет Миледи.

— А, та самая?.. — остановился уже в проеме двери Сугробов. И как-то сразу же остепенился. — Которая вся из себя таинственная? Говорят, серьезная барышня.

— О ней-то как раз говорят меньше всего. Опасаются, судя по всему.

Кто она такая на самом деле — эта женщина, называвшая себя при знакомствах с мужчинами Миленой, но проходившая по картотеке под оперативным псевдонимом «Миледи», ни Маругин, ни даже генерал Ванин, так толком и не знали. Не были уверены даже в том, настоящими ли являются данные, занесенные в паспорт, выданный на имя Тамилы Эдуардовны Курагиной, о которых, впрочем, никто из сотрудников чекистской разведки и вообще из окружения этой дамы, не вспоминал. Для всех в миру она оставалась просто Миледи.

В принципе коллеги этой фурии предполагали, что за ней стоит сам председатель КГБ. И в какой-то степени были правы, поскольку все данные на этого спецагента оказались закрытыми именно по приказу шефа госбезопасности. Однако сам генерал Ванин однажды, то ли неосторожно проговорился, то ли умышленно допустил утечку очень важной информации, чтобы таким образом не только предостеречь Маругина, но и самому подстраховаться…

Словом, генерал намекнул, что после «особого вида служебных контактов» с первыми лицами ближнего и дальнего зарубежья, — именно так эти постельные изыски именовались в совсекретных письменных отчетах, — Курагина лично докладывает кому-то из членов Политбюро, информация от которого тотчас же поступает Первому Лицу страны.

Мало того, ходили слухи, что уже несколько раз это Первое Лицо лично приглашало Миледи на встречу. Причем как женщина Первое Лицо она, судя по всему, не очень-то интересовала. Просто слишком уж захватывающими оказывались подробности тех контактов, которые «секс-агенту внешней разведки КГБ» Миледи удавалось налаживать, входя в доверие к высокопоставленным персонам.

Кстати, существовала еще одна отличительная черта «особого вида служебных контактов» Миледи: она предпочитала работать в паре с бесшабашной рыжеволосой проституткой по кличке «Шмара» — стареющей, теперь уже явно располневшей и столь же явно «косившей под одесситку»; зато умилительно наглой, циничной и предельно развратной. Но при этом — прекрасной актрисой, способной перевоплощаться хоть в аристократку, только что выпущенную из Института благородных девиц, а хоть в уличную подзаборную шлюху. Во всяком случае, так было до недавнего времени, пока она вдруг не начала сдавать, причем по всем статьям и параметрам.

Первое, что приходило на ум при попытке понять подоплеку этих отношений двух женщин, — наверняка Миледи использовала подругу для «контрастного восприятия». Дескать, глядя на Шмару, всякий уважающий себя мужчина тут же готов будет наброситься на Курагину. Обычный прием, к которому не шибко смазливые девицы из рабочих и студенческих общежитий прибегали, подбирая себе еще более непрезентабельных подруг, во время походов на танцы и на первые свидания.

Однако в случае с Миледи все оказалось не так-то просто. Во-первых, она была достаточно хороша собой, чтобы нуждаться в подобных спарринг-партнершах, а во-вторых, они со Шмарой слишком давно были знакомы для того, чтобы их дружба держалась на столь примитивной женской меркантильности. Нет, их преданность друг другу должна была определяться какой-то иной мотивацией. Знать бы ему, подполковнику, какой именно.

Москва. Главное разведуправление Генштаба Вооруженных cил СССР.

Июль 1961 года

За снабжение агента Алекса всем необходимым британская разведка взялась довольно активно. Радиоприемник, шифровальные блокноты, средства тайнописи и солидная сумма денег были удачно переданы ему уже в ходе первых двух закладок. С помощью знакомого столяра полковник даже сумел обустроить под столешницей небольшой тайник, в котором хранил свои агентурные материалы и технические средства.

Продолжали кураторы заботиться и о профессиональном совершенстве своего агента. Вместе с первой же «закладкой» Пеньковскому была передана подробная, в виде письма составленная, инструкция, которая со временем оказалась одним из «вещдоков» его шпионской деятельности.

«Итак, радио. Вообще связь, — определялось в этой инструкции. — …Вы сообщили, что у Вас не хватает достаточного опыта в приеме сообщений… Вам очень важно натренироваться, чтобы вы могли распознавать и записывать цифры при передаче, а не записывать их сначала, как точки и тире. Для этого нужно просто регулярно практиковаться. «Болваны (заготовки)» позволяют Вам заниматься такой практикой. Настоящие радиограммы всегда будут содержать важные для Вас известия, и Вы должны прилагать все старания, чтобы записывать их правильно.

Тайники. Они будут основным способом для посылки Вами сообщений и материалов… При выборе тайников имейте в виду, что они должны находиться в местах, нормально доступных для иностранцев. Мы считаем, что будет лучше, если мы станем заранее согласовывать день и час, в который Вы будете «заряжать» условленный тайник, чтобы мы могли его сразу же опустошить, не дожидаясь сигнала. Мы предлагаем следующий основной план: Вы будете заряжать тайник не чаще, чем раз в месяц. Каждый тайник может быть употреблен только раз. Мы будем считать тайник употребленным, если мы его проверили. Даже если Вы его не заполнили.

В течение трехмесячного периода мы будем ждать от Вас сообщения с описанием трех новых тайников и указанием порядка использования их в последующие три месяца. Мы подтвердим по радио очистку тайника. В нормальных обстоятельствах вы получите сообщение о нашем осмотре в следующую ночь или через ночь».

Пеньковский придерживался всех положений этой инструкции, и только благодаря этому британцы получили от него три информационные закладки, с фотографиями нескольких технических отчетов и чертежей, а также с сообщениями о ракетном вооружении некоторых воинских частей и соединений и с массой другой информации.

Когда, после третьей закладки, начальник ГРУ генерал армии Серов потребовал Пеньковского к себе, полковник насторожился: неужели появились какие-то подозрения?

— Печальные вести начали приходить из западных стран, Олег Владимирович, — начал генерал без каких-либо вступительных слов, которых он попросту терпеть не мог. — Один из наших агентов уже арестован. Двое других подали сигналы о том, что находятся под плотным наблюдением. Следует полагать, арест их — вопрос нескольких дней.

— Есть подозрение, что всех троих сдал кто-то из наших? — настороженно поинтересовался агент Алекс.

— Да вроде бы похоже на то. Правда, на двух вышли через бдительную местную женщину и добровольных информаторов. А вот третьего точно сдал «свой». Но, опять же, им оказался радист, из завербованных местных коммунистов. А сдал потому, что у самого, наверное, сдали нервы: явился с повинной.

— Или же ему мало платили, — предположил полковник. — Не обещали переправить в Союз, обеспечив жильем и работой.

— Такое тоже не исключается. Хотя он не очень-то и настаивал на переезд в нашу страну, мечтая о строительстве социализма в своей собственной. Он и на сотрудничество с нами пошел, руководствуясь сугубо идейными соображениями. Во всяком случае, так поначалу казалось.

Выслушав генерала, Пеньковский с облегчением вздохнул. Похоже, что в данном случае парни Кемпбелла сработали деликатно, а значит, профессионально. Уже легче.

— Следует полагать, пошла черная полоса. Такое случается, по агентурному опыту коллег знаю. Могу чем-то помочь, товарищ генерал армии?

— Уверен, что можешь. В данной ситуации — кто, как не ты, Олег Владимирович.

Пеньковский прекрасно понимал, что уважительное отношение к нему шефа ГРУ объясняется его, шефа, более чем уважительным отношением к Главному маршалу артиллерии, командующему ракетными войсками и артиллерией Сергею Варенцову, которого генштабистская молва уже рассматривала, как реального претендента на пост начальника Генштаба, а то и самого министра обороны. Обычно к своим подчиненным бывший «кагэбэшник» обращался предельно сдержанно, сухо и… «по званию». И лишь к Пеньковскому — исключительно по имени-отчеству. Да к тому же общался значительно чаще, чем этого требовали служебные дела.

— И в чём она может проявиться, моя помощь?

— Мое скверное, редко обманывающее, предчувствие подсказывает, что черная полоса провалов может значительно расшириться. — Чем вызваны такие предчувствия, полковник уточнять не стал: это выглядело бы некорректно. — И если подобные «проколы» будут продолжаться, нам очень понадобится хоть какая-то имитация реванша.

— Или же по-настоящему убедительный реванш.

Предчувствие, теперь уже Пеньковского, подсказывало, что шеф ГРУ, как за последнюю надежду, готов ухватиться за личность Гревилла Винна. Мало того, в эти минуты генералу очень хотелось, чтобы полковник сам свел разговор к этому имени. Но агент Алекс не сомневался, что это стало бы тактическим просчетом, которым шеф тут же воспользовался бы. Поэтому он держал паузу и всячески тянул время.

— Наши спецы ознакомились с теми материалами, Олег Владимирович, которые вы передали после возвращения из Англии. Вы действительно получили их от известного нам англичанина, промышленника Винна?

— Не сомневаюсь, что он всего лишь послужил передаточным звеном. Но… из его рук. Истинный источник этих материалов мне пока что не известен. Вы же понимаете, что такие источники обычно не рассекречивают.

— Еще бы, еще бы… — генерал встал из-за стола, нервно прошелся по кабинету и, поскольку садиться он явно не торопился, то заставил подняться и Пеньковского.

— Что-то в доставленных вами бумагах, как считают эксперты, вызывает сомнение, что-то устарело, но в целом… Это достаточно серьезный материал. У одного нашего эксперта даже создалось впечатление, что истинный носитель данной информации каким-то образом был связан с конструкторским бюро любимца фюрера барона фон Брауна, того самого, который после войны решил продавать свои таланты творцам американских ракет.

Пеньковский задумчиво пожевал зубами уголок нижней губы, как делал это всякий раз, когда оказывался на грани какого бы то ни было конфуза или разоблачения. Естественно, он знал, что носителем этой информации был не кто иной, как СС-Шрайбер. И что британцем Винном он передавал её, только ради достоверности происходящего. Но сообщение о том, что некий спец из числа экспертов ГРУ заподозрил в Шрайбере «птенца из брауновского ракетного гнезда», сразу же насторожило Пеньковского. Это ж каким знатоком немецкой документалистики нужно быть, чтобы так точно «вычислить» СС-Шрайбера? Возможно, даже не подозревая о существовании именно этой, конкретной, личности.

— Конечно же чутье и познания этого эксперта заслуживают всяческого уважения, — произнес он вслух. — Жаль только, что ни подтвердить, ни опровергнуть его предположение я пока что не могу. Возможно, со временем, это сделает сам Винн, который проходит по моей картотеке под оперативным псевдонимом Британец.

— Да не следует «зацикливаться» на данном предположении. К черту нюансы. Сейчас важно другое. Когда нас начнут упрекать этими провалами агентов, именно ваш Британец может стать серьезным аргументом того, что не все так уж плохо. Есть и серьезные разработки важного агента.

— Которого еще следует оформить в качестве агента, — заметил Пеньковский. — Информация, которая находится сейчас в экспертном отделе ГРУ, — всего лишь разовая сделка. Винн продал ее. Кстати, нужно позаботиться о том, чтобы рассчитаться с ним. Ориентировочную сумму я в отчете указал. Сам Британец её не называл, обронил: «Пусть её стоимость оценят эксперты ГРУ».

Как только речь заходила о финансовой стороне вопроса, шеф ГРУ всегда морщился и недовольно покрякивал. Так он повел себя и на сей раз, однако тут же заверил, что в принципе это «вопрос решаемый».

— Вы говорите, что Винна еще только следует оформить в качестве агента. Что вы имеете в виду? Возникают какие-то сомнения? Вы ведь встречались с ним и здесь, и в Лондоне.

— В том-то и дело, что здесь контрразведка КГБ пустила по следу Винна, а значит, и моему, каких-то своих архаровцев. Теперь заманить его в Москву будет непросто, он боится ареста. На восприятие КГБ западным людом все еще накладывается каинова печать Ежова и Берии.

Серов тяжело вздохнул, однако развивать эту тему не стал, а молча вернулся на свое место за столом, движением руки предлагая сделать то же самое полковнику.

— Кагэбистов я предупрежу, чтобы не смели… — подергал себя за кадык Серов. — Думаю, прислушаются. А что касается Винна… Считаешь, что заманить его в нашу первопрестольную сейчас нереально?

— Сама попытка заманить его сюда уже основательно насторожит Британца.

— Ладно, ход с Москвой отпадает. А с Парижем? Есть и такой запасной вариант. Как на счет «встречи союзников на берегах Сены»?

— А что, существует реальная возможность смотаться в Париж? — навострил уши Пеньковский.

— Во всяком случае, начальник Управления внешних сношений Госкомитета при Совмине отчетливо намекал на это. Разговор состоялся часа два тому.

— Если только мой непосредственный руководитель, начальник Иностранного отдела управления…

— С этим твоим начальничком разберутся, — прервал его генерал. — И вообще не о нём речь.

— Да убирать бы его пора.

— Если пора, значит, уберем, — рубанул генерал армии.

— Приму к сведению. Что же касается Винна. Если уж пока что нет возможности организовать мне встречу с Винном прямо в Лондоне…

— Пока что нет. Начинайте отрабатывать вариант с Парижем.

— Есть отрабатывать парижский вариант. Сегодня же свяжусь с Винном. Причем открытым текстом. Под предлогом обсуждения сотрудничества с фирмами, которые он представляет. Когда следует отбыть?

— Две недели на подготовку встречи вам хватит?

— Думаю, хватит.

— Тогда приглашайте Британца в Париж на первые числа августа. Пакет с деньгами вручите ему лично. Правда, сумма будет значительно скромнее… Все, — предостерегающе вскинул он руки, — в этой ситуации торг не уместен.

Пеньковский уже испросил разрешения идти, и даже приблизился к двери, когда Серов неожиданно сказал:

— Позавчера в ЦК случайно столкнулся с Главмаршалом Варенцовым. Так вот, вместо приветствия он спросил:

«Как там мой фронтовой адъютант? Не обижаешь его?»

«Как можно?!» — отвечаю.

«Вот и подумай, — говорит, — о его росте. Засиделся он в полковниках. А парень стоящий, фронтом проверенный».

— Всё правильно, товарищ генерал армии, Главмаршал по-прежнему называет меня «фронтовым адъютантом». Иногда по привычке даже покрикивает.

— Фронтовое братство, — молвил генерал, задумчиво глядя в окно и размышляя о чем-то своем, «разговорам вслух» не подлежащем. — Далеко не все сумели сохранить его, далеко не все.

Индонезия. Джакарта.

Июнь 1961 года

Сам тот факт, что господин Хакари вдруг попросил о срочной встрече, полковника Постольникова не интриговал. Как генерал от контрразведки и заместитель министра иностранных дел, Хакари, это «порождение кровных японских традиций и традиционных индонезийских кровей», не только отвечал за безопасность иностранных представительств, но и пользовался особым доверием президента.

К тому же для советской разведки не было секретом, что в свое время, то есть еще до восхождения Сукарно к вершинам власти, не кто иной, как генерал Хакари, являлся его «государственно-доверенным» личным телохранителем, а также старательно исполнял роль адъютанта по особым поручениям. В том числе и поручениям сугубо конфиденциального характера. А кто способен обладать большим количеством компрометирующих материалов, нежели «адъютант по особым поручениям» и «государственно-доверенный личный телохранитель»?

Во всяком случае, даже теперь «Самурай», как официально именовали полуяпонца и при дворе Сукарно, и в дипломатических кругах, оставался одним из немногих людей из самого ближайшего окружения президента, кому тот по-настоящему решался доверять. По крайней мере, так было до сегодняшнего дня.

Словом, в этом смысле ничего странного в приглашении Самурая не просматривалось. Необычным представлялось то, что встречу этот генерал наметил срочную в предвечернее время и не в офисе, а в своем доме, больше похожем на небольшой колониальный форт, нежели на обычное жилище. Пусть даже азиатское.

Подковообразное, из дикого камня сработанное строение это и с фасадной стороны, и со стороны небольшого двора действительно представляло собой трехэтажный крепостной замок, с окнами-бойницами, да к тому же обведенный высокой оградой. Причем пространство между этой обводной стеной и домом простреливалось настолько идеально, что не оставалось ни одного метра «мертвой зоны».

Само собой, в разведывательно-дипломатических кругах об этом особняке, именующемся Лунным Фортом, ходило много слухов. Например, о том, что под ним скрывается двухэтажный в скальном грунте оборудованный бункер, способный выдержать даже атомную бомбардировку, и в сравнении с которым бункер фюрера Третьего рейха выглядел бы наспех сварганенным полевым блиндажом.

Или же о нескольких тайных подземных ходах, один из которых вроде бы соединял форт Самурая с загородным президентским дворцом. Да и сам Лунный Форт должен был служить временным убежищем Сукарно на случай военного мятежа и прочих «государственных коллизий».

Как бы там ни было, а чертеж приблизительного расположения комнат в этом замке был передан Постольникову его предшественником в виде одного из ценнейших приобретений. Притом, что схемы подземных коммуникаций особняка Самурая ни на этом чертеже, ни во всевозможных словесных описаниях агентов почему-то не наблюдалось. Казалось бы, Господь с ними, с этими подземельями. Но в том-то и дело, что Постольников очень опасался, как бы из Москвы этой несуществующей схемы не потребовали теперь уже от него самого. Особенно после этого посещения жилища Хакари.

— Мне почему-то казалось, полковник, что вы давно мечтали побывать в моем Лунном Форте, то есть в усадьбе Самурая, — едва заметно склонив голову, ухмыльнулся Хакари, усаживая русского офицера за высокий европейский стол, стоявший посреди вполне по-европейски обставленного кабинета.

Он заговорил с полковником по-японски, прекрасно зная, что в свое время тот служил в военном атташате русского посольства в Японии, затем побывал в ипостасях переводчика и начальника лагеря японских военнопленных и вообще считался одним из лучших японистов России.

— Не столько мечтал, сколько рассчитывал. Как и любой другой наш с вами, господин генерал, коллега, — ответил ему той же сдержанной ухмылкой русский японист. — Под каким бы флагом он ни служил.

— Однако в нашем случае это принципиально важно: кто под каким флагом служит. Разве не так, полковник?

Вопреки утверждениям разведки о том, что в застолье Хакари является приверженцем всего японского, в бокалах искрилось красное французское вино, а на блюдцах ждали своего часа старательно нарезанные полоски голландского сыра, ломтики сухой конской колбасы «а ля Дикий Запад» и плитки обожаемого индонезийцем британского шоколада, — то есть просматривался полный «колониальный набор».

— Надеюсь, вы не собираетесь призывать меня в ряды индонезийской разведки, господин генерал?

— В ряды индонезийской — нет. Как, впрочем, и японской, это святое, — нагловато заверил его хозяин Лунного Форта. — Я не позволил бы себе настолько не уважать разведку русских, теперь уже наших стратегических союзников. Тем более, накануне визита в Союз президента Сукарно. Что касается прочих двух-трех разведок — при необходимости, можем обсудить.

— Вот и я считаю, что нам обоим не следует забывать о наших дипломатических рангах, господин заместитель министра иностранных дел, — приподнял свой бокал Постольников, дабы собеседник воспринял это в некоем подобии тоста.

С минуту они делали вид, что наслаждаются букетом красного вина и любуются открывавшимся отсюда, с высоты господствующей над Лунным Фортом башни, захватывающим видом на небольшой горный перевал, обозначенный на предзакатном поднебесье вершинами двух розоватых скал, соединенных зеленым ковром тропических крон.

— Что ж, — неожиданно нарушил молчание Хакари, хотя на самом деле он всего лишь прерывал свой внутренний монолог, — поговорим, как дипломаты. Если только у нас, профессионалов от разведки, это получится.

— Поскольку речь идет о конфиденциальности, то она гарантируется.

— К вопросу о конфиденциальности мы еще вернемся, — подался к нему через стол Хакари. — Пока что речь идет об откровенном обмене информацией, представляющей взаимный интерес.

— Если вы готовы к доверительности… — уклончиво ответил полковник и тут же добавил: — …И если уверены, что записывающие устройства в этой комнате отключены.

— Их нет, и никогда не было. Проверено. В этот кабинет на верхнем ярусе башни вообще никому нет доступа. К тому же ваша безопасность — вопрос моей чести, — по слогам чеканил слова генерал, и теперь уже в голосе его действительно проявлялись некие самурайские нотки ожесточения.

— В таком случае приступим к изложению взглядов. Слушаю вас очень внимательно.

Глоток вина понадобился генералу только для того, чтобы пристально всмотреться в глаза собеседника. Он никогда особо не доверял русским, однако понимал, что именно Россия может стать одинаково могущественным и союзником, и противником. Причем определять это будет прежде всего внешняя разведка КГБ, только она. И если учесть, что никакого другого выхода на руководство этой силовой структуры у него не предвидится, то…

— Насколько мне известно, в высших кругах вашей страны уже согласны с тем, что «времена» вождя революции Сукарно прошли, — медлительно, вдумчиво отреагировал индонезийский генерал на предложение Постольникова.

При всей с годами дипломатической службы наработанной сдержанности своей полковник удивленно уставился на индонезийца. Он предполагал, что тема «окончания срока президентства ныне здравствующего президента» неминуемо будет затронута. Но в совершенно ином ключе, исходя из требований его безопасности в Союзе, и не с первой же фразы!

— Лично мне, господин Хакари, — неспешно парировал полковник, — о такой постановке вопроса в высших эшелонах власти Союза ничего не известно. Подчеркиваю: именно о такой постановке вопроса…

Однако никакого особого впечатления на Самурая этот выпад русского разведчика не произвел.

— Сохраняя почет и достоинство господина Сукарно как вождя, его тем не менее пора отвести от решающих государственных дел. Увы, он устал, и его следует понять.

— Но это всего лишь ваше мнение, господин генерал, а также взгляды некоторых ваших коллег, — жестко обозначил Постольников «мнения и позиции сторон». — Лично я к подобным выводам не готов.

Полковник прекрасно понимал: если «прослушку» в комнате Хакари всё же активировали, то это предостерегающее уточнение может сыграть решающую роль в его, Постольникова, дальнейшей судьбе.

— Естественно, мы согласны чтить и беречь авторитет первого президента и народного вождя; — не обратил Самурай внимания на эту осечку, — помня при этом, что его место в истории индонезийской революции определено… самой революцией. А теперь уже — и самой Историей.

— Что само по себе не подлежит сомнению, — почтительно склонил голову Постольников. На поле противника он привык «играть» по его традициям.

А тем временем генерал, уже в полном смысле этого слова, закусил удила. Он вполне отдавал себе отчет, что уже сегодня не только высшее руководство КГБ, но и первые лица Союза, будут извещены: к власти в Джакарте готовы прийти по-настоящему просоветские силы, которые к тому же намерены сменить президента бескровно, без революций и всенародных потрясений, со всей мыслимой деликатностью.

— Не стоит сомневаться, — всё более напористо уведомлял генерал Хакари, — что господину Сукарно будут обеспечены: достойное финансовое содержание, охрана, связь, транспорт, обслуживающий персонал… Мало того, наши пропагандисты по-прежнему будут творить из образа «стойкого революционера товарища Карно» — икону отца нации. Словом, сошествие с государственного трона товарища Карно в каких-то чертах может напоминать отстранение — в свое время — от реальной власти в СССР товарища Ленина.

— Пример, прямо скажем, не совсем корректен, — спокойно дистанцировался от опасных параллелей полковник.

— Прибегаю к нему только по одной причине: речь идет о восприятии наших грядущих событий современными руководителями России, причем во времена постепенного отхода Хрущева и его последователей от сталинских традиций, приверженцем которых и является убежденный маоист Сукарно.

— Если я правильно истолковываю некоторые индонезийские термины, вы назвали президента Сукарно «убежденным маоистом»?

— При моем весьма слабом знании русского языка, я всё же способен повторить эту фразу по-русски.

— Не утруждайтесь, достаточно вашего подтверждения.

Постольников очень сильно сомневался, что «товарищ Карно» в самом деле являлся «убежденным маоистом». Несомненно другое, — что он является убежденным индонезийским националистом. Однако существа «задушевной» беседы во время их «тайной вечери» это не меняло.

— Принимается. Нас интересует, каково ваше личное мнение по поводу грядущих перемен в Джакарте.

— На самом деле вас интересует не моё личное мнение, а мнение руководства моей страны.

— Которое во многом будет зависеть от вашего личного мнения, — по-самурайски решительно и почти что искренне улыбнулся генерал.

— Единственное, что я могу сказать здесь и сейчас, — мне стало ясно, какой именно вариант отхода от власти первого лица Индонезии вы готовы избрать, причем сделать это в ближайшее время. Со своей стороны, я не только проинформирую руководство о соответствующих тенденциях, но и совершенно конкретно укажу, с кем именно и какого именно характера контакты советское руководство и, в частности, руководство внешней разведки может налаживать в Джакарте уже сейчас.

— Благодарю за столь точное философское толкование, господин полковник. Отсюда — главный вопрос. Как считаете, в Москве, прежде всего в высших военных кругах и в руководстве разведки, — для нас это очень важно, — способны воспринять подобный поворот событий в Индонезии?

Постольников поиграл желваками, отпил немного вина и, слегка отклонившись, чтобы не мешала фигура генерала, снова взглянул на пейзаж, вырисовывавшийся в квадрате небольшого окна.

— Как дипломат, я обязан напомнить, что наша страна всегда придерживалась принципа невмешательства во внутренние дела других государств. А тем более — в дела дружественной нам Великой Индонезии.

— Кто бы из нас здесь, в Джакарте, осмелился усомниться в этом? — с иезуитским смирением признал заместитель министра иностранных дел. — Однако же для нас очень важно конкретное мнение наших товарищей в Москве. Я бы даже уточнил: твердое мнение наших твердых друзей.

— Если я правильно понял вас, генерал, вы действительно заинтересованы в том, чтобы я донес до своего руководства, ну, скажем так, особенности подхода определенного круга лиц в Джакарте к вопросу о преемственности высшей власти в стране. С учетом того, что, как я уже сказал, смену лидера планируется провести без революции, путча и кровопролития.

* * *

Произнося эти слова, полковник нисколько не сомневался, что о точно таком же «отходе от реальной власти», помышляют сейчас и в Москве, в ближайшем окружении Хрущева. Но это уже тема другого «обмена мнениями», и явно не с «индонезийскими товарищами».

— Именно так: мы заботимся о мирной преемственности верховной власти в стране. Это вопрос международного значения. Вы прекрасно сформулировали суть проблемы. Важно, чтобы с такой же точностью и деликатностью вы сегодня же изложили ее в секретном донесении своему руководству.

— Как я понимаю, ваша нетерпеливость напрямую связана с предстоящим отсутствием президента Сукарно в стране?

— Естественно, — учтиво склонил голову полуяпонец, но тут же встревоженно вскинул кисти рук. — Нет-нет, на переворот во время пребывания президента в Советском Союзе никто из нас не пошел бы. Это больно ударило бы по престижу вашей великой страны, и даже вызвало бы ненужные предположения и кривотолки.

— В том-то и дело, что вызвало бы.

— Только поэтому время его пребывания в России мы используем для консолидации сил, разработки плана смещения, а также для формирования имиджа нового лидера и его команды.

— Если уж вы заговорили об имидже нового лидера… — приглушил голос полковник, — может, самое время назвать его по имени? В Союзе это было бы воспринято с надлежащим уважением. Больше всего у нас опасаются не самих «смещений» и переворотов, а той борьбы за первый пост, за лидерство, которая разгорается в ходе данных акций, а нередко приводит и к длительным гражданским войнам. Словом, ничто так не гарантирует успех операции и поддержку союзников, как заранее четко определенный и признанный лидер.

— Совершенно согласен с вами. Тем не менее называть имя лидера я бы пока что поостерегся. По-настоящему процесс точного определения нового вождя начнется только после нынешней нашей встречи. Поверьте: сам факт её проведения станет мощным импульсом к проведению операции.

Постольников сделал несколько глотков вина, повертел «на свету» ножку бокала с его остатками, и, не отрывая от него взгляда, заговорщицки ухмыльнулся:

— Если этим лидером ваши сообщники, простите, единомышленники, уже видят вас, уважаемый генерал Хакари, так прямо и скажите. Поймите, для меня это очень важно — знать, в каком ключе вести с вами переговоры в дальнейшем.

— На вашем месте я обратился бы с точно такой же просьбой.

— Как вы уже убедились, разговор у нас доверительный. Причем, исходя из вашего пожелания, ваше имя в качестве лидера государства может пока что оставаться сугубо между нами.

— В чем я нисколько не сомневаюсь. Но пусть само звучание имени лидера станет словесной изюминкой нашей следующей встречи, — с азиатской вежливостью возразил индонезийский генерал.

Москва. Апартаменты Дома приемовВерховного Совета СССР.

Июнь 1961 года

В будущих апартаментах Сукарно она появилась с видом аристократки, вернувшейся в свои владения после длительного вояжа. Каким-то сурово-ироничным взглядом прошлась по прихожей и гостиной; воинственно вскинув подбородок, осмотрела огромную, четырехспальную, по всей вероятности, кровать, причем сделала это с такой же обреченной решительностью, с какой гладиаторы осматривали когда-то арену Колизея…

— Я помню, — произнес Маругин, внимательно, с трепетным возбуждением, отслеживая каждое движение этой великолепно сложенной женщины, — что свидание с предыдущим клиентом оказалось сугубо конфиденциальным, все изыски которого было приказано держать в секрете, а вам, агент Миледи, отведена была всего лишь роль «скромной выпускницы Института благородных девиц».

— Напрасно иронизируете, полковник, — уверенно прошлась Курагина по спальне. — Роли, которые приходится исполнять нам, спецагентам «бордельно-стратегического отдела», как вы называете его в своем неджентльменском кругу, как правило, куда сложнее, правдивее и талантливее, нежели те, которые пытаются изображать «замурыженные» целой толпой гримеров актрисочки ваших столичных театров. Не говоря уже о провинциальных.

— Смелое заявление, — проворчал Маругин.

— Скорее неожиданное. Причем в отличие от штатных актрис мы свои диалоги не зазубриваем, драматурги и режиссеры-постановщики возле нас не суетятся, а партнеров своих мы впервые видим, и характеры их начинаем познавать уже прямо здесь, — кивнула в сторону просторного, застеленного узорчатым покрывалом «сексодрома», — на импровизированной «сцене». Так что роль свою, от начала и до конца, ведем интуитивно, в режиме полнейшей импровизации.

— Получается, что самих себя вы воспринимаете в ипостаси актрис?! Согласитесь, это уже что-то новое.

— Если и новое, то разве что лично для вас, подполковник, — ничуть не стушевалась Миледи.

— Может, вам еще и звание заслуженных актрис присваивать прикажете?

Курагина снисходительно улыбнулась.

Рослая, со шлемом густых, слегка подернутых сединой смолисто-черных волос и с широкими, аристократически приспущенными и томно «развернутыми» плечами, — эта женщина способна была вызывать уважение уже хотя бы тем, что и брюнеткой-то она представала естественной, и проседи своей не стеснялась, да и косметикой, судя по нетронутой красоте ее смуглого, с почти правильными чертами, лица, явно не злоупотребляла. Как и губной помадой, в которой контрастные, четко очерченные, обрамленные вишневыми ободками губы не очень-то и нуждались.

— Кстати, о театральных званиях, — нашлась Миледи после небольшой заминки. — Да, приказала бы присваивать — и «заслуженных», и «народных». Почему вы считаете, что это было бы несправедливо? Нет, в самом деле, почему? Присваивать мне, «секс-агенту», как вы нас называете, очередные звания офицера службы безопасности вы, мужики, почему-то не стесняетесь? Не знаете, почему?

— А ведь это правда: присваиваем! — очумело взглянул на неё Маругин. — И наградами правительственными награждаем — факт. Никогда не задумывался над этим. Чем воинские звания ниже по достоинству, нежели театральные?

— Скажем, совершенно неожиданно я вдруг получила звание старшего лейтенанта, хотя считала, что до конца жизни останусь в лейтенантах, — и ничего, ни один генерал КГБ жизнь самоубийством при этом не покончил. Хотя, следуя вашей логике, подполковник, должен был бы.

— Так вы, Курагина, уже в звании старшего лейтенанта?! — вновь удивленно уставился на нее Маругин.

— Не «уже», а пока еще только.

— Мои поздравления, старший лейтенант Курагина, Тамила Эдуардовна. Извините, не был информирован.

— Да какие могут быть поздравления? Звание-то получено давно. И пусть только попробуют не отправить меня в отставку хотя бы в чине полковника!

— Вы что, Курагина?! И впрямь о полковничьих погонах мечтаете?

— О чем я на самом деле мечтаю, вам, подполковник, лучше не знать. Но если, исключительно по скупости своей, командование все же расщедрится на генерал-майора, дослуживаться до маршала не стану. Ограничусь генеральскими лампасами.

— Нет, как ты себе это представляешь, Курагина: маршал бордельно-стратегических войск, что ли?!

— Да хоть секс-бомбовых.

— Ну, ты, Курагина, даёшь!

— Даю, но не всем и каждому, — едва слышно проворчала Миледи, прозрачно намекая, что лично ему, Маругину, ничего на этом фронте не светит.

В общем-то, для подполковника не было новостью, что некоторые спецагенты, они же «секс-агенты» из «бордельно-стратегического» отдела, состоят на срочной службе. Однако с тех пор, как полгода назад этот полумифический «резервный, внештатный» отдел был передан в его, правда, в сугубо формальное, подчинение, званиями своих подчиненных он так ни разу и не поинтересовался — ни Миледи, ни «Шмары»-Шмаровой, ни «цыганствующей» еврейки Цыли-Марицы, совсем недавно вскружившей головы целой делегации бизнесменов-индусов…

— Может, ты еще и в военную академию собралась?

— Не знаю пока, как сложится с военной академией. Но второй, после английского иняза, диплом о высшем образовании тоже со дня на день получу. Теперь уже — Института международных отношений, — решила окончательно добить его Курагина.

— Во как?! — искренне и приятно, безо всякого подвоха, удивился подполковник. — Мои комплименты, старший лейтенант.

— Ваши комплименты, уж извините, мне как раз не нужны. Однако потрудитесь коллегам своим, которые видят во мне, Шмаровой и в других женщинах резервного отдела, всего лишь проституток и бордельных шлюх, объяснить: кто из нас, — мы или они, — в самом деле проститутки, а кто — всего лишь исполняющие свой служебный долг разведчики, да к тому же истинные профессионалы, — это еще покажет время.

— О том, что еще студенткой иняза, переведясь на заочное отделение, вы окончили разведшколу, я помню, — заметно стушевался Маругин.

— Хорошо, что хоть об этом вас все-таки информировали, — спокойно отреагировала Миледи.

Открыв специально доставленный из Чехословакии изысканной формы холодильник, женщина извлекла из него бутылку «Боржоми», открыла ее и, прихватив два бокала, вернулась в спальню, чтобы уверенно присесть за кофейный столик.

— Причаститесь благородным очистительным напитком, подполковник, — наполовину наполнила обе посудины. — За счет нашего высокого гостя будет списано сотни таких бутылок.

— Так, может быть, не с того начинаем, старший лейтенант? Почему бы не с коньяку?

— …И завершать нашу встречу тоже будем «не с того», — тут же деликатно осадила его Миледи. — Спиртное употребляю только во время работы «на сцене», и только в бутафорских объемах. Однако хватит суесловить, — резко осадила на этот раз уже саму себя. — Перейдем к личности гостя. С кем придется иметь дело в этот раз?

— А разве до сих пор вас не информировали? Странно.

Курагина не сомневалась, что ублажать придется президента Индонезии, но высказывать свои предположения не стала. Вдруг на этот раз прикажут лечь под кого-то другого?

— Секретничали, как видите. Однако намекнули, что всю необходимую «вводную» получу от вас.

* * *

Когда Курагина положила на стол перед собой дорогую кожаную сумочку, подполковник был уверен, что она тут же потянется за сигаретой, даже приготовил зажигалку…

— Вы что, не знали, что я не курю? Вы даже этого не знаете? А пора бы. Слабости и привычки агентов… Кому, как не вам? Впрочем, это тоже мелочи. Итак, приступим…

— В этот раз, — мгновенно перешел подполковник на официальный тон, — вашим клиентом станет президент Индонезии господин Ахмед Сукарно. Он же, для посвященных, «товарищ Карно».

— После этих слов я должна была бы воскликнуть: «Вот это в самом деле неожиданность!» — взметнула брови Курагина. — Но вы же знаете: я не люблю переигрывать. Хотя о визите этого деятеля в прессе пока что ничего не сообщали.

— Потому как сам визит все еще на стадии окончательного согласования. Однако последние агентурные данные убеждают: приезд обязательно состоится, другое дело, что дата пока еще держится в секрете.

Буквально перед прибытием Маругина в «апартаменты» генерал Ванин в общих чертах ознакомил его с донесением из Джакарты полковника Постольникова. Сведения, которые там содержались, могли показаться угрожающими, так что «стадия окончательного согласования» визита тоже могла затянуться, хотя и верить в это подполковнику не хотелось. Считал, что, наоборот, в Кремле решат демонстративно поддержать Сукарно пышностью приема. Другое дело, что и шантаж-вербовку его тоже прикажут проводить увереннее и жестче.

— Английским языком наш правитель, надеюсь, владеет? — неспешно поинтересовалась Курагина.

— Опасаетесь, как бы между вами и Сукарно не уложили переводчика? — ухмыльнулся подполковник.

— А что, интригующая мысль. Главное, чтобы не женского пола, а то ведь умышленно напартачит. Впрочем, нечто подобное уже случалось. Правда, речь тогда шла о личном телохранителе, который сидел за тоненьким перестенком. И происходило это в «гостином дворе» одного из посольств.

— Судя по тому, что в свое время, в Америке, у Сукарно случился бурный роман с актрисой Мэрилин Монро, английским он владеет достаточно хорошо. Во всяком случае, на постельном уровне.

— Вот и славненько, подполковник. Общие сведения об этом «объекте» и его стране я конечно же получу в нашей ведомственной библиотеке. За вами же — свежие агентурные данные: пристрастия, основные политические враги, тип женщин, семейное положение.

— Мы сами только что получили весь этот материал из источников в Джакарте. Завтра какая-то часть его окажется в вашем распоряжении.

Допив свое «Боржоми», Курагина поднялась, попросила показать, где вмонтированы видеокамеры и «жучки прослушки», дабы она полноценно могла «работать на камеру», и лишь после этого произнесла:

— А теперь о главном, ради чего и была организована наша с вами встреча. Основная цель предстоящего контакта? Судя по количеству камер, нас приглашают не для того, чтобы мы развлекали Сукарно.

— Вы сказали «мы»? Опять намерены прихватить с собой Шмарову? В прошлый раз, насколько мне известно…

— Старший сержант Шмарова появляется рядом со мной только в тех случаях, когда это необходимо, — отчеканила Миледи. — Вы не ответили на мой вопрос.

— «Грубая сексуальная компрометация, с не менее грубым вербовочным шантажом» — такая формулировка вас устроит?

— Шантажировать с помощью «аморалки» главу государства, причем теперь уже союзнического и довольно влиятельного в своем регионе? Что-то новое. Не подумали, как это будем выглядеть, особенно в случае провала? Как вообще это может быть воспринято в мире?

— Это уже не нам с вами решать, старший лейтенант, — попытался поставить ее на место Маругин.

— Почему вы так убеждены, что не нам? Нет ничего более благородного в нашем с вами положении, подполковник, чем время от времени пытаться отрезвлять представителей командования. А то ведь в большинстве случаев отрезвление это самое приходит к ним задним числом. Уж поверьте моему опыту общения с ними.

— Но приказ в любом случае должен быть выполнен, старший лейтенант Курагина.

— Вы же знаете: за нами дело не станет, — процедила Миледи, поднимаясь из-за стола.

Еще раз придирчиво осмотрев свою «гладиаторскую арену», она уже направилась к выходу, когда подполковник все же не удержался.

— Прошу прощения, Тамила Эдуардовна, за бестактный вопрос, но… Ни мне, ни генералу Ванину, не понятно, почему в отдельных, ну, скажем так, «операциях» вы обязательно принимаете участие только вместе со Шмаровой.

Уже взявшись за дверную ручку, Курагина остановилась и удивленно взглянула на провожавшего ее подполковника.

— Вот уж не думала, что это все еще остается тайной.

— Остается, как видите.

— А ведь по съемочному материалу могли бы определить, что все «постановочные» постельные сцены организовывает именно она, наша досточтимая Шмара. Я всего лишь завлекаю гостя, веду задушевные беседы, а главное, всем своим внешним видом и поведением поддерживаю перед сопровождением гостя его статус. По-настоящему же скомпрометировать клиента перед камерами я не способна. Тем более что во мне сразу же видят агента разведки. Увы, и на светских раутах, и в постели я остаюсь всего лишь смазливым «приложением к гостю», его «дамой сопровождения», эдакой светской львицей-аристократкой.

— О, в этой роли, вас ценят, — попытался вклиниться в ее монолог подполковник, однако Миледи безжалостно проигнорировала его.

— …Зато в самый подходящий момент появляется она, Шмарова, эта истинная богиня разврата.

— «Богиня разврата»? Сказано-то как!

— Именно богиня, с которой мужчина готов хоть в райские сады, а хоть на плаху. Куда Шмара, как правило, и приводит его через всё те же «райские кущи». Она любого зажжет, ни один мужчина с ней не оплошает, а значит, сумеет сохранить и лицо, и… репутацию своего «мужского достоинства». Для большинства «объектов» это принципиально важно — утвердиться в глазах женщины.

— С этим не поспоришь, — почему-то вдруг стушевался Маругин, причем так, что даже почувствовал, как «загорелись» кончики ушей.

— Благодаря Шмаре, нас, собственно, и стали величать «волчицами внешней разведки», а в более узком кругу — «богинями разврата». Когда я впервые предстала перед Шмаровой в ипостаси сопливой, ни черта не смыслящей «гимназисточки», она уже была настоящей волчицей — и в «психологической» разведке, и в постели. Она же и стала моей первой и единственной наставницей. Не знаю, правда, следует ли ее за это благодарить, однако все происходило именно так… Впрочем, это уже тема другой исповеди. И явно не перед вами, подполковник.

Москва. Управление внешней разведки КГБ. Апартаменты Дома приемов Верховного Совета СССР.

Июнь 1961 года

Когда Маругин прокрутил генералу Ванину весь отснятый в апартаментах Сукарно и хорошо смонтированный «секс-компромат», тот, исключительно для душевного успокоения, опустошил рюмку водки и, не предлагая выпить подчиненному — не положено! — прокряхтел, словно размашистую резолюцию наложил:

— Ох и хороши же стервы! Как работают, подполковник, а, как работают! Особенно эта, с виду вроде бы толстушка…

— Старший сержант Шмарова, она же Шмара.

— Да уж, еще та «Шмара». А как сложена Курагина. Как по-царски ведет себя! И как при всем при этом выворачивает душу клиента!

— Сукарно, конечно, тоже гусь. Все-таки президент огромной страны. Мог бы и поостеречься. Своих баб не хватает, что ли?

— Хотя сугубо мужским умом понять его, конечно, можно, — заинтригованно вступился Ванин за индонезийца.

— Не зря же Курагину и Шмару называют, кто «волчицами внешней разведки», а кто и «богинями разврата».

— И «волчицы»… Правильно. Потому как волчицы они тоже… — еще те! Кстати, операцию так и назовем: «В логове волчицы», а то «Индонезийский облом», «Индонезийский облом»! Вульгарно мыслите, подполковник.

…На следующий день, когда официальная часть визита президента Сукарно была исчерпана, в его апартаментах неожиданно появились генерал Ванин и подполковник Маругин, оба в небрежно подогнанных серых костюмах.

— Мы пришли по очень важному для вас, господин президент, вопросу, — безо всяких церемоний начал генерал, представив перед этим себя и спутника. — У нас в руках оказались материалы, которые могут существенно повлиять на ваш имидж не только в вашей стране, но и далеко за её пределами. Но прежде всего — в Индонезии. С вашего позволения, мы хотели бы ознакомить вас с некоторой частью отснятого во время вашего пребывания здесь фильма.

Пока он все это произносил, подполковник достал из чемодана портативный проектор и повесил на стенку небольшой экран.

Вот только поведение президента с самого начала поразило обоих русских разведчиков. Глядя на экран, Сукарно то по-лошадиному ржал, то азартно хлопал себя ладонями по коленям и время от времени тянулся руками к женщинам, словно хотел выхватить из эфемерного мира теней, чтобы снова насладиться упругостью их тел. При этом он постоянно выкрикивал что-то на одном из наречий индонезийского языка.

— Как вы сами понимаете, господин Сукарно, он же товарищ Карно, — не поверил в искренность подобного поведения генерал, — оказавшись в руках высокопоставленных недругов и враждебной прессы, эти материалы окончательно подорвут ваш авторитет в стране и за её рубежами.

— Да меня это совершенно не волнует, — последовал благодушный ответ президента. — Лучше скажите, почему вы сразу же не предупредили, что будете снимать все это на камеру? Тогда я и вел бы себя увереннее и вообще выглядел бы куда убедительнее.

— Прекратите, товарищ-господин Карно, — попытался осадить его генерал. — Вы прекрасно понимаете, чем грозят подобные разоблачения. И что это значит, когда высшее руководство разведки дает согласие на подобные съемки. Причем происходит это в стране, благодаря влиянию которой вы все еще удерживаетесь в президентском кресле. Само собой разумеется, что, если вы согласны на более тесное, более откровенное, скажем так, сотрудничество с нашей страной, весь этот компромат сегодня же может быть уничтожен.

— Уничтожен?! Зачем?! Ни в коем случае! — все еще блаженно ухмыляясь, восклицал Сукарно. — В Джакарте такого фильма я снять не смогу!

Генерал и Маругин удивленно переглянулись. Они ожидали какой угодно реакции — благородного гнева, угрозы политического скандала, требования тут же связать его с кем-то из первых лиц страны, но только не той, которая последовала в ходе их шантажно-вербовочной встречи.

— То есть? — грозно взглянул на «товарища-господина» Карно генерал. — Что вы хотите этим сказать?

— У меня к вам личная просьба, генерал, — все еще озорно посмеиваясь, проговорил Сукарно. — Прикажите своим людям сделать несколько копий этого фильма.

Русские разведчики тупо уставились на иностранца.

— Хотя бы копий десять, если можно, — не унимался индонезиец, и только теперь генерал начал понимать: а ведь президент не шутит. — Естественно, все расходы по тиражированию ленты мы покроем, — и в самом деле продолжал настаивать Сукарно.

— Если это блеф, господин президент, то слишком уж неубедительный и неуместный, — попытался вернуть его к суровым реалиям политического бытия Ванин.

— При чем здесь блеф, генерал? — удивился теперь уже и президент. — Обычное деловое предложение. Вы же знаете, что наша страна состоит из великого множества островов, а я хочу, чтобы этот фильм показали во всех её кинотеатрах. Пусть индонезийский народ убедится в мужской силе и физическом здоровье своего вождя. Уверен, индонезийцы искренне порадуются за «товарища Карно»[27]. И потом, вы ведь ничего не теряете: так или иначе, оригинал остается у вас.

Мрачно взвесив уничижительным взглядом Сукарно, разведчики точно так же мрачно переглянулись и, еще несколько секунд посидев напротив индонезийца, молча побрели к выходу из апартаментов.

— Как ты там первоначально хотел назвать операцию по вербовке этого… президента? — удрученно поинтересовался Ванин.

— «Индонезийский облом». Но тогда я вкладывал в него совершенно иной смысл, товарищ генерал. Имелось в виду, что речь идет об «обломе» этого распутного вождя, а не нашего с вами.

— Вот и накаркал, сукин сын! Действительно, «облом», причем в полном смысле этого слова.

— Выходит, Курагина все-таки была права, когда после свидания с Сукарно обронила: «Попомните мое слово: ни с каким сексуальным шантажом этого жеребца у вас не выгорит. Совершенно иной, самому нашему русскому пониманию чуждый менталитет».

…И лишь за пределами ограды Дома приемов, у машины, разведчики ошарашенно оглянулись. Вспомнив самые развратные сцены из фильма и совершенно идиотскую реакцию на них президента Сукарно, они вдруг, на удивление громко, по-ребячьи как-то повизгивая и чуть ли не приседая при этом, расхохотались.

— Нет, ты слышал, подполковник?! Он хочет, чтобы наш фильм показывали во всех кинотеатрах Индонезии! — буквально сквозь слезы проговорил генерал. — Могут же позволить себе люди! Не то, что у нас: шаг влево — шаг вправо, и, считай, «аморалка» со всеми вытекающими!

— Главное, что, при любом раскладе, это всё же не Сукарно, а наш «облом», — вынужден был признать подполковник Маругин. — Как теперь перед начальством выкручиваться будем, а, товарищ генерал?

— Как перед начальством «выкручиваться», спрашиваешь? — мгновенно помрачнело лицо Ванина. — Во-первых, не «мы», а ты лично. А, во-вторых, почему ты ко мне за советом суешься? Ты со своей Миледи посоветуйся. А еще лучше — со Шмарой. Они тебе всё очень популярно объяснят, а при желании — даже продемонстрируют, как именно перед начальством нужно… выкручиваться.

Париж. Отель «Люксия».

Август 1961 года

Остановиться в этом сравнительно небольшом и далеко не пятизвездочном пристанище Алексу посоветовал сам Винн, который, как и в Лондоне, лично встречал его в аэропорту.

— Отель, в котором мы стали на якорь, расположен почти у подножия Монмартра, — рекламировал свой выбор Винн, направляясь к посольской машине, за рулем которой находился Ирландец. — Это мой любимый район Парижа, который, надеюсь, вам тоже понравится.

— Пока я нахожусь в Союзе, я безразличен к городам и отелям, — осадил его Пеньковский. — В моем распоряжении всего пять суток, в ходе которых мне придется несколько часов потратить на посещение «присутственных мест». Остальное время мне хочется посвятить делу. Кто еще, кроме вас и Ирландца, прибыл из Лондона?

— Кемпбелл, Брадов и американец Кинген, — объяснил Винн, уже садясь в машину. — Как видите британский десант в полном составе. Назовите мне, Робертс, — обратился к Ирландцу, — еще кого-либо из агентов, встречать которого из Британии прибыла бы целая делегация разведчиков.

— Вы сумели взбудоражить весь шпионско-лондонский бомонд, господин Пеньковский, — густым баритоном отметил Робертс, включая зажигание. — И это уже, — откровенно лукавил он, — навсегда. Во всяком случае, я так предполагаю.

— Лучше скажите, Винн, как поживает СС-Шрайбер?

— Он по-прежнему неутомим. В Москву вы вернетесь с заранее подготовленным пакетом. А почему спрашиваете? Неужто эксперты ГРУ заподозрили в его материалах некий подвох?

— В основном одобрили. Правда, один из экспертов каким-то непостижимым образом учуял, что составитель этой научно-технической солянки был связан с конструкторским бюро фон Брауна.

— Уму непостижимо! Хотелось бы заполучить такого эксперта для МИ-6. Кстати, имени его не знаете?

— Пока что нет, однако в разговоре со мной на этого аналитика ссылался сам начальник ГРУ генерал Серов. Впрочем, о встрече с ним я расскажу позже, в присутствии подполковника Кемпбелла.

— Что в самом деле перед отъездом вам даже удалось встретиться с шефом Главного разведуправления?! — уважительно спросил Британец.

— Такие встречи, причем по инициативе генерала, не столь уж редкостны, как это вам может показаться. У нас довольно доверительные отношения.

— Да вы — настоящая находка, полковник.

— Не забудьте напомнить об этом своим коллегам.

— Следует полагать, что с материалами, которые вы доставили в свою «контору» из Лондона, генерал тоже ознакомился. И воспринял их вполне нормально.

— Иначе мы не встречались бы с вами в Париже, этом благословенном городе.

Высадив Пеньковского и Винна у входа в отель, Робертс тут же взял у русского агента пакет с материалами и поехал в какой-то отель неподалеку, в котором остановились подполковник и капитаны-англосаксы.

— Номер вам забронирован, — молвил Британец уже в фойе. — Кстати, в «Люксии» мы будем жить только втроем, каждый в своем номере, естественно.

— То есть третьим будет Ирландец…

— Что вы?! Мы знаем, что его присутствие способно раздражать вас, Алекс. Третьим постояльцем будет уже знакомая вам по Лондону леди Эльжбетта Корчик. Агентурный псевдоним «Славянка».

— Даже так?! Эльжбетта уже в Париже?! Вол-ни-тельно…

— Считайте ее появление моим личным подарком. И сюрпризом, естественно. Кстати, буквально на днях Корчик успешно окончила многомесячные курсы телохранительниц. А до этого получила диплом «референта дипломатической службы сопровождения».

— Опасная кому-то достанется жена, — легкомысленно предположил Пеньковский.

— Или, наоборот, надежная. Тут уж как посмотреть.

— В любом случае спасибо вам, Гревилл. «Уважили так уважили», как говорят в таких случаях в России.

В Лондоне они с Корчик встречались каждый день, однако в постели почему-то провели только одну ночь. Увы, всего лишь одну. Зато по-настоящему страстную, незабываемую, в истинном смысле этого слова «брачную», чтобы не сказать, «запойную».

Обращаясь к ней в своих воспоминаниях, полковник много раз пытался понять, в чем секрет привлекательности этой Славянки, которая, как оказалось, была сербкой по отцу и хорваткой по матери. Но всякий раз приходил к выводу, что объяснить секрет ее сексуальной привлекательности не способен. Хотя, — Пеньковский никогда и не пытался скрывать этого, — познал многих женщин.

Да, он и в самом деле умудрился повидать «всех и всяких», но Славянка… — это в его интимно-любовной практике нечто особое. Налитое упругое тело, на котором пока еще не проявлялось ни одной жировой складки; до грациозности плавные, но в то же время совершенно естественные движения; неспешная, задумчивая речь, обрамленная вполне приемлемым, неподражаемым акцентом. Однако больше всего Пеньковскому нравилось то, что ни в постели, ни в застольном общении она не переигрывала, не пыталась поражать своего партнера ни развязностью, ни излишней застенчивостью.

Да и в постели она не отдавалась, и уж тем более — не продавалась, как это делали многие профессионалки, пытавшиеся убедить его, что стоят намного больше той суммы, которую он способен уплатить за их услады. В том-то и дело, что в постели она… преподносила себя. Величественно и в то же время со всей мыслимой щедростью, как способна преподносить себя только женщина, давно уверовавшая, что все ее женские таинства — не что иное, как дар божий, предназначенные именно для этой ночи и именно для этого мужчины. Будь она англичанкой, полковник так и решил бы для себя, что в постели она ведет себя как истинная леди. Но откуда столько аристократической томности у этой «гремучей славянской помеси кровей» — это для него оставалось загадкой. И, наверное, не только для него.

Расставаясь с Алексом у его номера, Винн предупредил, что через два часа они спускаются в фойе и отправляются в отель «Нормандия». Место сбора — пустующий, забронированный люкс, который они называют «кают-компанией».

* * *

Кое-как распределив изъятые из чемодана вещи, Олег снял костюм, набросил на плечи халат и уже намерился пойти в душ, как в дверь постучали.

— Какого дьявола?! — проворчал полковник, неспешно направляясь в прихожую. — Мы ведь договорились, что у меня два свободных часа…

— Я почему-то решила, что одному в душе вам будет слишком одиноко, — восстала в проеме двери Эльжбетта. Халат, короткая, «мальчуковая» стрижка и пьянящий аромат каких-то утонченных духов… — А поскольку мой номер по соседству… Я ведь все правильно продумала, господин полковник? Или что-то в моих действиях не так?

— Гениальность вашего решения заложена в самом замысле, — вынужден был признать Пеньковский, понимая, что ему еще только предстоит по-настоящему оценить этот «личный подарок» Винна. — Я давно понял, что всякая помывка под душем в одиночестве — сродни средневековой пытке.

— Вот видите. Еще в Лондоне я заметила, что, с первых минут знакомства нас роднит редкостное единодушие.

Париж. Отель «Нормандия».

Август 1961 года

Когда Пеньковский вошел в «кают-компанию», весь «шпионаж-консилиум» уже был в сборе. Ответив на его приветствие, подполковник Кемпбелл и капитаны-англосаксы с минуту сидели молча, с рюмками коньяку в руках и рассматривали русского с таким интересом, с каким стоило рассматривать разве что пришельца из иных миров.

Самому же полковнику выдержать эту паузу было несложно. Без какого-либо тоста опустошив рюмку коньяку, он, посмеиваясь про себя, старательно вылавливал теперь из тарелки кусочки маринованных грибов. Олег прекрасно понимал, что материалы, которые передал подполковнику Ирландец, вновь поразили англичан и американца своим объемом и конкретикой.

— Если бы меня не ознакомили с анализом и окончательными выводами экспертной группы, которая занималась материалами, доставленными в Лондон, — первым, как и положено по старшинству, пришел в себя Кемпбелл, — я опять впал бы в сомнения и пессимизм. Но дело в том, что мы с коллегами из агентурного отдела очень пристально вчитывались в этот документ. И поражались. Точно так же, как поражались только что, когда знакомились с содержимым вашего очередного пакета.

— А там действительно есть чему поражаться, господа, — сурово, глядя куда-то в пространство между плечами подполковника Кемпбелла и американца, проговорил Пеньковский. — Это вам не фальшивки от СС-Шрайбера, которые вы «порожняком» гоните через меня в Москву. В моих материалах все подлинно, все из-под грифа «совершенно секретно». Если хотите знать, в переданном вам пакете каждый документ, да что там, каждая бумажка — на расстрельную статью Уголовного кодекса Российской Федерации тянет. Вы хотя бы понимаете это?

— Стоп, господин Винн сообщил, что в ГРУ нашими материалами остались довольны. Да и в шифрограмме из России вы тоже подтвердили, что все в порядке. Так что не вижу повода для взвинчивания нервов.

— Конечно же в Москве довольны. Что им еще остается делать? И в ГРУ, и в госбезопасности, настолько шокированы цепной реакцией агентурных провалов, что им сейчас не до придирок. В «атмосфере ладана», которая царит сейчас в высоких шпионских коридорах Москвы, вдруг обнаруживается агент, который не только не отстукиваем из-за рубежа панической «SOS», но и привозит оттуда секретные материалы. В восприятии командования армейской разведки данный «феномен Пеньковского» дорогого стоит.

За столом вновь возникла небольшая заминка. Англосаксы явственно ощущали, что агент, который по идее обязан был бы втираться в доверие, убеждать в достоверности своих материалов и вообще чувствовать себя беглецом из «советской резервации», который пока еще только может мечтать, чтобы где-то здесь, на Западе, его приютили, вдруг начал ощущать своё превосходство. Пусть даже пока что сугубо профессиональное.

— Поймите нас правильно, полковник: объем нынешнего пакета документов тоже вызывает удивление, так что реакция наша вполне предсказуема. Кстати, — взглянул Кемпбелл на часы, — с минуты на минуту курьер посольства доставит ваш пакет вместе с дипломатической авиапочтой в Лондон. И я уверен, что оценка их тоже окажется вполне приемлемой.

— Подполковник прав: само появление такого количества материалов здесь, в Париже, представляет собой риск на грани безумия, — заметил капитан Брадов.

— Присоединяюсь к чувственным экзальтациям своих коллег, — обронил американец. — Хотя наша экспертная «камнедробилка» из Си-Ай-Си с выводами почему-то не торопится. Причем неясно, почему они, собственно, медлят.

— Мы, в ГРУ, тоже всегда считали, что до американцев, людей из-за океана, все доходит туго и с непростительным опозданием, — дерзко ухмыльнулся полковник, под непроизнесенный тост приподнимая вновь наполненную рюмку.

Он все еще оставался под впечатлением от «душевого романа» со Славянкой, и ему совершенно безразлично было, к каким там выводам приходят, знакомясь с его материалами, в Лондоне, в Вашингтоне или в Папуа Новой-Гвинее. Томно, грациозно отдаваясь ему в лондонском отеле «Маунтройял», Эльжбетта выдвинула только одно условие: никаких словесных сантиментов, ни слова о любви. Так вот, входя вместе с ним в душевую комнату отеля «Люксия», она выдвинула то же самое требование.

«В нашем возрасте, полковник, — напомнила она, — в любви следует объясняться самой любовью. И замусоленное словесное сюсюканье в такие минуты ни к чему».

Пожалуй, решил про себя полковник, она была права. Причем этот «глубокомысленный» вывод как-то сразу же затмил всякие иные экспертные выводы его иностранных коллег.

— В списке агентов, который вы предоставили нам в этот раз, более тридцати фамилий! — этим напоминанием Кемпбелл явно пытался замять неловкость, которая возникла в номере после резкого замечания Алекса.

— Существовал кто-либо еще, кто способен был сдавать вам вражескую агентуру в таких количествах?

— Нет, конечно. В то же время у моего шефа возникает вопрос: вы могли бы определить, хотя бы приблизительно, каковым окажется общее число советских агентов, которых вам удастся разоблачать?

— У вас, что, тоже существует пятилетний план, только связанный с количеством выловленных русских шпионов?

— Центр хотел бы иметь хоть какое-то представление о масштабе операции, которую придется развернуть еще до конца этого года, — терпеливо объяснил подполковник, стараясь не пикироваться с сотрудником Главного разведуправления.

— Точно ответить не могу. Несколько сотен наберется. Правда, значительное количество агентов работает под дипломатическим прикрытием. Но, как видите, я стараюсь выявлять и тех, кого дипломатический иммунитет спасти от ареста не сможет. Из этого следует, что они никак не могут быть подставными.

— Мы пришли к такому же выводу, поэтому ваши личные усилия в этом направлении мы ценим очень высоко, — заверил его Кемпбелл.

— То же самое мне хотелось бы сказать о ваших личных усилиях, подполковник. Во время прошлой нашей встречи вы обещали решить вопрос о том, чтобы в чине полковника я был зачислен в британскую армию.

— В Центре пообещали, что вы будете числиться офицером не только британской разведки, но и разведки США. Этот вопрос уже согласован.

«Еще бы ему не быть согласованным! — с ехидцей молвил про себя Пеньковский. — За такое количество разоблаченных агентов они согласны будут зачислить меня в штат всех разведок НАТО».

— Что ж, увидим, насколько он согласован. Что у нас дальше по программе?

— Если вы не против, агент Алекс, в течение того времени, которое вы проведете в Париже, нам хотелось бы обсудить несколько тем, которые возникли в ходе бесконтактного общения с вами в условиях Москвы. А заодно провести два-три инструктивных занятия по приему наших радиосообщений.

— Валяйте, парни, я — в вашем распоряжении.

* * *

Заключение экспертов по оценке информации, которую Пеньковский доставил в Париж, ему огласили только в день отлета. Вывод экспертной комиссии был предельно краток: «Информационные материалы представляют несомненный интерес. Некоторые из них уникальны. Список разоблаченных агентов просто-таки поражает, хотя и порождает массу вопросов по поводу работы у нашей, британской контрразведки».

— Ну, по поводу претензий к контрразведке — это наши внутренние вопросы, — поспешил объявить Кемпбелл. — Но уже сейчас настало время позаботиться о награждении вас одной из государственных наград Великобритании. Понятно, что награждение это должно происходить в режиме строжайшей секретности.

— Главное, издайте соответствующий указ, приказ, или как это у вас там называется. О самой процедуре награждения позаботитесь позже, когда моя миссия в Москве завершится, — посоветовал Алекс.

— Благоразумно.

Тогда же, буквально за два часа до отъезда в аэропорт, Кемпбелл вручил Пеньковскому конверт с деньгами и материалы, подготовленные главным дезинформатором МИ-6 Томасом СС-Шрайбером.

В аэропорту безопасное прохождение контроля и посадку Пеньковского должны были обеспечивать не только британские агенты, но и сотрудник советского посольства, а также представитель французской разведки, давно сотрудничавший с американским ЦРУ. Но все это будет происходить чуть позже, а пока что в номере Пеньковского в «Люксии» оставалась только Эльжбетта.

Эту ночь они снова провели вместе, и теперь чувствовалось, что отношения их вышли далеко за служебно-агентурные рамки.

— Перед вами сейчас два пути, полковник, — старательно, с видом заботливой супруги, поправляла Славянка узел галстука и лацканы пиджака полковника. — Первый: во время очередной поездки за рубеж вы объявляете своим кураторам, что выходите из агентурной игры и в Союз не возвращаетесь, превращаясь, скажем, в генерального эксперта британской разведки. Второй: вы возвращаетесь в Союз, но прекращаете быть активным «кротом» в коридорах ГРУ и начинаете делать настоящую, большую карьеру в Москве — через Генштаб, ЦК, Верховный Совет и все такое прочее, постепенно превращаясь в очень влиятельного… «агента влияния».

— Оба плана заманчивы, — сдержанно признал Пеньковский. — Что дальше?

— Причем в последнем случае ваш вклад в борьбу против ненавистного им коммунистического режима, а значит, и в борьбу за мир и демократию, будет куда более значительным, нежели в ипостаси информационно выдыхающегося и попавшего под подозрение крота и «агента-двойника».

Ни о чем подобном они до сих пор не говорили. Славянка вообще оставалась молчаливой и в постели, и во время застолий, разве что неохотно и предельно лаконично отвечала на вопросы полковника или же задавала их сама, из «обязательного» списка, составленного Кемпбеллом.

— Если честно, я уже думал об этом, — медленно приходил в себя от услышанного полковник. — А потому хотелось бы знать, с чьей подачи ты заговорила об этом, а, Славянка?

Этой ночью Эльжбетта и сама поведала о нештатном, специально под агента Алекса, сотворенном оперативном псевдониме «Славянка», так что употребление его русским «клиентом» никакого удивления у нее не вызвало.

— Узнай об этом разговоре Кемпбелл, он счел бы мои слова «подлой отсебятиной». И был бы прав. Просто мне уже небезразлична ваша судьба, полковник Алекс. Мне почему-то грезится, что силы небесные еще сведут нас, причем надолго: то ли на Западе, то ли даже в Москве. Если только вы сумеете уцелеть, полковник, и не только формально решите провести со мной остаток своих лет, но и действительно решитесь на этот шаг.

Пеньковский еще только собирался с мыслями, пытаясь сформулировать более или менее внятный ответ, но Эльжбетта успела предупредить его:

— Все только что сказанное мною, полковник, рассчитано не на прощальный диалог, а на долгие, мучительные размышления.

Едва Олег успел произнести: «Это условие принимается», как в ту же минуту в дверь постучали, а затем в проеме ее показалась голова Винна.

— Я всегда знал, что русские офицеры обожают предаваться «прощаниям славянки», — негромко резюмировал он, увидев Эльжбетту в объятиях полковника. — Вот только процесс этот затягивать не стоит. Как говорят в России, «долгие проводы — лишние слезы». Нам пора, полковник, уже пора…

В машине, за рулем которой сидел Ирландец, промышленник Винн долго рассуждал о перспективах своей будущей поездки в Москву, о желании наладить производственные контакты с промышленными предприятиями России. А потом, не теряя времени на тематическую паузу, вдруг спросил:

— Бетти поинтересовалась, кем вы приходитесь генералу Владимиру Пеньковскому? Тому самому, который до недавнего времени командовал войсками Дальневосточного военного округа, но буквально на днях, в чине генерала армии, назначен командующим Белорусским военным округом?

— Он уже командует Белорусским? И уже в чине генерала армии? Для меня это новость. Приятная, естественно.

— А по существу вопроса?

— Нет, о генерале армии Пеньковском речь не шла. В прощальной ночной суете женщина попросту упустила этот момент, однако простим её. Вас интересует, в каком родстве мы с генералом армии Пеньковском состоим?

— Это интересует не столько меня, сколько нашего генерала от разведки сэра Коллинза. Так что отнеситесь к ответу со всей серьезностью.

— Генералу армии Владимиру Пеньковскому я прихожусь внучатым племянником[28]. Такое родство вас устраивает?

— Наш генерал Коллинз будет очень приятно удивлен. Агентура доносит, что в армейских кругах уже поговаривают о Владимире Пеньковском, как о будущем министре обороны. Пока это всего лишь слухи, но все предпосылки для такого назначения уже имеются. Вы поддерживаете отношения с ним?

— По правде говоря, не поддерживаю, поскольку в последние годы генерал служил на Дальнем Востоке. Расстояние, знаете ли. К тому же в России не заведено обмениваться рождественскими открытками.

— Но теперь штаб-квартира командующего будет находиться в Минске, почти рядом с Москвой. Поэтому-то наш генерал от разведки сэр Коллинз настоятельно, подчеркиваю, настоятельно рекомендует вам возобновить отношения со своим дядей. Под любым предлогом. Для нас это принципиально важно.

— Передайте генералу Коллинзу, что мне понятен его замысел и что, при малейшей возможности я побываю в Минске. Если только не представится случай обменяться родственными чувствами с командующим еще в Москве. Кстати, — тут же постарался уйти от скользкой темы его псевдородства полковник, — если мне не послышалось, Эльжбетту Корчик вы назвали Бетти. Так, это по ее псевдониму конспиративная квартира называется «У Бетти»?

— Вот видите, Алекс, как много любопытного можно узнать, сидя с другом в машине, идущей в сторону аэропорта! Сама Бетти, как правило, отказывается работать с постояльцами своей «конспиративки», так что поздравляю, полковник, её почти что яростное желание поработать с вами оказалось для всех нас приятной неожиданностью. До удивления приятной, скажу вам.

— А ведь не признавалась, паршивка, — почти умиленно проворчал полковник.

Москва. Главное разведуправление Генштаба Вооруженных cил.

Август 1961 года

В этот раз шеф ГРУ генерал Серов пребывал в прекрасном расположении духа. Чем оно было вызвано, агент Алекс пока не знал, однако мысленно отреагировал в свойственной ему манере: «Когда ты, генерал, узнаешь о лавине новых провалов, настроение у тебя резко ухудшится. А там, глядишь, и до отставки дело дойти может. И кто знает, не возведут ли на этот престол генерал-майора Пеньковского?»

— С материалами, которые ты, Олег Владимирович, доставил, наши спецы разберутся. Но даже беглое вчерашнее знакомство с ними показывает, что уровень информационности выдержан. Что уже само по себе похвально.

Очевидно, генерал решил, что улыбка Пеньковского стала всего лишь естественной реакцией на его похвалу. На самом же деле полковник с грустной иронией подумал о том, что давно уже оказался в роли некоего двойного связника, с помощью которого в одну сторону, на Запад, идет вполне реалистичная разведывательная информация, а в Москву — слегка припудренная реальными фактами откровенная дезинформация. Да к тому же — эсэсовского пошиба. Но в обеих точках получатели рассыпаются в похвалах и комплиментах.

— Во всяком случае, никто не посмеет упрекнуть меня в том, что мои зарубежные командировки остаются неотработанными.

— Буквально час назад я беседовал с начальником Управления внешних сношений. Он твоим отчетом тоже доволен, тем более что прекрасно знает, куда уходит основная масса добытой информации. Когда я сказал, что хочу представить тебя к правительственной награде, он пообещал всячески поддержать моё ходатайство через вышестоящий Госкомитет при Совмине. С председателем которого я тоже свяжусь.

— Буду признателен, товарищ генерал армии. Маршал, уверен, тоже воспримет это ваше решение, ну… с полным пониманием, — не решился Алекс утверждать, что «с радостью».

— Неугасимое чувство фронтового братства, — развел руками Серов. — Искренне ценю. Кстати, если бы встал вопрос о твоем повышении, Олег Владимирович. Ты предпочел бы остаться в структуре Госкомитета при Совмине по координации научно-исследовательских работ или же попросился бы назад в ГРУ?

Пеньковский мгновенно вспомнил напутственные слова Эльжбетты. Кроме всего прочего, эта женщина еще и претендует на лавры провидицы.

— Как будет приказано, товарищ генерал армии. Вы же знаете: на любом участке я работаю по принципу: «надо — так надо». К слову, после Парижа всерьез возьмусь за французский, благо супруга владеет им почти в совершенстве.

— Знаю, — мягко улыбнулся шеф ГРУ. Он довольно близко был знаком с генералом Гапановичем и его семейством. А дочери, ставшей впоследствии женой Пеньковского, еще и откровенно симпатизировал.

— Естественно, как всякий военный, я тоже «ношу в своем ранце маршальский жезл», — деликатно подвел он шефа ГРУ к мысли о повышении в чине, хотя и понимал: на генеральские погоны в разведке расщедриваются крайне редко и неохотно. — Маршал как-то намекал, что, может, мне стоит вернуться в «действующую армию», как, по фронтовой привычке, называет обычные армейские части… Словом, как решите.

Генерал вынул из стола какую-то папку, бесцельно полистал ее, отодвинул и, глядя куда-то в сторону окна, сказал:

— Вскоре у тебя, полковник, появится еще одна возможность побывать в Лондоне. — Услышав это, Пеньковский радостно сжал лежавшие на коленях ладони в кулаки. — Понимаю тебя, — не осталась незамеченной его реакция. — Сам с удовольствием отправился бы куда-нибудь, но ты же знаешь: «невыездной» я пока что.

— Грустно, конечно.

— Я так понимаю, что становиться нашим штатным агентов бизнесмен Винн не намерен.

— Не желает оставлять никаких следов. Ему ведь по всей Европе мотаться, опасается. Даже расписку за полученные деньги давать отказался.

При упоминании о деньгах и расписке Серов пристально посмотрел в глаза полковнику. И тот понял: «Не поверил! Во всяком случае, усомнился». Хорошо хоть промолчал.

— Как считаешь: еще раз он способен предоставить хоть какой-то объем информации?

— Намекнул, что источник иссякает. Но, думаю, постарается. Он — бизнесмен, а информация — тот же товар, который можно продать.

— Постарайся, Олег Владимирович. Это важно для нас обоих.

— Когда отбывать? Мне ведь нужно предупредить Винна, чтобы успел приготовить пакет с документами.

— Скоро. В первой половине сентября. Дату уточним уже завтра или послезавтра. Тебя уведомят. С руководством твоим вопрос тоже уладим.

— Понял. Разрешите идти? — поднялся Пеньковский.

— Подожди, Олег Владимирович, — тоже поднялся из-за стола генерал. — По Лондону у меня будет личная просьба. По профсоюзной линии в составе делегации там побывают моя супруга и дочь. Это их мечта — сам понимаешь[29].

— Жена и дочь шефа ГРУ — в капстране?! — не сумел скрыть удивления Пеньковский.

— Под другими фамилиями, естественно. По отработанной для них легенде.

— И все же надо бы подстраховаться.

— Об этом и речь. Наш сопровождающий там, естественно, будет, но, во-первых, он не знает Лондона, а во-вторых, на нем вся группа.

— Задачу понял, — неуверенно произнес полковник, слегка подрастерявшись от свалившегося на него доверия.

— Это займет у тебя только один день. Собственно, несколько часов. Язык ты знаешь, в валюте местной разбираешься, торговые места в Лондоне тоже исходил. Поможешь приобрести несколько вещиц и доставишь их вместе с барышнями в гостиницу. И все дела. Справишься, Олег Владимирович?

— Не вижу проблем, товарищ генерал. Пусть составят список. В случае необходимости, подключу Винна или кого-то из его клерков.

— Но все должно быть конфиденциально. Полное инкогнито.

— Понято, товарищ генерал армии. Действовать будем по всем канонам конспирации.

Москва. Кабинет заместителя председателя КГБпри Совмине СССР генерал-лейтенанта Кондакова.

Август 1961 года

После истории с президентом Сукарно о Курагиной на какое-то время попросту забыли. Вариантов объяснения этого «забытья» у Тамилы оказалось немного. То ли после операции «Волчья западня» руководство взяло паузу, вяло «пережевывая» явный провал её, то ли вот-вот должна будет появиться какая-то новая «секс-подлянка».

В то, что всю вину за провал операции начальство пытается возложить на них, как в этом была убеждена Шмарова, Миледи не верила. К тому же она уже знала о реакции заместителя председателя (или «вице-шефа», как его называли подчиненные) КГБ генерал-лейтенанта Кондакова на попытку Ванина и подполковника Маругина оправдаться за «допущенное неподобие». Впрочем, уведомили её об этом лишь в самых общих чертах, а в действительности эта сцена выглядела таким образом:

— Если уж вы обгадили всех нас на самом высоком уровне, — сурово проговорил Кондаков, с трудом дослушав несколько «оправдательно-покаянных» фраз Ванина, — так не мычите, а молите Бога, чтобы этот индонезийский юбкострадатель не поднял вой на всю Азию. Он ведь обратил внимание, как в Москве упрашивали его не распространяться по этому поводу. Так что в западню, которую заготовили для него, сами же мы и попали. Не мы его, а он нас теперь может шантажировать, причем делать это, как ему вздумается.

— Операция не удалась, мы это понимаем. Однако исправить ситуацию теперь уже невозможно, — всё в том же покаянном тоне объяснил генерал-майор Ванин.

— А никакой операции и не было. Её никто и никогда не планировал, — чуть ли не после каждого слова врубался Кондаков костяшками кулака в столешницу. — Всё, забыли! Любой информационный взброс по этому поводу, откуда и от кого бы он ни исходил, должен будет немедленно объявляться враньем, недружественными действиями, грубой провокацией, да чем угодно.

— Есть забыть, товарищ генерал-лейтенант.

Вице-шеф КГБ на несколько мгновений задумался, а потом вдруг, посмотрев на папку с материалами о приеме индонезийского лидера, рассмеялся. Ванин так и не понял, что сомнительный смешок этот оказался всего лишь слабым отзвуком того лошадиного ржания, с которым генерал-лейтенант воспринял просьбу Сукарно размножить ленту фильма о его «тысяче одной ночи» в Москве, чтобы её смогли продемонстрировать во всех отечественных кинотеатрах.

В то, что вождь индонезийской революции решился бы на столь безумный шаг, вице-шефу КГБ не верилось. Однако юмор и наглость высокого гостя он оценил.

Впрочем, он почему-то с самого начала сомневался в том, что «очередной вождь всех времен и народов» поведется на столь примитивный секс-шантаж. Все-таки не следовало забывать о старой, подпольно-партизанской, революционной закалке «товарища Карно».

— Но, судя по всему, девочками вашими высокий гость остался доволен, — запустил Кондаков «пробный шар откровенности», обращаясь теперь уже к Маругину.

— Еще бы ему не быть довольным, товарищ генерал-лейтенант. Фильм тому свидетельство, — наши девочки, как всегда, оставались на высоте, — развел руками подполковник, словно бы извинялся не за проваленную операцию, а за излишний профессионализм своих «секс-агенточек».

— Особенно эта, примадонна, как её там… — пощелкал пальцами Кондаков.

— Старший лейтенант Курагина. Оперативный псевдоним «Миледи», товарищ генерал-лейтенант.

— В постели она что, в самом деле, что-то из ряда вон?..

— Если верить отзывам клиентов, так оно и есть, — вновь извинительно развел руками Маругин. — А следует сказать, что работает она лишь по самым высоким и крайне важным гостям. Словом, пока что никто из них не жаловался.

— Что ты всё на высоких гостей ссылаешься, подполковник? Сам-то что скажешь? Каковы твои личные впечатления?

— А что я могу сказать? — смущенно передернул плечами подполковник. — Красивая, ухоженная, достаточно хорошо образованная. Второе, после университетского иняза, высшее получает в Институте международных отношений. Причем учится по-настоящему, без каких-либо блатных поблажек, я специально интересовался, — нагло соврал Маругин.

— Вот, значит, кого мы имеем в активном резерве?!

— Да и воспитана, в общем-то… Кстати, в свое время успешно закончила разведшколу,

— То есть хочешь сказать, что такую не особо-то и припугнешь, — задумчиво подытожил Кондаков. — И всё же… Как она в постели? Ты попросту, по-мужицки ответить можешь?

Услышав это настойчивое напоминание вице-шефа, генерал Ванин, сидевший за приставным столом напротив Маругина, раздосадованно передернул уголками губ и, почувствовав себя неловко, опустил голову.

— Не могу знать, товарищ генерал-лейтенант, — как провинившийся новобранец, пролепетал подполковник.

Вице-шеф посмотрел на него, как на законченного идиота, но вслух лишь недоверчиво проворчал:

— Да брось…

— Как на духу.

— Нет, мне, конечно, докладывали, что ведешь себя со своим секс-контингентом, как евнух в гареме. Но я-то надеялся, что врут, просто надежно маскируешься.

— Если прикажете, могу представить вам эту самую Курагину. В порядке, так сказать, личного ознакомления с кадрами.

Генерал уже расплылся было в некоей азартной ухмылке, но тут же взял себя в руки.

— Ну-ну, без излишеств. Хотя, может быть, при случае… Какое, говоришь у этого агента звание?

— Старший лейтенант.

— И давно пребывает в нем? — обратился уже к генерал-майору Ванину.

— Не могу знать. Но тенденцию уловил. Завтра же представлю к капитану, за успешное выполнение особого агентурного задания.

— Только ты того… Не забудь отметить, что это — мое личное поощрение, и перед председателем КГБ тоже буду лично ходатайствовать.

— Само собой. При случае, представим капитана Курагину к медали. Среди прочих отличившихся сотрудников, естественно. Кстати, извините, товарищ генерал, от волнения совсем запамятовал, — вдруг спохватился Ванин, лихорадочно роясь в объемистой папке с письменными объяснениями по поводу неудавшейся операции, которые так и не понадобились. — Есть рапорт старшего лейтенанта Курагиной. На нее «положил глаз» известный швейцарский бизнесмен, представитель центрального руководства Международного Красного Креста Ангел Бош.

— Бош? Помню, помню. Докладывали. Тот самый Князь Балкан, который в годы войны содержал целый отряд террористов, работал на несколько разведок и совершил массу тяжких преступлений? Ни одно из которых так и не было доказано и ни за одно из которых он ни дня не отсидел?

— Потому как разведки, на которые он работал, были союзные нам, — заметил Ванин. — Да и вообще теперь это уже дела давно минувших дней. Этот самый Бош предлагает Курагиной стать сотрудницей Красного Креста, окончить курсы экспертов по вопросам дипломатической поддержки волонтерского движения Красного Креста в Праге, быть его телохранителем и референтом. Словом, есть реальная возможность внедрить нашу сотрудницу в самое логово балканского террориста, причем при его полном содействии и за его счет. Обо всей этой истории она докладывает правдиво, подробно, в деталях. Свои соображения на этот счет я приложил.

— Ну и?

— Считаю, что с помощью Курагиной мы сможем организовать международный канал не только внедрения наших агентов, но и выведения их из-под удара во время провалов, которые в последнее время катастрофически участились.

Кондаков внимательно прошелся взглядом по рапорту агента Миледи, затем по соображениям генерала Ванина и, резко хлопнув тыльной стороной ладони по бумаге, воодушевленно проговорил:

— Ну, вот! Буквально из ничего зарождается идея большой, можно сказать, всеевропейской шпионской игры. Это вам не пятиминутный секс-шантаж некоего любвеобильного вождя. Другое дело, что операцию… Кстати, как мы её назовем?

— Да так и назовем — «Миледи», — предложил Ванин. — Что зря мудрить?

— Так вот, операцию «Миледи» следует готовить тщательно — план, легенда, явки, пароли, технические средства, деньги, наконец…

— Всё это будет разработано и подготовлено.

— Да, и на завтра, к шестнадцати ноль-ноль, саму Миледи — ко мне. Чувствую, разговор предстоит серьезный.

Вице-шеф перехватил тот «понимающий» взгляд, которым обменялись Ванин и Маругин, однако реакция его показалась подчиненным еще более вызывающей:

— Вот именно… — прокряхтел он. — Остальное сами додумаете. Свободны.

Лондон. Отель «Маунтройял» и конспиративная квартира британской разведки «У Бетти».

Сентябрь 1961 года

Едва освоившись в номере того же отеля «Маунтройял», в котором он останавливался во время прошлой поездки в Лондон, полковник тут же позвонил в отель, в котором еще вчера расположилась профсоюзная делегация. Она прибыла на сутки раньше, и теперь супруга и дочь Серовы с нетерпением ждали, когда можно будет вихрем пройтись по лондонским магазинам.

Гревилл не догадывался, кто эти женщины, но понял, что Алекс несет ответственность за них, поэтому вызвался разделить его участь, чем значительно ускорил процесс их «вселенского шопинга». Кемпбелл явно был недоволен тем, что пропадает целый день, который можно было использовать для профессиональных бесед и консультаций, но, получив от Винна — сам Пеньковский в конспиративную квартиру не заходил — очередной пакет, покорно смирился и перенес встречу на следующий день. Правда, в наказание он запретил Эльжбетте-Славянке посещать Алекса вечером в его номере, справедливо опасаясь, как бы и на следующий день тот не выискал какой-либо причины для «самоволки». А так, соскучившись, он во что бы то ни стало появится. Славянка теперь уже служила своеобразным призом для русского агента.

— Вы хотя бы догадываетесь, кто те женщины, с которыми я вчера мотался по престижным лондонским магазинам? — с ходу спросил агент Алекс, как только на следующий день встретился с Кемпбеллом и капитанами-англосаксами на конспиративной квартире.

— Только не уверяйте нас, что они тоже агенты, — попытался шутя уйти от ответа подполковник.

Однако Пеньковский взглянул на него, как на зарвавшегося мальчишку, и четко, вразумительно произнес:

— Речь идет о жене и дочери начальника Главного разведуправления Генштаба Вооруженных cил, генерала армии Ивана Серова. То есть шефа ГРУ. Который лично попросил меня взять их во время этой поездки под свою опеку.

Судя по тому, с каким дурацким видом британский подполковник держал паузу на сей раз, от этой странной новости он буквально опешил. Хотя внешне могло показаться, что у него судорогой свело нижнюю челюсть. Тем не менее вышел из ситуации Кемпбелл вполне достойно:

— Ваши отношения с шефом ГРУ стали приобретать даже такие, почти семейные формы?! Это говорит о многом. Поздравляем, агент Алекс.

— Однако сведения о этих дамах должны остаться между нами. И предупреждаю: ни один волосок с голов этих женщин упасть не должен. Теперь это имеет принципиальное значение для всей нашей операции.

— Исходя из устоявшегося международного кодекса чести разведки, члены наших семей остаются вне игры. Если только они сами не являются агентами.

— Эти не являются, — решительно объявил Алекс. — Шеф ГРУ не стал бы рисковать ими, поэтому держит их в тени. Но даже если бы они оказались суперагентами… На кону все наше дальнейшее сотрудничество.

— …Которое мы очень ценим. Что же касается этих двух леди, то к ним будет приставлена негласная охрана из опытных агентов «наружного наблюдения». Если говорить честно, поначалу я воспринял весть о появлении здесь семейства шефа ГРУ, как шутку. Подобную той, в которой вы просили организовать вам встречу с королевой Великобритании Елизаветой II.

Доселе молча наблюдавшие за словесным турниром агента Алекса и Кемпбелла, капитаны-англосаксы сдержанно ухмыльнулись.

— А почему вы решили, что я шучу, подполковник? — сдвинул брови Пеньковский. — Я действительно настаиваю на том, чтобы мне была организована встреча с королевой Елизаветой[30].

Капитаны-англосаксы оскорбительно расхохоталиь, а подполковник поиграл желваками. Он едва сдерживал раздражение.

— Ну, во-первых, королева не «встречается», — прорезался наконец голос у Фила Брадова, — королева «удостаивает аудиенции». Разницу улавливаете?

— Да мне, собственно, без разницы. Если «удостаивает» — так пусть удостоит, — вкрадчиво, с ухмылкой настоял Пеньковский. — Поставьте на уши всю свою агентуру в её окружении, убедите, добейтесь.

При совете активизировать агентуру из окружения королевы англосаксы почти с ужасом переглянулись.

— Причем список тех, кого она сочтет достойным своего внимания, готовится канцелярией Её Величества заранее, — продолжил тем временем Брадов. — Иногда за несколько месяцев до назначенной в конечном итоге даты аудиенции.

— По некоторым сведениям, — добавил Кемпбелл, — в числе приглашенных ко двору русских наверняка окажется космонавт Юрий Гагарин. Как только он окажется в Англии в рамках пропагандистского турне. В одной из наших центральных газет опубликована информация из Москвы.

— Меня не интересуют подробности, господа, — раздраженно отреагировал Пеньковский. Само упоминание о приеме в Лондоне этого выскочки-космонавта вызвало у него яростную какую-то ревность. — Дело в том, что в Москве сейчас решается вопрос о моем повышении и в чине, и в должности. В результате чего британская разведка, да и весь западный мир, могут получить такого агента влияния, о котором ранее они не решались даже мечтать.

— То есть вы хотите, чтобы прием у королевы был официальным?

— Естественно. Тайком шептаться с королевой мне не о чем, да и не вижу смысла.

— И в качестве кого прикажете представить вас королеве? В качестве русского шпиона с позывным Алекс? Услышав о таковом, королева потеряет дар речи.

— Да хотя бы в качестве сотрудника Управления внешних сношений Госкомитета при Совете Министров СССР.

— Хорошо, — вмешался в их перепалку подполковник Кемпбелл, — прекратим этот ненужный спор. Я услышал вашу просьбу, господин Пеньковский: вы просите организовать прием у королевы, — как можно вежливее произнес он. — В свою очередь, я донесу это до сведения генерала Коллинза и попрошу его выйти на лорда Маккенонена, который, как известно, давно, и самым тесным образом, связан с королевским окружением.

В ту же минуту ожил телефон. После первых же услышанных слов лицо подполковника просветлело. Завершив разговор, он сообщил Пеньковскому и капитанам, что звонил генерал Коллинз.

— Он только что ознакомился с выводом экспертов и просил передать агенту Алексу и всей группе, что он доволен вашей работой. А поскольку в вашем сообщении, полковник, названы имена агентов — и нелегалов, и работающих под прикрытием, — он идет с докладом к самому шефу Сикрет интеллидженс сервис.

Самодовольно потирая руки, Кемпбелл велел наполнить рюмки коньяком. Но едва офицеры, стоя, выпили за успех операции, как прозвучал еще один звонок, после которого подполковник объявил, что с минуты на минуту в квартире появится Эльжбетта. И не сама, а с фотографом.

— Только давайте без этого, без фотографов и альбомных фотографий! — мгновенно отреагировал Пеньковский.

— Не волнуйтесь, полковник, это нужно для дела. В вашей конспирации мы заинтересованы так же, как и вы. К тому же она прибудет с подарками русскому другу от британской и американской разведок.

— С подарками? Тогда другое дело. Если с подарками — это всегда волнительно, — признал Пеньковский.

Каковым же было его удивление, когда вошедшие вслед за Эльжбеттой агенты по доставке товаров выложили на стол два мундира со знаками различия полковников английской и американской армий.

— Не знаю, подойдут ли, но я очень старалась, — уведомила русского Эльжбетта-Славянка. — Примеркой брюк мы займемся чуть позже. А вот кители можно примерять уже сейчас. И даже сфотографироваться в них, для удостоверений личности. Специально для этого мы пригласили специалиста-фотографа из следственного отдела.

* * *

Кители оказались почти идеально подогнанными под фигуру Пеньковского. Причем в каждом из них агент Алекс позировал и в одиночку, и в кругу «своих западных друзей»[31].

— Но как вам удалось со столь невероятной точностью определить размеры и формы, Эльжбетта? — удивился Кемпбелл. — Мы даже не догадывались, что вы хороните в себе талант элитной портнихи.

— А как вы думали, чем я могла заниматься ночами в номере полковника Алекса? — озорно парировала Эльжбетта. — Так вот, знайте: мы с полковником занимались вовсе не тем, по поводу чего вы фантазировали! Все ночи напролет я только то и делала, что снимала с полковника мерки, — под общий хохот завершила свое признание агент Славянка, увековечивая напоследок себя вместе с Пеньковским. — Причем что касается брюк, — добавила она после съемки, — то последнюю примерку их мы с полковником отложили на следующую ночь.

— Вот что значит славянка! — покачал головой капитан Брадов, очевидно, вспомнив о своих собственных славянских корнях. — Британки на столь отчаянный юмор не способны. Для этого они слишком чопорны и… закомплексованы. И вообще… Не женщины, а сплошная грусть.

— Кстати, — тут же подтвердила реноме раскованной, юморной славянки Эльжбетта. — господин Алекс, сколько фотографий прикажете заказать для Москвы?

— Что значит «сколько»? И почему для Москвы? — не сразу врубился Пеньковский.

— Ну, скажем, по две мы пошлем руководству КГБ, ГРУ, одну — «лично дорогому Никите Сергеевичу Хрущеву» — это уже решено. Куда еще? Может, министру внутренних дел и Председателю Верховного Совета? Причем на каждой из фотографий я по-русски старательно выведу: «Олег Пеньковский. Единственный в мире, и на все времена, полковник трех разведок». Вот хохота в Кремле будет!

— Вы так считаете? — нервно передернув плечами, стушевался полковник, никогда особо с юмором не друживший. И подозрительно уставился на Славянку.

— Да что там, — не желала угомониться она, — вся Москва, весь Советский Союз обхохочется. И еще: в какой из мундиров изволите облачиться, когда решитесь дать аудиенцию королеве Елизавете? Увы, советский пока еще не сшит, портные что-то запаздывают.

И Пеньковский понял: Эльжбетта позволила себе выйти за те пределы, которые можно было списывать на юмор. Теперь уже в ее словах сквозил явный сарказм, причем с намеком на откровенное издевательство. И все присутствующие были солидарны с ней. В конечном итоге, россиянину пришлось сделать вид, будто ничего особенного не произошло, и промолчать. Но и встречаться с Эльжбеттой он больше не захотел.

А за день до отлета полковника Винн и Кемпбелл привезли его к старинному особняку, расположенному неподалеку от ворот Святого Стефана. Это строение и слыло родовым гнездом древнего рода Маккеноненов. Дворецкий, словно бы сошедший с экрана исторического фильма, провел господ офицеров в комнату для официальных приемов, в которой всё, вплоть до потускневших канделябров, сохранилось, очевидно, еще с XVII столетия. Кажется, из этого же столетия пробился в новейшие времена и фантом нынешнего владельца — рослого, поджарого, почти не подвершенного старческой сутулости, восьмидесятилетнего джентльмена.

— Господа, — напыщенно произнес лорд, лишь мельком взглянув на русского, которого безошибочно определил по похмельному облику его, — позвольте уведомить вас. Вчера, на церемонии в Вестминстерском дворце, я, как вы и просили, господин Кемпбелл, среди прочего имел честь сообщить о пребывании в Лондоне представителя Кабинета министров и деловых кругов России господина, м-да, м-да… — он запнулся, поднес к старомодному пенсне лист бумаги, украшенный красным родовым гербом, — господина Пеньковского, — прочел по слогам. — Он победно осмотрел присутствующих и в том же напыщенном тоне добавил: — В ответ на это сообщение Её Величество королева Елизавета Вторая соизволила благосклонно, в знак того, что сообщение услышано, кивнуть[32].

— Придворный хронист, несомненно, зафиксировал это событие в утренней записи, — поспешил уточнить Кемпбелл.

— Что само собой разумеется, — горделиво взглянул на него владелец особняка.

— Мы признательны вам, лорд Маккенонен, за честь, оказанную нашему высокому гостю, господину Пеньковскому.

— Не смею вас больше задерживать, господа. — Так и не удосужившись еще раз, пусть даже мельком, взглянуть на русского, лорд, не ожидая реакции гостей, повернулся к ним спиной и, в сопровождении дворецкого, с величественным видом, — хотя и предательски семенящей, старческой походкой, — скрылся за массивной вишневой портьерой. Тоже, наверное, служившей роду Маккеноненов со времен посвящения в рыцари далекого предка нынешнего хозяина дома.

— Вот видите, — самодовольно подытожил этот визит Кемпбелл, уже оказавшись за воротами поместья, — как все прекрасно складывается для вас, господин «полковник трех разведок», в хранимом Господом королевстве Великой Британии. О таком признании можно только мечтать.

Москва. Управление контрразведки Второго главного управления КГБ.

Осень 1961 года

Странная вещь, подумалось майору Коровину, как только он положил трубку, вызов к начальнику управления вроде бы всегда оказывается невовремя, но всегда… кстати. Потому что вот уже несколько дней подряд он обдумывал, каким бы образом самому напроситься на этот вызов, но так и таким образом, чтобы самому… «не напрашиваться»!

Как-то, после очередной полученной от начальства взбучки, майор, уходя на работу, в сердцах, посетовал: «Какой же прекрасной оказалась бы эта служба, если бы не бесконечные вызовы к начальству!» На что жена, этот Соломон в женском воплощении, тут же отреагировала: «А я давно тебе говорю: становись таким начальником, чтобы не тебя, а ты сам вызывал! И хватит уже ходить в этих своих майорах! Не старший офицер, а стыдоба об одной звездочке на замусоленном погоне!»

И возразить было нечего. При всей убийственности своей логики супруга всегда оставалась вместилищем извечной, непреходящей женской мудрости бытия!

Однако этого вызова майор и в самом деле ждал. Нужно было наконец решать, что делать с тем материалом, который оказался у него в руках на сей раз.

— Как-то странно ведем себя, Коровин, — нанес первый, превентивный удар полковник Гвидин, едва майор переступил порог. — Почему не вижу у себя на столе доклада по итогам «наружки»?

— Да ничего такого, особого, не отслежено…

— Хочешь сказать, Коровин, что вся иностранная агентура журавлиным клином улетела «на юга»? — въедливо осклабился полковник. — Вместе с диссидентами, Коровин. По случаю осени, так сказать.

Привычка полковника в каждое предложение вставлять его фамилию поначалу жутко раздражала майора. Но со временем он смирился с ней, как всегда и неминуемо смирялся со всякой прочей прихотью своего начальства. Причем прессование фамилией было еще не самым изнурительным. Предыдущий начальник в течение дня десятки раз то вызывал Коровина к себе, то входил в его кабинет и зависал над душой. И при этом прессовал таким отборным, похабным матом, что самые заядлые «матерщинники» из-под ларька только рты открывали бы от изумления.

— По четырем объектам наружное наблюдение в самом деле ничего компрометирующего не нарыло, — положил майор перед начальником управления заветную красную папку, которую всегда держал под рукой, чтобы отбиваться от всяк проверяющего. — Зато неожиданно активизировался объект «Жрица».

— Это еще кто, Коровин? — поморщился полковник. — Ты меня, Коровин, «псевдонимиями» своими не запутывай, ты, Коровин, по ФИО излагай.

— Речь идет об Анне-Дженет Чизхолм.

— Супруге всё того же британского дипломата?

— И кадровой сотруднице британской разведки.

— По этому поводу и к гадалке ходить не стоит, Коровин. В самом деле, давненько не проявлялась наша Жрица. Уж, не в очередном ли декретном ли отпуске была, Коровин?

— И так уже двое детей, куда больше? Из Британии прибыла, не из Узбекистана. Но, видно, случай представился особый. Контакт у нее был, замаскированный под случайную встречу знакомых.

— Где происходил, Коровин? Кто оказался в контактерах?

— Происходил на Цветном бульваре. Точнее, в сквере, если от бульвара следовать в сторону Самотечной площади. Там, в сквере этом самом, детская площадка имеется, с большой песочницей для игр. А дальше давайте смотреть снимки. Вот ребенок Анны играется в песочнице рядом с еще чьим-то чадом, — комментировал майор каждый снимок, который оказывался в руках полковника. — На скамейке для родителей — ее сын, лет восьми-девяти от роду. Видать, с детской люльки в Сикрет интеллидженс сервис завербованный. А вот появляется этот самый тип. Шляпа нахлобучена по кончик носа, ворот пальто поднят… Словом, шифруется, гад.

— Примитивно, правда. Под классического «киношного» шпиона.

— Он и в самом деле весь какой-то «киношный», — согласился Коровин. — Тем не менее гадит вполне реально. Вот он с ходу садится рядом с мальчишкой. Наш фотограф-наружник ближе подойти не смог, но предполагает, что ко встрече «с чужим уличным дядей» мальчишка явно был подготовлен, потому как вел себя спокойно, и даже доверчиво. А вот наш «дядя-контактер» угощает мальчишку конфетой.

— Под обверткой которой, скорее всего, находилась микропленка.

— Мы с фотографом того же мнения. Мало того, тип этот рядом с мальчишкой оставил некую коробку, возможно, тоже замаскированную под коробку конфет. А вот что происходило дальше. Контактер стремительно покидает сквер и скрывается за углом здания, за которым его, наверное, ждала машина: служебная она, или же мужик воспользовался случайным такси, пока неясно. Марку и номер машины тоже установить не удалось. В это же время Анна Чизхолм бросается к скамейке, сует в сумку эту саму «конфетную» коробку, берет за руку сына, затем выхватывает малышку лет четырех из песочницы и спешит к внезапно появившейся машине британского посольства.

— Причем все это время ее прикрывает вот тот джентльмен, — подключился к анализу и сам полковник, рассматривая очередной снимок, — который до сих пор выдавал себя за эдакого «праздношатающегося».

— Вместе с Чизхолмами он заскакивает в машину, и все вместе злополучно удаляются.

Полковник вопросительно смотрит на Коровина, тот, не с меньшей «вопросительностью» — на полковника.

— Ты, Коровин, не заклинивайся, не заклинивайся… Ты, Коровин, излагай. Шьо мы, — вспомнил о своей одесской манере полковник, — из-под этого всего имеем, если так, с одесского «Привоза» и по самой клёвой цене? Да, некий тип, возможно, давнишний любовник Анны, угостил мальчишку конфетами. После чего женщина, обладающая, кстати, дипломатическим иммунитетом, взяла коробку с конфетами, прихватила детей и уехала к себе в посольство. Что дальше?

Прикажешь арестовывать ее прямо в посольстве?

— Да что вы, товарищ полковник!

— Или же потребуем от Министерства иностранных дел, чтобы, потрясая этими снимками, оно добивалось высылки семейства Чизхолмов из страны?

Но, пока полковник изощрялся в своем «привозном» красноречии, Коровин, словно факир из рукава, явил ему другую папочку, пока еще тощенькую, на которой уже было выведено «Досье. Пеньковский Олег Владимирович. Полковник ГРУ».

— Вот он: в профиль, в пальто и при шляпе. Перед вами — фото полковника ГРУ Олега Пеньковского, буквально недавно сделанное нашим «топтуном». А вот снимок «ухажера» Анны Чизхолм, расщедрившегося на коробку конфет! Наш эксперт-криминалист голову на отсечение дает, что на снимках одна и та же личность.

Несколько секунд полковник внимательно всматривался в снимки, сравнивая фигуры и одежду мужчин. Никакой эксперт-криминалист не нужен был, чтобы понять, что на фотографиях действительно одно и то же лицо.

— Это ж что за хрень такая получается, Коровин?! — кончиками пальцев помассировал полковник десну под левой щекой, которая вспыхивала болью всякий раз, когда он начинал волноваться. — Куда бы ты, Коровин, со своими отпетыми «топтунами-наружниками» ни сунулся, везде наталкиваешься на этого самого Пеньковского? Ты что, «помешался» на нем? Окончательно свихнулся, что ли?

— Никак нет, всё согласно логике расследования.

— Анна Чизхолм чья подданная, Коровин? Правильно, Коровин, британской королевы. А Пеньковский, полковник ГРУ, если только это действительно он, уже давно взял в разработку британского бизнесмена Винна. И наверняка общается теперь с ним через связника, в роли которого вполне может выступать эта самая леди Чизхолм.

— Теоретически — да, может. Но в той «сцене у песочницы» в роли передатчика информации выступает сам Пеньковский.

— Значит, руководство армейской разведки затеяло с британцем какую-то игру. Это внешняя разведка, Коровин, а не мелкая милицейская шушера, — откровенно намекнул полковник на тот факт, что в свое время в госбезопасность майор Коровин пришел из милиции. — Ты что ж это, — постучал он желтым прокуренным ногтем по снимку, — самовольно установил слежку за полковником ГРУ? Хочешь, чтобы за такое самоуправство и за срыв операции ГРУ нам по традиции оставшейся от НКВД, не только головы, но и все мужские достоинства поотрывали?

— Нет-нет, товарищ полковник. С фотографией — это было разово, да и то в рамках операции «Жрица», связанной с британкой Чизхолм, увлекающейся, напомню, всякими сектами и оккультными науками. Кстати, из-за связи с пресвитером запрещенной у нас секты, она, как иностранка, и попала впервые в поле зрения нашего отдела. Так что в случае прокола мы скажем, что полковник просто случайно подвернулся — только-то и всего!

— Ты, Коровин, иностранкой этой своей баки мне не забивай. Взять в разработку полковника Пеньковского мы сможет только с разрешения самого председателя КГБ. А с этой твоей папочкой, Коровин, я к Семичастному[33] не пойду. Уже хотя бы из чувства самосохранения — не потащусь к нему, Коровин.

* * *

Разочарованный до глубины души, майор уже направился к двери, как неожиданно полковник остановил его.

— Нет, ты все-таки скажи, Коровин, ты что действительно предполагаешь, что в данном эпизоде, ну там, у песочницы, полковник Пеньковский мог передавать Анне Чизхолм какие-то разведданные?

— И не только предполагаю, товарищ полковник. Имею некоторые основания подозревать, — мялся Коровин.

— «Некоторые», значит? Опять всего лишь «некоторые».

— В папке находится мое письменное донесение.

— А представляешь, Коровин, какая ударная волна обрушится на ГРУ, если нам действительно удастся сковырнуть такого «крота»?! Полковник, зять генерала, любимчик начальника ГРУ генерала армии Серова и, наконец, лучший кореш главного маршала артиллерии. К тому же оказавшийся на такой, прямо скажем, «агентурной» должности… — мечтательно уставился Гвидин в потолок, уже явственно представляя себя в мундире генерала.

— Так вы что, все же решитесь пойти с докладом к Самому?

— Но не сейчас же, Коровин!

— Понятно, что не сиюминутно, а все-таки?

— И не с этой же папкой, в детской песочнице сварганенной, Коровин. А поскольку инициатива, Коровин, исходит исключительно от тебя, то ответственность тоже ложится исключительно на тебя.

— Это уж, как водится, — грустно ухмыльнулся майор, давая понять своему начальнику, что ничего другого не ожидал. — Однако в том, что вести Пеньковского ты начал исключительно в рамках операции «Жрица», так сказать, вынужден был выйти на него[34], — в этом я тебя поддержу и, где нужно, прикрою.

— И на этом, конечно, спасибо, — молвил майор вслух, а про себя мстительно проговорил: «Главное, что ты не устоял, полковник, а все-таки клюнул. Другое дело, что, как только операция удастся, все заслуги ты припишешь себе. Но это уж, как водится».

— Только так, — ударился в очередные наставления полковник, — события не торопить, действовать предельно осторожно, ход операции держать под строжайшим секретом, потому как точно такой же «крот», но работающий то ли на Запад, то ли на ГРУ, может обнаружиться и в нашей конторе. Мне докладывать только при появлении очень важных улик. Причем сама Анна Чизхолм, как пользующаяся дипломатическим иммунитетом подданная Британии, интересует меня в самую последнюю очередь.

Москва — Лондон.

Апрель — октябрь 1962 года

Скрытую слежку Пеньковский впервые заметил еще в тот день, когда фотограф-топтун из наружного слежения КГБ снимал его скрытой камерой для идентификации. Поскольку в последующие дни слежка не обнаруживалась, полковник решил, что кто-то там, скорее всего, в КГБ, больше некому, решил поиграть в шпионы.

Во время последнего визита полковника в Лондон вездесущий Гревилл Винн с сарказмом сообщил ему, что могила Карла Маркса, находящаяся на одном из кладбищ Лондона пребывает в крайне запущенном состоянии. Пеньковский мгновенно ухватился за эту информацию. Он попросил Британца свозить его на кладбище, а вернувшись в Москву, тут же написал «душещипательное» письмо на имя первого секретаря ЦК КПСС, в котором рассказал о политически неправильном отношении советского посольства в Лондоне к вопросу сохранности могилы основателя марксизма, и просил выделить средства для реставрации надгробия.

Письмо из приемной первого секретаря ЦК, в котором его, честного и проницательного партийца, благодарили за проявленную политическую бдительность и заботу о могиле Маркса, а также сообщали, что средства для ее реставрации в ближайшее время будут направлены посольству, — окончательно успокоило Алекса. Если дойдет до разоблачений, заверял себя полковник, то письмо из ЦК станет еще одним свидетельством его преданности делу партии. А все остальное он будем списывать на разработку ценного британского агента.

Очередную закладку в заранее оговоренный с британцами тайник он делал с очень большой предосторожностью, и ему это удалось. Однако в резервном почтовом ящике, оборудованном в подъезде одного из домов, он обнаружил заложенную кем-то, по поручению Анны Чизхолм, шифровку. Жрица сообщала, что все сведения уже переданы в Центр, и там ему, Пеньковскому, выражают благодарность. Но в то же время с тревогой предупреждала, что еще там, у детской песочницы, она и её спутник заметили «хвост» и что теперь она попадает под жесткий контроль всякий раз, как только покидает свою квартиру или территорию посольства. В связи с этим всякие контакты с Алексом она прекращает и просит его быть предельно осторожным.

«Скажу вам прямо, Алекс, вы в опасности! — завершила Жрица свое послание. — Естественно, я уже предупредила об этом Центр. Держитесь!»

Подтверждение её слов Пеньковский нашел в очередном сообщении, посланном в эфир из Центра. Там выражали обеспокоенность по поводу его безопасности и обещали подумать над тем, как бы обеспечить его уход за рубеж или хотя бы временный переход на нелегальное положение.

Его не обманывали. В Лондоне лихорадочно решали, каким образом переправить агента Алекса за рубеж. Отрабатывалось несколько вариантов «исхода». Первый предусматривал побег морем, из прибалтийского побережья, то ли на подводной лодке, то ли на рыболовецкой шхуне. При этом планировалось задействовать имеющуюся в Прибалтике довольно мощную агентурную сеть.

Второй вариант предусматривал побег на самолете. Однако оба варианта требовали много времени, согласований, технических средств, а главное, ставилась под удар другая, давно укоренившаяся в Союзе, агентура. К тому же все знали степень защищенности границ Союза, а потому приходили к выводу, что, при любом раскладе, шансы на удачное похищение «полковника трех разведок» мизерны. Да к тому же существовала большая вероятность очередного, после захвата в плен американского пилота-разведчика Пауэрса, международного скандального провала, которого в руководстве и британской, и американской разведок очень боялись.

И вот тогда-то, во время одного из заседаний «кризисного штаба по спасению Алекса», который проходил на конспиративной квартире «У Бетти», Гревилл Винн предложил свой вариант побега. Поскольку благодаря Пеньковскому у него существовала договоренность с советским Госкомитетом по координации научно-исследовательских работ о проведении взаимных акций по пропаганде технических знаний, то Британец решил «играть по-крупному». Он отважился сформировать пропагандистскую колонну из нескольких специально оборудованных автофургонов и отправиться с ней «на гастроли» по городам и весям России. В одной из машин Британец планировал обустроить тайник, в котором и намеревался переправить «человека из Москвы» за пределы страны.

Докладывая об этом плане своему шефу, генералу Коллинзу, Кемпбелл без обиняков резюмировал:

— Шансов на то, что этот предельно наивный план сработает — крайне мало. Зато он таит в себе несколько преимуществ перед остальными вариантами.

— Хотелось бы знать, какие именно, — скептически проворчал Коллинз, который во всем, от манеры вальяжно разваливаться в кресле до стиля общения и курения сигары, стремился подражать своему кумиру Уинстону Черчиллю. — При этом хочу напомнить, что судьба этого вашего «человека из Москвы» тревожит меня менее всего. Другое дело — престиж самой нашей организации…

— Именно им, престижем, я прежде всего обеспокоен. — Подполковник знал, что после Нового года генерал намерен был уйти в отставку и вместо себя уже предложил назначить его, Кемпбелла. Ясное дело, с повышением в чине.

— Значит, понимаете и то, что церемонии моей отставки и вашего назначения должны пройти достойно, а не под трескотню очередного шпионского скандала, да к тому же связанного с Россией.

— Однако же бросать лучшего из своих агентов на произвол судьбы мы не можем. В каком облике мы предстанем тогда перед миром?

— Согласен, это было бы не по-джентльменски, да и не в правилах Сикрет интеллидженс сервис, — пропыхтел сквозь сигарный дым тучный генерал.

— Так вот, способ ухода Пеньковского по плану Винна, во-первых, позволяет нам сохранить лицо: видит Бог, мы пытались спасти своего агента. Во-вторых, всю организацию этого пропагандистского автопробега по России, как и значительную часть финансирования, агент Винн берет на себя. Но самое главное, что, в случае провала, мы тоже сумеем сохранить лицо. «Кто такой Винн? — зададимся мы вопросом в ходе пресс-конференции. — Это агент-двойник, завербованный лично сотрудником ГРУ Пеньковским. И нет ничего странного в том, что агент-двойник Винн, с помощью своего пропагандистского каравана, пытался спасти от ареста своего русского патрона, агента-двойника Пеньковского. Причем сделать это намеревался за обещанную русским полковником солидную плату. Но при чем здесь, господа журналисты, кристально чистая в своих помыслах и порывах британская разведка?!»

— Ваши умозаключения, подполковник, еще раз убедили меня, что в выборе преемника я не ошибся, — самодовольно описывал круги дымящей сигарой генерал. Однако тут же поспешил умыть руки: — Само собой разумеется, что всю ответственность за успех этого безнадежного предприятия вы, Кемпбелл, берете на себя.

В тот же день Винн сочинил письмо на имя председателя Госкомитета по координации научно-исследовательских работ, в котором, исходя из предварительных договоренностей, просил помочь ему с организацией поездки пропагандистского автопоезда. Благодаря ему, уверял Гревилл, британские специалисты со знанием русского языка смогут прочитать в Союзе цикл лекций на техническую тематику, которые будут сопровождаться демонстрацией документальных фильмов и диапозитивов. Но при этом особо подчеркивал, что в список городов, намеченных для посещения, надо бы внести Москву.

Вслед за этим он отправил на имя руководства Госкомитета телеграмму, в которой, обращаясь конкретно к Пеньковскому, писал: «Ссылаясь на свое письмо от 12 июня, прошу подтвердить приемлемость моего приезда, а также поддержать мою просьбу о выдаче визы». Мало того, спустя несколько дней в Комитет была направлена вырезка из влиятельной британской газеты «Файнэшнл таймс», журналист которой говорил о затее предпринимателя Винна с пропагандистским автопробегом по России, как о достойном всяческой похвалы благодеянии.

Руководство Комитета пока что не подозревало о существовании всей той возни, которую сотрудники госбезопасности затеяли вокруг Пеньковского, но и без этого с решением не спешило. К подобным «пропагандистским благодеяниям» там всегда относились с опаской и суровыми предубеждениями. Тем не менее Иностранный отдел, заместителем начальника которого являлся Пеньковский, начал активно продвигать эту идею, добиваясь официального разрешения на акцию британцев.

Несмотря на то, что частично он уже был под колпаком, Пеньковский продолжал поддерживать контакты с британской и американской агентурой. В эти дни назревал Карибский кризис, связанный с событиями вокруг американской блокады Кубы. Естественно, в Лондоне и Вашингтоне хотели знать, каковы реальные намерения правящей советской верхушки и ведется ли подготовка к большой войне. Понятно, что сведения они черпали из нескольких источников, одним из которых являлся и полковник Пеньковский.

* * *

Исходя из судебного дела, можно предположить, что агент Алекс передал на Запад немало материалов, свидетельствовавших о том, что в своих пропагандистских реляциях коммунистический режим явно преувеличивал ракетно-ядерное и военно-экономическое могущество страны.

«В наше время, — успокаивал Пеньковский западных политиков, — СССР к войне не готов — это факт непреложный. Хрущев проводит политику устрашения только для того, чтобы выиграть время. Хрущев не желает мировой войны, потому что знает, что не выиграет её. Союз не готов вести затяжную войну, тем не менее пытается извлечь пользу из локальных конфликтов».

Принципиально не желая жертвовать столь ценным агентом, уход которого за рубеж сам по себе уподобился бы информационной бомбе, британская разведка продолжала готовить Пеньковского к побегу. В одной из последних закладок тайника ему были переданы крупная сумма денег и добротно сработанный фальшивый паспорт, который позволил бы ему в нужное время перейти на нелегальное положение.

Эта забота настолько приободрила и расчувствовала агента, что 5 сентября 1962 года он пишет своим британским коллегам письмо: «Мои дорогие друзья! Получил ваше письмо с паспортом и описанием к нему… Крепко жму ваши руки, большое спасибо за заботу обо мне, я всегда чувствую вас рядом с собой. Ваш друг».

Судя по всему, в это время у Пеньковского еще была реальная возможность вырваться из-под неплотной слежки и действительно перейти на нелегальное положение. Однако он этим шансом не воспользовался. Переходить на нелегальное положение всегда психологически сложно. Особенно, если у агента нет ни опыта подобного существования, ни хотя бы соответствующей подготовки, наподобие той, которая помогала выживать другому агенту, Гладиатору.

Тем временем сотрудники госбезопасности вели дело к развязке. В отсутствие Пеньковского они проникли в его квартиру и в домашнем кабинете установили скрытую камеру наблюдения. Первые же просмотры убедили их, что в кабинете существует тайник и что владелец его занимается шпионской деятельностью. Лишь после этого, прихватив папку с «нарытыми» Коровиным и его сотрудниками доказательствами, полковник Гвидин подался на прием к грозному и недоступному шефу КГБ генералу Семичастному.

Генерал прекрасно понимал, что разоблачение Пеньковского станет громом среди ясного неба не только для коллег из ГРУ, но и для многих покровителей и друзей агента, для всей кремлевской верхушки. Однако его это не остановило. Точно известно, что обыск по месту жительства «фигуранта» был произведен по личному распоряжению Семичастного, другое дело, что проводился он скрытно и без присутствия полковника, которого в это время «подлечивали» и старательно обследовали в ведомственной больнице.

Во время очередного проникновения в квартиру агента Алекса, умельцы из госбезопасности умудрились обработать его домашнее кресло неким отравляющим химическим веществом. Стоило полковнику в течение нескольких минут посидеть в нем, как тут же понадобилась «скорая помощь», которая, «по исключительно счастливой случайности», оказалась в это время рядом с его домом.

Пока полковника отхаживали в совминовской больнице, сотрудники госбезопасности вскрывали его тайник, снимали на камеру и протоколировали наличие полного набора технического оснащения шпиона тех времен — пишущая машинка, фотоаппараты, шифровальные блокноты, средства тайнописи, фотокопии секретных материалов, подготовленных для закладки в тайники, и прочее.

* * *

Арестовали полковника Пеньковского 22 октября 1962 года. По странному стечению обстоятельств именно этот день вошел в историю мировой дипломатии как начало «острой фазы Карибского кризиса». Фазы, которая в любую минуту могла превратить «холодную», то есть, по существу, разведывательно-дипломатическую, войну в губительную для всего человечества ядерную.

О том, что арест производился в строжайшей тайне, свидетельствует тот факт, что очередную информационную закладку агент Алекс, под полным контролем контрразведки КГБ, закладывал уже 2 ноября. На суде протокольная запись этой закладки (или «зарядки») тайника почему-то была преподнесена как следственный эксперимент, что в корне неверно, поскольку речь шла об операции, проводимой агентом противника, работающим под контролем. Причем в ходе этой операции были изобличены сразу несколько сотрудников иностранной разведки.

Вот как, по судебным материалам, эта операция была предана гласности в одной из публикаций: «В ночь на 2 ноября 1962 года на столбе № 35 на Кутузовском проспекте в Москве была сделана ранее описанная Пеньковским метка. В это же время в подъезде дома № 5/6 по Пушкинской улице был заложен тайник в виде спичечной коробки, обмотанной медной проволокой, при помощи которой она крепилась к костылю, поддерживающему отопительную батарею. В коробку было вложено донесение, изъятое у Пеньковского при аресте. Подъезд был оборудован специальной аппаратурой, позволяющей видеть и фотографировать действия человека, изымающего содержимое тайника.

В 8 часов 50 минут были набраны номера телефонов, названных Пеньковским, а в 9 часов 20 минут у столба с меткой появился помощник военно-воздушного атташе посольства США в Москве А.Х. Дэвисон[35]. Он дважды прошел мимо столба, внимательно осматривая его. В 15 часов 15 минут в подъезд дома № 5/6 по Пушкинской улице зашел человек, который в момент изъятия содержимого тайника был задержан сотрудниками органов госбезопасности. При проверке документов этот человек оказался сотрудником американского посольства в Москве Р.К. Джекобом».

Понятно, что оба эти сотрудника американского посольства были задержаны и допрошены. Однако само это протокольное описание операции интересно тем, что оно раскрывает один из аспектов шпионской кухни, то есть в деталях описывает, каким именно образом агент Алекс, как и тысячи других агентов, выходили на контакт со своими связниками, а через них — и на резидентов.

Кстати, в оглашенных на суде «экспертных выводах», указывалось, что в микропленках, которые Пеньковский подготовил к передаче во время этой закладки тайника, содержались фотокопии секретных и совершенно секретных документов, часть из которых составляют важную государственную тайну, и что изъятые у шпиона радиоприемники позволяли вести прием передач на частотах, указанных самим Пеньковским.

И еще… Как раз в тот день, 2 ноября 1962 года, когда сотрудники советской госбезопасности рассекретили арест Пеньковского, в Будапеште, сотрудниками венгерской госбезопасности, был арестован ничего не подозревавший агент Гревилл Винн, который уже на следующий день был официально передан в распоряжение Комитета госбезопасности при Совмине СССР.

Журналисты, которые освещали этот скандальный процесс, отмечали, что на суде Пеньковский вел себя спокойно, самоуверенно, а порой и нагло. Достаточно сказать, что на вопрос прокурора о том, как он оценивает свою деятельность в качестве вражеского агента, Пеньковский спокойно заявил: «Иностранные разведчики говорили, что я провожу большую работу, и высоко оценивали её, как с точки зрения объема, так и с точки зрения важности полученных материалов. По этой их оценке можно сказать, что я работал не зря».

Тем не менее в своем «последнем слове» он, со всей мыслимой серьезностью, просит суд дать ему возможность «искупить свою вину и своими добрыми делами еще заслужить благодарность Родины», чем приводит в изумление не только судью и прокурора, но и всех присутствующих в зале.

Вена. Отель «Империал».

Ноябрь 1962 года

Когда в дверях её люкса появился метрдотель и тоном вышколенного дворецкого объявил: «Такси подано, баронесса Шварцвальд. Мы с коридорным прибыли, чтобы снести ваши вещи», Курагина облегченно вздохнула.

Уйдя в подполье, она уже трижды меняла конспиративные квартиры, но всякий раз преследовавшие её люди обнаруживали «лежку» и продолжали нагло, демонстративно садиться ей и двум телохранителям из отряда «альпийских стрелков» Боша на хвост. Решив, что куда безопаснее будет поселить Миледи в отель, совладельцем которого является его друг, сам Князь Балкан улетел в Швейцарию, в свою штаб-квартиру «Горный приют», чтобы заниматься её спасением уже оттуда.

И титул баронессы, и паспорт на имя швейцарской подданной Тамелии Шварцвальд были настоящими. Три месяца тому в Цюрихе состоялось её тайное бракосочетание с обедневшим, тяжело больным бароном Шварцвальдом. Солидная сумма, благодаря которой швейцарец сумел оплатить не только огромные долги за предыдущее лечение, но и за только что сделанную операцию, вырвать его из рук смерти уже не смогла. Впрочем, Бош и не скрывал, что вкладывает деньги не в его спасение, а в спасение Миледи.

Поняв, что в Цюрихе за ней началась настоящая охота, серб по своим каналам переправил новоявленную вдову в Вену, а тем временем юристы занимались узакониванием её дворянского титула, а также её гражданством, паспортом и наследством в виде большого, но преступно запущенного и под кредиты заложенного поместья. Паспорт и деньги ей передали вчера, а сегодня должна была начаться операция «Исход». И всё вроде бы шло хорошо, но, как только, обведя прощальным взглядом свою «комфортабельную тюрьму», которую она не покидала почти две недели, баронесса направилась к выходу, путь ей, поскрипывая длинным кожаным плащом, преградил… подполковник Маругин.

Выдернув левую руку из муфты, Курагина с правой швырнула этот модный элемент одежды в лицо кагэбиста, и, метнувшись с двумя пистолетами в руках в комнату, затаилась за дверью.

— Еще шаг — и я стреляю, Маругин! — сурово предупредила она.

— Из двух рук, по-македонски, — уточнил подполковник. — О том, как полученные в подмосковной разведшколе навыки вы доводили до совершенства на «альпийских курсах» Боша, нам уже известно.

— Значит, известно и то, что не только полиция, но и люди Боша, не позволят вывезти меня из страны. Да живой я вам и не дамся. Всё, — отреагировала на какое-то движение за дверью, — стоять на месте, служивый! Не рыпаться!

— В наших общих интересах, капитан Курагина, обойтись без стрельбы. Венская полиция и так недолюбливает русских. Поэтому я войду. Один. И мы спокойно поговорим. Руки я буду держать на виду, притом, что вы остаетесь при обоих своих «дамских швейцарских» пистолетиках.

— Странно, что вам известны не только все мои конспиративные квартиры, но и такие «интимные точности», как системы пистолетов.

— Которые вы постоянно носите в дамской муфте. А швыряние муфты специально отрабатывали на своих телохранителях.

— Это ж кто сумел нарыть такие подробности?

— Только тот, кто всегда находился рядом с вами, причем ближе всех.

С этими словами Маругин вошел в комнату, сел и демонстративно положил вытянутые руки на столешницу.

— Неужели Злата? — почти с ужасом произнесла имя многолетней «верной спутницы» Князя Балкан. — Моя связная, моё прикрытие и моя телохранительница…

— Причем самое страшное, капитан Курагина, что сдавали вас не только нашей агентуре, но и югославской, и венгерской, не говоря уже о кураторе Златы из австрийской полиции, который на самом деле является офицером контрразведки. Это по её милости за вами следуют целые табуны разношерстных жеребцов, которые только мешают друг другу. И продавала вас эта красотка, прежде всего, из жесточайшей ревности.

— Не зря же я всегда ненавидела эту спивающуюся продажную дрянь. Кстати, куда она девалась? Уже третьи сутки не появляется.

— И не появится. Вчера её обнаружили мертвой. Официальная версия — самоубийство, но подозреваю, что опять сработали «альпийские стрелки» Боша.

— А мои телохранители?

— Ждут вас в машине, предварительно рассчитавшись с таксистом, которого отправили восвояси. Не волнуйтесь, теперь мы с ними стали союзниками.

— То есть все-таки произошло именно то, чего я боялась, — угрюмо пробормотала Миледи.

— Вам уже известно о скандальном аресте Пеньковского, сам факт которого лишь недавно рассекретили?

— Как и об аресте в Будапеште его подельника, британца Гревилла Винна.

— Он уже переправлен венграми в Москву и вскоре предстанет перед Военной коллегией Верховного суда, вместе с Пеньковским. На кону — большая шпионская сеть. Целая череда разоблачений и задержаний, масса высокопоставленных свидетелей и подозреваемых.

— И как же на этом фоне приказано распорядиться моей судьбой?

— До вчерашнего дня у нашей агентуры существовал приказ: через Будапешт вывезти вас в Союз или здесь же, на месте, нейтрализовать.

— Обычная практика всех разведок, — хладнокровно признала Миледи. — А что изменилось вчера?

— Вчера вместе с двумя оперативниками прибыл я. С приказом: во что бы то ни стало, вырвать вас из стаи иностранной агентуры и доставить в Москву.

— В статусе сообщницы Пеньковского и Винна?

— Если бы наверху был утвержден именно этот статус, меня бы здесь не было, а долететь или доехать поездом до Москвы вам бы не позволили. В том пропагандистском «замесе», который готовится вокруг дела «предателя Родины Пеньковского и деятельности англо-американской агентуры», вы бы явно не смотрелись. Не переживайте, в отношении вас Пеньковский, который, спасая свою шкуру, закладывает всех и вся, уже предупрежден. Вас допросят, но лишь в статусе агента контрразведки, который, в ходе операции «Миледи», был внедрен в окружение высокопоставленного предателя. Само собой, перед следователями вы уже предстанете после того, как положите на стол генерала Ванина подробнейший разоблачительный отчет «о подрывной деятельности полковника трех разведок», составленный, естественно, не сегодня, а… еще за несколько дней до ареста предателя.

— Но тогда получится, что это я сдала полковника…

— Тогда получится, — жестко прервал её стенания Маругин, — что за выполнение особо важного задания вас представят к правительственной награде, а всех нас, включая и вице-шефа Кондакова, который лично занимался вашей отправкой в Вену, не только не разжалуют и не попрут со своих должностей, но и всячески поощрят. Кстати, не забудьте особо поблагодарить генерал-лейтенанта. Это он взял на себя всю ответственность за операцию «Миледи», к которой присоединил и ваше, слишком подозрительное, можно сказать, дискредитирующее всех нас, «внедрение» в свору Пеньковского. Списав при этом некоторые ваши «неслужебные отклонения — на временную, глубоко ошибочную женскую привязанность к полковнику». На что вам конечно же строго указано. И он же сумел убедить председателя КГБ принять именно тот план, исходя из которого и приказал направить меня в Вену.

— Что ж, это уже хоть какая-то ясность.

— Она становится еще более проясненной, когда добавить, что в Министерстве обороны ждут согласования с КГБ два приказа, связанные с вашим отцом, полковником Курагиным.

— А что с ним?! — буквально встрепенулась Миледи.

«Ты бы раньше так всполошилась да об отце подумала, — цинично прокомментировал про себя реакцию женщины подполковник, — когда металась между этой сволочью Пеньковским, американским дипломатом Дэвисоном и профессиональным разведчиком и диверсантом Бошем, решаясь, кому выгоднее продаться». Однако вслух умиротворенно произнес:

— С ним всё будет хорошо, если у вас, капитан госбезопасности, хватит ума оставаться после возвращения в Москву умницей. Одним приказом ему присваивают звание генерал-майора, а другим — назначают начальником военного училища, того самого, в котором он уже несколько лет служит заместителем. Поскольку нынешний начальник подал в отставку по состоянию здоровья.

Миледи упоительно как-то вздохнула и, закрыв глаза, привалилась к спинке кресла. Она много раз обращалась к незавидной судьбе отца после того, как её привлекут к суду за предательство Родины; а тут вдруг такой поворот!..

— А нет чтобы с этого сообщения как раз и начать весь наш разговор, а, подполковник Маругин?

— Выглядело заманчиво, но тогда оно было бы воспринято вами, Тамила Эдуардовна, как банальный шантаж.

— Естественно, как шантаж, — наивно призналась Курагина. — А по-иному подобные «подкаты» воспринимать и не положено.

* * *

По мистическому какому-то совпадению в мае 1963 года, как раз на тот день, когда бывшему полковнику Пеньковскому объявляли смертный приговор, была намечена свадьба капитана Курагиной и начальника отдела одного из промышленных Госкомитетов[36] СССР Виктора Кедрова.

Причем «свадебное путешествие» их должно было состоять из служебных командировок в Швейцарию, где наследственной баронессе Шварцвальд (фамилию Кедрова она не приняла) надлежало заниматься своим имением и завершать внедрение в стаю Князя Балкан. Ну а «перспективный ученый» Кедров (который и в самом деле входил в просветительский вкус, поражая своей феноменальной памятью), намерен был выступить на Международной конференции по экологии. А заодно наполнить почти завершенную кандидатскую диссертацию и монографию по этой же тематике, изысканиями европейских ученых и документальными материалами международных организаций.

Понятно, что представленная им библиография и добытый уникальный «фактаж» способны были поразить воображение множества советских ученых той поры, которым, по скромности их «пролетарского происхождения», никогда не светило получить доступ к хранилищам швейцарских библиотек и к архивам зарубежных организаций.

Супруги еще только собирали материалы, а в «Горный приют» Ангела Боша уже были доставлены из Лондона два объемистых пакета с материалами для Кедрова и для баронессы, которая завершала учебу в заочной аспирантуре. Что бы в этом мире ни происходило, а спецы из «Исследовательского бюро СС-Шрайбера» дело своё знали.

Москва. Военно-воздушный атташатпри посольстве США.

Ноябрь 1962 года

Несмотря на жесткое задержание сотрудниками госбезопасности, в конечном итоге Дэвисон отделался легким испугом. После прибытия в управление КГБ второго секретаря американского посольства, капитана сообща пожурили и отпустили восвояси. А на следующее утро его как ни в чем не бывало пригласил к себе военно-воздушный атташе полковник Малкольм. Причем потребовал, чтобы капитан явился к нему с «папкой-досье на все ближайшее и дальнее окружение Пеньковского».

— Не думаю, капитан, что дипломатическая карьера в Союзе завершится для вас высылкой из страны, — еще на входе успокоил его Малкольм. — Скорее всего, суд ограничится традиционным частным определением в отношении американских и британских дипломатов, замешанных во всем этом шпионском скандале. В Кремле понимают, что, в ответ «на недружественный жест Министерства иностранных дел СССР», американцы и англичане тут же начнут пачками разоблачать и выбрасывать из страны русских, явных и скрытых «дипломат-агентов». А кому это нужно? Особенно череда публичных разоблачений советских шпионов в западной прессе.

— Мне очень повезет, сэр, если все завершится именно этим самым «частным определением», — угрюмо отреагировал на предсказание шефа капитан Дэвисон.

— В любом случае задержание российскими спецслужбами следует рассматривать и как своеобразное крещение разведчика, и как награду за труды во имя Америки. Или же её прародительницы, Британской империи, — тут уж кому какой жребий выпал. Главное, что только под таким углом зрения подобные инциденты и рассматривались американской и британской разведками во все мыслимые времена.

— Следует полагать, сэр, что именно под таким, — слегка оживился «крестник» русских чекистов.

— Однако мы снова отвлеклись. А служба, она, сами понимаете, капитан, «отвлечений», равно, как и всевозможных отклонений, не терпит.

— Следует полагать, сэр, — продолжал бубнить Дэвисон.

Полковник предложил своему помощнику стул, взял у него папку и в течение нескольких минут внимательно изучал содержимое.

— Теперь вы понимаете, капитан, какого часа ждала эта папка?

— Пока не очень, сэр. — Воспоминания о вчерашнем инциденте, как и бессонная ночь, все еще мешали капитану сосредоточиться.

— Она ждала именно этого рокового часа — громкого провала полковника ГРУ Пеньковского в качестве агента западных разведок Алекса! Благодаря этим досье, — потряс он папкой, — мы приступаем к операции под кодовым названием «Торнадо».

— Название внушающее.

— Как и предполагаемые последствия. Путем слухов, намеков, информационных «вбрасываний» во время дипломатических раутов и всевозможных мероприятий с участием московской интеллигенции; наконец, путем публикаций в определенных зарубежных изданиях, — мы будем рассекречивать, или попросту вульгарно «подставлять», всех тех деятелей, которых забыл или не счел необходимым сдать сам Пеньковский.

— Понятно, сэр, — с трудом начал постигать всю глубину замыслов своего шефа капитан Дэвисон. — Цель этой операции — спровоцировать руководство не только ГРУ и самого Генштаба, но и КГБ, ЦК, Совмина и прочих инстанций на радикальную чистку своих рядов.

— Возможно, самую крупную и неправедно беспощадную со времен низвержения Ежова и Берии, — рьяно поддержал его Дэвисон. — Однако самое важное, что благодаря операции «Торнадо» мы сумеем превратить наше мнимое поражение во вполне очевидную победу. Ибо что такое потеря нами уже информационно истощенного агента Алекса в сравнении с теми потерями, в том числе и моральными, которые понесут высшие эшелоны многих военно-государственных институтов Союза?!

* * *

11 мая 1963 года Военная коллегия Верховного суда СССР приговорила Олега Пеньковского к смертной казни. Возможно, до последнего часа своего он верил в то, что американцы или англичане обменяют его на кого-то из им же сданных советских агентов. Однако этого не произошло.

Любители рыться в подшивках старых газет могут отыскать, скажем, номер газеты «Правда» от 17 мая 1963 года, в котором опубликовано короткое, как залп расстрельной команды, сообщение: «Президиум Верховного Совета СССР отклонил ходатайство о помиловании Пеньковского О.В., приговоренного Военной коллегией Верховного суда СССР за измену родины к смертной казни — расстрелу. Приговор приведен в исполнение».

А вот британскому подданному Гревиллу Винну повезло больше. После истерической шумихи в прессе и с пропагандистских трибун Совдепии о коварстве западных спецслужб, пытавшихся подло подрывать устои кристально праведной «страны победившего социализма», уже в апреле 1964 года Винна по-тихому обменяли. На кого? Да на точно такого же агента, только советского «пошиба», выступавшего под псевдонимом «Гордон Лонсдейл» и отбывавшего в Британии двадцатилетний срок наказания за шпионаж в пользу Советского Союза.

К слову, при более пристальном рассмотрении, этот самый Гордон, увы, оказался советским гражданином Кононом Молодым. А, как всё просто! Английского шпиона Гревилла Винна обменяли на советского шпиона Конона Молодого — и все проблемы! Точно так же американского пилота-шпиона Пауэрса обменяли на советского шпиона, многолетнего сидельца американских тюрем Абеля. Причем задумывался обмен англичанина еще в ходе судебного процесса, на котором Гревилла Винна вроде бы приговорили к восьми годам заключения.

Правда, одно время коридорами ГРУ, и не только, гуляла байка о том, что и Пеньковского тоже в действительности не расстреляли. И даже не собирались. Народная молва гласила, что своеобразно перевербованный службой госбезопасности полковник был использован ею для нанесения сокрушительного удара по разведуправлению Генштаба Вооруженных cил, в результате которого при жесточайшей чистке ГРУ потеряло до трети своего прежнего состава!

Кроме того, провал Пеньковского и его дальнейшие чистосердечные признания были использованы против шефа ГРУ генерала армии Серова, Главного маршала артиллерии Варенцова и еще целого ряда других известных, и не очень, деятелей, а также против целой плеяды их сослуживцев, приятелей и друзей-собутыльников.

В связи со всем этим позволю себе следующее суждение: что из-за провала агента Алекса «кадровые удары» наносились чувствительные, — с этим согласиться нетрудно. А вот байки о том, что, дескать, после пластических операций и замены документов Пеньковский доживал свой век в одном из закрытых секретных городов Совдепии, никакими реальными свидетельствами подтверждены так и не были.

Впрочем, развенчивание народной молвы — дело не только неблагородное, но и предельно неблагодарное, чтобы не сказать — бессмысленное.