Robin Hobb

City of Dragons

Тинталья легко парила в воздушных потоках, плотно прижимая лапы к туловищу и широко расправив крылья. Ее колеблющаяся тень скользила по волнистому песку пустыни, словно некое змееподобное существо с крыльями летучей мыши и длинным чешуйчатым хвостом. Удовлетворенное урчание рождалось глубоко в горле Тинтальи, довольной нынешним днем. Они с Айсфиром славно поохотились на рассвете. Сперва убивали животных, преследуя, как всегда, каждый свою добычу, а затем устроили пир и хорошенько выспались. Теперь же два дракона, все еще перемазанные кровью и потрохами жертв, стремились к иной цели.

Впереди и чуть ниже Тинтальи блестел темный силуэт Айсфира. Он изогнулся, перемещая центр тяжести, чтобы поймать и оседлать ветер. Айсфир был более длинным, тяжелым и мощным, чем Тинталья. И если ее похожая на перья чешуя отливала искрящейся синевой, то он был абсолютно черным. Айсфиру пришлось дорого заплатить за долгое заточение во льдах, на исцеление его тела потребовались годы.

На толстых перепонках между костями больших крыльев Айсфира все еще зияли прорехи. Менее значительные раны уже давно затянулись, но разрывы на крыльях заживали намного медленнее, а выпирающие шрамы от них останутся навсегда. «В отличие от моего собственного лазурного совершенства», — подумала Тинталья и восхищенно покосилась на свои сверкающие крылья.

Словно почувствовав, что подруга не смотрит на него, Айсфир заложил крутой вираж и начал снижаться кругами. Тинталья знала, куда они летят. Неподалеку над песком возвышалась скалистая гряда. Чахлые деревца и серо-зеленый кустарник покрывали зазубренный хребет и неровные впадины. А перед этими скалами в просторном песчаном бассейне прятался оазис, окруженный редкими деревьями. Вода поднималась из недр земли и наполняла широкую спокойную заводь. Даже зимой в этом углублении сохранялось дневное тепло.

После полудня они собирались от души поплескаться в нагретой солнцем воде оазиса: выкупаться, отмыть кровь со шкур, а затем покататься по жесткому песку, тщательно полируя чешуйки. Драконы хорошо знали это место. Их охотничьи угодья простирались очень далеко по всей округе, но примерно раз в десять дней Айсфир снова приводил их сюда. Он утверждал, что сохранил воспоминания об оазисе со времен своей далекой молодости.

Когда-то здесь находилось поселение Старших, или, как их еще называли, Элдерлингов, которые заботились о драконах, частенько прилетающих к ним в гости. Сегодня от тех белокаменных зданий и бережно выращенных виноградников ничего не осталось. Наползающая пустыня поглотила их город, но оазис сохранился. Тинталья предпочла бы улететь дальше на юг, в пустыню из красного песка, куда никогда не приходит зима, но Айсфир отказался наотрез. Подозревая, что у него попросту не хватает выносливости для столь длительного перелета, Тинталья не раз подумывала о том, чтобы оставить своего спутника здесь, а самой продолжить путь. Но ее пугала перспектива вновь оказаться одной: она и без того слишком много времени провела в полной изоляции, в плену кокона, чтобы вновь остаться без общения с себе подобными, пусть даже и с таким своенравным и язвительным драконом, как Айсфир.

Он летел низко, почти скользя по раскаленной поверхности пустыни. Редкие мощные взмахи крыльев направляли полет и расшвыривали песок в разные стороны. Тинталья копировала его движения, оттачивая свое мастерство: тут есть чему поучиться. При всех своих многочисленных недостатках Айсфир был истинным повелителем воздуха.

Они следовали контурам ландшафта. Тинталья знала, что задумал ее спутник: бреющий полет приведет их к краю котловины, затем последует безумное скольжение вниз вдоль песчаной дюны, и в конце концов они оба с распростертыми крыльями окунутся в неподвижную, нагретую солнцем воду, подняв целые фонтаны брызг.

Драконы проделали уже половину пути вниз по склону, когда песок у верхнего края котловины внезапно взорвался. Служившие укрытием холстины были отброшены в сторону, и на их месте выросли шеренги лучников. Туча стрел роем полетела в драконов, с грохотом задевая их бока и крылья. К тому времени драконы летели уже слишком близко к земле и не могли снова набрать высоту. Айсфир, достигнув воды, чиркнул по ее поверхности крылом и развернулся. Следовавшая за ним Тинталья не успела ни свернуть, ни остановиться. Она врезалась в Айсфира, и, как только их крылья и лапы перепутались на теплом мелководье, копейщики покинули свои укрытия и атаковали драконов, словно армия муравьев. Позади них поднялись еще какие-то люди и бросились вперед, держа наготове тяжелые сети из толстых веревок и цепей.

Резким движением, совершенно не беспокоясь о том, что может навредить ей, Айсфир высвободился и оторвался от Тинтальи. Он выскочил из озера и накинулся на людей, втаптывая их в воду. Копейщики попытались убежать, но он раздавил часть их мощными задними лапами, потом развернулся и, махнув длинным хвостом, сбил еще нескольких.

А затем ошеломленная Тинталья, все еще барахтавшаяся в воде, увидела его распахнутую пасть. За рядами блестящих острых белых зубов мелькнули алые с оранжевым пазухи, наполненные ядом. Айсфир повернулся к нападающим и с шипением и ревом выпустил алое отравленное облако. Едва оно накрыло людей, как к синей чаше неба взметнулись отчаянные крики.

Кислота разъедала их плоть. Кожаные и металлические доспехи не могли защитить от нее, разве что слегка замедляли пагубное действие яда. Капли его падали на землю, легко проходя сквозь человеческие тела, оставляя дыры в коже, мясе, костях и внутренностях, и с шипением впитывались в песок. Некоторые умирали мгновенно, но таких было не много.

Засмотревшись на Айсфира, Тинталья потеряла бдительность — ее накрыла сеть. Каждый узел утяжеляли свисающие куски свинца, да к тому же в веревки были вплетены тонкие и толстые цепи, некоторые из них — с зазубренными крюками. Сеть скрутила и спутала крылья Тинтальи, и, как только драконица отчаянно забила передними лапами, они запутались тоже. Тинталья яростно взревела и, когда копейщики вошли на мелководье возле берега, почувствовала, что ее собственные железы с ядом тоже набухают. Она краем глаза увидела, что лучники натягивают тетивы, готовясь дать запоздалый залп вниз вдоль песчаного склона.

Драконица дернулась, когда копье попало в уязвимое место между чешуйками за ее передней лапой, в нежную область возле груди. Оно не проникло глубоко, но Тинталью до этого прежде никогда не ранили. Она повернулась, рыча от боли и гнева, и яд облаком вырвался из ее пасти вместе с криком. Копейщики в ужасе опрокинулись назад. Ядовитые пары́ осели на сеть, ослабив веревки и цепи: они все еще опутывали драконицу, но теперь она, по крайней мере, могла двигаться. Ярость охватила ее. Неужели люди осмелились напасть на драконов?

Тинталья выбралась из воды и кинулась в гущу воинов, разрывая их когтями и хлеща хвостом, и каждый ее крик ярости сопровождало облако яда. Скоро пронзительные вопли гибнущих людей заполнили воздух. Смотреть на Айсфира не было нужды: она и так слышала звуки бойни, которую он устроил.

Стрелы вновь простучали по ее телу и больно ударили в крылья. Тинталья взмахнула ими, сбив около дюжины человек, и отбросила последние куски сети. И, тут же почувствовав горячий укус стрелы под левым крылом, сложила их обратно, слишком поздно осознав: люди только того и добивались, чтобы она открыла свои уязвимые места, подставив под удар более нежную плоть. Но, складывая крыло, драконица только еще глубже затолкнула в рану древко стрелы. Тинталья взревела от боли и развернулась снова, взмахнув хвостом. Она мельком увидела Айсфира, челюстями схватившего человека и поднявшего его в воздух. Визг умирающего вознесся над другими звуками боя, когда дракон разорвал его тело пополам. Крики ужаса из более отдаленных человеческих рядов услаждали слух Тинтальи, и она вдруг поняла, чего хочет ее спутник.

До нее донеслась посланная им мысль:

Страх не менее важен, чем смерть. Их нужно хорошенько проучить, чтобы впредь и думать боялись о нападении на драконов. Некоторым надо дать сбежать, пусть расскажут своим обо всем, что тут произошло. — А затем Айсфир добавил, мрачно и резко: — Но уцелеть мы позволим лишь немногим!

Да, немногим, — согласилась Тинталья и выбралась из воды.

Ринувшись к людям, которые собрались здесь, чтобы убить ее, она принялась разбрасывать их в стороны своими когтистыми передними лапами с такой же легкостью, с какой кошка разматывает клубок ниток. Она хватала их, отрывала ноги и руки, наносила увечья, но не убивала. Драконица высоко подняла голову, а затем резко подалась вперед, с шипением выдохнув ядовитую кислоту. Человеческая стена перед нею плавилась, превращаясь в месиво из костей и крови.

— Мы до сих пор не получили никаких известий, о величайший из величайших. — Посланник, преклонивший колени перед герцогом, с трудом сдерживал дрожь в голосе.

Герцог восседал на троне, опираясь на подушки, и наблюдал за гонцом. Лучшее, на что мог надеяться человек, принесший дурные вести, — это порка. А уж сейчас, когда речь шла о жизни и смерти властителя Калсиды, положение было и того серьезнее. Герцог ждал, что выдержка изменит гонцу.

Однако стоявший на коленях мужчина не поднимал глаз, упрямо вперившись взглядом в пол. Что ж, этот посыльный и раньше отправлялся на свидание с плеткой. Он знал, что придется пережить очередную порку, и заранее смирился со своей участью.

Герцог слегка повел пальцем — полноценное движение отнимало слишком много сил. Но его канцлер научился различать самые слабые знаки правителя и молниеносно на них реагировать. Он, в свою очередь, более выразительным жестом велел стражнику вывести посланника из зала.

Перестук легких сандалий гонца вплетался в глухой топот сапог стражников, спешно исполнявших приказ. Никто не решался произнести ни слова. Канцлер снова повернулся к герцогу и низко согнулся, коснувшись лбом коленей. Затем он медленно опустился на колени и наконец набрался смелости посмотреть на сандалии герцога.

— Я глубоко сожалею, что нам нечем тебя порадовать.

В тронном зале воцарилась тишина. Грубый камень, из которого были сложены стены огромного помещения, напоминал всем посетителям, что когда-то это место было частью крепости. С арочного потолка, выкрашенного в синий цвет полуночи, смотрели застывшие навеки звезды. Из прорезей высоких окон открывался вид на раскинувшийся вокруг город.

Во всей Калсиде не было ни единого строения выше цитадели герцога на холме. Когда-то на вершине стояла крепость, и под защитой ее стен круг черных камней, средоточие мощной магии, тянулся к небу. Люди до сих пор рассказывали сказки и легенды о том, как эти камни были повалены, а их злая сила побеждена.

Эти самые гигантские камни — с отчасти стертыми временем, а отчасти намеренно сбитыми с их поверхности древними рунами — теперь лежали вокруг герцогского трона, вровень с окружающими их серыми плитами пола. Черные камни указывали направления пяти сторон света. Согласно молве, под каждым из них имелась квадратная яма, где в древности заживо погребли врагов Калсиды, владевших магией. Расположившийся в центре трон напоминал всем, что герцог восседает там, где в былые времена нога человека не ступала без страха.

Герцог разомкнул губы, и паж, державший чашу с прохладной водой, мгновенно вскочил, метнулся вперед, упал на колени и протянул ее канцлеру. А тот, также передвигаясь на коленях, приблизился к властителю и поднес чашу к его губам.

Правитель Калсиды склонил голову и отпил воды. Когда он оторвался от чаши, еще один слуга возник поблизости и подал канцлеру лоскут мягкой ткани, чтобы тот мог промокнуть лицо и подбородок герцога.

Герцог позволил канцлеру вернуться на место. Теперь, утолив жажду, он был готов говорить.

— Значит, Эллик, до сих пор нет никаких известий от тех, кого мы отправили в Дождевые чащобы?

Канцлер сгорбился пуще прежнего. Подол одеяния из тяжелого красно-коричневого шелка лужей распластался вокруг него. Сквозь редеющие волосы виднелась кожа головы.

— Нет, наипрославленнейший. Со стыдом и великой грустью я вынужден сообщить тебе, что никаких известий от них пока не поступало.

— Стало быть, нельзя ожидать и скорого прибытия драконьей плоти или крови, так? — Герцог и сам прекрасно знал ответ, но пожелал принудить Эллика его озвучить.

Голова канцлера опустилась почти до самого пола.

— О, блистательный, к своему стыду и смятению, должен признать, что до нас пока что не дошло известий о поставках подобного рода.

Герцог какое-то время обдумывал сложившееся положение вещей. Ему было слишком тяжело держать веки полностью открытыми, да и громкая, отчетливая речь требовала невероятных усилий. Многочисленные золотые кольца, обильно украшенные драгоценными камнями, едва держались на его костлявых пальцах, и руки его с трудом могли подняться под их тяжестью. Роскошная мантия не скрывала чрезмерную худобу властителя Калсиды. Он чахнул с каждым днем, он умирал, а все вокруг смотрели на него в ожидании. Он должен был подобающим образом ответить Эллику, ни в коем случае нельзя демонстрировать придворным слабость.

— Так сделай что-нибудь, чтобы изменить положение к лучшему, — тихо произнес он. — Разошли гонцов ко всем возможным торговым партнерам, о которых нам известно. Отправь им особые дары, побуди их быть беспощадными. — Он не без труда вскинул голову и повысил голос: — Полагаю, Эллик, не стоит лишний раз напоминать, что если я умру, то и тебя похоронят вместе со мной?

Его слова должны были прозвучать грозно, заполнить весь зал, но вместо этого он услышал лишь то, что услышали его слуги — раздраженный вскрик старого, умирающего человека. Недопустимо, чтобы такой властитель, как он, не имел престолонаследника! Герцог сейчас вовсе не должен был говорить сам, пусть бы его преемник и законный представитель кричал на придворных, принуждая их к немедленному повиновению. Вместо этого ему приходится чуть ли не шептать угрозы, шипеть, словно старая беззубая змея.

Как же до этого дошло? А ведь у него были сыновья — и много, даже слишком много. Некоторые оказались настолько честолюбивыми, что попытались свергнуть отца. Кого-то он отправил на войну, кого-то в пыточные застенки — за непочтительность. Нескольких благоразумно отравил. Эх, если бы он знал, что болезнь унесет не только выбранного им наследника, но и последних троих сыновей, то, возможно, сохранил бы еще кого-нибудь про запас… Но кто же думал, что все так обернется?!

И теперь он остался лишь с одной-единственной никчемной дочерью: тридцатилетней, бездетной, обладающей мужскими повадками и таким же складом ума. Трижды вдова, не способная дать ребенку жизнь. Женщина, читающая книги и сочиняющая стихи. Абсолютно бесполезная для него и, пожалуй, даже опасная ведьма. А в его собственном теле больше не осталось силы, чтобы сделать ребенка какой-нибудь женщине.

Нет, это невыносимо. Он не может умереть, не оставив наследника, чтобы имя его обратилось в прах на жерновах истории. Пусть ему доставят чудесное снадобье — драконью кровь, которая вернет ему здоровье и мужскую силу. Тогда он обзаведется дюжиной наследников и предусмотрительно оградит их от всех возможных несчастий.

Кровь дракона. Такое, казалось бы, простое лекарство, однако никто до сих пор не смог добыть его.

— Если мой господин умрет, горе мое будет так велико, что лишь погребение вместе с ним сможет успокоить меня, о милосерднейший.

Льстивый ответ канцлера вдруг показался герцогу жестокой насмешкой.

— Помолчи уж, Эллик. Подобное пустословие лишь раздражает меня. Что толку понапрасну твердить о своей преданности? Где драконья кровь или плоть, что спасет меня? Вот что мне нужно, а не твои глупые восхваления. Здесь что, не осталось ни одного человека, готового послужить своему герцогу? — Это потребовало неимоверных усилий, но на сей раз его голос звучал достойно. Когда правитель Калсиды пристально осмотрел присутствующих, ни один не осмелился встретиться взглядом со своим господином.

Все в ужасе съежились, и герцог намеренно дал подданным время вспомнить о сыновьях, которых держал в заложниках, о сыновьях, которых никто из них не видел уже много месяцев. Он позволил людям помучиться несколько долгих мгновений, гадая, живы ли их наследники, а затем спокойно спросил:

— Есть ли новости от отряда, который мы отправили проверить слухи о драконах, замеченных в пустыне?

Канцлер застыл, явно пребывая в растерянности.

«Что, Эллик, не знаешь, как выкрутиться? — злорадно подумал герцог. — Ты помнишь, как в былые времена мы плечом к плечу шли в атаку? А теперь посмотри, во что превратились могущественный правитель и его бравый военачальник: дряхлый старик и раболепствующий слуга. Как только ты принесешь мне необходимое снадобье, все снова станет как прежде. Почему ты подводишь меня? У тебя есть собственные амбиции? Ты замышляешь что-то против своего господина? Я должен убить тебя?»

Он пристально смотрел на канцлера, но глаза Эллика были опущены. Потеряв терпение, герцог рявкнул:

— Отвечай! Есть новости или нет?

Эллик поднял взгляд, и герцог увидел в его серых глазах ярость, скрытую под раболепием. Да, они скакали рядом слишком долго и сражались бок о бок слишком часто, а потому могли читать мысли друг друга. Эллик знал каждую уловку герцога. Когда-то этот человек, бывший правой рукой властителя, старательно подыгрывал ему во всем, но теперь он уже стал уставать от этого. Канцлер глубоко вздохнул:

— Как и прежде, ни слова, мой господин. Но драконы прилетают к воде нечасто, и мы приказали отряду оставаться на месте, пока их усилия не увенчаются успехом.

— Что ж, по крайней мере, мы пока не получили донесения об их неудаче.

— Нет, великолепнейший, еще есть надежда.

— Надежда? Ты, возможно, и надеешься, а я — требую! Скажи, Эллик, ты надеешься, что твое имя переживет тебя?

Бедный канцлер буквально застыл от ужаса: герцог знал его самое уязвимое место.

— Да, господин, — прошептал он.

— Ведь у тебя есть наследник, и не один?

— Да, милосерднейший, небеса благословили меня. У меня двое сыновей. — Герцог с удовлетворением отметил, что голос Эллика дрогнул.

— Хм… — Правитель Калсиды попытался прочистить горло, но закашлялся, что породило суету среди слуг: ему тут же принесли бокал прохладной воды и чашку горячего чая; один паж в ожидании застыл рядом с белой салфеткой в руке, а другой предлагал ему стакан вина.

Едва заметным жестом герцог разогнал их всех. Он хрипло вздохнул.

— У тебя двое сыновей, канцлер. Поэтому ты и надеешься. Но у меня нет сына. И здоровье мое угасает, хотя поправить его так просто. Принеси мне лекарство из крови дракона — это все, о чем я прошу. Однако я до сих пор не получил чудесное снадобье. А теперь скажи: разве это справедливо, что у тебя есть все основания надеяться на то, что твой род продолжится в веках, а я умру, не оставив наследника? Разумеется, нет.

Под взглядом своего господина канцлер как будто уменьшался. Он весь сжался и съежился, его голова упала на преклоненные колени, бедняга словно бы стремился стать невидимым, дабы избежать внимания герцога.

Тень улыбки тронула губы правителя Калсиды.

— Ладно, сегодня можешь оставить сыновей при себе. А вот что будет завтра? Трудно сказать, но мы с тобой оба будем надеяться на хорошие новости.

Солнце прорвалось сквозь облака. Туман, скрывавший луг на склоне холма за бурной рекой, начал испаряться. Синтара подняла голову, уставившись на далекий горящий шар. Свет падал на ее чешуйчатую шкуру, но не слишком грел. Пока туман поднимался стелющимися завитками и исчезал от прикосновений солнечных лучей, сильный ветер пригнал с запада густые серые облака. Будет еще один дождливый день. А где-то в далеких южных землях восхитительный крупнозернистый песок раскаляется сейчас под жарким солнцем. Память предков развернула перед ней соблазнительную картину: до чего же хорошо валяться на песке и полировать чешую, пока та не начнет светиться. Синтаре и ее собратьям-драконам обязательно нужно переселиться в те благословенные края.

Еще несколько месяцев назад они должны были взмыть в воздух сверкающей бурей и, хлопая крыльями, отправиться в далекие южные пустыни. О, на скалистых возвышенностях, окружающих эти пустыни, всегда можно найти славную добычу. Будь драконы сейчас там, они бы охотились, ели до отвала и долго спали в тени, пережидая полуденный зной, а затем поднялись бы в ярко-синее небо, плавая в горячих воздушных потоках. Поймав правильный ветер, дракон способен без усилий парить над землей. И прекрасная синяя королева могла бы непринужденно скользить туда-сюда, наблюдая, как более тяжелые самцы сражаются в воздухе под нею. Синтара ясно представила себе эту картину: как они сталкиваются и плюются ядом, взмывают ввысь и налетают друг на друга, хватая противника когтями.

В конце такого сражения только один самец будет торжествовать победу. Его поверженные соперники вернутся в пески, чтобы погреться на солнышке и подосадовать на проигрыш, или, возможно, отправятся в богатые развлечениями холмы — выместить свое разочарование в диком веселье убийства. А дракон-победитель поднимется в воздух, хлопая крыльями, на высоту, достаточную, чтобы летать кругами, наблюдая за самками, и выделит ту, за которой хочет ухаживать. И тогда начнется битва совершенно другого рода.

Блестящие медные глаза Синтары были полуприкрыты веками, голова возвышалась на длинной и мощной шее, обращенная к далекому солнцу. Ее бесполезные синие крылья непроизвольно распахнулись. В ней всколыхнулось вожделение. Она почувствовала жаркую волну, прокатившуюся по чешуйкам на животе и горле, и учуяла запах собственного желания, источаемый особыми железами под крыльями. Она открыла глаза и опустила голову, пристыженная. Истинная королева, достойная спаривания, должна обладать могучими крыльями, способными поднять ее над теми облаками, что сейчас угрожали разразиться дождем и промочить ее насквозь. В полете она распространяла бы запах мускуса, пробуждая вожделение в каждом самце на милю вокруг. Истинная драконья королева никогда бы не блуждала по этим промокшим берегам в компании жалких, не умеющих летать самцов и еще более бесполезных людишек-хранителей.

Она отбросила прочь пустые мечты о славных сражениях и спариваниях в полете и недовольно заурчала. Синтара была голодна. Где же Тимара, ее хранительница? Она должна была охотиться для нее и принести ей свежую добычу. Ну и куда, спрашивается, запропастилась эта никчемная девица?

Внезапно налетевший мощный порыв ветра принес с собой сильный запах самца. Синтара поспешно сложила крылья.

Это был Кало. Его когтистые лапы коснулись земли, и он заскользил к Синтаре, едва успев вовремя остановиться, чтобы не врезаться в нее. Драконица вскинулась на задние лапы, выгнув блестящую синюю шею, и поднялась в полный рост. Несмотря на это, Кало по-прежнему возвышался над ней. Синтара увидела, как радостно вспыхнули его глаза, когда он осознал свое преимущество. Этот самец здорово вырос и окреп с тех пор, как они добрались до Кельсингры.

— Пока что это мой самый продолжительный полет, — похвастался Кало и встряхнулся, забрызгав Синтару каплями дождя, а затем аккуратно сложил широкие темно-синие крылья и расправил их вдоль спины. — Мои крылья становятся больше и сильнее с каждым днем. Скоро я снова буду владыкой небес. А что насчет тебя, королева? Когда ты поднимешься в воздух?

— Когда сама того пожелаю, — ответила Синтара и отвернулась. От Кало исходил запах похоти; его привлекала не дикая свобода полета, а то, что могло произойти во время него. Пожалуй, этот самец даже не заслуживал ее внимания. — И я бы не назвала это полетом, — ядовито заметила драконица. — Ты просто разбежался и прыгнул с холма в воздух. Прыжок — это еще не полет.

Ее критика была не совсем справедливой: прежде чем приземлиться, Кало успел пять раз взмахнуть крыльями. Испытывая стыд вперемешку с яростью, Синтара вспомнила свою первую попытку взлететь: хранители обрадовались, когда она подпрыгнула и оторвалась от земли. Однако ее крыльям не хватило сил, чтобы поднять ее, и она упала, плюхнувшись в реку. Поток швырял и бил ее, и она появилась из стремительной мутной воды, покрытая синяками.

«Не вспоминай о том унижении. Но впредь никто и никогда больше не должен увидеть твоей неудачи».

Свежий порыв ветра принес первые капли дождя. Она спустилась к реке, только чтобы напиться, и собиралась вернуться под слабое укрытие деревьев.

Но едва она отвернулась от Кало, как он выбросил голову вперед. Его челюсти сомкнулись у нее на шее, сразу под головой, чтобы она не могла извернуться и укусить его или плюнуть ядом. Синтара замахнулась на него когтистой передней лапой, но его шея была более длинной и мощной, и к тому же Кало вовремя отстранился, так что ее когти только зря полоснули воздух. Драконица взревела от ярости, и тогда он отпустил ее, сразу же отпрыгнув, так что и вторая ее атака оказалась абсолютно безрезультатной.

Кало широко распахнул крылья, готовый отбить нападение, если Синтара еще раз кинется на него. В его глазах, серебряных с проблесками зеленого, кружилось бешеное веселье.

— Ты должна учиться летать, Синтара! Ты должна снова стать настоящей королевой, владычицей моря, земли и неба. Оставь этих жалких земляных червей и присоединяйся ко мне. Мы будем вместе охотиться и убивать, мы улетим подальше от этих холодных дождей и бескрайних лугов, в южные пустыни. Прикоснись к памяти предков и вспомни, кем мы, драконы, всегда стремились стать!

Ее шея болела там, где его зубы задели плоть, но куда сильнее была задета ее гордость. Наплевав на опасность, Синтара напала на него снова, распахнув пасть и собираясь плюнуть в обидчика ядом, но Кало ловко перескочил через нее с восторженным ревом. Когда она развернулась, чтобы противостоять ему, то обнаружила, что к ним с шумом приближаются алый Ранкулос и лазурный Сестикан. Драконы не созданы для перемещения по земле. Они неуклюже мчались рядом, словно жирные коровы. Изящная оранжевая грива Сестикана торчком стояла на затылке.

Едва добежав до них, Ранкулос возмущенно закричал, сверкая полураскрытыми крыльями:

— Оставь ее в покое, Кало!

— Не нуждаюсь в вашей помощи, — протрубила Синтара в ответ, после чего высокомерно отвернулась и гордо двинулась прочь.

Удовлетворение от того, что самцы готовы драться за нее, боролось с унизительным чувством, что она недостойна их схватки. Синтара не могла подняться в небо, продемонстрировав присущие королеве изящество и скорость; она не могла бросить вызов победителю этой глупой схватки, используя свои собственные ловкость и бесстрашие. Тысяча воспоминаний из памяти предков всколыхнулась в ее голове: о других сражениях самцов, их ухаживаниях и брачных полетах. Но все это мелькало где-то на краю ее сознания, и Синтара решительно выбросила подобные мысли из головы. Она не станет оглядываться на звуки драки: отчаянный рев драконов и бешеное хлопанье их крыльев.

— Мне нет необходимости летать, — презрительно бросила она через плечо. — Здесь нет никого достойного брачного полета.

И услышала, как в ответ с болью и яростью взревел Ранкулос.

Дождливый день вокруг Синтары разразился тревожными криками и визгливыми вопросами, исходившими от спешащих людей: хранители драконов дружно выскочили из своих разбросанных тут и там домиков и кинулись к дерущимся самцам. Вот же идиоты! Драконы могут запросто растоптать тех, кто посмеет вмешаться. И вообще, какое право люди имеют лезть в их дела? Синтару раздражало, что хранители обращались с ними как с домашней скотиной, которой нужно командовать, а не как с драконами, которым следует служить. Ее собственная хранительница, спешно накинув рваный плащ и пытаясь удержать его запахнутым на бугристой спине, бежала к ней, крича:

— Синтара, с тобой все в порядке? Ты не ранена?

Драконица высоко вскинула голову, приоткрыла крылья и требовательно спросила Тимару:

— Думаешь, я не в состоянии защитить себя? Думаешь, я слабая и…

— Берегись! — предупреждающе крикнул кто-то, и Тимара, послушавшись, тотчас же пригнулась, закрыв голову руками.

Синтара весело фыркнула, когда золотистый Меркор промчался мимо них, широко распахнув крылья и вырывая когтистыми лапами пучки грязной травы, почти скользя над землей. Руки Тимары не смогли бы ее защитить, если бы острое драконье крыло задело девчонку. Да один лишь ветер, поднявшийся в результате движений Меркора, сбил хранительницу с ног, и она прокатилась по мокрой траве луга.

Крики людей и рев драконов заглушил трубящий во все горло Меркор, который врезался в самую середину клубка из дерущихся самцов.

Сестикан упал: неожиданный удар сбил его с лап. Его распахнутое крыло опасно изогнулось, когда дракон навалился на него всем туловищем, и Синтара услышала его яростный вопль, полный боли и ужаса. Ранкулос оказался в ловушке под вертящимся Кало. Кало попытался развернуться и ударить Меркора длинными когтями мощных задних лап. Но Меркор ловко выскочил из кучи дерущихся драконов, внезапно прыгнул вперед и лапами прижал распростертые крылья Кало к земле. Тот отчаянно царапал обидчика когтями, и у Меркора под ребрами возникали глубокие борозды ран. Затем Меркор дернулся и сдвинулся выше. Голова Кало и его длинная шея хлестали как кнут, но преимущество явно было на стороне Меркора. Бедный Сестикан, подмятый двумя огромными драконами, ревел в бессильной ярости. Крепкий запах мускуса, исходящий от драконьих самцов, поднялся над схваткой.

Толпа испуганных и сердитых хранителей окружила дерущихся, они громко вопили, выкрикивая имена сражающихся драконов и пытаясь помешать всем остальным к ним присоединиться. Фенте и Верас, самки меньшего размера, чем Синтара, с любопытством вытянули шеи и, игнорируя своих хранителей, отважились приблизиться на опасное расстояние. Балипер, хлеставший алым хвостом, бродил вокруг места столкновения, отгоняя людей подальше и возмущенно рыча.

Схватка закончилась так же внезапно, как и началась. Меркор откинул золотую голову, а затем выбросил ее вперед, раскрыв челюсти. Послышались крики хранителей и встревоженный рев наблюдающих драконов: смерть Кало от облака ядовитой кислоты уже казалась неминуемой. Однако в последний момент Меркор захлопнул челюсти, резко опустил голову и выплюнул на уязвимое горло Кало всего лишь одну каплю яда. Сине-черный дракон закричал от боли и ярости. Тремя мощными ударами крыльев Меркор поднялся в воздух и опустился в стороне от Кало, приблизительно на расстоянии длины корабельного корпуса. Кровь струилась из длинной раны на ребрах, медленно заливая его золотистые чешуйчатые бока. Огромный дракон тяжело дышал, ноздри его раздувались, чешуя переливалась разными цветами, а защитные гребни вокруг глаз были высоко подняты. Он хлестнул хвостом, и запах агрессии наполнил воздух.

Едва Меркор отпустил Кало, тот перекатился на лапы. Рыча от бессильной злобы и унижения, он сразу направился к реке — смыть кислоту, пока она не проникла глубже. Карсон, хранитель Плевка, побежал вслед за Кало, призывая того остановиться и позволить ему осмотреть рану. Но черный дракон не обратил на человека никакого внимания. Ранкулос, избитый и ошеломленный, но не получивший никаких серьезных повреждений, пошатываясь, вскочил. Поднявшись на лапы, он потряс крыльями, а потом сложил их медленно, как если бы они болели. Затем, отчаянно пытаясь сохранить остатки собственного достоинства, Ранкулос похромал прочь от места схватки, где драконы вытоптали всю траву.

Отойдя в сторону от Кало, Меркор угрожающе прорычал:

— Не забывай, что я мог убить тебя! Всегда помни об этом, Кало!

— Ах ты, отродье ящерицы! — огрызнулся темный дракон, однако продолжил отступать к ледяной реке.

Синтара отвернулась от них. Ее удивило, что все закончилось так быстро. Вообще-то, у драконов было принято и драться, и спариваться в воздухе. Умей самцы летать, битва могла бы длиться несколько часов, возможно даже целый день, и в результате участники схватки разошлись бы, истекающие кровью и обожженные кислотой. На мгновение родовая память о таких состязаниях захватила ее сознание, и сердце Синтары забилось от восторга. Самцы сражались бы за ее расположение, и в конце, когда остался бы только один, даже тогда он еще должен был принять ее вызов и доказать, что подходит драконице в полете, прежде чем предъявить права на то, чтобы спариться с ней. Они взмыли бы в воздух, поднимаясь все выше и выше, самец пытался бы повторить ее петли, резкие спуски и мощные подъемы. И если бы он преуспел, если бы ему удалось подойти достаточно близко, чтобы поравняться с королевой, только тогда их тела бы слились воедино, а крылья стали бы двигаться синхронно…

— СИНТАРА!

Рев Меркора отвлек ее от размышлений. И не только она одна обернулась узнать, что ему нужно. Все драконы и хранители, находившиеся на лугу, смотрели на них.

Огромный золотой дракон поднял голову и резко, с отчетливым хлопком распахнул крылья. Волна его свежего запаха смешалась с ветром.

— Ты не должна начинать того, что не можешь закончить, — упрекнул ее Меркор.

Синтара смотрела на него, чувствуя, как от ярости ее чешуя становится ярче.

— Это не имело к тебе никакого отношения, Меркор. Полагаю, тебе не стоило вмешиваться в то, что тебя не касается.

Он раскинул крылья шире и поднял тело еще выше на мощных лапах.

— Я буду летать. — Он не рычал, но даже так его слова были ясно слышны сквозь дождь и ветер. — Как и ты. И когда придет время для брачных игр, я одержу верх. И ты будешь моей.

Она воззрилась на него, потрясенная. Немыслимо, чтобы самец держался с драконицей столь дерзко. Синюю королеву порадовало его заявление о том, что она будет летать, однако Синтара постаралась скрыть свои чувства. Молчание затягивалось, и, осознав, что все смотрят на нее в ожидании ответа, драконица разозлилась.

— Не говори ерунду, — неуверенно произнесла она. Ей даже не нужно было слышать презрительное фырканье Фенте, чтобы понять: столь слабое возражение никого не впечатлило.

Отвернувшись от всех, Синтара гордо направилась назад к лесу, под прикрытие редких деревьев. Ей все равно. Ее не волнуют ни наглость Меркора, ни насмешки Фенте. Сегодня там не произошло ничего стоящего ее внимания.

— Вряд ли это можно назвать славным сражением. — Она тихонько усмехнулась.

— Славное сражение — это то, чего ты пыталась добиться? — Тимара, эта бесцеремонная маленькая хранительница, внезапно догнала Синтару и побежала рядом.

Ее темные волосы свисали в беспорядке, в растрепанных косичках кое-где еще остались деревянные амулеты. Скатываясь с холма, она перемазала свой потрепанный плащ травой; на ногах у девчонки были самодельные ботинки из темной, плохо обработанной оленьей кожи, а вместо носков — какие-то разноцветные тряпки. За последнее время Тимара стала выше и тоньше, кости ее лица обозначились более четко. Крылья, которыми одарила свою хранительницу Синтара, слегка подрагивали под плащом на бегу. Несмотря на явную бестактность первого вопроса, голос девушки прозвучал озабоченно, когда она сказала:

— Остановись ненадолго и нагнись! Надо осмотреть твою шею в том месте, где Кало укусил тебя.

— Он не поранил меня. — Синтара и сама удивилась, что обсуждает такие вещи с простой смертной.

— Я хочу взглянуть: похоже, несколько чешуек вот-вот отвалятся.

— Я ничего не сделала, чтобы вызвать эту глупую склоку. — Синтара резко остановилась, опустила голову так, чтобы Тимара могла осмотреть ее шею, и разозлилась на себя: не хватало еще подчиняться воле человека. Ярость буквально клокотала внутри драконицы. Она даже хотела было, резко повернув голову, сбить Тимару с ног — якобы случайно, — но, чувствуя, как сильные руки девушки нежно расправляют растрепанные чешуйки, смягчилась. От хранительницы тоже есть польза.

— Ни одна из чешуек не оторвана до конца, но рано или поздно ты можешь их потерять.

Синтара ощутила огорчение хранительницы, пока та приводила ее в порядок. Хотя Тимара частенько грубила Синтаре, драконица знала, что девушка искренне беспокоится о ее здоровье и внешности. Любое оскорбление Синтары она принимала близко к сердцу. И настроение драконицы она тоже чувствовала.

Сосредоточившись на переживаниях девчонки, Синтара поняла, что их объединяет не только раздражение, но и обида.

— Ох уж эти мужчины! — неожиданно воскликнула Тимара. — Похоже, спровоцировать дракона на глупость не сложнее, чем человеческого самца.

Подобное замечание заинтересовало Синтару, хотя она и не подала виду. Вспомнив все, что знала о переживаниях девушки, драконица догадалась, по какой причине та не в духе, и заметила:

— Ну и глупо же ты себя ведешь! Решать тебе, а не им. Совокупись с обоими или вообще ни с кем. Покажи им, что ты королева, а не корова, ждущая, пока бык покроет ее.

— Я не выбрала ни одного из них, — ответила Тимара на вопрос, которого драконица ей не задавала.

Чешуя была разглажена, и Синтара продолжила свой путь к кромке леса. Тимара прибавила скорости, чтобы держаться рядом, размышляя на бегу:

— Я совершенно не хочу ничего менять; по мне, так пусть бы лучше все оставалось как раньше. Но, похоже, оба парня настроены решительно. — Тимара встряхнула головой, и ее косички взлетели вверх. — Татс — мой самый старый друг, я знала его еще в Трехоге, до того как мы стали хранителями. Он часть моего прошлого, воспоминаний о доме. И когда Татс настаивает на том, чтобы мы переспали, я не знаю, по какой причине он это делает: оттого, что любит меня, или просто потому, что я ему отказала. Я боюсь потерять его окончательно, если мы станем любовниками, — но у нас не сладится.

— Тогда спарься с Рапскалем, да и делу конец, — посоветовала драконица.

Тимара навевала на нее скуку. Неужели люди всерьез полагают, что драконам могут быть интересны подробности их жалких жизней? Да это все равно что беспокоиться о мошках или рыбах.

Но хранительница восприняла ее реплику как приглашение продолжить разговор.

— С Рапскалем? Нет, это невозможно. Я знаю, что, если выберу его себе в пару, это разрушит мою дружбу с Татсом. Рапскаль красивый и забавный… и немного странный. Но мне нравятся его странности. И мне кажется, что я ему и правда не безразлична. Когда он уговаривает меня переспать с ним, это не только ради мимолетного удовольствия. — Она встряхнула головой. — Но я не хочу совокупляться ни с кем из них. Вернее, не совсем так. Вообще-то, я была бы не против попробовать плотские утехи, но ведь нельзя же действовать бездумно, надо принимать в расчет, насколько это может все осложнить. Я боюсь забеременеть и не хочу принимать необдуманных решений. Если я выберу одного парня, то потеряю при этом второго? Я не знаю, как поступить…

— Ты мне наскучила, — остановила ее Синтара. — Есть гораздо более важные дела, которыми ты должна заняться. Ты сегодня охотилась? У тебя есть для меня мясо?

От внезапной перемены темы разговора Тимара опешила.

— Нет еще. Я пойду попозже, когда дождь закончится, сейчас нет смысла отправляться в лес, — ответила она неохотно. Последовала пауза, и затем девушка коснулась еще одной опасной темы: — Меркор сказал, что ты обязательно полетишь. Ты пробовала? Ты тренировала крылья сегодня, Синтара? Надо разрабатывать мышцы, это единственное, что может…

— Я не собираюсь скакать по пляжу, как чайка с перебитым крылом. У меня нет желания выставлять себя на посмешище. — А еще меньше ей хотелось потерпеть неудачу, упасть в ледяную реку и утонуть. Или, как это однажды произошло с Балипером, переоценить свои возможности и рухнуть на кроны деревьев. Он в тот раз так сильно повредил крылья, что не мог сложить их, да еще вдобавок сломал коготь на левой передней лапе.

— Никто не смеется над тобой! Упражнения необходимы, Синтара. Тебе обязательно надо научиться летать, все драконы должны это уметь. Вы все выросли за время пути из Кассарика, и скоро я не смогу приносить достаточно дичи, чтобы прокормить тебя, даже несмотря на то, что ее здесь много. Тебе придется охотиться самой, а для этого нужно овладеть искусством полета. Разве ты не хочешь стать одним из первых драконов, который покинет землю? Или ты предпочитаешь оказаться последней?

Эти слова задели Синтару. Мысль о том, что более мелкие самки, Верас и Фенте, поднимутся в воздух раньше ее, была нестерпима. Вообще-то, этим чахлым тощим созданиям, возможно, даже будет легче взлететь. Гнев воспламенил кровь Синтары, а ее медные глаза — драконица знала это — от переполнявших ее чувств превратились в яростные водовороты. Она должна убить их, только и всего. Убить еще до того, как они унизят ее.

— Или ты можешь взлететь раньше их обеих, — успокаивающе заметила Тимара.

Синтара резко обернулась и уставилась на хранительницу. Иногда той удавалось услышать мысли драконицы, а порой даже хватало наглости отвечать на них.

— Мне надоел дождь. Я хочу уйти под деревья.

Тимара кивнула, и, когда Синтара двинулась прочь, девушка покорно последовала за ней. Драконица обернулась только раз.

Ниже, у реки, остальные хранители горячо обсуждали, кто из драконов первым начал потасовку. Охотник Карсон, упрямо скрестив руки на груди, продолжал спорить с Кало. С темного самца стекала вода, он уже смыл с горла кислоту Меркора. Плевок, маленький серебряный дракон Карсона, угрюмо наблюдал за ними с безопасного расстояния. Синтара удивилась про себя, до чего же глуп Карсон. Большой сине-черный самец не слишком жаловал людей и, если его разозлить, мог разорвать охотника пополам.

Татс помогал Сильве обследовать длинные раны на ребрах Меркора, пока его собственная драконица, Фенте, ревниво когтила грязь и бормотала туманные угрозы. Ранкулос держал расправленным одно крыло, чтобы хранитель мог осмотреть его: похоже, тут как минимум сильный ушиб. Покрытый грязью Сестикан уныло звал своего хранителя, но Лектера нигде не было видно. Драка закончилась. Ненадолго они стали драконами, соперничающими за внимание самки, а теперь снова ведут себя как глупая скотина. Синтара презирала их, но и себя тоже ненавидела. Не стоило никого провоцировать. Эта схватка только заставила ее вспомнить о том, чего все они, включая и саму синюю королеву, были лишены.

«А ведь все могло сложиться иначе», — подумала она и мысленно перечислила роковые случайности, повлиявшие на их судьбу, одно событие за другим. Если бы только драконы вылупились здоровыми и полноценными; если бы они были в лучшей форме, когда строили коконы для превращения из морских змеев в драконов; если бы двинулись к берегам окукливания на несколько десятилетий раньше; если бы раса Старших не вымерла; если бы извержение вулкана не уничтожило привычный мир. О, в былые времена драконы выходили из коконов уже способными к полету и к первому убийству, дающему силы. Не то что сейчас. Синтара чувствовала себя ярким осколком стекла, который выпал из прекрасной мозаики, изображающей Старших, старинные города с высокими башнями и драконов в полете. Выпал, чтобы одиноко лежать в грязи, оторванным от привычной среды, от всего, что некогда являлось его предназначением. Драконица понимала, что без того, навеки исчезнувшего мира в ее собственной жизни не было никакого смысла.

А ведь Синтара пыталась подняться в воздух, причем не однажды, однако благоразумно помалкивала об этом. Тимаре незачем знать о ее многочисленных унизительных провалах. Синтару буквально сводило с ума, что полоумная Хеби уже научилась летать и самостоятельно охотиться. С каждым днем красная самка становилась все больше и сильнее, а ее хранитель, Рапскаль, без устали восхвалял свою «любимую девочку, редкостную умницу и красавицу». Он придумал глупую песню — так, нескладные стишки, никакой поэзией там даже и не пахло — и громко распевал ее каждое утро, пока обихаживал свою драконицу. Синтаре хотелось откусить ему голову. Хеби могла сколько угодно прихорашиваться и раздуваться от гордости, она все равно оставалась тупой коровой.

— Если бы ты научилась летать, это могло бы стать лучшей местью всем прочим драконам, — снова подала голос Тимара, почувствовав ее настроение.

— Почему бы тебе самой не попробовать? — ядовито поинтересовалась Синтара.

Девушка ничего не ответила, но ее молчание было многозначительным.

Синтара не сразу сообразила, что это означает. А когда поняла, то была поражена.

— Что? Ты уже пыталась, не так ли? Ты пробовала летать?

Тимара не смотрела на драконицу, пока они брели через луг в сторону леса. По долине были разбросаны небольшие каменные домики, почти у всех них стены были разрушены, а крыши провалились, но часть строений хранители успели восстановить. Когда-то здесь была деревушка, в которой жили ремесленники, торговцы и прочие люди, обслуживавшие Старших. Сами же Старшие обитали в сверкающем городе на другой стороне бурной реки. Интересно, знает ли об этом Тимара? Скорее всего, нет.

— Ты ведь сама сделала так, что у меня выросли крылья, — наконец ответила девушка. — А раз уж они есть и мне приходится терпеть из-за этого неудобства — обычную рубашку теперь не наденешь, а плащ вечно падает со спины, так что любой ветерок пронизывает насквозь, — то должна же быть от них хоть какая-то польза. Да, я пробовала взлететь. А Рапскаль помогал мне. Он говорит, что однажды у меня непременно получится. Пока все, чего я добилась, — это разбитые при падении колени и содранная кожа на руках. Я не смогла подняться в воздух. Тебя это радует?

— Меня это не удивляет.

Если уж говорить начистоту, неудачи Тимары и впрямь порадовали Синтару. Человек не должен летать, когда драконы не могут! Да пусть хоть тысячу раз расшибет колени и наставит себе синяков. А если Тимара взлетит первая, драконица просто-напросто съест ее! Голод подступил к горлу, и Синтара пришла в себя. Нет, ни в коем случае нельзя давать девчонке почувствовать эти свои мысли — по крайней мере, пока та не вернется с охоты.

— Я буду продолжать попытки, — тихо сказала Тимара. — И тебе тоже стоит проявить упорство.

— Сама делай что хочешь, а меня избавь от своих советов, — ответила драконица. — А сейчас лучше бы тебе захотеть пойти на охоту. Я голодна. — И она мысленно подтолкнула хранительницу.

Тимара сощурилась, почувствовав, что драконица использовала чары. Не важно. Ее все равно будет преследовать непреодолимая тяга пойти на охоту. Понимание того, откуда взялось это желание, не ослабит его.

Зимние дожди вызвали буйный рост растительности. Высокая мокрая трава цеплялась за ноги, пока Синтара с девушкой брели сквозь нее. Они взобрались вверх по склону, и теперь их манил открывшийся взору лес впереди. Там можно было хоть как-то укрыться от дождя, несмотря на то что многие деревья сбросили листья. Лес казался Синтаре и знакомым и чужим одновременно. Ее личный опыт ограничивался непроходимыми дебрями Дождевых чащоб, тогда как наследственная память свидетельствовала о близком знакомстве предков с такими лесами. Названия деревьев — дуб и береза, ольха и ясень — одно за другим всплывали в голове.

Да, драконам были известны такие деревья, такие леса и даже конкретно это место. Но они редко задерживались тут зимой, когда льют бесконечные ледяные дожди. В это время года драконы улетали в самое сердце пустыни, чтобы греться там на раскаленном песке. Или скрывались в убежищах, построенных для них Старшими, — хрустальных залах с подогреваемыми полами и купальнями, наполненными горячей водой. Синтара обернулась, чтобы посмотреть через реку на легендарный город Старших. Они проделали такой долгий путь, а Кельсингра, увы, все еще оставалась вне досягаемости. Бурная река была глубокой и коварной. Ни один дракон не смог бы переплыть ее. Единственным способом попасть домой было перелететь на ту сторону.

Древний город Старших сохранился практически нетронутым, точь-в-точь в таком виде, как рисовала его наследственная память. Даже сейчас — под хмурым небом, сквозь пелену дождя — высокие здания из черно-серебряного камня мерцали и манили к себе. Когда-то там жили прекрасные, покрытые чешуей Старшие, друзья и слуги драконов. Они одевались в яркие одежды и украшали себя золотом, серебром и сверкающей медью. Широкие улицы, впечатляющие строения — все это было рассчитано не только на самих Старших, но и на драконов, которые частенько их навещали.

Там была украшенная статуями площадь, вымощенная чудесными плитами, которые зимой давали тепло, хотя, похоже, теперь эта часть города исчезла в гигантской трещине, поглотившей древние дороги и башни Кельсингры. Раньше здесь располагались бани с бассейнами, наполненными горячей водой, где Старшие вместе с драконами пережидали непогоду. Кроме того, предки Синтары купались в громадных медных ваннах с благовонным маслом, дарившим чешуе чудесный блеск и делавшим когти прочнее.

И там также было… что-то еще. Синтара никак не могла вспомнить, что именно. Похожее на воду, но не вода. Что-то восхитительное, нечто такое, что даже сейчас сверкало, переливалось и настойчиво звало ее сквозь смутные воспоминания.

— На что ты смотришь? — спросила Тимара.

Синтара и не заметила, что замерла, уставившись на другой берег.

— Так, ни на что. На город, — сказала она и продолжила свой путь.

— Если бы ты научилась летать, то смогла бы перебраться через реку в Кельсингру.

— А если бы ты научилась соображать, то знала бы, когда стоит помолчать, — огрызнулась драконица.

Неужели эта глупая девчонка не понимает, как много она об этом думает? Каждый день. Каждый час. Вдруг магия дающих тепло плит до сих пор действует? А даже если и нет, здания могли послужить укрытием от бесконечных дождей. Не исключено, что в Кельсингре она наконец-то почувствовала бы себя настоящим драконом, а не змеей с лапами.

Они дошли до кромки леса. Налетевший порыв ветра стряхнул на них холодные капли с веток деревьев. Синтара недовольно фыркнула.

— Немедленно иди охотиться, — велела она девушке и мысленно усилила приказ.

Ее хранительница развернулась и с обиженным видом поплелась с холма обратно. Синтара не потрудилась даже проводить девчонку взглядом. Еще чего не хватало! Обеспечивать драконицу пищей — это долг Тимары. Хранители для того и нужны. А иначе какой вообще прок от людишек?

Хотя Тимара всю жизнь провела в Дождевых чащобах, никогда еще она не видела такого ливня. Во времена ее детства, прошедшего в Кассарике и Трехоге, бескрайние леса, покрывавшие берега реки Дождевых чащоб многослойными навесами из листьев, защищали эти построенные на деревьях города. Мощные листья останавливали потоки зимних дождей. Конечно, они точно так же не пропускали и солнечный свет, но Тимару это не слишком огорчало. Если ей хотелось увидеть солнце, она всегда могла просто забраться повыше. А неистовое буйство водной стихии никогда не приводило девочку в восхищение.

Здесь же у нее не было выбора. Луг, который обрамлял реку, не был похож на тенистые прибрежные леса Дождевых чащоб. Густая трава доходила до пояса, а где-то и до плеч, а вместо болотистой почвы под ногами повсюду ощущалась твердая земля, усыпанная камнями — множеством удивительных твердых обломков самой различной структуры и цвета. Девушка частенько задумывалась, откуда они все взялись и как здесь оказались. Сегодня ветер носился по открытым просторам, щедро бросая струи дождя ей в лицо и за воротник плаща. Одежда Тимары, истончившаяся из-за слишком частых контактов с едкой водой реки Дождевых чащоб, совершенно не защищала от непогоды: мягкая и мокрая, она липла к коже. И девушка предвидела, что весь оставшийся день ей придется провести в холоде и сырости. Она потерла красные замерзшие руки. И без того было достаточно трудно охотиться с тем жалким набором оружия, что остался в ее распоряжении, а тут еще и руки одеревенели.

Тимара догадалась, что Татс идет следом, еще до того, как он догнал ее: услышала шлепанье мокрой травы по его ногам и тяжелое дыхание парня, бежавшего наверх. Она не оборачивалась до тех пор, пока он, задыхаясь, не спросил:

— Собралась на охоту? Помощь нужна?

— Почему бы и нет? Поможешь отнести мою добычу драконам. — Тимара не стала говорить то, что они оба и так знали: Карсону не нравилось, когда ребята охотились поодиночке. Он утверждал, что видел следы хищников, достаточно больших, чтобы напасть на человека, и постоянно повторял: «Крупная дичь обычно привлекает крупных хищников. Поэтому, отправляясь на охоту, обязательно возьмите напарника». Не то чтобы Карсон командовал ими, просто у него было больше опыта.

Татс ухмыльнулся; белые зубы сверкнули на его покрытом тонкой чешуей лице.

— Да ты никак думаешь, что сам я ничего не подстрелю? А может, я добуду столько мяса, что это тебе придется помогать мне нести его?

Девушка усмехнулась в ответ:

— Ты неплохой охотник, Татс. Но мы оба знаем, что я лучше.

— Ясное дело, ты же занимаешься этим чуть ли не с рождения. Отец стал учить тебя, как только ты смогла балансировать на ветке. Мне кажется, я достаточно хорош для того, кто начал позже.

Татс зашагал рядом с ней. На узкой тропинке это было не слишком удобно: молодые люди постоянно сталкивались локтями, но он не проходил вперед и не отступал назад. Когда они вышли на опушку леса, трава стала ниже, а затем и вовсе уступила место листьям и мху. Деревья останавливали ветер, и это порадовало Тимару. Она быстро кивнула, принимая комплимент Татса. И заметила:

— У тебя получается гораздо лучше, с тех пор как мы уехали из Трехога. И мне кажется, что ты привыкнешь к этой наземной охоте намного быстрее, чем я. Все тут настолько непохоже на то, что было у нас дома.

— Дома, — сказал Татс, и она не смогла понять, сладко или горько прозвучало для него это слово. — Я думаю, что теперь наш дом здесь, — неожиданно добавил он.

Тимара искоса посмотрела на своего спутника, пока они продирались сквозь подлесок. И изумленно спросила:

— Ты что, собираешься остаться тут навсегда?

Он поднял руку и закатал рукав, обнажив покрытую чешуей кожу:

— Не могу представить возвращение в Трехог в таком виде. А ты?

Ей не нужно было расправлять крылья или смотреть на черные когти, с рождения заменявшие ей ногти.

— Если дом — это место, где тебя принимают таким, какой ты есть, то Трехог никогда не был для меня домом.

«Не время сейчас предаваться воспоминаниям о Трехоге и пустым сожалениям, — сказала она себе. — Пора охотиться. Синтара сильно проголодалась».

Сегодня Тимара хотела найти новую звериную тропу, на которой они еще не охотились. Вскоре молодые люди обнаружили одну, но идти по ней было сложно. Они оба тяжело дышали, хотя Татс уже не так пыхтел, как в первое время после отъезда из Трехога. Путешествие на «Смоляном» закалило их всех, с одобрением подумала Тимара. Все хранители вытянулись и окрепли, причем парни росли так быстро, что это почти пугало. Татс стал выше и раздался в плечах. Фенте, его драконица, тоже изменяла своего хранителя. Прежде он единственный из них выглядел абсолютно нормальным человеком.

Татс был из числа рабов, бежавших в Трехог во время войны с Калсидой. Здесь он стал свободным, но на его лице остались две татуировки, которые делали всем рабам еще в младенчестве: на левой щеке была выбита паутина, а возле носа — скачущая лошадка. Когда дракон начал менять Татса, татуировки тоже изменились: теперь они выглядели стилизованными рисунками, больше отмеченными чешуей, чем чернилами, впрыснутыми под кожу. Его темные глаза и волосы остались такими, как прежде, но Тимара подозревала, что причина его быстрого роста и возмужания заключается не столько в обычном взрослении, сколько в том, что он становится Старшим. Ногти юноши отливали зеленым — это был цвет Фенте, его маленькой королевы-драконицы. Когда свет падал на кожу Татса, на его чешуе начинали играть малахитовые блики. Тень листьев, сосновые иголки, зелень леса… Тимара остановила бег своих мыслей.

— То есть ты думаешь, что проведешь здесь всю свою жизнь? — Эта идея показалась девушке странной. Она чувствовала себя немного потерянной с тех пор, как они достигли цели, обнаружили древний город. Покидая Трехог, каждый из них подписал договор, где была четко обозначена задача хранителей: подняться вверх по реке и найти там место, где поселятся драконы. О поисках легендарной Кельсингры даже речи не шло. Тимара согласилась на эту работу, чтобы хоть на какое-то время сбежать из дома, и не строила никаких планов относительно того, что будет дальше. Сейчас она представила, как проживет свою жизнь здесь, вдали от людей, которые сделали ее изгоем.

С одной стороны, может, и неплохо… Но с другой — это означало, что она больше не вернется домой. Тимара не слишком любила мать, и это чувство было взаимным. Но она была очень близка с отцом. И что, они теперь никогда больше не увидятся? Он не узнает, что дочка добилась своей цели? Нет, что за глупости! Капитан Лефтрин собрался в Кассарик за припасами. Как только он прибудет туда, новости об их находке разлетятся, как мошки, по всем Дождевым чащобам. Так что отец скоро обо всем узнает. Но захочет ли он приехать, чтобы увидеть все своими глазами? Отправится ли она домой навестить его? Прошлым вечером, на общем собрании, Лефтрин спросил, не хочет ли кто-нибудь из них вернуться в город. После его вопроса повисла тишина. Хранители лишь недоуменно переглядывались. Оставить своих драконов? Вернуться в Трехог, чтобы снова вести там жизнь отверженных? Ну уж нет. Для остальных этот вопрос оказался простым.

Для Тимары все было сложнее. Иногда ей хотелось бросить своего дракона. Синтара, прямо скажем, была не самым обаятельным созданием на свете. Она вовсю помыкала хранительницей, подвергала ее опасности ради собственного развлечения, а однажды даже чуть не утопила, пытаясь поймать рыбу. Синтара никогда не просила у девушки прощения, ей это даже в голову не приходило. Драконица была столь же саркастичной и циничной, сколь и прекрасной внешне. Но даже если бы Тимара и решилась покинуть свою подопечную, ей очень не хотелось возвращаться на борт «Смоляного» и отправляться вниз по реке.

Она до сих пор с ужасом вспоминала бесконечное путешествие на баркасе, жизнь в тесноте и у всех на виду. Возвращение в Трехог вместе с Лефтрином означало бы расставание с новыми друзьями и невозможность узнать, что же они найдут в легендарном городе Старших. Так что, пожалуй, она лучше останется здесь, вместе со всеми, продолжит охотиться, добывая пропитание для драконов, пока капитан не вернется с грузом. А что потом?

— Ты собираешься остаться здесь навсегда? — снова спросила она Татса, потому что он так и не ответил на ее первый вопрос.

Он произнес тихо, поскольку лес не любит лишнего шума:

— А куда еще нам деваться? — Юноша небрежно указал на ее лицо, а потом на свое. — Драконы пометили нас как своих хранителей. Фенте достигла бо́льших успехов в полетах, чем Синтара, однако я сомневаюсь, что в ближайшее время хоть одна из наших королев станет достаточно самостоятельной. И даже если они сами смогут охотиться, то все равно захотят, чтобы мы были рядом, ухаживали за ними, да просто для компании. Теперь мы Старшие, Тимара. Старшие всегда жили подле драконов. А драконы останутся здесь. Так что — да, я полагаю, что проведу здесь всю жизнь. Ну, или, во всяком случае, пока Фенте будет тут.

Он тихо поднял руку, показывая, в каком направлении, на его взгляд, лучше двигаться дальше. Тимара решила не спорить и пошла вперед. Татс шел следом и говорил ей в спину, пока они скользили друг за другом через лес:

— Я правильно понял, что ты подумываешь о возвращении в Трехог? Ты и впрямь считаешь, будто это возможно для таких, как мы? Я знаю, что Синтара не всегда хорошо с тобой обращается. Но где еще ты теперь сможешь жить? Ведь у тебя появились крылья, Тимара. Я не могу представить, что ты лазаешь по деревьям и скачешь с кроны на крону, как раньше. Куда бы ты ни пошла, люди будут бесцеремонно пялиться на тебя, если не хуже.

Тимара плотнее прижала крылья к телу и нахмурилась: надо же, она и не почувствовала, как сделала это. Чужеродные отростки все больше и больше становились неотъемлемой частью ее организма. Спина все еще болела из-за них, и девушка по-прежнему злилась, когда утром пыталась приладить одежду вокруг крыльев. Но сейчас она пошевелила ими машинально, даже не задумываясь об этом.

— Твои крылья очень красивые, — сказал Татс, как будто подслушав ее мысли. — Они стоят всех тех неудобств, которые тебе приходится ради них выносить.

— Они бесполезные, — огрызнулась Тимара, стараясь не показывать, насколько ей приятна его похвала. — И даны мне словно бы в насмешку. Я ведь никогда не сумею подняться в воздух.

— Ну да, это правда, но они все равно прекрасны.

Теперь, когда Татс согласился с тем, что она не полетит, это ранило девушку так больно, что даже комплимент не утешил.

— А вот Рапскаль думает, что я полечу, — резко ответила она.

Татс вздохнул:

— Рапскаль думает, что однажды они с Хеби отправятся на Луну. Тимара, для того чтобы ты смогла взлететь, твои крылья должны стать гораздо больше. Настолько огромными, что ты просто согнешься под тяжестью их веса. Рапскаль никогда не задумывается о том, как все устроено на самом деле. Он живет в мире грез и полон фантазий, строит самые невероятные прожекты. И к тому же мы оба знаем, что он хочет заслужить твое расположение и скажет все, что угодно, лишь бы только этого добиться.

Девушка оглянулась на Татса, и кислая улыбка скривила ее губы, когда она заметила:

— В отличие от тебя.

Он усмехнулся, в глазах сверкнул вызов:

— Ты знаешь, что я хочу тебя и не скрываю своих намерений. Я всегда честен с тобой, Тимара. Я не собираюсь уподобляться безумцу, щедро расточающему нелепые похвалы, и надеюсь, что ты сумеешь оценить человека, который предпочитает говорить правду.

— Я ценю твою честность, — ответила она и прикусила язык, прежде чем напомнить Татсу, что он не всегда был так уж честен с нею.

Он не сказал Тимаре, что встречался с Джерд. Хотя и Рапскаль тоже не упомянул об этом. Конечно, Рапскаль вовсе не собирался скрывать от нее правду. Он просто не думал, что это так уж важно.

Да и вообще, похоже, что большинство парней-хранителей уже воспользовались благосклонностью Джерд. И судя по тому, что знала Тимара, до сих пор продолжали ею наслаждаться. И снова возник вопрос: да ей-то не все ли равно? Татс ведь больше не встречается с Джерд. Судя по всему, он даже не придает особого значения тому, что сделал. Так почему же это так важно для нее самой?

Тимара замедлила шаг. Они приближались к большой поляне: деревья становились реже и впереди был виден свет. Она жестом велела Татсу не шуметь и замедлить шаг, взяла свой плохонький лук и положила на него стрелу. Так, теперь нужно быть предельно внимательной и смотреть во все глаза. Она прислонилась плечом к дереву, чтобы занять более устойчивую позицию, и начала медленно осматриваться.

Тимара смогла сфокусировать взгляд, но вот сосредоточиться никак не получалось: мешали мысли о Джерд. Та очень быстро отбросила правила, которые традиционно прививали всем, кто воспитывался в Дождевых чащобах. Таким девушкам, как Тимара, Сильве и Джерд, не разрешалось выходить замуж. Всем было известно, что младенец, отмеченный с рождения чешуей или когтями, скорее всего, рано умрет. Эти дети не стоили вложений, необходимых для того, чтобы вырастить их, и даже если вдруг и выживали, то редко производили здоровое потомство.

Тем, у кого имелись какие-либо отклонения, не разрешалось создавать семью, а внебрачные связи были строго запрещены абсолютно всем жителям Дождевых чащоб. Но Джерд решительно отринула оба этих запрета. Она была довольно привлекательной девушкой: густые волосы, яркие глаза и стройная фигурка. Джерд решала, с кем из хранителей хочет разделить постель, а потом хватала их по одному зараз, как кошка, дежурившая у мышиной норки, нисколько не задумываясь, к чему приведет ее аппетит. Даже когда парни дрались из-за нее, она, похоже, принимала это как должное. Тимара, с одной стороны, отчаянно завидовала тому, как свободно вела себя Джерд, а с другой — злилась на эту безголовую девицу, которая привнесла разлад в их сплоченную компанию.

В конце концов Джерд дорого заплатила за свою беспечность: даже вспоминать не хотелось о том, как ее нежеланная беременность закончилась выкидышем. Тимара была среди женщин, которые помогали Джерд, когда у той начались преждевременные роды. Она видела крошечное тело уродливого младенца — девочки-рыбы, чей трупик отдали драконице Верас. Самое удивительное, что Тимара извлекла для себя из случившегося урок, предусмотрительно воздерживаясь от того, чтобы делить свое тело с кем-то из хранителей, тогда как на Джерд произошедшее, похоже, совсем не повлияло: она беспечно получала удовольствие в любой момент, когда бы ни пожелала. Ну не нелепо ли? Временами Тимара возмущалась эгоизмом и глупостью Джерд, которая могла втравить их всех в неприятности, но чаще она завидовала тому, как независимо держится эта девушка: она сама распоряжается своей свободой и следует собственному решению, казалось совершенно не принимая во внимание, что подумают о ней другие.

Свобода и право выбора — вот что привлекало Тимару. Что ж, она тоже воспользуется свободой и сделает свой выбор.

— Я останусь, — сказала она тихо. — Но не ради моего дракона. И даже не ради моих друзей. Я останусь здесь ради себя самой. Чтобы создать место, которое и правда смогу назвать своим домом.

Татс внимательно посмотрел на нее.

— Не ради меня? — спросил он бесхитростно.

Тимара покачала головой.

— Честность превыше всего, — напомнила она ему тихо.

Он отвел глаза:

— Ну, по крайней мере, ты не сказала, что останешься ради Рапскаля. — И вдруг, довольно неожиданно, Татс подал знак — со свистом втянул в себя воздух.

Мгновением позже девушка прошептала:

— Я вижу его.

Зверь, который осторожно двигался по поляне вдоль края леса, был великолепен. Хотя Тимара уже начала привыкать к тому, каких огромных размеров достигали копытные животные в этом сухом лесу, прежде она ни разу не видела таких крупных особей. Казалось, между кончиками его рогов можно запросто натянуть гамак. Они, правда, были не такими ветвистыми, как у оленей, встречавшихся ей здесь раньше, — его рога больше походили на руки с широко расставленными пальцами.

Зверь, приближавшийся к ним, заслуживал этой массивной короны. Его гигантские плечи были покрыты мясистыми буграми мышц. Он вышагивал, словно богатый купец по рынку, неторопливо переставляя ноги. Животное небрежно окинуло поляну взглядом больших темных глаз и расслабилось. Тимару это не удивило. Какой хищник мог бы напасть на создание такого размера? Она натянула тетиву и затаила дыхание, хотя шансов на успех было мало. В лучшем случае она лишь пробьет толстую шкуру зверя. Если рана окажется серьезной или вдруг начнется сильное кровотечение, они с Татсом смогут проследить жертву до места смерти. Но убить оленя прямо тут им определенно не под силу.

Она сжала зубы. Вся история могла затянуться до самого вечера, но количество мяса, которое они получили бы в результате, с лихвой окупило бы любые усилия. Еще шаг — и она сможет хорошенько прицелиться и выстрелить.

И тут вдруг с неба упала сверкающая алая молния. Земля задрожала, когда дракон напал на гигантского оленя. Тимара от неожиданности выпустила стрелу, и та полетела куда-то в сторону, никого не задев. В то же мгновение с громким хрустом сломался хребет оленя. Бедный зверь взревел в агонии, но звук тут же прервался: челюсти дракона сомкнулись на его глотке. Хеби слегка приподняла свою жертву, практически оторвав ей голову, а затем швырнула на землю, чтобы отодрать с мягкого живота огромный кусок шкуры вместе с внутренностями. Запрокинув голову назад, она проглотила мясо. Часть кишок протянулась между ее пастью и добычей.

— О Са милосердный, помилуй нас! — прошептал Татс.

Когда он заговорил, драконица пристально уставилась на них. Ее глаза сверкнули яростью, и в них закружились алые вихри. С ее оскаленных зубов стекала кровь.

— Это твоя добыча, — успокоил ее Татс. — Мы уже уходим. — Он схватил Тимару за плечо и потянул обратно, под прикрытие леса.

Девушка все еще сжимала свой лук.

— Моя стрела! Эта была лучшей из всех, что у меня есть. Ты видел, куда она полетела?

— Нет, — отрезал Татс, который совершенно не собирался сейчас искать стрелу. Он оттащил девушку поглубже в лес, а потом повел в обход поляны.

— Вот же проклятая Хеби! — сказал он тихо. — Такую кучу мяса утащила прямо у нас из-под носа!

— Нельзя ее в этом винить, — заметила Тимара. — Она лишь повела себя как настоящий дракон.

— Я знаю. Хеби просто сделала то, что подобает драконам, и как бы я хотел, чтобы моя Фенте стала такой же. — Татс виновато покачал головой, как будто стыдясь того, что придирается к своей подопечной. — Но пока они с Синтарой прикованы к земле, мы обречены добывать им мясо. Так что лучше бы нам продолжить охоту. Ага, вот и она.

Он нашел звериную тропу, которая привела гигантского оленя на поляну. Тимара по привычке подняла глаза вверх. Местные деревья не были похожи на привычных ей исполинов. Дома она бы влезла на гигантский ствол и, бесшумно перебираясь с ветки на ветку, незримо перемещалась бы от дерева к дереву, следуя вдоль звериной тропы. Она бы выслеживала добычу сверху. Но здесь большинство деревьев сбросили листья на зиму и не дали бы ей укрытия. К тому же ветви их не соприкасались друг с другом, как это было дома, в Дождевых чащобах.

— Нам придется охотиться на земле, причем тихо, — сказал Татс, словно бы подслушав ее мысли. — Но сначала мы должны уйти подальше с территории Хеби. Я даже отсюда чувствую запах смерти.

— Не говоря уже о том, что мы слышим ее звуки, — ответила Тимара. Драконица насыщалась шумно: хрустела костями и довольно чавкала. Когда они оба замолчали, Хеби вдруг заурчала, как кот, играющий с мертвой добычей, а затем раздался громкий треск.

— Скорее всего, доедает рога, — предположил Татс.

Тимара кивнула:

— Я никогда не видела такого крупного оленя. Вообще сроду не встречала настолько огромных животных, если не считать драконов.

— Драконы не животные, — поправил ее Татс. Он шел впереди, а Тимара следовала за ним. Они бесшумно передвигались и говорили вполголоса.

Девушка тихонько рассмеялась:

— Тогда кто же они?

— Они драконы. Точно так же, как и мы не животные. Они умеют говорить и мыслить. Между прочим, именно это отличает людей от зверей.

Тимара замолчала на какое-то время, осознавая услышанное. Она не была уверена, что согласна с этим заявлением.

— Похоже, ты уже думал об этом прежде.

— Да, представь себе. — Татс низко нагнулся и придержал ветку. — Став хранителем Фенте, я уже на третью ночь призадумался: кто же она такая? Точно не домашний питомец, но и на дикое животное, и на птицу тоже не похожа. Равно как и на ручную обезьянку, которых собиратели используют, чтобы те приносили им фрукты с самых высоких веток. Да и меня никак нельзя считать ее слугой, пусть я и делаю для нее много чего: добываю еду, удаляю из глаз паразитов, чищу крылья.

— Ты уверен, что не слуга ей? — спросила Тимара с кислой улыбкой. — Или даже не раб?

Он вздрогнул, услышав это слово, и она напомнила себе, с кем говорит. Мать Татса продали в рабство в наказание за совершенные преступления, так что он родился уже рабом. Возможно, он не сохранил воспоминаний о неволе, так как был совсем маленьким, когда его освободили. Но Татс рос с татуировками на лице и сознанием того, что из-за этих отметин многие люди судят о нем предвзято.

Они подошли к низкой каменной стене, увитой плющом. За ней было несколько разрушенных хижин. Деревья росли внутри и вокруг них. Тимара обшарила их взглядом, а Татс сразу двинулся дальше. Развалины домов в лесу встречались так часто, что стали уже привычным делом. Не будь Синтара так голодна, Тимара осмотрела бы их в поисках чего-нибудь полезного. Кое-кто из хранителей находил в разрушенных жилищах части инструментов, головки молотов, лезвия топоров и даже ножи. Те, что были сделаны Старшими, не затупились даже столько лет спустя. На сломанном столе сохранились чашки и осколки разбитых тарелок. Что бы ни уничтожило Кельсингру, это произошло внезапно. Жители не успели даже собрать свои пожитки. Кто знает, какие диковинки можно обнаружить в развалинах? Но голод ее драконицы давил на сознание Тимары, словно кинжал, приставленный к спине. Нужно будет вернуться позже, когда будет больше времени. Если Синтара вообще хоть когда-нибудь позволит ей заняться своими делами.

А Татс, оказывается, все-таки решил ответить на вопрос Тимары:

— Я не раб Фенте, потому что делаю все совсем не так, как это стал бы делать раб. Пожалуй, это больше похоже на заботу о маленьком ребенке. Я горжусь тем, что могу сделать ее счастливой, и радуюсь, когда навожу красоту, полируя ее чешуйки. Это такое удовольствие — положить перед Фенте кусок мяса или большую рыбину и ощутить, как хорошо моя девочка себя чувствует, насыщаясь.

— Это чары, — горько произнесла Тимара. — Мы все знаем о том, что драконы способны туманить разум. Синтара постоянно этим пользуется. Я не раз обнаруживала, что занимаюсь чем-то, что мне очень хотелось сделать, а закончив, понимала, что это было совсем даже не мое желание. Просто Синтара заставила меня выполнять все, что ей нужно. — При одной лишь мысли о том, что большая синяя королева вертит ею, как хочет, девушка от досады чуть ли не заскрежетала зубами.

— Я знаю, что Синтара проделывает это с тобой. Я несколько раз видел, как это происходило. Посередине разговора, когда мы беседовали о чем-то важном, ты вдруг останавливалась и, даже не взглянув на меня, говорила, что прямо сейчас тебе нужно идти охотиться.

Тимара хранила виноватое молчание. Ей не хотелось объяснять Татсу, что он ошибается и охота просто была благовидным предлогом, чтобы сбежать от него, когда их разговор становился слишком напряженным.

Похоже, Татс даже не заметил, что собеседница с ним не согласилась.

— Но Фенте никогда так себя со мной не ведет. Ну, почти никогда. Мне кажется, она любит меня, Тимара. Ведь драконица так бережно изменяет меня, проявляет особое внимание к этим переменам. А иногда, после того как я покормлю ее и почищу, Фенте просто хочет, чтобы я остался и составил ей компанию. Потому что ей нравится проводить со мной время. Такого у меня никогда прежде не было. Пока я был маленьким, мать вечно просила соседей присмотреть за мной. А когда она убила того мужчину, то просто сбежала.

Я склоняюсь к тому, что это был несчастный случай, что она просто хотела ограбить его. Может, она думала, что ей просто надо затаиться на какое-то время. Не исключено, что мама собиралась потом вернуться ко мне. Но так и не вернулась. Когда она поняла, что попала в беду, то просто сбежала и все, бросив сына на произвол судьбы. А Фенте хочет, чтобы я был с ней. Может, она и не любит меня по-настоящему, но она точно хочет, чтобы я находился рядом. — Татс пожал плечами, чтобы Тимара не сочла его слишком уж сентиментальным. — Единственным, кто когда-либо относился ко мне с симпатией, был твой отец, но даже он всегда сохранял между нами дистанцию. Я знал: ему не нравилось, что я провожу с тобой слишком много времени.

— Его беспокоило, что могут подумать наши соседи. Или моя мать. В Дождевых чащобах очень строгие правила. Никто не должен был ухаживать за мной. Потому что мне категорически запрещалось выходить замуж и рожать детей. Или даже заводить любовника.

Татс удивленно показал на отметины рогов на дереве, мимо которого они проходили. Олень, который их оставил, явно был так же велик, как и тот, которого убила Хеби. Тимара осторожно дотронулась до них пальцами. Это точно следы рогов? Или отметины когтей? Нет, она даже представить себе не могла древесного кота таких размеров.

— Да, я слышал об этих правилах, — кивнул Татс. — Но долгое время даже не думал о тебе в этом смысле. Я тогда не особо интересовался девчонками. Я просто завидовал тому, что у тебя было: дом и родители, постоянная работа и нормальная еда. Мне тоже очень хотелось иметь все это.

Он остановился на развилке звериной тропы и вопросительно поднял бровь.

— Иди по левой, она больше утоптана, — посоветовала ему Тимара. — Татс, мой дом вовсе не был таким чудесным, как тебе казалось. Родная мать меня ненавидела. Она стыдилась меня.

— Мне кажется… Ну, я не уверен, что мать тебя ненавидела. Я думаю, что, возможно, это поведение соседей заставило ее стыдиться собственного желания любить тебя. И в любом случае мама ведь тебя не бросила. И не выгнала из дома. — Он говорил почти упрямо, настаивая на своей правоте.

— Кроме того самого первого раза, когда отдала новорожденную дочь повитухе, чтобы та бросила меня в лесу, — горько заметила Тимара. — Это ведь отец принес меня обратно и заявил, что собирается дать мне шанс. Он буквально навязал ей ребенка.

Но Татса это не убедило.

— А мне кажется, что именно этого твоя мама и стыдилась. Не того, какая ты родилась, а того, что она не смогла защитить тебя перед повитухой и сказать, что принимает тебя, несмотря на когти и прочее.

— Может быть, — ответила Тимара.

Ей не хотелось об этом думать. Какой смысл ворошить это сейчас, когда уже прошло столько времени, а она находится так далеко от родителей? Все равно невозможно спросить маму, что она тогда чувствовала. Тимара знала, что отец любил ее, и старалась не забывать об этом. Как знала и то, что он был согласен с установленными правилами: его дочери нельзя заводить мужа или любовника, а также рожать детей. Каждый раз, задумываясь о том, чтобы преступить запреты, Тимара чувствовала, что предает его и все, чему он ее учил. Папа любил ее. Он считал, что строгие правила нужны для ее же собственной безопасности. Может ли она быть умнее отца в этих вопросах?

Похоже, ей придется принять очень непростое решение. Нет, разумеется, выбор за ней. Но, если Тимара сочтет, что отец был не прав и она может выбрать себе пару, не разрушит ли это каким-то образом ее любовь к нему? И не станет ли папа из-за этого меньше любить ее? Она знала, что он будет недоволен дочерью, даже если примет ее выбор.

И даже на таком расстоянии его недовольство ранило. Возможно, оттого, что Тимара находилась так далеко от дома и была так одинока, она только острее переживала. Будет ли отец разочарован, если узнает, что она целовалась с Татсом, позволяла ему дотрагиваться до себя?

Разумеется, будет. Она покачала головой, и Татс обернулся:

— Ты чего?

— Ничего, просто задумалась.

И как только Тимара это сказала, она почувствовала ритмичный стук. Кто-то бежал, не пытаясь скрыться, приближаясь к ним сзади по тропе.

— Что это? — спросил Татс и осмотрел деревья поблизости.

Тимара знала, о чем он подумал: если придется прятаться, то надежнее всего будет забраться на дерево.

— Две ноги, — вдруг сказала она и сама удивилась, что смогла определить это по звуку шагов.

Мгновением позже появился Рапскаль.

— Вот вы где! — закричал он весело. — Хеби сказала, что вы где-то поблизости.

Он улыбался от радости, что нашел их. Довольный жизнью, как и всегда. Тимара редко могла, посмотрев на Рапскаля, не улыбнуться в ответ. Он сильно изменился с тех пор, как они покинули Трехог. Трудности и лишения закаляли, да и естественный процесс взросления шел быстро: мальчишка превращался в мужчину. Он сильно вытянулся и стал гораздо выше среднего роста. Как и сама Тимара, Рапскаль при рождении был отмечен Дождевыми чащобами. За время путешествия он стал очень стройным и гибким. Его чешуя теперь была ярко-алой, как и шкура Хеби. Его глаза всегда были необычного оттенка голубого цвета, а теперь в них еще появилось то постоянное сияние, какое некоторые жители Дождевых чащоб приобретали с возрастом, однако порой теплая нежная лазурь вдруг сменялась серебристым блеском холодной стали. Однако черты его лица, вместо того чтобы стать драконоподобными, соответствовали канонам человеческой красоты: тонкий прямой нос, гладкие щеки, четкая линия подбородка, который за последние месяцы сделался более решительным.

Рапскаль встретил взгляд девушки, довольный тем, что застал ее врасплох. Тимара отвела глаза. И когда его лицо стало таким привлекательным?

— Вообще-то, мы пытались охотиться, — раздраженно ответил Татс на приветствие Рапскаля. — Но похоже, вы со своей драконицей распугали всю дичь на многие мили вокруг.

Улыбка медленно сползла с лица Рапскаля.

— Простите, — сказал он искренне. — Я просто не подумал. Хеби очень обрадовалась, найдя столько еды, а это так здорово, когда она сытая и довольная. Я тоже почувствовал себя счастливым, и мне захотелось побыть с друзьями.

— Ясно. Но вот Фенте сегодня повезло меньше. И Синтаре тоже. Нам нужно охотиться, чтобы накормить своих дракониц. Если бы Тимара подстрелила того оленя, которого Хеби утащила прямо у нас из-под носа, у нас было бы достаточно мяса, чтобы принести им обеим еды.

Рапскаль стиснул зубы и принялся оправдываться:

— Но Хеби не знала, что вы рядом, пока не убила оленя. Она не собиралась отнимать у вас добычу.

— Так-то оно так, — брюзгливо сказал Татс. — Но все равно по вашей с нею милости мы потеряли полдня.

— Мне жаль, что так вышло. — Голос Рапскаля стал напряженным. — И между прочим, я ведь уже извинился.

— Все в порядке, — торопливо произнесла Тимара. Странно, обидчивость была совершенно нехарактерна для Рапскаля. — Я знаю, что вы с Хеби не хотели испортить нам охоту. — Она бросила на Татса укоризненный взгляд. Фенте была так же своевольна, как и Синтара. Неужели не ясно, что Рапскаль не мог бы помешать Хеби напасть на оленя, даже если бы знал, что они нацелились на ту же добычу? Ох, похоже, на самом деле причина недовольства Татса совсем иная.

— Что ж, есть отличный способ исправить это упущение, — заявил Татс. — Когда Хеби закончит трапезу, она может убить еще какого-нибудь зверя. На сей раз для наших драконов.

Рапскаль изумленно воззрился на него:

— Но когда Хеби пообедает, ей нужно будет отдохнуть. А затем она доест все, что осталось. Ну, и к тому же драконы не охотятся для других драконов. Просто она никогда этого не делала… и вообще, это неправильно. — Решительно взглянув Татсу в лицо, он добавил: — Ты же знаешь, что на самом деле проблема в том, что ваши драконы не умеют летать. Если бы они могли подняться в воздух, то сами бы выслеживали и убивали добычу. И я уверен, им бы это понравилось не меньше, чем Хеби. Вы должны научить их летать.

Татс уставился на него. В его глазах вспыхнула ярость.

— Спасибо, что сообщил очевидное, Рапскаль. Мой дракон не может летать. — Он раздраженно закатил глаза. — Какое ценное наблюдение! Без тебя я бы этого и не заметил! А теперь мне надо идти охотиться. — Он резко развернулся и пошел прочь.

Тимара смотрела ему вслед, не веря собственным глазам.

— Татс! — позвала она. — Подожди! Ты же знаешь, нам не следует охотиться поодиночке! — Потом она повернулась к Рапскалю. — Извини. Я не знаю, что его так разозлило.

— Еще как знаешь! — Он радостно уличил ее во лжи. А затем поймал руку девушки и не выпускал ее, пока говорил: — И я тоже знаю. Но это не имеет значения. В любом случае, Тимара, я хотел поговорить именно с тобой. Давай, когда Хеби проснется после дневного отдыха, вместе отправимся в Кельсингру? Я хочу тебе кое-что там показать. Нечто совершенно удивительное.

— Что именно?

Он лукаво улыбнулся:

— Нас с тобой. Большего пока говорить не стану. Я покажу тебе нас обоих, тебя и меня. Я не могу объяснить, о чем речь, а просто должен взять тебя туда. Ну что, согласна? Пожалуйста, очень тебя прошу! — Рапскаль нетерпеливо подпрыгивал на носках, очень довольный собой, и так широко улыбался, что девушка не смогла удержаться от ответной улыбки, хотя при этом и скептически покачала головой.

Заманчивое предложение, что и говорить. Рапскаль попросил бы Хеби перенести их обоих на другой берег. Оседлать дракона! Взмыть вверх, подняться высоко в воздух, лететь над рекой. От одной лишь мысли об этом Тимару бросило в жар: какая пугающая и восхитительная перспектива!

Но Кельсингра? Девушка не была уверена, что ей стоит туда отправляться.

Элис в одиночестве шла по пустынным улицам древнего города. Платье из мерцающей, медного цвета ткани, созданной Старшими, защищало ее тело. Изношенные башмаки и полинявший от долгой носки плащ, полы которого постоянно расходились, смотрелись в сочетании с ним странно. Непокрытая голова молодой женщины склонилась навстречу ветру, уложенные на голове косы растрепались. Элис прищурилась, поскольку из-за яростного порыва ледяного ветра глаза слезились, и упрямо продолжила свой путь, сжимая в онемевших от холода руках небольшой рулон выгоревшей ткани. Дверной проем ближайшего дома зиял пустотой, деревянные ставни на окнах давно сгнили.

Войдя внутрь, она вздохнула, дрожа от облегчения. Тут тоже было холодно, но, по крайней мере, можно укрыться от ветра. Платье Старших, подарок капитана Лефтрина, сохраняло тепло ее тела, однако не могло согреть голову и шею, не говоря уже о кистях рук и ступнях. Шепот, заполнявший воздух и привлекавший ее внимание, затих. Элис обхватила себя руками, согревая пальцы под мышками, и внимательно оглядела заброшенное жилище. Смотреть здесь было особенно не на что. На плиточном полу виднелись контуры деревянной мебели, давным-давно рассыпавшейся в щепки. Она провела ногой по полу. Плитки под слоем пыли были насыщенного темно-красного цвета.

Квадратная дыра в потолке и груда древних обломков на полу под ней напоминали о лестнице, превратившейся в пыль. Потолок сам по себе мог рассказать о многом. Вырезанные из камня балки поддерживали кладку. До того как оказаться в Кельсингре, Элис не видела ничего подобного, но, похоже, здесь даже самые маленькие дома строились исключительно из камня.

Камин в углу комнаты хорошо сохранился. Он вдавался в стену и был выложен изразцами. Элис подолом плаща протерла гладко облицованную каминную полку и ахнула от восторга. То, что она посчитала грязными пятнами на красной плитке, на самом деле оказалось черной гравировкой. Осмотрев свою находку, исследовательница поняла, что все рисунки были посвящены одной теме — приготовлению пищи. Здесь были жирная рыба на блюде, а рядом миска, наполненная круглыми корнеплодами с ботвой. На другой плитке она увидела дымящийся котел, а на третьей — поросенка, жарящегося на вертеле.

— Что ж, похоже, Старшим нравилась та же пища, что и нам.

Она говорила тихо, как будто боялась разбудить кого-то. Это странное чувство не оставляло молодую женщину с тех пор, как драконица Рапскаля впервые принесла ее сюда, чтобы осмотреть разрушенный город. Кельсингра выглядела пустынной, заброшенной и мертвой. И все же Элис никак не могла отделаться от ощущения, что за любым поворотом может наткнуться на местных жителей, занятых повседневными делами. В самых больших зданиях, построенных из черного камня с серебряными прожилками, она совершенно точно слышала шепот, а один раз даже пение. Но все ее поиски и призывы ни к чему не привели; повсюду обнаруживались лишь пустые комнаты, остатки мебели и другие предметы, обратившиеся в прах. Ее крики не переполошили белок, не распугали голубей. Здесь, похоже, вообще не водилась никакая живность — ни мыши, ни муравьи, — а редкие растения, попадавшиеся ей, были чахлыми. Иногда Элис казалось, что она первая живая душа, что посещает это место за долгие годы.

Глупая мысль. Несомненно, зимние ветры уничтожили все более ранние следы вторжения, ибо зверья в округе обитало в изобилии — не только здесь, но и на другом берегу реки. Склоны холмов, окружавших город, густо заросли лесом, и Хеби, регулярно отправлявшаяся на охоту, быстро убедилась, как много тут всевозможной добычи. Только вчера красная драконица обнаружила и загнала целое стадо крупных рогатых существ, названия которых Элис не знала. Хеби вспугнула их с воздуха, согнала с холма, и животным волей-неволей пришлось выбежать на берег реки, где на них набросились остальные драконы и пировали до тех пор, пока не насытились. Так что земли по обе стороны реки кишели дичью. Но в город звери почему-то не заходили.

Это была лишь одна из загадок Кельсингры. Бо́льшая часть этого древнего города сохранилась практически нетронутой, как если бы в один прекрасный день все жители вдруг просто исчезли. Небольшие повреждения выглядели случайными, за одним исключением. В центре зияла огромная расщелина, словно кто-то взял гигантский топор и вогнал его лезвие в город, разрушив улицы. Река заполнила расщелину. Элис стояла на краю этой голубой раны и вглядывалась в казавшуюся бесконечной глубину. Может, это и погубило Кельсингру? Или все произошло уже потом, годы спустя? И почему в этом поселении Старших дома стояли на большом расстоянии друг от друга, тогда как погребенные строения Трехога и Кассарика были соединены в сплошной, бесконечный лабиринт? Ни на один из вопросов не было ответа.

Элис закончила очищать камин. Первый ряд плиток осыпался, едва она легонько провела по ним рукой. Исследовательница поймала одну плитку и осторожно положила ее на пол. Сколько лет этот камин простоял целым, чтобы разрушиться от ее прикосновения? Что ж, по крайней мере, она видела его нетронутым и подробно опишет, как он выглядел. Этот раритет не канет в забвение, не будет потерян навсегда, как это случилось со многим, что было обнаружено в Кассарике и Трехоге. Хотя бы об этом городе Старших останутся документальные свидетельства.

Элис встала на колени перед камином и развернула свой сверток. Раньше это была белая рубашка. Стирка в речной воде сделала ткань желтоватой, а швы разошлись под воздействием кислоты. Так что остатки ткани Элис использовала как пергамент. Это было не слишком удобно. Чернила, уже неоднократно разведенные водой, расплывались и размазывались, когда она пыталась писать на ткани. Но это все же лучше, чем ничего, а когда она снова раздобудет пергамент и чернила, то сможет переписать все свои заметки начисто. Сейчас Элис не могла рисковать, полагаясь лишь на собственную память. Она должна записать все свои первые впечатления об этом месте, тщательно зафиксировать все, что увидела, а потом уже можно будет дополнить это подробностями. Надо спешить, мало ли что может случиться с ней самой.

Или с этим нетронутым городом Старших.

Тревога заставила ее стиснуть зубы. Завтра утром Лефтрин собирается отправиться в долгий путь обратно в Кассарик и, возможно, в Трехог. В этом расположенном высоко на деревьях городе он заберет деньги, которые должен им Совет Дождевых чащоб, а затем пополнит запасы. Купит теплую одежду, муку и сахар, масло, кофе и чай. Но для этого ему придется рассказать, что экипаж «Смоляного» и хранители драконов нашли Кельсингру. Они уже обсуждали, к чему это может привести. Торговцы тут же ринутся в еще одно заброшенное поселение Старших. Они явятся сюда не с целью изучать древний город, а затем чтобы побыстрее растащить все, что осталось от магических вещей исчезнувшего народа и его искусства.

Мигом набежит множество мародеров и авантюристов. Для этих людей нет ничего святого. Их волнует исключительно прибыль. С камина в этом скромном жилище сдерут плитки. Собьют массивные барельефы с главной башни Кельсингры, упакуют их и отправят вниз по реке. Охотники за сокровищами заберут скульптуры из фонтанов, обрывки документов из здания, которое, похоже, когда-то служило местным архивом, декоративные каменные наличники, загадочные инструменты, витражи… И все это будет сложено в ящики без всякой системы и распродано как простой товар.

Элис вспомнила об удивительном месте, которое они нашли вместе с Лефтрином. Доски из эбонита и слоновой кости, пыльные игровые фишки — все это стояло нетронутым на низких мраморных столах. Она не узнала ни одной из игр, не сумела расшифровать ни единой руны на янтарных и нефритовых пластинках, лежавших вперемешку в широкой чаше, выдолбленной в гранитной подставке.

— Наверное, здесь Старшие играли в азартные игры, — сказала она Лефтрину.

— Или, может, молились. Я слышал о священниках с островов Пряностей, которые используют рунные камни, чтобы узнать, будет ли услышана их молитва.

— Это тоже возможно, — кивнула она. Так много загадок. Проходы между столами были широкими, а большие прямоугольные каменные вставки на полу комнаты поблескивали черным. — Это что, подогревающиеся площадки для драконов? Они приходили сюда наблюдать за игрой или молитвами?

В ответ Лефтрин лишь беспомощно пожал плечами. Элис боялась, что никогда не узнает ответа на свой вопрос. Подсказки, по которым можно было бы догадаться, что же представляла собой Кельсингра, будут распроданы и бесследно исчезнут, кроме тех, что она сможет описать до того, как сюда прибудут падальщики.

Как только Элис поняла, что разграбление Кельсингры неизбежно, она каждый день, который оказывался достаточно ясным для того, чтобы Хеби могла летать, умоляла Рапскаля перенести ее в древний город. Она использовала каждый час дневного света, методично записывая свои наблюдения о каждом строении, вместо того чтобы лихорадочно метаться от дома к дому. Элис рассудила, что лучше уж внимательно и подробно исследовать часть поселения Старших, чем поверхностно осмотреть его целиком.

Услышав снаружи на тротуаре шаги, она подошла к двери. Лефтрин пробирался по пустынным улицам: руки скрещены на груди, кисти спрятаны под мышками, чтобы хоть немного согреться, подбородок упирается в грудь, серые глаза прикрыты от резкого ветра. Щеки над темной бородой раскраснелись от холода, а непокорные волосы растрепались. Но все равно при взгляде на него у Элис сразу потеплело на сердце. Чумазый и коренастый капитан баркаса в поношенных штанах и куртке в Удачном вряд ли удостоился бы взгляда Элис Финбок, жены преуспевающего торговца. Но за месяцы совместного путешествия на Смоляном она разглядела скрытые достоинства этого человека и полюбила его. Причем гораздо сильнее, чем когда бы то ни было любила своего жестокого супруга, Геста Финбока: даже в первые дни головокружительного увлечения этим красавцем-щеголем, внезапно сделавшим ей предложение, Элис не чувствовала ничего подобного. Лефтрин говорил просто, без изысков и не отличался изяществом, но он был честным, надежным и сильным человеком. И она любила его искренне, всем сердцем.

— Я здесь! — крикнула она Лефтрину.

Он повернул голову в сторону Элис и поторопился к ней присоединиться.

— На улице холодает, — заметил капитан, входя в скромное убежище. — Ветер крепчает, и скоро начнется дождь. Или даже мокрый снег.

Элис шагнула в его объятия. Одежда Лефтрина была холодной, но, прижавшись друг к другу, они согрелись. Она медленно отступила, чтобы взять его грубые руки в свои и растереть их.

— Тебе нужны перчатки.

— Нам всем нужны перчатки. И новая теплая одежда. А еще необходимо возместить, что мы потеряли во время того наводнения: инструменты, продовольствие и прочие припасы. Боюсь, найти все это можно только в Кассарике.

— Карсон сказал, что мог бы…

Лефтрин покачал головой:

— Карсон приносит много мяса, да и хранители стали лучше охотиться на новом месте. Мы все сыты, но это только мясо, а драконам его всегда мало. И Карсон снимает шкуры с убитой дичи, однако на это нужно время, да и подходящих инструментов у нас нет. Он может обрабатывать жесткие шкуры, чтобы застилать ими пол или занавешивать окна. Но меховые одеяла или одежду из кожи просто так не сделаешь. Мне придется отправиться в Кассарик, дорогая. Я не могу больше это откладывать. И я хочу, чтобы ты поехала со мной.

Элис уткнулась лбом ему в плечо:

— Я не могу. — Он крепко обнял Элис, и от этого ее слова прозвучали приглушенно. — Я должна остаться здесь. В Кельсингре столько всего нужно описать, и я должна сделать это до того, как все будет уничтожено. — Она подняла лицо и, прежде чем он приступил к привычным бессмысленным утешениям, заговорила сама. — Как продвигается твоя работа? — спросила Элис, меняя тему разговора. Капитан взялся соорудить в Кельсингре новый причал.

— Медленно. — Он покачал головой. — Пока что я могу лишь составить примерный план и записать, какие именно материалы нужно купить. Река возле города очень глубокая, а течение стремительное. Там не найти места, где Смоляной мог бы выйти на сушу, да и вообще нет ничего, к чему я мог бы надежно его привязать. Помнишь, даже когда все, кто был на борту, дружно взялись за весла, нас отнесло от города вниз по реке? Я подозреваю, что глубина не всегда одинакова и меняется в зависимости от времени года. Если это так, то летом вода немного спадет — вот тогда-то и надо будет приступать к строительству.

Я проверил сваи старого причала. От деревянных осталось одно название, зато каменные выглядят крепкими. Мы можем подняться вверх по реке вдоль того берега, нарубить там деревьев, соорудить из бревен плот и вернуться на нем обратно. Правда, причалить тут будет непросто, и в любом случае спешить не следует: попытка сделать это сейчас обернется напрасной тратой времени. У нас нет инструментов и креплений, чтобы построить такой причал, какой нам нужен для того, чтобы к нему мог надежно пришвартоваться большой корабль. И единственное место, где мы можем достать все необходимое — это…

— Трехог, — закончила она за него.

— Да, Трехог. Ну, может быть, еще Кассарик. А и туда и туда путь неблизкий. Снаряжая Смоляного, я готовил корабль для путешествия, а не для того, чтобы основать новое поселение. А хранители во время того страшного наводнения потеряли почти все свои запасы продовольствия, сменную одежду, одеяла и прочее. Так что зимовка будет тяжелой, пока я не вернусь с новым грузом.

— Я не хочу расставаться с тобой, Лефтрин. Но я останусь здесь и продолжу работать. Постараюсь узнать об этом городе как можно больше, пока не налетели торговцы и не растащили его по кусочкам.

Лефтрин вздохнул и притянул Элис поближе к себе:

— Дорогая, я уже говорил тебе, мы защитим это место. Никто больше не знает дороги сюда, а я не собираюсь показывать торговцам свои карты и бортовой журнал. Если же они попытаются следовать за нами, то вскоре убедятся, что Смоляной может передвигаться по ночам так же, как и днем. Даже если кому-то вдруг и удастся приплыть сюда вслед за нами, пришвартоваться в любом случае не получится. Элис, я буду удерживать всех в стороне от Кельсингры так долго, как только смогу.

— Я знаю, милый.

— Ну, тогда, может, назовешь мне настоящую причину, по которой ты отказываешься плыть обратно в Трехог?

Она покачала головой, уткнувшись в его плечо, но затем призналась:

— Я не хочу возвращаться к прошлому, вновь становиться Элис Финбок, супругой Геста. Я хочу остаться здесь и прожить всю жизнь с тобой.

— Так и будет, моя дорогая. Я никому не отдам тебя, даже не сомневайся.

Она отстранилась и посмотрела ему в глаза:

— Сегодня во время работы мне пришла в голову одна мысль: а что, если ты сообщишь о моей смерти, когда вернешься? Ты мог бы отправить Гесту и моим родителям почтовых голубей: дескать, во время плавания Элис Финбок упала за борт и утонула. Они считают меня такой глупой и неуклюжей, что наверняка сразу поверят.

— Элис! — Он был в ужасе. — Я не хочу произносить вслух подобные слова, даже если это ложь! И подумай о своих бедных родителях! Ты не можешь с ними так поступить!

— Мне кажется, что папа с мамой только вздохнут с облегчением, — пробормотала она, хоть и понимала, что родные все равно будут ее оплакивать.

— И потом, есть ведь еще твоя работа. Ты не сможешь делать ее, если тебя сочтут умершей!

— О чем ты говоришь? — не поняла Элис.

Лефтрин отпустил ее и отступил на шаг назад:

— О твоих исследованиях Старших и драконов. Ты слишком много над этим работала, чтобы вот так все бросить. Ты должна довести дело до конца, если это возможно. Веди записи, делай зарисовки, встреться со Старшими — Малтой и Рэйном, расскажи им о том, что нашла. Пусть весь мир узнает о твоих находках. Объявив себя мертвой, ты не сможешь заявить права на то, что обнаружила, не говоря уже о том, чтобы защитить это.

Элис не могла описать чувства, охватившие ее. Она даже и не представляла, что кто-нибудь скажет ей что-либо подобное.

— Значит, ты… ты понимаешь, что это для меня значит? — Она посмотрела в сторону, внезапно смутившись. — Мои записи и коротенькие глупые наброски, мои попытки переводов, мои…

— Хватит! — В его голосе прозвучало удивление пополам с упреком. — Элис, нет ничего глупого в том, что ты делаешь, равно как и в моих картах реки Дождевых чащоб. Не приуменьшай значение нашей работы! И не говори о себе пренебрежительно, особенно со мной! Я полюбил серьезную женщину, отправившуюся в экспедицию с альбомами для зарисовок и тетрадями для записей. Я был польщен уже тем, что такая образованная дама тратит свое время на то, чтобы объяснить мне все это. То, чем ты занимаешься, очень важно! Для Дождевых чащоб, для драконов, для истории! Мы оказались свидетелями превращений, которые происходят с драконами и их хранителями. Этот молодняк явно превращается в Старших. Сначала драконы, а теперь и Старшие возвращаются в наш мир. Прямо сейчас, здесь. Неужели ты сомневаешься, что это начало великих перемен?

Хеби становится сильнее с каждым днем. Некоторые драконы уже способны ненадолго подниматься в воздух, хотя порой и падают в реку или на деревья. К концу зимы, я думаю, большинство из них смогут хоть немного летать и охотиться. И никто из хранителей даже не помышляет о возвращении в Трехог или в Кассарик. Они решили остаться здесь, и многие уже нашли себе пары, да сохранит Са всех нас! Это начало чего-то грандиозного, и ты уже стала частью этого. Слишком поздно отступать. И прятаться тоже слишком поздно.

— На самом деле я вовсе не хочу прятаться. — Элис медленно подошла к камину, опустилась на колени и неохотно подняла с пола одну из расписанных плиток. — Я дала Малте слово и собираюсь сдержать его. — Она рассматривала плитку. Тонкие мазки складывались в рисунок кипящего котелка с супом; картину обрамлял растительный орнамент. — Я передам ей это через тебя. И приложу письмо: пусть Малта узнает, что мы и правда нашли Кельсингру. Что в мире еще есть место для драконов и Старших.

— Ты можешь поехать со мной и сама ей все рассказать.

Элис покачала головой и с чувством возразила:

— Нет, Лефтрин. Я еще не готова встретиться с миром. Я дам тебе письмо для моей семьи, надо сообщить им, что я жива и со мной все в порядке. Но пока на этом все.

Обернувшись через плечо, Элис увидела, что капитан с разочарованным видом уставился в пол. Она поднялась и подошла к нему:

— Не думай, что я пытаюсь уклониться от того, что должна сделать. Я твердо решила порвать с Гестом. Я хочу свободно стоять рядом с тобой, но не как сбежавшая жена, а как женщина, имеющая полное право выбирать свою судьбу. Гест нарушил наш брачный контракт. Я знаю, что больше не связана его условиями.

— Тогда сообщи об этом в Совет торговцев Удачного. Отрекись от мужа. Если Гест нарушил свое слово, то контракт недействителен.

Элис тяжело вздохнула. Они все это уже обсуждали, и не раз.

— Ты только что справедливо упрекнул меня, сказав, что, если я притворюсь мертвой, это принесет страдания моей семье. Но, откровенно говоря, я не вижу способа освободиться от Геста, не причинив вреда еще большему числу людей. Я могу объявить, что муж мне изменял, но у меня нет свидетелей, которые могли бы подтвердить это. Я не стану просить Седрика давать показания, поскольку это неизбежно опозорит его родных! Он строит здесь новые отношения, так же как и я. Я не хочу отрывать его от Карсона и возвращать обратно в Удачный, чтобы сделать объектом скандала и жестоких насмешек. Да Гест просто выставит его лжецом! Не сомневаюсь, у моего мужа найдется множество друзей, которые поклянутся, что он говорит правду, что бы Гест ни сказал. — Она вздохнула и добавила: — Это сделает изгоями и моих родных тоже. Не то чтобы у нашей семьи в Удачном было высокое общественное положение, но все-таки… Только вообрази: мне придется предстать перед Советом и во всеуслышание заявить о своем позоре, признать, что я была дурой, не только выйдя за Геста замуж, но и оставаясь с ним все эти годы… — Элис замолчала, не в силах говорить дальше.

Болезненный стыд охватил ее. Как бы Элис ни пыталась внушить себе, что все плохое осталось в прошлом, стоило ей только вспомнить, что она все еще официально связана узами брака с Гестом, как этот кошмар снова наваливался на нее. Все эти годы она неизменно задавалась вопросом, почему муж так плохо с ней обращался. Она искренне старалась быть хорошей женой, всячески унижалась, пытаясь привлечь его внимание, однако не преуспела и в награду получала лишь презрение. И только ненадолго покинув Удачный, чтобы отправиться в Дождевые чащобы исследовать столь милых ее сердцу драконов, Элис наконец-то узнала правду о своем супруге. Она всегда была ему глубоко безразлична, а брак Гест заключил исключительно с целью скрыть свои настоящие пристрастия. Как выяснилось, Седрик, друг ее детства и помощник ее мужа, был для него не просто секретарем.

И все друзья Геста знали об этом.

У Элис скрутило живот, а в горле встал ком. Ну как она могла быть такой близорукой и недогадливой? Настолько слепой и беспечно наивной? Почему на протяжении всех этих лет ни разу ничего не заподозрила, с какой стати продолжала мириться с его колкими насмешками и с тем явным пренебрежением, которое Гест выказывал супруге на людях? У нее не было иного объяснения всему этому, кроме собственной глупости.

«Ну как, как можно быть такой дурой?» — в исступлении вопрошала себя Элис.

— А ну-ка, немедленно прекрати! — Лефтрин нежно поймал ее руку, легонько сжал и укоризненно покачал головой. — Ненавижу, когда ты вот так отдаляешься, щуришься и сжимаешь зубы. Нетрудно догадаться, о чем ты думаешь в такие минуты. Перестань казнить себя. Если Гест обманул тебя, обидел, сделал тебе больно, то с какой стати ты винишь в этом себя?

Она тяжело вздохнула в ответ:

— Лефтрин, ты же знаешь пословицу: «Обманешь меня раз — позор тебе, обманешь меня дважды — позор мне». А Гест обманывал меня сотни раз, и я не сомневаюсь, что многие из его круга наблюдали за этим и от души злорадствовали. Ну уж нет, я не вернусь в Удачный. Никогда. Не желаю смотреть в лица знакомых и гадать, кто знал о моей глупости и помалкивал.

— Хватит, — оборвал ее Лефтрин, но голос его звучал нежно. — Посмотри, уже темнеет. И я чувствую, что скоро начнется гроза. Пора возвращаться на наш берег.

Элис выглянула наружу и согласно кивнула:

— Да уж, не хотела бы я застрять на этой стороне реки после наступления темноты. — Она пристально посмотрела на капитана, ожидая, что он еще что-нибудь добавит, но Лефтрин больше не произнес ни слова. Порой Элис отчетливо понимала, что как бы близки они ни были, он оставался жителем Дождевых чащоб, а она — уроженкой Удачного. О некоторых вещах Лефтрин предпочитал не говорить. Но внезапно она решила, что все-таки следует прояснить ситуацию и, прочистив горло, сказала: — Мне кажется, что с приближением ночи голоса становятся громче.

Капитан посмотрел ей в глаза:

— Да, так оно и есть. — Он подошел к двери и выглянул наружу, как будто ожидал опасности. Эта простая предосторожность заставила ее похолодеть. Неужели Лефтрин ожидал увидеть там что-то? Или кого-то? — То же самое творится в некоторых частях Трехога и Кассарика. Я имею в виду погребенные руины, а не города на деревьях. Но мне кажется, что дело тут не только во времени суток. Я думаю, это происходит, потому что человек, оставшись один или чувствуя себя одиноким, становится более восприимчивым. В Кельсингре это чувствуется сильнее, чем где бы то ни было. В этом квартале, где жили простые люди, все не так плохо. А вот там, где дома огромные, а улицы широкие, я слышу шепот почти все время. Не слишком громкий, но постоянный. Лучше всего просто не обращать на голоса внимания. Не позволяй своему разуму зацикливаться на них.

Он обернулся на нее через плечо, и Элис почувствовала, что узнала все, что хотела знать на данный момент. Скорее всего, Лефтрин мог бы рассказать ей больше, но лучше она оставит свои вопросы до того времени, когда они согреются, сидя около уютного очага в хорошо освещенной комнате. Не стоит обсуждать подобные материи здесь, в холодном городе, наполненном сгущающимися тенями.

Она собрала свои вещи, включая и плитку, выпавшую из облицовки камина, еще раз рассмотрела рисунок и протянула ее Лефтрину. Он достал из кармана старый носовой платок и бережно завернул в него драгоценную находку.

— Не переживай, доставлю все в целости и сохранности, — пообещал он еще до того, как Элис успела его об этом попросить.

И рука об руку они вышли из дома.

Снаружи уже начало темнеть, мрачные тучи наполовину затянули небо, а солнце медленно исчезало с пологих холмов, переходивших в крутые утесы. Тени домов легли на извилистые улицы. Элис и Лефтрин торопились, холодный ветер подгонял их. Когда они оставили позади скромные дома, которые исследовала Элис, и вошли в центральную часть города, шепот зазвучал отчетливее. Она не воспринимала его на слух и не могла выделить отдельные голоса из общего потока слов, скорее, это было похоже на давление чужих мыслей на ее сознание. Молодая женщина встряхнула головой, отгоняя наваждение, и прибавила шагу.

Раньше она не бывала в городах, подобных этому. Удачный был крупным, величественным городом, возведенным с размахом, но его масштабы не шли ни в какое сравнение с Кельсингрой, где люди чувствовали себя карликами. Тротуары здесь были настолько широкими, что на них могли запросто разойтись два дракона. Мерцающие черные здания также были построены с оглядкой на размеры драконов: крыши вздымались в самое небо, а дверные проемы были выше и шире обычных. Где бы им ни встретились ступеньки, центральная часть была широкой и пологой, совсем не приспособленной к человеческой походке: два шага, чтобы пройти ступеньку, и затем прыжок, — а вот по краям спускались вниз лестницы, подходящие для людей.

Элис и Лефтрин прошли мимо пересохшего фонтана. В центре вздымалась скульптура: дракон в натуральную величину, поднявшийся на задних лапах, держит в пасти и передних лапах сопротивляющегося оленя. За следующим поворотом им встретился памятник какому-то Старшему — мужчина, в одной руке сжимающий свиток, а другой указывающий вверх. Монумент был высечен из того же черного камня с серебряными прожилками. Было очевидно, что Старшие и драконы жили здесь вместе, бок о бок, как добрые соседи, а возможно, даже в одних и тех же домах. Элис вспомнила, что и сегодня драконы изменяют своих хранителей, и призадумалась: возможно, когда-нибудь в этом городе все снова станет как прежде.

Они повернули на широкий бульвар, и ветер взревел с новой силой. Элис плотнее закуталась в тонкий плащ и склонила голову. Эта улица вела прямо к речному порту и останкам причалов, некогда встречавших корабли. Несколько разрушенных свай выступали над водой. Она подняла взгляд и устремила слезящиеся глаза на темную гладь реки. На горизонте солнце опускалось за лесистые холмы.

— Где же Рапскаль? — Элис почти кричала, поскольку ветер заглушал ее слова. — Он обещал привести Хеби к реке на закате.

— Раз обещал, значит приведет. Парень хоть и со странностями, но, пожалуй, самый ответственный из всех хранителей. Да вот же они с Хеби. Смотри!

Она проследила за рукой Лефтрина и увидела их обоих. Драконица сидела на возвышающемся каменном помосте, откуда открывался вид на реку. К помосту примыкал разрушенный пандус. Судя по украшавшим его барельефам, здесь когда-то находилась площадка для взлета драконов. Элис подозревала, что немолодым и тяжелым драконам необходимо было возвышение для того, чтобы оторвать свое тело от земли и подняться в воздух. До того как камни пандуса развалились под натиском многочисленных зимних наводнений, он, похоже, был очень высоким, но теперь заканчивался сразу над пьедесталом статуи.

Хранитель Хеби забрался на постамент и стоял у подножия древней скульптуры, изображавшей пару Старших: мужчина отвел руку в сторону, указывая пальцем вверх, а женщина грациозно наклонила голову, — эти двое явно наблюдали за чем-то, возможно, за драконом в полете. Голова Рапскаля была запрокинута, и он вытянул руку, чтобы дотронуться до бедра одного из Старших. Юноша застыл неподвижно и как зачарованный смотрел на высокое прекрасное изваяние.

Хеби беспокойно металась рядом, ожидая своего хранителя. Наверное, уже проголодалась. В последнее время она только тем и занималась, что охотилась, насыщалась и снова охотилась. Красная драконица стала вдвое больше с тех пор, как Элис впервые увидела ее. Она уже не была приземистым неуклюжим созданием, ее тело и хвост вытянулись, а шкура и расправленные наполовину крылья в лучах заходящего солнца сверкали темно-алым. Бугры мышц перекатились на ее гибкой шее, когда Хеби повернулась, следя за их приближением. Вдруг она наклонила голову и тихо зашипела, словно бы предостерегая их. Элис остановилась как вкопанная.

— Что-то не так? — спросила она.

Ветер унес ее слова, и Рапскаль не ответил. Драконица снова задвигалась и привстала на задних лапах. Она обнюхала юношу и толкнула его. Его тело подалось вперед, но было непохоже, что он вообще заметил Хеби.

— О нет, только этого еще не хватало! — простонал Лефтрин. — Са, смилуйся над ним! Дай парню еще один шанс! — Капитан выпустил руку Элис и бегом бросился к Рапскалю.

Драконица откинула голову и громко затрубила. На какое-то страшное мгновение Элис показалось, что Хеби сейчас нападет на Лефтрина или просто плюнет в него ядом. Но вместо этого она снова толкнула Рапскаля, и опять юноша никак на это не отреагировал. Затем Хеби опустилась на все четыре лапы и уставилась на них, глаза ее вращались. Она, похоже, была чем-то огорчена, что крайне обеспокоило Элис: расстроенный дракон очень опасен.

— Рапскаль, хватит уже мечтать, успокой Хеби! Эй, Рапскаль! — Ветер снова унес ее крик.

Юный хранитель стоял так же неподвижно, как и статуя, к которой он прикасался, и исчезающий дневной свет сверкал в алых чешуйках на кистях его рук и лице. Хеби двинулась было навстречу Лефтрину, чтобы преградить путь, но моряк ловко обогнул ее:

— Эй, дракон, пусти. Я хочу помочь Рапскалю.

— Хеби, не волнуйся, все будет в порядке. Дай ему пройти! — Не задумываясь об опасности, Элис изо всех сил старалась отвлечь внимание встревоженной драконицы на себя, в то время как Лефтрин оперся руками о пьедестал, доходивший ему до груди, и взобрался наверх.

Он схватил Рапскаля и потащил его прочь, стараясь оторвать парня от камня. Когда ему это удалось, хранитель издал какой-то невразумительный крик и внезапно обмяк на его руках. Лефтрин пошатнулся от неожиданности, и оба они опустились на пьедестал к ногам скульптуры.

Хеби беспокойно двигалась, покачивая головой от волнения. Она была единственной из драконов, кто ни разу не заговорил с Элис. Несмотря на то что красная драконица самой первой научилась летать и охотиться, она никогда не производила впечатления особо смышленой, хотя, похоже, вполне разделяла добродушный нрав своего хранителя. Сейчас, когда Лефтрин держал юношу на руках и взволнованно говорил с ним, Хеби была больше похожа на обеспокоенного пса, чем на опасного хищника.

И тем не менее Элис сделала глубокий вдох, перед тем как тоже залезть на помост. Это потребовало от нее гораздо больших усилий, чем от Лефтрина, но она справилась. Капитан стоял на коленях на холодном камне, укачивая Рапскаля.

— Да что с ним такое? Что случилось?

— Он чуть не утонул, — тихо сказал Лефтрин, и в голосе его прозвучал ужас.

Но когда лицо Рапскаля повернулось к ней, Элис увидела лишь ошарашенную, какую-то идиотскую улыбку и полуприкрытые глаза. Она нахмурилась:

— Что?! Да Рапскаль больше похож на пьяного, чем на утопленника! Вот только где, интересно, он раздобыл спиртное?

— Нигде. Он не пьян. — Однако с этими словами Лефтрин снова встряхнул Рапскаля. — Эй, парень, возвращайся. Вернись к своей собственной жизни. Ты нужен своему дракону, да и ночь приближается. К тому же вот-вот разразится гроза. Чтобы перебраться на ту сторону до темноты, нам нужно, чтобы ты проснулся.

Лефтрин взглянул на Элис и принялся командовать, словно бы находился на капитанском мостике, а их корабль попал в чрезвычайную ситуацию.

— Быстро спрыгни и подхвати его ноги, когда я стану спускать его вниз, — велел Лефтрин.

«И когда только парень успел так вымахать?» — удивлялась Элис, выполняя приказ капитана. Когда она впервые встретила Рапскаля, тот выглядел совсем мальчишкой и казался моложе сверстников из-за своего простодушия. Потом, во время наводнения, он исчез вместе со своим драконом, и некоторое время все думали, что оба они мертвы. А когда они снова встретились, оказалось, что Хеби выросла, окрепла и превратилась в полноценного хищника, а Рапскаль возмужал и стал более таинственным — порой он походил на легендарного Старшего, хотя иногда по-прежнему вел себя словно восторженный мальчишка. Как и на всех хранителей, на него накладывало отпечаток близкое общение с драконом. Из-под обтрепанных штанов была видна плотная красная чешуя на ступнях и икрах, напоминавшая Элис плотную оранжевую кожу на лапках у цыплят. И сейчас, когда Лефтрин отпустил Рапскаля и она приняла его вес полностью, чтобы удержать парня на ногах, оказалось, что, как и птица, он весит гораздо меньше, чем можно было ожидать. Его глаза были широко распахнуты.

— Рапскаль? — позвала Элис, но он безвольно склонился на ее плечо.

Лефтрин тяжело спрыгнул к ним и, шумно выдохнув, скомандовал:

— Давай его сюда.

Хеби уткнулась носом в спину Рапскаля, заставляя Элис неуверенно попятиться от пьедестала статуи.

— А ну, прекрати! — велел капитан Хеби, но, когда глаза драконицы начали вращаться, мягко добавил: — Я пытаюсь ему помочь, Хеби. Отойди в сторонку, дай мне немного места.

Уверенности в том, что она поняла, не было, но, когда Лефтрин уложил Рапскаля на холодный камень, драконица отступила на шаг.

— Просыпайся, парень. Вернись к нам. — Капитан легонько похлопал Рапскаля по щекам, затем взял за плечи, усадил и встряхнул.

Голова юноши мотнулась назад, глаза распахнулись, и затем, когда голова снова наклонилась вперед, жизнь вернулась на его лицо. Приветливая улыбка, уже вполне осмысленная, расцвела на лице Рапскаля, когда он поднял на них блаженные глаза.

— Одетая к празднику, — сказал он радостно. — В платье из кожи угря, выкрашенной в розовый цвет, в тон чешуек у нее на лбу. Она была нежнее, чем крохотная ящерка на воздушном цветке, а ее губы — мягче, чем розовые лепестки.

— Рапскаль! — резко оборвал его Лефтрин. — А ну, немедленно очнись. Вернись к нам сейчас же. Только посмотри вокруг. Мы замерзли, приближается ночь, и этот город мертв Са знает как долго. Здесь нет никакого праздника и прекрасной женщины в платье, которую ты описываешь. Возвращайся! — Он сжал лицо юнца между ладонями и заставил того встретить его сердитый взгляд.

Спустя долгое мгновение Рапскаль резко подтянул колени к груди и сильно задрожал.

— Я так замерз! — пожаловался он. — Нам нужно поскорее вернуться на тот берег и обогреться у костра. Хеби! Хеби, ты где? Темнеет! Ты должна отнести нас домой!

Услышав звук его голоса, драконица сунула голову в центр их кружка, вынудив Лефтрина и Элис попятиться. Она широко раскрыла пасть, пробуя воздух вокруг Рапскаля, когда он воскликнул:

— Конечно же, со мной все в порядке! Я просто замерз. Почему мы все еще здесь? Сколько времени?

— Уже вечер, — мрачно ответил Лефтрин. — И мы все еще здесь по твоей милости. Поверить не могу, что ты оказался настолько безалаберным и неосмотрительным! Но сейчас мы не станем говорить об этом. Надо как можно быстрее перебраться на тот берег.

Юный хранитель быстро приходил в себя. Элис наблюдала, как он выпрямился, поднялся на ноги и заковылял к своему дракону. Как только он прикоснулся к Хеби, оба заметно успокоились. Драконица прекратила метаться, а Рапскаль глубоко вздохнул и обернулся к ним. Его красивое лицо наконец расслабилось.

Он откинул темные волосы и заговорил как ни в чем не бывало:

— Не будем понапрасну терять время. Бедной Хеби и так придется в третий раз лететь в полной темноте.

— Элис полетит первой, — заявил Лефтрин. — Потом ты. Тебя нельзя оставлять здесь без присмотра.

— Без присмотра?

— Ты знаешь, о чем я. Мы обсудим это, когда будем в безопасности на другом берегу, возле огня.

Рапскаль с обидой взглянул на капитана, но сказал лишь:

— Значит, сначала Элис.

Дверь распахнулась в темноту. Гест осторожно ступил в комнату, поморщившись от запахов выветрившихся духов и затхлости. Кто бы ни убирал это помещение в последний раз, этот человек явно не особо старался. Угли давно угасшего огня до сих пор так и лежали в маленьком камине, распространяя зловоние старого пепла. Сделав несколько больших шагов, Гест оказался у окна и отдернул занавески, впуская в комнату серый зимний свет. Широко распахнув окно навстречу холодному дню, он так и оставил его открытым.

Изначально предполагалось, что это небольшое помещение будет служить Элис комнатой для шитья. Его мать получила огромное удовольствие, подготавливая ее для будущей невестки: Силия Финбок тщательно выбирала кресла, которые должны были стоять у камина, маленькие столики, темно-синие портьеры и ковер с цветочным узором. Но его неудобная жена не интересовалась рукоделием. Нет, это занятие не для Элис! В то время как супруги других мужчин вдохновенно отделывали новые шляпки или вышивали девизы, его жена шаталась по рынкам, разыскивая старые свитки, чтобы купить их по непомерным ценам и притащить домой. Полки, окрашенные в золотой и белый цвета и предназначавшиеся для безделушек, прогибались под грузом свитков, книг и стопок записок. Поверхность большого деревянного стола, который заменил собой изящный столик для шитья, была пуста. Надо отдать должное Элис: по крайней мере, она навела здесь порядок, перед тем как уехать.

И вдруг Гест понял, что стол был абсолютно пуст. НЕТ! Она не могла забрать с собой подобный раритет! Даже Элис не была настолько одержима, чтобы рисковать драгоценным свитком Старших, который Гест преподнес ей перед свадьбой в качестве подарка. Он был просто невероятно дорогим. Зная его цену и хрупкость, она поместила проклятую диковинку в специальный футляр, чтобы предохранить от пыли и любопытных прикосновений. Элис ни за что бы не взяла с собой такой уникальный предмет, отправляясь на лодочную прогулку по реке Дождевых чащоб. Или все-таки она прихватила его?

Этот самый свиток — один из немногих полностью уцелевших документов Старших, найденных в Кассарике, — Седрик разыскал для него еще в те времена, когда Гест ухаживал за Элис. Секретарь уверил его, что, несмотря даже на заоблачную цену, которую заломили за раритет, это будет очень выгодным вложением средств. Ведь в результате Гест не только приобретет уникальный артефакт Старших, но заодно и добьется согласия Элис на брак. Ну, просто не сделка, а мечта любого торговца: отдать что-то только для того, чтобы немедленно получить это обратно, да еще и женщину в придачу. Они смеялись над этим накануне того дня, когда Гест торжественно преподнес драгоценный свиток убогому маленькому созданию.

Гест презрительно нахмурился, вспомнив ту ночь. Да, он тогда веселился от души, сознавая, как ловко все обстряпал. А вот Седрик сидел тихо, кусая губы, а потом осмелился спросить:

— Ты точно намерен продолжить свою затею? Не сомневаюсь, что этот прекрасный подарок, как ничто другое, поможет тебе завоевать расположение Элис и добиться от нее согласия стать твоей женой. Но действительно ли ты уверен, что хочешь именно этого?

— Ну конечно же нет!

Они пили в кабинете Геста, с комфортом расположившись у камина и наблюдая, как сучковатое яблочное полено прогорает в пепел. В большом доме было тихо и спокойно, занавески задернуты, чтобы не впускать в комнату ночь. Война с Калсидой наконец-то закончилась, торговля возобновилась, и жизнь постепенно налаживалась. Доброе вино и выдержанный бренди, песни и развлечения вернулись в Удачный. Вновь открылись постоялые дворы и таверны, заработали театры — все это быстро восстанавливалось и поднималось из пепла, чтобы придать городу еще большее великолепие, чем то, каким обладал старый Удачный, до того как он был сожжен и разграблен врагами. Здесь легко делались состояния. Это было прекрасное время для молодых, богатых и независимых.

А потом… И надо же было отцу Геста, этому закостенелому консерватору, все испортить, настояв на том, что сын должен найти жену и обзавестись потомством. Старик заявил, что в противном случае Гест утратит право считаться единственным наследником фамильного состояния Финбоков.

— Если бы это зависело только от меня, я бы оставил все по-старому, — сказал Гест Седрику. — Я вполне доволен своей жизнью: у меня есть друзья и свое дело, вполне процветающее торговое предприятие. Я могу укладывать тебя в постель, когда захочу. Последнее, что мне нужно, — это назойливая дамочка, создающая в моем доме излишнюю суету, требующая, чтобы ей уделяли время и внимание. Еще меньше я хочу получить вечно вопящих младенцев и чумазых маленьких детишек.

— Но пока твой отец жив, носит мантию торговца и единолично распоряжается семейным состоянием, ты должен всячески ему угождать.

Слова Седрика заставили Геста нахмуриться — и тогда, и сейчас.

— Не совсем так. Я должен делать вид, что угождаю ему. Однако думать в первую очередь я буду о том, чтобы мне было хорошо. Вот так-то, мой друг.

— Ну, коли так, то ладно. — Седрик слегка пьяным движением указал на свиток в древнем декоративном футляре. — Тогда эта вещица — именно то, что тебе нужно, Гест. Я знаю Элис многие годы. Увлечение древними Старшими и драконами целиком поглотило ее. Такой подарок склонит ее на твою сторону.

Так и случилось. В то время ему казалось, что проклятая безделушка, за которую пришлось выложить заоблачную сумму, того стоила. Элис сразу согласилась выйти за него замуж. А дальше все пошло как по маслу: ухаживать за ней, придерживаясь традиций Удачного, было так же просто, как и следовать маршруту по карте. Они поженились, отец Геста предоставил новобрачным прекрасный новый особняк и значительно увеличил содержание сына, так что все было просто замечательно. Правда, время от времени его родители выражали недовольство тем, что Элис не производит на свет наследников, но это едва ли была вина Геста. Даже если бы ему и нравились женщины, он вряд ли бы выбрал Элис. Непослушные рыжие волосы и целая россыпь веснушек, похожих на отметины после оспы: на лице, руках и плечах. Она была крепкой здоровой женщиной, которая, казалось бы, должна была легко зачать и сразу же родить ему надоедливого писклявого отпрыска. Но даже этого она не смогла сделать как следует.

И вот, спустя годы, когда Гест думал, что Элис давно уже смирилась и привыкла к налаженному, ее вдруг посетила дикая мысль — отправиться в Дождевые чащобы изучать драконов. И будь он проклят, если Седрик не поддержал ее в этом глупейшем начинании. Они оба имели наглость напомнить ему, что он сам согласился на такое путешествие как на одно из условий брачного контракта. И что? Даже если и так, ни одна порядочная женщина не стала бы настаивать на столь абсурдной затее. Основательно разгневавшись на секретаря и на Элис, Гест отослал их в Дождевые чащобы вместе. Пусть Седрик сполна насладится вечным нытьем своего «старого друга» и всеми прелестями изнурительной дороги. Посмотрим, как этому изнеженному франту понравится жить в походных условиях на корабле посреди зловонной реки. Эгоистичный негодяй, неблагодарный идиот. Да и Элис ему под стать, ничуть не умнее. Так Гест думал тогда. И обнаружить теперь, что эта парочка обокрала его, что они прихватили наиболее ценный свиток из всей дорогостоящей коллекции, которую собрала эта глупая рыжая корова, было просто невыносимо.

Гест шагнул обратно к двери и выглянул наружу:

— Чед! Ты где? А ну, немедленно подойди сюда!

— Иду, сударь! — Голос слуги звучал издалека, возможно из винного погреба. Ленивый ублюдок. Его никогда нет рядом, когда он нужен хозяину.

Гест нетерпеливо зашагал по комнате, ища и не находя драгоценный свиток. Эта сучка украла его! Он сжал кулаки. Ну ничего, вскоре она узнает, что муж оставил ее без гроша. И вероломный Седрик тоже получит по заслугам! Когда Гест, приехав из путешествия по делам фирмы, обнаружил, что ни его жена, ни его секретарь, невесть зачем отправившиеся в Дождевые чащобы, до сих пор не вернулись, он пришел в ярость. Несмотря на это, он сдерживался и ничего не предпринимал до тех пор, пока мерзкие слухи о том, что эти двое сбежали вместе, наставив ему рога, не начали вредить его общественному положению. Разумеется, в кругу ближайших друзей Геста знали, что это просто не может быть правдой, поскольку Седрик одинаково был не в состоянии как соблазнить женщину, так и проявить характер. Но в Удачном были и другие люди, общество, в котором верили сплетням и осмелились жалеть Геста, сочувствовать обманутому мужу.

Многие искренне сопереживали молодому Финбоку, не сомневаясь, что его сердце разбито, имели наглость советовать Гесту, как лучше вернуть расположение жены. Но хуже всех были честолюбивые матроны, которые тихонько подстрекали его расторгнуть брачный контракт и найти «более подходящую, порядочную, здоровую и способную к деторождению супругу», тем паче что у них как раз была дочь, племянница или внучка, которая превосходно отвечала всем этим требованиям. Одна вдова даже отважилась предложить свою кандидатуру. Такие домогательства были унизительны, но еще хуже были жалость и сочувствие окружающих. Похоже, многие вообразили, что Гест Финбок не предпринимает никаких решительных действий, поскольку и впрямь скорбит по своей рыжей корове!

Именно тогда он и разослал по всем крупным городам на реке Дождевых чащоб уведомления, недвусмысленно заявив: любому, кто окажется достаточно глуп, чтобы предоставить кредит сбежавшей парочке, нечего рассчитывать на оплату их долгов из кармана Геста Финбока. Элис и Седрик решили бросить его? Прекрасно! Поглядим, как они запоют, когда он полностью перекроет им денежный поток. И заодно все поймут, насколько мало его заботит, что случилось с его женой и секретарем.

Да куда же подевался этот проклятый слуга? Гест опять высунулся в коридор.

— Чед! — яростно завопил он, и его гнев не смягчился, когда слуга заставил хозяина вздрогнуть, появившись в коридоре позади него и сказав:

— Я здесь, господин мой.

— Где ты ходишь? Когда я тебя зову, это значит, что ты нужен мне немедленно.

— Прошу прощения, господин, но я встречал посетителя и устраивал его в вашем кабинете. Этот человек хорошо одет и приехал в наемном экипаже — самом лучшем, смею заметить. Он говорит, что прибыл из Калсиды на корабле, который причалил только этим утром, и что вы ожидаете его.

— Как его зовут? — спросил Гест. Он напряг мозги, но не мог припомнить ни одной назначенной на сегодня встречи.

— Посетитель наотрез отказался сказать мне это, господин. Он сказал, что это вопрос весьма деликатный и что он привез подарки и сообщения не только вам, но и некоему господину по имени Бегасти Коред. Он также упомянул о том, что Седрик Мельдар договорился с ним обо всем несколько месяцев тому назад, но вроде как ожидаемые грузы не прибыли вовремя, и теперь кто-то должен заплатить за задержку…

— Достаточно!

Опять этот проклятый Седрик! Гест уже устал думать о нем. Но чтобы секретарь сбежал, даже не предупредив о том, что заключил какое-то соглашение? Это совершенно на него не похоже. Седрик отличался щепетильностью в деловых вопросах и тщательно продумывал любую мелочь, никогда ни о чем не забывал. И к тому же очень странно, что этот паразит так долго остается вдалеке от привычного комфорта. Если только за всем этим не кроется нечто большее. Эта мысль встревожила Геста. Седрик и Элис с детства были друзьями. А вдруг эти двое объединились и составили против Геста какой-то заговор с целью присвоить себе его торговое предприятие? И как раз в этот момент он вспомнил, зачем вызвал Чеда.

— Хватит уже трепать языком! Займись лучше делом. На этом столе был свиток, очень ценный, в деревянном футляре со стеклянной крышкой. Он лежал вот тут, а теперь пропал. Я хочу, чтобы его нашли.

— Осмелюсь доложить… — начал этот идиот Чед.

— Разыщи свиток! — прикрикнул на него Гест. — Найди его немедленно, или будешь обвинен в воровстве!

— Но господин! — внезапно возразил слуга. — Я ничего не знаю о содержимом этой комнаты. Когда я только прибыл, мне было сказано, что это территория горничных госпожи. Потом, когда ты, господин мой, повелел уволить горничных, я не взял на себя их заботы, поскольку ты…

— Найди свиток! — завопил Гест. Он отвернулся от слуги и зашагал по коридору прочь. — И подай нам в кабинет угощение, пока я выясняю, какие еще планы ты мне расстроил.

Отведя душу криком, Гест испытал некоторое облегчение. Приятно было видеть, как побледнел и задрожал слуга, испугавшись за свое место. Ничего, теперь Чед непременно отыщет пропажу.

Если только Элис с Седриком и впрямь не украли драгоценный свиток. А как насчет других раритетов, которые эта неблагодарная маленькая женщина и его вероломный секретарь скупали годами? Гест резко остановился, припоминая, как старательно Седрик отыскивал для Элис самые дорогие и древние документы и как он постоянно уговаривал Геста их купить, внушая ему, что надо же чем-то занять жену. А к концу того времени, что они были вместе, Седрик даже отважился утверждать, что его жена — подумать только! — заслуживает таких подарков в качестве вознаграждения за брак по расчету. Гест тогда решительно возразил, что Элис прекрасно знала, на что идет, когда подписывала брачный контракт. С самого начала он дал ей четко понять, что их брак — это только видимость, он заключен по расчету, исключительно с целью обзавестись наследником. Теперь Гест предался невеселым размышлениям о том, какую часть его состояния супруга истратила на рваные клочки коровьих шкур и заплесневелые книги. Где-то должны быть записи, что-то вроде реестра этих предметов с указанием стоимости каждого. Седрик скрупулезно вел отчетность. Но где же эти записи? Или они забрали их вместе с драгоценными артефактами, когда задумали сбежать от него?

Проклятье! Ну конечно, именно так они и сделали. Теперь все обрело смысл. То, как настойчиво Седрик добивался, чтобы Элис было позволено совершить эту бесполезную поездку в Дождевые чащобы. И его глупая ссора с Гестом, из-за которой Гест приказал секретарю отправиться вместе с ней. Конечно, эта парочка все подстроила! В ярости он заскрипел зубами. Они сговорились против него, выставили дураком в его же собственном доме, при помощи его же собственных денег. Ну что же, теперь они поймут, что с Гестом Финбоком шутки плохи. Он обязательно разыщет злоумышленников и вернет свое, оставит их опозоренными и без гроша в кармане!

Он тяжело дышал, сердце бешено колотилось в груди. Гест заставил себя замереть, сделал несколько глубоких вдохов и затем задержался на секунду перед дверью, чтобы одернуть жакет и поправить воротник и манжеты. Он понятия не имел, что за калсидиец ожидает его в кабинете, однако не исключено, что этот визит мог оказаться ниточкой к заговору Седрика против него. И если так, Гест намеревался вытряхнуть из этого человека всю информацию, какую только сможет. Ну а потом он прикажет Чеду выгнать калсидийца из дома.

Гест вошел в комнату внешне совершенно спокойный и невозмутимый, с вежливой улыбкой на лице. Ожидавший его калсидиец был молод и мускулист. Гость был одет в просторную белую рубашку, парчовый жилет и широкие брюки из простеганного шелка, на ногах красовались сапоги из блестящей черной кожи. На бедре висел какой-то странный клинок с изогнутым лезвием: ни меч, ни нож, а нечто среднее. Рукоять черная, обернутая кожей. Не для красоты, а чтобы было удобнее держать. На полу возле посетителя лежала сумка с гербом герцога Калсиды.

Незнакомец поднял глаза от ящиков письменного стола Геста, которые нагло обшаривал. Его коротко стриженные волосы и борода не могли скрыть алый шрам, который шел от угла левого глаза через всю щеку и губы к подбородку. Это явно была свежая, еще не зажившая полностью рана. Края шрама на губах расходились, из-за чего слова мужчины, когда он заговорил, звучали не очень четко.

— Где обещанный товар? Даю тебе последний шанс по-хорошему отдать его. Имей в виду, каждый день задержки дорого тебе обойдется.

Гнев Геста, вызванный тем, что кто-то роется в его столе, внезапно сменился страхом, когда калсидиец положил руку на рукоять своего странного оружия. Несколько долгих секунд оба молчали. Когда к Гесту наконец вернулся дар речи, голос его прозвучал беспомощно:

— Я не знаю, о чем ты говоришь. Убирайся из моего дома, или я вызову городскую стражу.

Пришелец посмотрел на него, его серые глаза были спокойными и внимательными. Ни страха, ни гнева. Он просто оценивал хозяина кабинета. И это пугало.

— Убирайся немедленно!

Калсидиец резко отступил от стола с его разворошенным содержимым. Когда незнакомец стремительно обошел его, Гест высокомерно указал рукой на дверь, так и оставшуюся приоткрытой. Одним быстрым и плавным движением незваный гость левой рукой схватил Геста за запястье, а правой — обнажил клинок и полоснул им по ладони до кончика указательного пальца, оставив длинный неглубокий порез. После чего отпустил его руку и отпрыгнул обратно.

Кровь хлынула из раны, и Геста пронзила такая острая боль, что он скрючился и взвыл, а калсидиец тем временем прошел к окну и как ни в чем не бывало вытер свой клинок о занавеску. А затем бросил через плечо, словно бы не замечая реакции Геста:

— Маленькое напоминание о том, что не стоит лгать. Второе напоминание относительно того, что нельзя задерживать обещанный товар, будет гораздо более суровым. Почти таким же жестоким, как предупреждение, которое сделал мне мечник герцога, когда я был вынужден доложить, что у меня нет никаких вестей ни от Бегасти Кореда, ни от Седрика из Удачного.

Гест крепко сжимал запястье, стараясь притупить обжигающую боль, которая закипала в руке. Кровь текла из раны, просачивалась сквозь пальцы на дорогой ковер кабинета. Он набрал побольше воздуха и что есть силы закричал:

— Чед! Сюда! На помощь, Чед!

Дверь начала было отворяться, но калсидиец, прыгнув по-кошачьи, оказался рядом и удержал ее прежде, чем она полностью распахнулась. Он вклинился в дверной проем, закрыв его своим телом:

— Чай и печенье? Как предусмотрительно! Я возьму угощение, а вы, любезнейший, пожалуйста, проследите, чтобы нам не мешали. Мы обсуждаем чрезвычайно деликатный вопрос.

— Господин мой, ты звал меня? — Вопрос Чеда взбесил Геста. Ну как можно быть таким недоумком?

— Спаси меня! — прокричал он, пока руки калсидийца были заняты подносом с чаем. Не пролив ни капли, мужчина поставил поднос у его ног и стремительно вернулся, чтобы закрыть и запереть дверь.

— Господин? Все в порядке, господин? — Озадаченный голос Чеда едва доносился через тяжелые двери.

— Нет! Этот тип сумасшедший, позови на помощь!

— Господин?

Гест не успел перевести дыхание, как калсидиец встал перед ним, вновь обнажив свой клинок и на этот раз приставив его к горлу хозяина. Незнакомец улыбнулся, растянув свои шрамы. Кровь засочилась из нижней губы — такими недавними были его раны. Он заговорил мягким, рассудительным тоном:

— Скажи своему рабу, что ты в полном порядке, что нам нужна тишина и ему следует уйти. Ну же, говори немедленно! — Нож дернулся, и воротник Геста внезапно распахнулся; через мгновение он почувствовал в месте пореза острую боль и стекающую струйку теплой крови.

Тяжело дыша, Гест уже набрал было воздуха, чтобы крикнуть, но посетитель внезапно ударил его ладонью по щеке.

— Господин, что происходит? Мне позвать на помощь? — Дверная ручка безуспешно дернулась.

Калсидиец улыбался, снова достав свой клинок и выписывая им узоры у Геста перед глазами. Он был чертовски ловок и проворен.

— Нет! — выкрикнул Гест, в то время как нож чуть задел кончик его носа и спустился к горлу. — НЕТ, Чед, не нужно! Ты не так понял меня! Оставь нас! Не вмешивайся!

Дверная ручка перестала трястись, словно в танце.

— Сударь? Вы уверены, что все хорошо?

— Да оставь же нас! — проорал Гест, когда лезвие ножа прочертило линию по его горлу. — Уходи!

— Как пожелаешь, господин.

Наступила тишина. Однако кончик ножа все еще покоился у Геста под подбородком, заставляя его приподниматься на носки, а рука все так же горела и пульсировала, и кровь капала с пальцев. Казалось, целая вечность прошла в этой неподвижной пытке, пока внезапно калсидиец не убрал клинок в ножны. В два широких шага он снова оказался у двери, и у Геста вспыхнула безумная надежда, что незваный гость собирается уйти. Однако незнакомец наклонился и поднял поднос с чаем. Переступив через свою сумку, он подошел к письменному столу Геста и беззаботно смахнул лежавшие там бумаги, чтобы поставить поднос. Затем калсидиец расправил чистую салфетку и вытер об нее свой нож, следя за Финбоком холодными серыми глазами. На ткани осталась алая полоса.

Он кинул салфетку Гесту:

— Перевяжи руку. И давай уже перейдем к делу. Настало время отдать обещанный товар.

Гест неловко замотал рану. Любое прикосновение причиняло ему мучительную боль. Кровь распустилась на салфетке, словно алый цветок. Он устало вздохнул и провел рукавом по лицу, делая вид, что вытирает пот, а не слезы с глаз. Нельзя выказывать слабость. Калсидиец явно безумен и способен на все, что угодно. Заметив кровь на рукаве, Гест внезапно понял:

— Ты порезал мне нос! Ты поранил мое лицо!

— Крошечный укол самым кончиком ножа. Не обращай внимания.

Калсидиец налил себе в чашку дымящегося чая, задумчиво принюхался и сделал глоток:

— Никогда не понимал, как можно пить отвар листьев. Однако это не так уж и плохо в столь холодный день, как сегодня. Ну же, где обещанный товар? Я жду.

Гест отступил на трясущихся ногах:

— Честное слово, я понятия не имею, о чем ты говоришь.

Калсидиец последовал за ним — с чашкой в одной руке и ножом в другой. Он оттеснил Геста от плотно завешенного окна и буквально загнал беднягу в угол. Сердце Геста бешено колотилось. Мужчина сделал глоток чая и улыбнулся.

— Я послушаю, что ты скажешь, — произнес он спокойно. — Пока допиваю эту чашку чая. После этого ты и мой клинок сольетесь в танце правды.

— Я ничего не могу сказать. Я ничего не знаю. — Гест слышал свой дрожащий голос и не узнавал его.

— Тогда давай вызовем твоего раба Седрика. Ведь это именно он заключил сделку с Бегасти Коредом, не так ли?

Мысли Геста заметались. Бегасти. Лысый купец, у которого вечно воняет изо рта.

— Я вел дела с Бегасти Коредом, но это было раньше. А Седрик вовсе не раб, он мой… помощник. И… — Тут Гест наконец увидел связь между двумя именами и неожиданно понял, о чем идет речь. Он заговорил быстро, не сводя глаз с нависшего над ним клинка: — Мой секретарь предал меня и, прихватив несколько очень ценных свитков, сбежал в Дождевые чащобы. Он вполне мог заключить в своих интересах сделку с Бегасти Коредом. Этот негодяй, наверное, так и сделал. Я подозреваю, что он многое творил за моей спиной, не ставя меня в известность. Так что тебе следует поговорить с Седриком об этом… товаре.

Ну, ясно: органы дракона — вот что ожидал получить от него калсидиец. Драконья печень и драконья кровь, кости, зубы и чешуя. Все это нужно, чтобы создать чудесное снадобье и исцелить престарелого, насквозь больного и, вполне вероятно, безумного герцога Калсиды. Органы дракона практически невозможно достать, не говоря уже о том, что это незаконно. Во что его втянул Седрик?

А калсидиец тем временем допил остатки чая, некоторое время подержал пустую чашку в руке, а потом небрежно бросил ее через плечо на пол. Она упала на ковер и прокатилась по нему, описав полукруг, но не разбившись. У Геста зазвенело в ушах; ему вдруг показалось, что в комнате потемнело. Бедняга в ужасе всхлипнул, когда его мучитель сделал очередной жест своим острым как бритва ножом. Но незнакомец, похоже, этого даже не заметил.

Он повернул голову к хозяину кабинета и улыбнулся ему, словно игривая змея:

— А теперь ты сядешь туда, за свой стол, и мы продолжим беседу, чтобы поскорее докопаться до правды. Я вижу по твоим глазам, ты что-то скрываешь.

— Я не знаю правды. У меня есть подозрения, и только.

Но подозрения быстро складывались в логичную картину. Элис и ее маниакальная страсть к изучению драконов… Неожиданная поддержка Седриком ее смехотворных планов отправиться в Дождевые чащобы, чтобы воочию увидеть этих созданий… Он, кажется, даже упоминал имя Бегасти во время их последней ссоры? Или это было еще раньше? Седрик нес какую-то чушь насчет того, что можно сколотить целое состояние… Гест раздраженно фыркнул. Последние несколько лет Седрик постоянно наблюдал, как он прокладывает себе дорожку в деловом мире. Он был у Геста на посылках, приносил ему чай, чистил его костюмы и, да, согревал его постель. Но, очевидно, честолюбивый парень считал, что заслуживает чего-то лучшего и большего, чем это. Седрик возомнил, что достаточно умен, чтобы обстряпать выгодное дельце на стороне самостоятельно. Если бы он поставил под угрозу лишь себя и Элис, Гест, возможно, счел бы это забавным. Но сейчас, пересекая комнату на ватных ногах и, весь в крови, усаживаясь за письменный стол, он чувствовал ярость по отношению к этому неумехе и предателю Седрику.

Калсидиец устроился на углу стола и сидел там, глядя сверху вниз на Геста. Он улыбнулся:

— Теперь я вижу, что ты порядком разозлился. Небось думаешь: «Эта кровь должна оросить его платок, а не мою салфетку». Я прав, не так ли? Ну же, вызови своего раба, и давай восстановим справедливость.

Гест постарался говорить спокойно:

— Я же объяснил: мой помощник сбежал. Он обокрал меня и сбежал. У меня больше нет с ним ничего общего. Какую бы сделку этот человек ни заключил с Бегасти Коредом, он действовал от своего имени, а я тут ни при чем. Это не имеет ко мне никакого отношения. — Неожиданная ярость на Седрика, который посмел втравить его в подобные неприятности, придала Гесту смелости. Он наклонился вперед в своем кресле и выкрикнул: — Так что ты, господин, совершил огромную ошибку!

Но это не произвело на калсидийца впечатления. Он склонил голову и нагнулся ближе, растянув тонкие губы в улыбке. Однако глаза его при этом оставались по-прежнему суровыми.

— Я совершил ошибку? Возможно. Но не такую смертельную, как ты. И не надейся, что сможешь избежать ответственности. Ты позволил одному из своих рабов заключить сомнительную сделку, обокрасть тебя и сбежать. Ты даже не стал разыскивать его, чтобы наказать. Значит, ты должен заплатить, как если бы твоя лошадь взбесилась на рынке или твоя собака укусила ребенка. Знаешь поговорку: «Сколько раб языком ни болтай, а вырвут его все равно у хозяина»? Ты должен отвечать за то, что сделал твой человек от твоего имени. Может быть, ты лишишься пальца, может, руки… а возможно, и с жизнью расстанешься. Не мне решать, как жестоко ты поплатишься, но ответить в любом случае придется.

— Если Седрик и заключил договор с Бегасти Коредом, мне об этом ничего не известно. По закону я не несу за это ответственности. — Гест из последних сил пытался говорить убедительно.

— В Калсиде мало кого волнуют законы Удачного. А вот чем мы все действительно озабочены, так это пошатнувшимся здоровьем нашего любимого герцога, мудрейшего и величайшего из правителей. Дабы исцелить его, необходимо изготовить чудесное снадобье из драконьей плоти. Задача добыть ее была возложена на Бегасти Кореда — одного из лучших наших купцов, способного раздобыть любые экзотические товары. Чтобы освободить его ум от всех забот, в то время как купец выполняет сию важнейшую миссию, герцог взял всю семью Кореда под свою защиту. Это, как ты можешь догадаться, большая честь, сопряженная также с немалой ответственностью. Однако на протяжении некоторого времени, несмотря на все предпринимаемые усилия, порадовать герцога было, увы, нечем. А потом мы получили утешительное известие: Бегасти Коред в конце концов нанял торговца из Удачного, который принял на себя обязательство помочь с приобретением необходимых товаров.

Поигрывая ножом, калсидиец подвинулся еще ближе и добавил:

— При этом было упомянуто имя не только этого Седрика, но и твое — Геста Финбока, торговца, обладающего весьма солидной репутацией. Ты хорошо известен многим нашим купцам. И все они в один голос утверждают, что ты отличаешься изобретательностью и хотя порой проворачиваешь рискованные сделки, но способен добыть товар наилучшего качества. Ну, и где обещанное?

«Я не знаю». Гест вовремя прикусил язык, не успев произнести эти слова, не без оснований подозревая, что калсидиец выйдет из себя, услышав их снова. Он на миг прикрыл глаза, обдумывая, как бы выкрутиться из этой неприятной ситуации. И решил прибегнуть к излюбленной уловке торговцев — притвориться, что он в состоянии удовлетворить ожидания клиента. А потом всегда можно будет найти отговорки. Или вызвать городскую стражу.

— Вот что я знаю, — сказал он осторожно и поднял обернутую тканью руку, чтобы промокнуть кровь с кончика носа. Зря Гест это сделал. Он сорвал салфеткой корку, и кровь снова начала капать. Финбок решительно положил руки на стол и постарался не замечать этого. — Седрик отправился в Дождевые чащобы. С собой он взял женщину, обладающую огромными познаниями о драконах. Я подозреваю, что он надеялся с ее помощью завоевать расположение этих тварей. Сам я вынужден был на некоторое время уехать по торговым делам. Вернувшись, я обнаружил, что от него нет никаких вестей. А потом узнал, что, добравшись до Дождевых чащоб, Седрик присоединился к группе хранителей, которые сопровождали драконов вверх по реке. С тех пор от участников этого похода не было никаких известий. Вполне возможно, что все они погибли вместе с драконами.

— Ха! Кормишь меня старыми новостями? Когда Бегасти Коред отправил твоего Седрика в путь, тот был не единственным, кому поручили это задание. Другие наши люди отчитались быстрее. Мы задействовали все возможности, какие только могли. Твой Седрик был лишь одним из многих, так что оставь свою ложь при себе. Нам уже известно гораздо больше, чем ты предполагаешь. Думаешь, если рассказать мне старые новости, то я удовольствуюсь ими и оставлю тебя в покое? Тогда ты дурак. И ты дорого поплатишься за то, что считаешь глупцами и нас тоже.

— Клянусь, я не знаю больше того, что рассказал! — Отчаяние сквозило в голосе Геста. Он понимал, что ведет себя неразумно: имея дело с калсидийцами, ни в коем случае нельзя показывать им ни страха, ни сомнений, ни собственной слабости. Но жгучая боль в руке, запах капающей крови и полнейшая нелепость происходящего заставили его задрожать, в буквальном смысле слова.

— Я верю тебе, — неожиданно заявил калсидиец. Он спрыгнул с края стола, неторопливо прошелся обратно к окну и испробовал свой клинок на портьере, безжалостно кромсая ее. Глядя в окно, незнакомец заговорил: — Я верю тебе, потому что у нас возникла та же самая проблема. Мы точно не знаем, где сейчас находится Бегасти Коред; мы считаем, что он тоже отправился в Дождевые чащобы. Возможно, это означает, что он близок к получению необходимого товара.

Гест слегка подвинулся в кресле. Дверь не так уж и далеко, а ковер толстый. Возможно, он сумеет потихоньку добраться до двери, отпереть ее и спастись бегством прежде, чем чужак заметит его маневры? Он подозревал, что если не успеет выскочить за дверь, то поплатится жизнью. Но даже если он окажется в коридоре, то что дальше? Калсидиец кинется за ним, Гест был уверен в этом. От ужаса его затошнило, а голова закружилась.

— Ты, конечно, знаешь, как сложно калсидийцу получить доступ вверх по реке Дождевых чащоб. То, что Бегасти сумел это обстряпать, говорит о его незаурядной ловкости и изобретательности. Мы подозреваем, что ему помог человек по имени Синад Арих. Возможно, они вместе работают над выполнением этой миссии. Однако оба находятся вне пределов нашей досягаемости. А это не дело. Совсем не дело.

Гест сделал шаг в сторону двери. Калсидиец стоял к нему спиной и водил клинком вверх и вниз по дорогим портьерам, как будто затачивал его о дорогую материю. Но Гесту было все равно: наплевать на шторы, главное, что занятие это отвлекало незваного гостя. Гест сделал очередной тихий шаг. Еще чуть-чуть, и он бросится к двери, откинет защелку, откроет дверь и выскочит в коридор, как ошпаренный кот.

— И поэтому мы решили поступить следующим образом. Мы отправим послания тому, с кем можно связаться. А он в свою очередь доставит сообщения туда, куда мы не можем добраться самостоятельно. И сделает это очень быстро.

Сказав это, мужчина обернулся. Послышался глухой стук, как будто кто-то один раз тяжело ударил в дверь. Гест оглянулся в надежде, что это вернулся Чед. И увидел короткий нож с яркой рукоятью, который слегка подрагивал в твердой древесине. Он сперва даже не сообразил, что произошло. Калсидиец прочистил горло, и Гест посмотрел на него. Другой маленький нож, рукоять которого была украшена веселым красно-зелено-голубым узором, покоился в руке чужака.

— Можешь ли ты бежать быстрее, чем летит нож? Давай проверим?

— Нет, пожалуйста, не надо. Что тебе от меня нужно? Просто скажи, и я непременно дам все, что только смогу. Тебе нужны деньги?

— Ш-ш-ш! — Даже этот глухой звук он сумел произнести резко и сурово. Гест притих. — Экий ты непонятливый, все же так просто. Нам нужен обещанный товар. Плоть и кровь дракона. Чешуя. Зубы. Печень. Нам все равно, кто их добудет, лишь бы это было сделано быстро. А потом ты увидишь, как великодушен герцог Калсиды. Тот, кто доставит нам необходимое, будет щедро вознагражден почестями и звонкой монетой! Поколениями твой дом будут восхвалять и уважать все, кто служит его светлости.

Ладно, торговец Финбок, поступим так. Ты первым делом найдешь Синада Ариха и Бегасти Кореда. Для каждого из них есть маленькая шкатулка — обе они вон в той сумке, что лежит возле твоего прекрасного стола. В каждой из них подарок от герцога, который для них будет важнее собственной жизни. Береги шкатулки. Они бесценны и уникальны. Если ты потеряешь их, то и сам лишишься головы. Когда будешь вручать шкатулки Ариху и Кореду, то на словах передай обоим, что их старшие сыновья шлют своим родителям привет, и заверь, что их наследники благоденствуют под опекой герцога. Однако, к сожалению, не все члены их семей могут похвастаться тем же. А чтобы положение не изменилось к худшему, им обоим следует поскорее завершить свою миссию, а то терпение властителя Калсиды может ведь и иссякнуть. Уверен, что, услышав подобное, эти двое страстно возжелают помочь тебе обнаружить твоего сбежавшего раба. И обещанный нам товар.

С каждым словом этого человека Гест все сильнее впадал в отчаяние. Он сделал последнюю попытку:

— Возможно, достать органы дракона — невыполнимая задача. Ведь после того, как драконы покинули Кассарик, о них и их хранителях не было ни слуху ни духу. Не исключено, что они все погибли.

— Ну тогда тебе остается лишь надеяться, что по крайней мере один из них все еще жив. И что твой раб в состоянии выполнить условия сделки, которую он заключил от твоего имени. Если это не так… Что ж, думаю, ни один из нас не хочет рассуждать о том, насколько страшным может оказаться конец. А теперь мне нужно идти.

Калсидиец неожиданно вложил свой блестящий клинок в ножны. От облегчения Гест ослабел еще больше, чем раньше от ужаса.

— Я сделаю все, что смогу. — Сказать это было легко: теперь, когда незваный гость наконец-то шагнул к выходу, он был готов дать любое обещание.

— Я в этом даже не сомневаюсь, — ответил калсидиец. Он задержался, накрыв пальцами рукоять ножа, который метнул в дверь, и резко дернул, высвобождая клинок из темной обшивки, а затем на мгновение уставился на клинок. — У твоих родителей прекрасный дом, и для своих лет твоя мать все еще очень привлекательная женщина. Полная и красивая. Без шрамов. — Он многозначительно улыбнулся, сказав все, что хотел, и спрятал нож.

А потом калсидиец отпер дверь, вышел за порог и пропал. Гест в два прыжка оказался у двери, захлопнул ее и надежно запер. Ноги не держали его, и Гест рухнул на пол. Он сделал глубокий резкий вдох, пытаясь успокоиться.

— Теперь я в безопасности, — сказал он вслух. — Я в безопасности.

Однако не стоит себя обманывать. Этот негодяй совершенно недвусмысленно угрожал его семье. Если калсидиец посчитает, что его приказ не выполнен, он убьет мать Геста и, вероятно, его отца тоже. А потом снова придет за ним самим.

Гест с трудом встал на ноги и, пошатываясь, добрел до кресла, по-прежнему не осмеливаясь открыть дверь и позвать Чеда: ведь калсидиец мог до сих пор прятаться за ней. Гест налил себе чашку чая. Чай все еще дымился. Неужели так мало времени прошло с тех пор, как этот идиот Чед принес в кабинет угощение и бросил хозяина наедине с безумцем? Неужели сейчас утро? Ему показалось, что минуло несколько дней.

Финбок схватил чашку обеими дрожащими руками и сделал маленький глоток, надеясь, что ароматный горячий напиток поможет ему успокоиться. Его взгляд упал на сумку, которую незваный гость оставил возле письменного стола. Она была сделана в калсидийском стиле: свободно сшитая из плотной ткани, с открытым верхом. Внутри лежали две деревянные шкатулки с эмалевыми медальонами. Ага, черный коготь хищника на ярко-алом фоне — герб герцога Калсиды. Края шкатулок были усыпаны жемчужинами, перемежающимися маленькими рубинами. Эти вещицы сами по себе стоили небольшое состояние. Что же внутри? По словам незнакомца, нечто бесценное и уникальное. В поисках скрытой пружины Гест так и этак вертел одну из шкатулок. Кровь из руки, обернутой салфеткой, просочилась на жемчуг, сделав его розовым.

Что бы там внутри ни лежало, это будет достойной платой за те мучения, что Гест вытерпел нынче утром. Да что этот калсидиец себе позволяет? В нем начал закипать гнев. Нет, нельзя этого так оставлять! Он пойдет к городской страже. Торговцы Удачного всегда ненавидели калсидийцев. Когда они услышат, что сумасшедший убийца свободно расхаживает по городу, они затравят его как собаку. А уж если к тому же просочится слух, что это измена Седрика Мельдара привлекла такого злодея в Удачный… Что ж, какое дело Гесту до репутации Седрика и его семьи? Мерзавцу следовало подумать об этом, прежде чем обворовывать своего господина.

Услышав энергичный стук в дверь, Гест резко вскочил с кресла. Он стоял, дрожа от ужаса, позабыв о шкатулке в руках. Стук повторился, а затем раздался голос Чеда:

— Осмелюсь доложить, господин, что гость ушел. Я подумал, ты захочешь узнать, что я нашел свиток, который ты искал. Ну, тот, в футляре из розового дерева со стеклянным верхом. Он лежал в одном из шкафов вместе с другими свитками. Желаешь осмотреть его?

Гест, пошатываясь, подошел к двери. Здоровой рукой он поднял защелку и воскликнул:

— Пошли за лекарем, дурак! Ты оставил меня на милость сумасшедшего! И позови городскую стражу, немедленно!

Слуга застыл, широко открыв от изумления рот, сжимая в руках драгоценный свиток в декоративном футляре. Шкатулка, которую держал Гест, неожиданно тихо щелкнула, — видимо, какое-то его неосторожное прикосновение запустило скрытую пружину. Двойные створки крышки одновременно открылись. По комнате разлился запах пряностей и грязной соли. Гест заглянул внутрь и потрясенно отшатнулся.

В шкатулке лежала человеческая рука — маленькая, но хорошо сохранившаяся. Вернее, это была кисть детской ручонки: ладонью вверх, пальцы раскрыты как будто в мольбе. Серебряный браслет, обернутый вокруг культи, не скрывал две торчащие оттуда кости. Они были неровными, не просто обрубленными, а раздробленными.

— Милость Са да пребудет с нами! — в ужасе выдохнул Чед. Вид у слуги был такой, словно он вот-вот грохнется в обморок.

Когда к Гесту вернулся дар речи, он сказал:

— Позови только лекаря, Чед. Причем такого, который умеет держать язык за зубами.

— А городская стража более не нужна, господин?

— Нет. И смотри мне, никому ни слова о том, что здесь произошло.

— Ты никак собираешься в Кассарик? — Малте показалось, что Янни стремилась произнести это так, чтобы в голосе ее не прозвучало осуждения.

Она отложила кисточку для пудры в сторону и мягко ответила:

— Да. Я отправляюсь туда вместе с Рэйном.

Она видела отражение Янни в зеркале перед собой. Лишь легкий стук двери предупредил ее о приходе свекрови. Малта постаралась не хмуриться. Она возилась с косметикой, пытаясь скрыть темные круги под глазами. Из-за тонкой чешуи на лице наносить пудру и румяна стало куда сложнее, чем в те времена, когда она была обычной молодой женщиной с гладкой кожей.

— Зачем? Он и без тебя во всем разберется! Там ведь всего-навсего возникла небольшая проблема с землекопами, а Рэйн более сведущ в раскопках, чем кто-либо из нас.

— Конечно, он прекрасно справится с этим, даже не сомневаюсь. — Малта всегда гордилась познаниями мужа в такой сложной области. — Но я хочу поехать. Может быть, мы узнаем новости о Смоляном. Даже если это будут лишь слухи. До Кассарика ведь всего сутки вверх по реке. Я не думаю, что мы надолго задержимся там.

Она снова взяла кисточку для пудры и нанесла последний штрих сзади на шее, там, где под ее распущенными волосами виднелась серебристо-серая метка — характерный шрам, последствие весьма странного происшествия, случившегося несколько лет назад. Это место было просто невероятно чувствительным. Если Рэйн целовал шрам, это возбуждало ее почти так же сильно, как и прикосновение к «короне» Старшей, которая появилась у нее на лбу. Когда Малта поднялась, чтобы продолжить упаковывать вещи, Янни решилась войти в комнату невестки. Она плотно закрыла за собой дверь, поскольку снаружи бушевала очередная метель.

То, что мать мужа нанесла визит без приглашения, не было чем-то необычным. За годы брака Малта к этому привыкла. Несмотря на полную обособленность, ее комната все же являлась частью отчего дома Рэйна. Все многочисленные комнаты и залы этого дерева входили в состав владений Янни Хупрус, так же как и спальня Малты в ее родовом поместье в Удачном была частью особняка ее родителей. Так что для Янни это был не поход в гости, а просто прогулка по коридору, даже если он и представлял собой тропинку вдоль изгиба громадной ветви дерева.

Поколения назад, когда сатрап Джамелии изгнал «преступников» в Дождевые чащобы, предки Рэйна выбрали это дерево. Прочные нижние ветви, которые когда-то вмещали первое жилище Хупрусов, теперь поддерживали торговые конторы, лавки и специальные заведения, где чистили находки из поселений Старших и исследовали их магические свойства, а также площадки, где рабочие когда-то распиливали части диводрева на доски, и склады, где и по сей день хранились и выставлялись товары, ожидающие покупателей. Следующий уровень ветвей отводился под жилые помещения семьи.

Тут находился большой зал для официальных приемов, выстроенный из цельного древесного массива, который окружал весь ствол. Он был не менее крепок, чем любой особняк в Удачном. Дальше, по мере расхождения ветвей от центрального ствола, располагались рабочие кабинеты и маленькие столовые, спальни и игровые комнаты. Каждое строение было обособлено от других. Какие-то из них поместились на крепком веере смежных веток; другие раскачивались, как скворечники, подвешенные там, где до них могли добраться солнечный свет и легкий ветерок. Все это было соединено между собой тропинками, проходящими по несущим ветвям дерева, а также рукотворными мостиками и подъемниками.

Шли годы; как само дерево, так и жившая на нем семья разрастались, а потому Хупрусы пристраивали все больше и больше помещений, забираясь все выше и выше. Малта и Рэйн поселились в прекрасной секции надежных комнат, построенных вблизи ствола, всего лишь одним уровнем выше собственных покоев Янни. Даже по меркам Удачного покои были просторными и хорошо обставленными. Правда, коридорами тут служили дорожки или мостики, следующие вдоль ветвей или перекинутые от одной ветки к другой, но Малта со временем к этому привыкла. Ведь с некоторых пор это был ее дом, и даже привычки родственников Рэйна свободно наведываться к ним в любое время теперь казались ей нормальными.

Бросив взгляд в сторону переполненного дорожного сундука, Янни приподняла бровь:

— И все это для поездки на несколько дней?

Малта смущенно рассмеялась:

— Никогда не умела путешествовать налегке. Я понимаю, что это бесит Рэйна, но ведь никогда не угадаешь заранее, какая одежда тебе понадобится, особенно если имеешь дело с Советом торговцев Кассарика. Возможно, мне придется сопровождать мужа на деловых встречах, и я должна буду выглядеть соответственно. Не знаю, понадобится ли мне быть царственной и устрашающей или простой и непритязательной.

— Лучше царственной и устрашающей, — решила за нее Янни. — Там ведь у них одни сплошные выскочки, невесть что мнят о себе. Совет Дождевых чащоб сглупил, позволив Кассарику организовать свой собственный Совет. Это внушило им ложное чувство собственной значимости. На какой бы встрече ты ни сопровождала Рэйна, не позволяй никому запугать вас. С самого начала поставь этих людей на место — пусть даже и не пытаются диктовать вам условия. Возьми власть в свои руки и крепко держи ее от начала до конца.

— Ох, Янни, боюсь, ты права. В Кассарике все торговцы думают лишь о получении выгоды, а честность и справедливость для них пустой звук.

— Надень свои кристаллы огня, чтобы сразить их наповал. Да, и еще плащ Старших. Напомни им, что ты из старейшей семьи торговцев Дождевых чащоб. Потребуй, чтобы члены Совета относились к вам обоим с должным уважением. Между прочим, Хупрусы были одними из первых, кто рисковал своими жизнями, когда раскопки в Трехоге еще только-только начинались. В свое время мы немало потрудились и теперь имеем полное право требовать. А если есть новости о Смоляном, хорошенько расспроси обо всем. Напомни Совету об их давнем соглашении с Тинтальей. И о том, что однажды королева драконов может потребовать отчета обо всем, что они сделали для ее собратьев-драконов.

— Или о том, чего эти люди не сделали. Меня беспокоит, что от Смоляного до сих пор нет никаких вестей. Я отправила в Совет запрос и поинтересовалась, не собираются ли они послать еще один корабль, чтобы выяснить судьбу пропавших. И знаешь, что мне ответили? «В настоящее время у нас нет подходящего судна, чтобы снарядить его в дорогу».

Малта тяжело вздохнула и села на кровать. Она посидела немного, переводя дыхание, Янни молча смотрела на нее. Улыбаясь, невестка сказала:

— Собираешься напомнить мне, что я беременна, и спросить, зачем, ради всего святого, я решила куда-то ехать в таком положении?

Янни улыбнулась в ответ, при этом тонкие чешуйки на ее лице разошлись волнами:

— Какой смысл задавать вопросы, если я наперед знаю, что мне на это ответят? Чем ближе время родов, тем больше ты хочешь быть рядом с Рэйном. Это нормально. То, что ты чувствуешь эту потребность, меня только радует. Тем не менее мы обе прекрасно понимаем, что ты рискуешь. Мы ведь не понаслышке знаем, что такое потерять ребенка, поскольку проходили через это, и не однажды. С другой стороны, от судьбы не уйдешь: чему быть, того не миновать. Некоторые женщины чуть ли не с первого дня беременности укладывались в постель и лежали там неподвижно, словно в коконе, надеясь спасти ту новую жизнь, что растет внутри их. — Янни неожиданно тяжело вздохнула. — И все равно дело заканчивалось выкидышем. Или же они рожали настолько слабого или так сильно отмеченного Дождевыми чащобами младенца, что у него не было абсолютно никаких шансов. Ты можешь сделать свой выбор, как и я когда-то, и продолжить жить полной жизнью. Разумеется, нет никаких гарантий, что ребенок родится здоровым. Но поверь, за те годы, что я вынашивала своих детей, я поняла, что это гораздо лучше, чем ждать в неподвижности в темной комнате, заполняя долгие месяцы надеждами и страхами.

Янни замолчала, как будто вдруг поняла, что ни она сама, ни Малта не хотят обсуждать эту тему. И заговорила совершенно о другом:

— Что ж, стало быть, ты отправишься в Кассарик вместе с Рэйном? Он сказал мне, что хочет поговорить с семейством Варгус о том, как они ведут раскопки нашего участка. Ходят слухи, якобы они продвигаются слишком быстро и не укрепляют туннели должным образом. Рэйн боится, что алчные Варгусы ставят получение прибыли выше человеческих жизней. Это не то, о чем мы договаривались, когда сделали их своими партнерами.

— На самом деле все еще хуже, — подтвердила Малта. Она была благодарна свекрови за смену темы. — Рэйн говорит, что Варгусы используют в качестве землекопов татуированных, скудно платят им и не заботятся об их безопасности так, как они бы заботились о безопасности коренных жителей Дождевых чащоб. Татуированные не получают никакой доли, независимо от того, насколько ценна находка, равно как и доплаты за опасность, которой себя подвергают. Эти люди даже не понимают, что в городе Старших существуют более страшные и необычные угрозы, чем обвалы и затопления. Торговцы из семейства Варгус отправляют татуированных на такие участки, куда следует посылать лишь очень опытных рабочих, которые достаточно знают не только о раскопках, но и о других особенностях города.

— Да, до меня тоже доходили подобные слухи, — признала Янни и нахмурилась. — В результате Варгусы сами подталкивают рабочих к воровству и безрассудному поведению. Если человека держат на поденщине и он не получает отдельного вознаграждения за хорошо раскопанное помещение, то с какой стати ему проявлять осторожность и вести скрупулезные записи? Если Варгусы относятся к рабочим почти как к рабам, то почему эти люди должны вести себя иначе?

С другой стороны, — продолжала Янни, — я слышала и то, что говорят сами татуированные. Дескать, мы обещали им, что хорошо примем их и сделаем частью нашего общества; что они смогут тут работать и строить дома, получат право решать свою судьбу; что здесь они не будут гражданами второго сорта, а будут спокойно жить среди нас, вступать в брак и, как мы надеялись, рожать здоровых детей, чтобы населить наши города. Я сама обещала им это. — Янни с горечью покачала головой. — Ну а теперь мы видим, что все пошло не так, как было задумано. Торговцы вроде Варгусов относятся к ним с презрением и считают способными только на черную работу. Заставляют их трудиться на износ, а платят гроши. В ответ многие татуированные ожесточаются и держатся обособленно. Они живут в собственных кварталах и не участвуют в содержании общественных дорог и мостов. Они вступают в брак только друг с другом и производят на свет множество детей, в то время, как наше население продолжает неуклонно сокращаться. Со временем татуированные выживут нас. Они не соблюдают наших обычаев, что ведет только к росту возмущения со стороны исконных жителей Дождевых чащоб. — Янни снова тяжело вздохнула. — А ведь пригласить сюда татуированных было моей идеей. В смутное время войны с Калсидой это казалось прекрасной затеей, в результате которой выиграем мы все. Когда я говорила этим людям, что они смогут жить среди нас, в обществе, где их татуировки на лицах будут не знаком позора, а лишь метками на коже, я искренне полагала, что они в ответ тоже примут те изменения, которые привносят в нас Дождевые чащобы. Я от всей души надеялась, что мы найдем общий язык.

— Но на деле получилось иначе, — согласилась Малта.

Она не в первый раз слышала в голосе Янни сожаление и раскаяние. Все это было ей уже хорошо знакомо: пожилая женщина постоянно сокрушалась из-за того, что ее изначальный план потерпел неудачу.

Малта потянулась, достала пару чулок и медленно скатала их в клубок.

— Янни, это не только твоя вина. В те дни это казалось прекрасным выходом для всех. Ты заключила честную сделку, и глупо теперь упрекать тебя в том, что все пошло не по плану. Мы не можем заставить татуированных объединиться с нами. Но всем известно, что в конце концов они будут вынуждены это сделать. Дождевые чащобы уже затронули некоторых из них, хоть и не так сильно, как ранних поселенцев. Часть татуированных из числа тех, кто перебрался сюда уже взрослыми, стали с возрастом покрываться чешуей, а их потомство перемены затронули в еще большей мере. Новое поколение татуированных стало рождаться с медным отблеском в глазах и с таким оттенком кожи, который ясно говорит о том, что со временем она сделается шероховатой. Так что их дети станут настоящими отпрысками Дождевых чащоб, нравится им это или нет. — Малта опустила ноги на пол и поднялась. Ее поясница запротестовала, и женщина машинально положила руки на живот.

Янни улыбнулась, глядя на невестку:

— Как и твой ребенок, Малта Вестрит Хупрус.

Ответная улыбка Малты была не столь радостной. Она быстро отвернулась и бросила свернутые чулки в сундук, а потом подошла к шкафу, чтобы взять зимний плащ. Слезы жгли ей глаза, и она не хотела, чтобы мать Рэйна их видела.

Янни тихо сказала:

— Не стоит держать страхи и печали в себе. Поделись с другими, и тебе сразу станет легче.

— Ну… — Малта стремилась заставить свой голос звучать обыденно, но потерпела неудачу: слова застревали в горле. — Просто повитуха кое-что сказала мне вчера, когда я ходила к ней.

— Коули — одна из лучших наших повитух, она вот уже много лет помогает роженицам.

— Я знаю, но иногда она слишком прямолинейна. Когда высказывается насчет наших шансов. Насчет того, что мы вообще сильно рискуем, пытаясь завести ребенка. — Малта порылась в шкафу и нашла плащ, который искала. Он был алым, отделанным бархатом, таким мягким и приятным на ощупь. Она потерлась щекой о его складку. — Коули сказала, что верить нужно в лучшее, а готовиться к худшему. Мы должны решить, что будем делать, если ребенок родится живым, но настолько измененным Дождевыми чащобами, что вряд ли выживет. — Малта старалась говорить спокойно. — И предложила: она может задушить младенца подушкой или утопить в теплой воде, перед тем как бросить его на съедение диким зверям. Она позволит нам убедиться, что малыш умер, и даст возможность попрощаться. Или мы можем полностью довериться повитухе, пусть избавится от него по собственному усмотрению, и мы никогда потом не станем обсуждать это снова. Если я выберу последнее, то мы даже не узнаем, сделал ли ребенок хоть один вдох или уже родился мертвым. — Голос молодой женщины предательски задрожал. — Коули говорит, что только мать имеет право решать, как поступить. Но я не могу об этом думать, Янни. Не могу, и все тут. Однако каждый раз, когда я встречаю Коули, она требует от меня ответа. — Малта сжала плащ так, словно это был младенец, которого хотели у нее отнять.

— Это ее работа, — мягко возразила Янни. — За долгие годы Коули стала в каком-то смысле черствой и даже циничной. Не обращай внимания на ее слова. Мы платим Коули за ее умения повитухи, а не за суждения.

— Я знаю, — еле слышно выдохнула Малта.

Она не хотела вспоминать, что еще наговорила ей Коули. Возможно, она и умелая повитуха, но к тому же весьма неприятная, мрачная и озлобленная старуха, у которой нет собственных отпрысков. Малта не хотела лишний раз огорчать мужа и свекровь, передавая им слова мерзкой карги. А сказала та следующее: «Ох, не надо было тебе вообще беременеть! И о чем только вы с Рэйном думаете? Ведь у его брата Бендира уже есть сын, наследник Хупрусов. Зачем тебе ребенок? Ты же знаешь, что он будет чудовищем, как и все твои недоношенные мертворожденные дети». И хуже всего, что это было очень похоже на правду, а потому никак не шло у нее из головы.

Малта сдержала всхлип. «Хватит уже глупить!» Всем известно, что беременные женщины не умеют держать себя в руках. Нужно заняться делом, сосредоточиться на сборе вещей. Малта свернула плащ, положила его в сундук и заставила себя думать о хорошем. Она собирается поехать в Кассарик вместе со своим мужем. Его сестра Тилламон тоже отправится с ними, чтобы навестить подругу детства, перебравшуюся туда. Им предстоит славная однодневная прогулка на корабле вверх по реке. Приятный день, когда можно будет ненадолго сменить обстановку и провести время на свежем воздухе в компании Рэйна. Надо только потеплее одеться: вдруг на реке будет ветрено и дождливо.

Помимо красного зимнего плаща, у Малты был еще один, ее любимый: черный, расшитый летящими драконами — зелеными, синими и алыми. Его преподнес ей в подарок некий ткач еще в ту пору, когда они с Рэйном гостили у сатрапа Джамелии, где их принимали как короля и королеву Старших. Возможно, они и есть Старшие, — так назвала их драконица Тинталья. Но драконы ничуть не честнее людей и могут говорить то, что в данный момент выгодно им самим. Порой Малта сомневалась: может быть, она, Рэйн и Сельден просто отмечены Дождевыми чащобами, но им повезло, поскольку в их случае изменения обернулись диковинной красотой? Ну а если они и впрямь Старшие, то уж точно никакие не король и королева; таковыми их сделало слишком живое воображение джамелийского сатрапа.

После их невероятных приключений на Пиратских островах, после того как Малта бесчисленное множество раз спасла жалкую жизнь сатрапа Касго, ему было приятно представить их с Рэйном своему двору как королевскую чету Старших. В то время Малта получала искреннее удовольствие от внимания и роскоши, которыми он их окружил. За несколько лет лишений и невзгод она соскучилась по милым безделушкам, красивой одежде и пышным празднествам. Но милость сатрапа распространилась гораздо дальше. Местная знать буквально осыпала их подарками и похвалами, в их честь слагали песни, создавали гобелены и витражи, призванные увековечить их визит в Джамелию, изобретали диковинные яства и выдавали их за излюбленные лакомства Старших.

Те несколько месяцев, когда у нее было все, что только душа пожелает, напоминали мыльный пузырь. Балы и приемы, драгоценности и торжества, благовония и представления… Ее до сих пор поражало, что они с Рэйном в конце концов устали от всего этого и захотели отправиться домой, чтобы пожениться и начать совместную жизнь. Малта вытащила плащ и перекинула его через руку: от мягкой ткани все еще исходил слабый аромат давно закончившегося бала, унося ее обратно в воспоминания о диком водовороте танца, когда она смотрела в лицо красивого молодого мужчины, который должен был стать ее супругом.

Подступившие минуту назад слезы внезапно высохли.

— Вот та улыбка, из-за которой мой мальчик полюбил тебя, — ласково сказала Янни.

— Ой, я чувствую себя так глупо: то плачу без причины, то радуюсь не пойми чему.

Янни громко рассмеялась:

— Ты беременна, моя дорогая, только и всего.

— Только и всего? — Голос Рэйна был полон напускного гнева, когда он вошел в комнату, подгоняемый порывом ветра, и захлопнул дверь, чтобы не впустить в помещение зимнюю стужу. — Да как ты можешь так говорить, мама, если сама постоянно твердила: «Дети — это все! Непременно роди нам маленького Хупруса, дорогая Малта! Пополни семейство еще одним наследником или даже парочкой!»

— Ну и что в этом плохого? — воскликнула Янни.

— Вы говорите обо мне, как о племенной корове! — возмутилась Малта.

— Ну, если только о такой маленькой прелестной коровке! Из-за которой мы все опоздаем на корабль, если она не закончит собираться прямо сейчас и не поковыляет за мной на своих чудесных копытцах, помахивая хвостиком.

— Сравнение хоть куда! — Малта попыталась изобразить обиду, но испортила все, рассмеявшись.

— Невоспитанный мальчишка, — упрекнула Рэйна мать, ласково толкнув его. — Не дразни свою жену! Ты можешь гордиться ее кругленьким животиком!

— А я и горжусь им, да еще как! — Рэйн осторожно положил руки на живот Малты.

Его глаза светились такой нежностью, что она зарделась, а его мать тактично отвернулась, как будто между супругами происходило нечто интимное, не предназначенное для ее глаз.

— Я позову людей, чтобы они отнесли вниз сундуки. Береги жену, сынок. Будь осторожен, и не только, пока вы будете спускаться к судну.

— Ты же знаешь, я никогда глаз с нее не спускаю, — ответил Рэйн.

Казалось, что ни он, ни Малта даже не заметили, как Янни закрыла за собой дверь. Однако, едва только Рэйн услышал щелчок замка, он обнял жену и прижался губами к ее губам. Он целовал ее нежно и страстно, как будто они все еще были молодоженами, пока она не отстранилась и не склонила голову ему на грудь. Рэйн погладил ее блестящие золотистые волосы, а потом дотронулся рукой до метки Старших — гребня у нее надо лбом. Малта задрожала от его прикосновения и, шепча тихие упреки, слегка отодвинулась.

— Я знаю, — вздохнул Рэйн. — Не сейчас, это может навредить ребенку. Я подожду. Но я не хочу, чтобы ты думала, будто я жду слишком уж терпеливо!

Она тихо рассмеялась и высвободилась из его объятий:

— Тогда потерпи чуть-чуть и дай мне выбрать, что нужно взять в дорогу.

— У нас нет времени, — сказал Рэйн. Подойдя к шкафу, он некоторое время оценивал его содержимое, а потом быстрым движением схватил охапку одежды, повернулся и кинул ее в дорожный сундук. Малта попыталась было слабо протестовать, но он решительно утрамбовал вещи и захлопнул крышку. — Вот так, готово! А теперь вперед. Мы поедем на лифте, а не пойдем по лестнице вдоль ствола, а ты знаешь, как медленно они ползут.

— Я еще вполне могу спускаться по лестнице, — возмутилась Малта, хотя втайне и была рада предусмотрительности мужа. Она чувствовала себя не такой подвижной, как прежде, в последнее время ноги у нее частенько отекали и болели.

— Не спорь. Ну, чего ты ждешь? Пошли! Я уверен, что положил достаточно всего в этот сундук, тем более что у тебя есть еще один, который отправили на корабль нынче утром.

— Там были только вещи для ребенка. На всякий случай, если вдруг он надумает родиться в Кассарике. А где Тилламон? Она что, до сих пор собирается?

— Моя сестра ждет нас в лифте.

Малта тоскливо взглянула на платяной шкаф, но Рэйн уже взял ее под руку и открыл дверь. Малта решила, что пора изобразить послушную жену, которая во всем подчиняется мужу. Она лишь в последний момент прихватила второй плащ и накинула его на плечи, когда Рэйн вывел ее наружу.

Даже в самую хорошую погоду не так много солнечного света достигало жилого уровня семейного дерева. А уж в серые зимние дни вроде сегодняшнего повсюду царил лесной полумрак. Ветер бушевал высоко в кронах деревьев, с которых время от времени осыпались вниз иголки. Большинство деревьев, которые сбрасывали листья на зиму, уже стояли голые. Но в этом районе Дождевых чащоб росло достаточно вечнозеленых хвойных деревьев, укрывавших жителей от всего, кроме проливных дождей.

Лифты представляли собой череду платформ с плетеными стенками, что-то вроде корзин, снующих вверх-вниз. Ими управляли решительные мускулистые мужчины, хорошо разбиравшиеся в сложной системе канатов, блоков и противовесов. Не то чтобы Малта получала удовольствие от поездки на лифте, но она, по крайней мере, уже не боялась этого так, как раньше. По правде говоря, теперь ее гораздо больше пугали длинные спирали лестниц, вившихся вокруг стволов деревьев, — здесь, в лесу, это был единственный, помимо путешествия на лифте, способ попасть на другой уровень.

Тилламон, закутавшись в плащ и скрыв лицо под густой вуалью, уже ждала их. Малта удивилась, увидев золовку, но ничего не сказала. А Рэйн, который вообще не отличался особой деликатностью, поинтересовался на правах брата:

— Зачем ты напялила вуаль, как для поездки в Удачный?

Тилламон уставилась на него сквозь плотное кружево:

— Теперь спуститься на более низкие уровни — это почти как съездить в Удачный. Нынче в городе развелось так много глазеющих на нас чужаков. И далеко не всем, братец, повезло так, чтобы изменения сделали их красивее.

Малта знала, что упрек предназначался Рэйну, а вовсе не ей. Тем не менее она поежилась. В последнее время она стала сильнее осознавать, что обладает всем, чего лишена Тилламон. У нее есть муж и скоро родится ребенок. И она, несомненно, очень красива. Изменения, произошедшие с ней по милости Дождевых чащоб, были мягче, чем у прочих. Лицо ее оставалось гладким, а цвет его был приятным. Она выросла более высокой, чем ожидала, и обрела стать, а ее длинные руки отличались изяществом. Ее эффектная внешность составляла разительный контраст шероховатому, покрытому многочисленными наростами лицу Тилламон, грубой чешуе, бахромой свисающей с подбородка и ушей. Малта чувствовала себя виноватой в том, что оказалась удачливее остальных, хотя ни одной из сестер Рэйна, казалось, даже и в голову не приходило обижаться на нее за это.

Она последовала за Тилламон в лифт и подождала, пока муж присоединится к ним. Рэйн дернул за шнур. Высоко над ними лифтер позвонил в колокольчик, и тут же снизу раздался ответный свист его напарника. Некоторое время они висели в ожидании, и сердце Малты тревожно замерло, а затем начали спускаться.

Лифт двигался быстрее, чем ей хотелось бы, и она обнаружила, что сжимает руку Рэйна. Малта с облегчением вздохнула, когда они достигли первой платформы и вышли на площадку, чтобы перейти в следующий лифт.

— Медленнее, пожалуйста, — строго предупредил служителя Рэйн, и тот склонил голову в ответ.

Он был татуированным, и Малта обратила внимание на то, как его глаза с любопытством задержались на вуали Тилламон. Тилламон тоже заметила это, потому что резко отвернулась и стала смотреть на лес. Она заговорила только после того, как лифт пришел в движение:

— Иногда, когда эти люди смотрят на меня так, мне кажется, что это я здесь чужая, а не они.

— Парень еще просто не привык, но со временем он научится правильно себя вести, — возразил Рэйн.

— Когда? — язвительно поинтересовалась Тилламон.

— Возможно, когда у него родится ребенок, отмеченный Дождевыми чащобами, — тихо сказала Малта.

Рэйн изумленно уставился на жену, но Тилламон горько усмехнулась:

— И чему же, интересно, он тогда научится? Как убивать детей, которые никогда не будут красивыми? Но я родилась красивой. Просто изменения рано коснулись меня, и теперь я все равно что мертва. Я никогда не выйду замуж, не рожу ребенка. Да, этот пришелец бестактно пялится на меня, но ведь мой собственный народ от меня отвернулся. Может быть, я должна быть благодарна, что хоть кто-то видит меня.

— Тилламон! Я тебя вижу. Я тебя люблю. — Рэйна явно потрясли ее слова. Он ласково положил руку ей на плечо, но сестра не обняла его в ответ. Ее голос был приглушен вуалью.

— Я не сомневаюсь в твоей любви, братишка. Но вот действительно ли ты видишь меня? Замечаешь ли ты, кем я становлюсь?

— Я не понимаю… — начал Рэйн, но тут лифт прибыл к следующей остановке, и Тилламон подняла руку в кружевной перчатке, призывая его замолчать.

Малта почувствовала поднимающуюся в груди волну отчаяния. Она не могла придумать, что бы такое сказать Тилламон, но как только они перешли в следующий лифт, тихонько взяла золовку за руку.

Поскольку лифт двинулся, Рэйн вновь завел было:

— Тилламон, я…

Но его сестра быстро сказала:

— Вот что, давайте не будем сейчас говорить о грустном. Малта ждет ребенка, а значит, она должна думать только о приятном и не тревожиться лишний раз. — И она чуть сжала руку невестки, перед тем как отпустить ее.

Было понятно, что Тилламон хочет сменить тему, и Малта с радостью пришла ей на помощь:

— Смотрите. Там, внизу, за деревьями. Это что, наш корабль?

Это было длинное узкое судно с множеством гребцов, рассчитанное на то, чтобы преодолевать течение, двигаясь вверх по реке. На корме виднелась небольшая надстройка для пассажиров, а по центру корабля располагалась длинная палуба для грузов. Какой-то крепкий мужчина лениво опирался на длинное весло, служившее рулем. Вид у него был скучающий.

— Да, это судно ждет нас. Оно называется «Речная змея». — В голосе Рэйна послышалось облегчение. Он тоже предпочитал думать о приятных вещах. Пожалуй, на некоторое время можно было ему это позволить.

Тилламон спросила:

— Это один из тех новых кораблей, о которых столько рассказывают? Говорят, что в Удачном якобы строят суда, способные выдерживать речную воду не хуже живых кораблей.

— Нет, «Речная змея» сделана в Дождевых чащобах, и экипаж тоже из местных. Но не исключено, что по дороге мы сможем увидеть один из удачнинских кораблей. Я слышал, один из них сейчас как раз совершает плавание по Дождевым чащобам, чтобы показать всем, что он и впрямь непроницаем для кислоты и как быстро он может двигаться даже на небольшой глубине. Это новомодное изобретение корабельный мастер из Джамелии прозвал «несокрушимыми кораблями». Предполагается, что это судно сделает остановку в Трехоге, а затем пойдет в Кассарик. Вы знаете, что стало камнем преткновения для торговцев: шлюзы, которые мы построили в помощь змеям для достижения Кассарика, сейчас в основном уничтожены зимними паводками. И живые корабли с глубокой осадкой не могут пройти по этому участку реки. Если и впрямь появятся грузовые суда, которые сумеют миновать мелководье и не окажутся разъеденными кислотой после полудюжины рейсов, это станет настоящим переворотом в речной торговле.

— Значит, их строят в Удачном?

— Да. Во всяком случае, то судно, о котором я слышал. Но вроде бы формулу состава для покрытия корпуса придумал какой-то парень с Пиратских островов, так что это будет совместное предприятие. И кстати, джамелийцы тоже собираются в нем участвовать. Говорят, что они хотят вложить в это деньги.

— Ясно, — произнесла Тилламон внезапно упавшим голосом. — Как только эти корабли начнут курсировать в наших водах, в Дождевых чащобах появится великое множество жителей Удачного, татуированных и джамелийцев. Так?

Рэйн непонимающе взглянул на сестру:

— Ну… я думаю, так и будет. А что, разве это плохо?

— Да уж хорошего мало, — решительно заявила Тилламон и стремительно вошла в очередной, последний лифт, который как раз остановился на посадочной платформе.

Наконец они добрались до самого низа, и лифтер выпустил их на аллею. Малта была рада, что спуск закончился, но передвигаться по твердой земле было необычно, она уже успела отвыкнуть от этого. Рэйн взял жену за руку, и Тилламон последовала за ними к дожидавшемуся пассажиров судну. Малта услышала за спиной какой-то стук и, обернувшись, увидела, что это скоростной грузовой лифт доставил ее сундук. Слуга взвалил его на плечо и двинулся к причалу.

— Я надеюсь, для наших вещей оставили место на грузовой палубе? — забеспокоилась Малта, и Рэйн ответил:

— Из пассажиров сегодня только мы одни, а груза у них не много, так что места будет достаточно.

Выйти из вечной тени леса на солнце оказалось почти таким же потрясением, как и ступить на твердую землю. «Я действительно во всем становлюсь жительницей Дождевых чащоб, — подумала Малта. Она взглянула вниз, на изменившуюся кожу на тыльной стороне руки. — Да уж, буквально во всем». С реки налетел порыв ледяного ветра, и она плотнее завернулась в плащ.

Капитан «Речной змеи» подрядился доставить груз, а потому ждал их с нетерпением. Едва лишь Малта, Рэйн и Тилламон успели войти в пассажирскую каюту, как он приказал экипажу немедленно отчаливать. В считаные мгновения гребцы отдали швартовы. Малта с облегчением присела на одну из обитых мягкой тканью скамеек, но Тилламон осталась стоять возле окна, с тоской глядя вдаль.

— Как же давно я никуда не уезжала из дома. И кажется, целая вечность прошла с тех пор, как я чувствовала тепло солнечных лучей на своем лице.

— Полагаю, для этого тебе не нужно мое разрешение, — заметил Рэйн.

— Разумеется, не нужно. Мне просто надо набраться храбрости. Вот и все.

Малта тоже посмотрела в окно. Отсюда были видны небольшой участок палубы и рулевой, стоявший на своем посту. Он равномерно взмахивал длинным веслом, придерживая его только тогда, когда капитан корректировал курс. Была странная красота в мужской силе и уверенности, с которой этот человек направлял корабль и толкал его вперед. Каким-то образом рулевой почувствовал, что за ним наблюдают, и оглянулся. Лицо его было изменено Дождевыми чащобами так, что бугристый лоб нависал над глазами; гибкие наросты вдоль челюстей напомнили Малте усики у некоторых рыб.

— Пожалуй, я прогуляюсь, — решительно объявила Тилламон.

Она приподняла вуаль и сняла ее вместе со шляпкой, а затем сдернула длинные кружевные перчатки, прикрывавшие руки до локтей. Не говоря больше ни слова, она сложила все свое имущество на скамейку рядом с Малтой и открыла небольшую дверь, чтобы выйти на палубу. И даже порывы холодного ветра не остановили ее. Тилламон сразу же оперлась на перила и подставила лицо солнцу, которое проглядывало через разрывы облаков в пасмурном небе.

Рэйн сдвинул в сторону шляпу, вуаль и перчатки сестры и уселся рядом с Малтой. Она склонила голову ему на плечо и внезапно ощутила себя счастливой. Солнечный свет высветил яркий квадрат на полу каюты. Было тихо, если не считать типично корабельных звуков: поскрипывали весла, двигавшиеся в едином ритме, да иногда капитан что-то кричал рулевому. Малта зевнула, почувствовав, что ее клонит в сон.

— Я чего-то не знаю о своей сестре? — спросил Рэйн жалобно. Он поднял шляпку и прикрепленную к ней вуаль. — Неужели все так ужасно? Помнишь, когда я приехал свататься к тебе в Удачный, мое лицо тоже было скрыто плотной вуалью? Это просто такая традиция.

— Традиции не рождаются на пустом месте. И эта появилась, чтобы избежать чувства неловкости, — высказалась Малта. — Жителей Дождевых чащоб считают нелепыми и несуразными. Я некоторое время прожила здесь, стала одной из вас и теперь воспринимаю все иначе. Но я знаю, и Тилламон тоже знает: если бы она открыто прошлась по Удачному, все бы пялились на нее. Некоторые начали бы ее дразнить, насмехаться над нею, а кое-кто в ужасе бы шарахался прочь. Люди хотят заполучить сокровища Дождевых чащоб, но не желают видеть, какую цену вынуждены платить те, кто добывает эти богатства.

— Значит, когда ты в первый раз увидела меня под вуалью, то сочла нелепым и несуразным?

Малта развеселилась:

— Я была тогда глупой девчонкой, наслушавшейся странных сказок о Дождевых чащобах. И была уверена, что жестокая мать продала меня какому-то чудовищу. А потом это предполагаемое чудовище оказалось невероятно богатым, приготовило мне множество маленьких подарков и стало осыпать меня комплиментами, которые я совершенно не ожидала услышать. И тогда ты превратился в загадочного незнакомца. Притягательного и опасно желанного. — Она улыбнулась и почувствовала приятную дрожь, пробежавшую по спине.

— Что такое? — требовательно спросил Рэйн. Он отбросил в сторону шляпку и взял жену за руку.

Малта громко рассмеялась, слегка смущенная:

— Я вспомнила, как ты в первый раз поцеловал меня. Мама вышла из комнаты, и остались только твои слуги, все под вуалями и занятые своими делами. Ты наклонился ко мне, и я подумала, что ты хочешь открыть мне какой-то секрет. А вместо этого ты — раз и поцеловал меня. Я чувствовала твои губы сквозь кружево вуали. И кажется, еще кончик языка. Это было… — Она остановилась и с удивлением поняла, что покраснела.

— …очень эротично, — тихо закончил за нее Рэйн. Медленная улыбка осветила его лицо, и глаза потеплели от приятного воспоминания. — Я думал лишь о том, как бы украсть поцелуй, пока твоя мать не видит. И даже не представлял себе, что преграда в виде вуали может только усилить ощущения.

— Ты был дерзким безнравственным мальчишкой. Ты не имел тогда никакого права целовать меня. — Малта попыталась изобразить возмущение, но не смогла. Она грустно улыбнулась, слегка сожалея о той глупой девчонке, которой некогда была.

Рэйн поднес к лицу вуаль сестры. Малта едва могла видеть его черты сквозь многочисленные слои темного кружева.

— Зато теперь я имею полное право. Попробуем еще раз?

— Рэйн! — упрекнула она мужа, но тот не остановился. Он прикрыл вуалью лицо и наклонился, чтобы поцеловать Малту. — Это лучшая вуаль Тилламон! — попыталась было возразить она. Но тут кружево коснулось ее лица, и она закрыла глаза, когда Рэйн поцеловал ее очень целомудренным поцелуем, оживившим тем не менее в сердце Малты воспоминания о том, как начиналась их любовь.

Отодвинувшись от нее, муж удивленно проговорил хриплым голосом:

— Правду говорят, что запретный плод сладок. Интересно почему?

— Понятия не имею. — Она склонила голову ему на грудь и лукаво спросила: — Надеюсь, это не означает, что теперь, когда ты целуешь меня на законном основании, я кажусь тебе менее сладкой?

Рэйн рассмеялся:

— Ну что ты, конечно нет.

Некоторое время они просто молча сидели рядом, и им было так хорошо вместе. Судно раскачивалось: это гребцы сражались с течением. Малта смотрела в маленькое окошко. Позади них, сверкая, тянулась река, серые воды которой в лучах солнечного света казались серебряными. Тилламон, глубоко задумавшись, оперлась на перила. Ветер растрепал ей волосы. Сзади она вполне могла сойти за самую обычную молодую женщину, погрузившуюся в размышления. О чем, интересно, Тилламон мечтает? Что может предложить ей будущее? Чего ожидать ребенку Малты, если он будет так же сильно отмечен Дождевыми чащобами?

— Ты снова вздыхаешь. Неудобно сидеть? — Рэйн бережно положил ладонь ей на живот.

Малта накрыла его руку своими. Наступил момент, которого она боялась, но откладывать дальше было нельзя.

— Нам надо кое-что обсудить, любовь моя. Мне очень не хочется об этом говорить, но придется. — Она сделала глубокий вдох, а затем быстро, словно срывая с раны присохший бинт, рассказала ему, что повитуха требует принять решение относительно их будущего ребенка.

Рэйн отпрянул от нее, на его лице застыло выражение ужаса. Однако на смену ужасу быстро пришел гнев.

— Да как она может говорить тебе такие вещи? Как она смеет?

— Рэйн, успокойся! — Реакция мужа одновременно обнадеживала и пугала Малту. — Коули по долгу службы обязана задавать подобные вопросы. Все предыдущие мои беременности длились недолго. Я думаю, она знала, что они ни к чему не приведут. Но теперь мы почувствовали, что ребенок растет в утробе и уже шевелится. Повитуха вовсе не хотела меня обидеть. К сожалению, с необходимостью принять столь непростое решение сталкиваются многие родители в Дождевых чащобах. Я понимаю, это очень тяжело, но деваться некуда. Так что… — Малта затаила дыхание. — Что мне ответить ей?

Рэйн дышал так тяжело, как будто вышел из боя.

— Что ответить? Скажи ей, что мне плевать на обычаи или приличия! Предупреди эту мерзкую ведьму, что я ни на шаг не отойду от изголовья твоей кровати и, как только наш ребенок родится, он окажется в безопасности в моих надежных руках. Если вдруг Са заберет малыша к себе, я буду горевать, но смирюсь. Однако если кто-нибудь станет угрожать ему, я без колебаний убью этого человека. Прямо так и передай повитухе. Хотя нет. Я сам скажу все этой старой карге, которая вздумала вмешиваться в нашу жизнь!

Рэйн резко вскочил, прошелся по каюте туда-сюда, а потом замер, пристально глядя в окно на проплывающие мимо деревья.

— Неужели ты сомневаешься в том, что я сумею защитить наших детей? — тихо спросил он. В его глазах застыла боль, когда он повернулся к Малте. — Или… — Рэйн поколебался. — Может, это не то, чего ты хочешь? Если наш ребенок родится измененным Дождевыми чащобами, ты предпочтешь от него отказаться? Ты… — Его слова повисли в тишине.

Малта была до глубины души потрясена подобным предположением. Молчание затягивалось, а обида на лице Рэйна становилась все сильнее.

— Я не думала, что у меня будет выбор, — призналась она наконец. Слезы наворачивались ей на глаза, но Малта постаралась не заплакать. — Так ведь делается сплошь и рядом, даже в Удачном. Просто об этом редко кто говорит. Помнится, когда я была маленькой, то не раз замечала, как какая-нибудь беременная женщина на некоторое время исчезала, а потом возвращалась: иногда с ребенком, иногда нет. Я даже не помню, когда впервые поняла, что родители не желают оставлять некоторых младенцев. Это просто одна из тех вещей, которую, вырастая, узнавали все девушки. Когда обсуждают эту тему, то обычно говорят, что так будет лучше для всех, что принять решение надо сразу, пока мать еще не успела узнать свое дитя и полюбить его. Но… — Малта положила обе руки на живот и ощутила, как вдруг забеспокоился ребенок у нее в утробе, словно бы почувствовав, что родители решают его судьбу. — Но я уже знаю этого малыша. Я уже люблю его. Или ее. Я не думаю, что меня будет волновать, если вдруг лоб у новорожденного окажется чешуйчатым или вместо ногтей у него отрастут черные когти.

Она попыталась улыбнуться, но не смогла, потому что из глаз внезапно брызнули слезы.

— Рэйн, ты даже не представляешь, как мне было страшно. Однажды ночью мне приснилось, что, когда начались схватки, я в одиночку побежала в лес, чтобы никто не мог навредить нашему ребенку. И, проснувшись, призадумалась: а может, и впрямь лучше сделать именно так? И мне стало интересно, что сказали бы ты сам и Янни, если бы я действительно так поступила, если бы я принесла домой ребенка, сильно отмеченного Дождевыми чащобами, и наотрез отказалась его бросать.

Малта шмыгнула носом. Рэйн слушал с явным сочувствием. Она нашла платок и вытерла глаза.

— Я видела хранителей драконов. Они совсем еще дети. И почти каждый из них отмечен так сильно, что сразу становится ясно: они наверняка появились на свет уже измененными. Но ведь родители оставили их. Эти ребята выжили и выросли. Пусть даже они и не смогут вступить в брак и обзавестись потомством, но я, помнится, тогда подумала: «Их жизнь не напрасна. Их родители были правы, оставив их, и не важно, что думают на этот счет соседи». Но теперь я смотрю на Тилламон и понимаю, как она несчастна. Я вижу, как выглядит твоя сестра, и знаю, что порой недалекие или злые люди говорят ей об этом. Она теперь почти все время проводит дома, даже на рынок не ходит. Она редко посещает друзей. А ведь Тилламон родилась нормальной, но потом изменилась. Она не сделала ровным счетом ничего, чтобы заслужить наказание. И тем не менее ее постигла кара.

В каюте воцарилось молчание. Оба они смотрели на Тилламон. Тучи закрыли солнце, и внезапно день потускнел, но сестра Рэйна лишь плотнее запахнулась в плащ и повернулась лицом к ветру, как будто хотела им насладиться.

— Надеюсь, наш ребенок не будет отмечен Дождевыми чащобами, — заговорил Рэйн. — Или возможно, поскольку мы теперь Старшие, он сразу родится с изменениями, которые будут…

— …приятными глазу, — договорила за мужа Малта, когда он замолчал. — Нас ведь драконы наградили необычной красотой. Нам повезло, что мы изменились таким образом, что люди улыбаются, глядя на нас. Вернее, раньше улыбались. Теперь же я вижу в их лицах еще кое-что. Обиду. Они возмущаются, считая нас обоих слишком заносчивыми: дескать, мы возгордились, поскольку Тинталья выбрала именно нас. Жители Дождевых чащоб полагают это неправильным. Хотя торговцы всегда считали себя выше татуированных или выходцев с трех кораблей, не говоря уже о жестоких калсидийцах и варварах из Шести Герцогств, но им очень не понравилось, когда сатрап Джамелии объявил нас с тобой королем и королевой Старших. Они считают, что мы не имели права принять эти титулы, пусть даже позже Совет официально и закрепил их за нами. Многие оскорблены этим, Рэйн. А есть и такие, кто хотел бы нас использовать. Да ты и сам прекрасно обо всем этом знаешь.

— Разумеется, знаю. — Он обнял жену и притянул ее к себе. — Просто я никогда не задумывался, как это скажется на нашем ребенке. Если он будет слишком сильно отмечен Дождевыми чащобами, а мы решим сохранить ему жизнь, то отношение к семье Хупрусов изменится. Возможно, у него будет не очень много приятелей. Но не может быть, чтобы все от него отвернулись. И уж тем более я не представляю, что мы сами добровольно от него откажемся.

При этих его словах Малта не выдержала и всхлипнула.

Рэйн обнял жену:

— Не бойся, дорогая. Что бы ни произошло, мы встретим это вместе. Я не брошу собственного ребенка в угоду глупым традициям. Если Са дарует ему свое дыхание, он должен жить, и никто не сможет этому помешать. Это я тебе обещаю.

Малта проглотила слезы.

— Я тоже обещаю тебе, что сделаю все, что в моих силах, — сказала она мужу. И закрыла глаза в безмолвной молитве.

Полет не требовал усилий. Алые крылья Синтары поймали теплый поток, восходящий от широких, засеянных зерновыми полей внизу, и подняли ее. Она взлетала вверх, в самое небо. Под ней на зеленом пастбище толстые белые овцы щипали траву. Как только ее тень упала на луг, они в испуге разбежались. Глупые существа. Синтаре не нравился вкус их липкой шерсти. Драконы вообще редко ели этих животных, разве что им было совсем уж лень охотиться. Синтара подозревала, что именно поэтому люди и разводят овец в таком количестве. Драконам больше по вкусу крупный рогатый скот. Но истинному хищнику вроде нее пикирование на загон, где содержалось живое мясо, не приносило удовлетворения. Она предпочла бы долгую охоту, разыскивая какую-нибудь рогатую тварь, которая смогла бы хоть немного сопротивляться, возможно даже сражалась бы за свою жизнь, прежде чем превратиться в добычу для дракона.

Но только не сегодня. Вчера Синтара славно поела и после того, как насытилась, долго спала — весь день и ночь. Теперь появилась жажда, которую она стремилась утолить, но то была не жажда крови или не слишком вкусной речной воды. Она взмахнула крыльями, развернулась и направилась назад, к Кельсингре. На Серебряной площади наконец-то не было ни одного дракона. Она приземлится здесь и не будет ждать возвращения Старших, чтобы… чтобы сделать что? Нечто такое, чего она очень хотела, причем очень сильно. А еще с этим была связана какая-то тайна. Нет, все равно не вспомнить… Драконица беспокойно шевельнулась.

Она была не Синтарой. Где-то глубоко во сне она спряталась от вечного голода и своей продрогшей плоти, погрузившись в воспоминания об ином времени и месте. Это кто-то из ее алых предков летал над Кельсингрой в ту благословенную пору, в тот давний солнечный день. Сама она, увы, не испытала ни свободы полета, ни радости от дружбы со Старшими, которые некогда жили в союзе с драконами. То были хорошие времена для обеих рас. Но потом все закончилось, и Синтара точно не знала из-за чего. Во сне она избегала неприятного настоящего и исследовала частички прошлого, надеясь понять, что ей делать, чтобы будущее стало именно таким, каким ему и надлежит быть.

Внезапный порыв ветра хлестнул ее по морде дождем, и сны-воспоминания мигом рассеялись. Синтара открыла глаза навстречу ночи и буре. Убежище, построенное для нее Тимарой, было крохотным — всего лишь навес из бревен с соломенной крышей. Постелью ей служил толстый слой соснового лапника, так что драконица спала почти на земле. Синтара за последнее время подросла, и теперь у нее все затекало, когда она сворачивалась клубком, чтобы уместиться внутри. Эта глупая девчонка должна была возвести просторное жилище с толстыми стенами, которые не мешало бы обмазать глиной. Синтара прямо так ей и сказала. Однако ее хранительница в ответ раздраженно поинтересовалась, сможет ли драконица обойтись без пищи все то время, что понадобится на строительство. Сейчас, вспомнив об этом, Синтара вновь разозлилась. Эта никчемная девица ничего не делает как следует. По ее милости драконице приходится дрожать в жалком укрытии, да еще и постоянно думать о еде. Ну что за жизнь у бедной Синтары — никакой радости! Только голод, сплошные неудобства и обманутые надежды.

Синтара перевернулась на живот. Опять шел дождь. Похоже, дожди тут вообще никогда не прекращаются. Тучи закрывали луну и звезды, но, широко открыв глаза, она без труда видела все вокруг. Здесь, посреди долины с разбросанными тут и там немногочисленными деревьями и кустарниками, хранители построили из убежищ для драконов целую деревню. Как если бы они были людьми, которые всегда селятся поближе друг к другу! Навес Синтары хоть и был далек от идеала, выглядел ничуть не хуже других. Если уж говорить откровенно, он был даже лучше большинства укрытий. Однако подобные жилища все-таки не годятся для драконов. Если верить ее расплывчатым воспоминаниям из памяти предков, это нечто среднее между конюшней и собачьей конурой. А приюты для домашних животных, разумеется, совершенно недостойны Повелителей Трех Стихий.

Правда, и сами хранители устроились ненамного лучше. Они поселились в пастушеских и фермерских хижинах, которые люди в древние времена построили на этой стороне реки. Правда, многие дома уже почти полностью разрушились, но хранители выбрали те, что можно было худо-бедно восстановить, сделав хоть отчасти обитаемыми. Синтара слышала разговоры и мысли хранителей. Люди считали, что им было бы гораздо удобнее, если бы только они могли перебраться через реку на тот берег, в величественную Кельсингру, которая с достоинством выдержала бесчинства времени и непогоды. Они могли уйти, по одному переправляясь с помощью глупой Хеби, которая, кажется, считала себя чуть ли не ломовой лошадью. Но в таком случае им пришлось бы бросить драконов.

И хранители остались с ними.

Синтара сердилась даже за ту малую толику благодарности, которую испытывала в связи с этим. Чувство признательности было незнакомым и неудобным, совершенно неподобающим драконам, особенно по отношению к людям. Благодарность подразумевает, что тебе сделали одолжение, но как дракон может быть в долгу у человека? Это все равно что быть в долгу у голубя. Или куска мяса.

Синтара прикрыла глаза от дождя и встряхнула головой, прогоняя мысли, подобно каплям воды, что сорвались с ее крыльев. «Пора, — сказала она себе. — Ветер утих, кругом темно, и все остальные спят».

Покинув укрытие, драконица бесшумно двигалась по ковру из мокрых листьев и лесного перегноя. Она отважилась спуститься по склону к лугу, выходившему на реку.

Достигнув луга, она остановилась и пристально осмотрела его: драконы хорошо видят в темноте. Никто и ничто не шевелилось. Вся крупная дичь сбежала подальше отсюда еще недели назад, когда они только-только тут появились. Существа, поначалу взиравшие на драконов в удивлении, быстро поняли, что их надо бояться. Сейчас Синтара была на лугу одна. Далеко внизу текла река, полноводная от постоянных дождей, и шум ее был слышен даже здесь. Это была широкая и темная река, холодная и глубокая, с течением достаточно сильным, чтобы утащить дракона и удерживать его, пока он не утонет.

В наследственной памяти Синтары сохранились воспоминания о том, что нырнуть в реку, окунув разгоряченное на солнце тело в холодную воду, было даже приятно. В этих воспоминаниях вода смягчала удар, позволяя плавно опускаться на дно, плотно сложив крылья, пока когти не ощущали песок и гравий. А затем, предусмотрительно закрыв ноздри от воды, борясь с течением, она выбиралась наверх вдоль отмелей, и каждая ее чешуйка сверкала на солнце.

Но эти воспоминания давно устарели. Теперь, как говорили хранители, не было никаких пологих песчаных берегов, только обрыв. Если она попытается взлететь и случайно упадет в реку, то запросто может погибнуть там. Синтара оглянулась вокруг. Только река, ветер и бесконечный разговор дождя. Она здесь одна. Нет свидетелей, чтобы поиздеваться над ней, посмеяться над ее неудачей.

Драконица раскрыла широкие крылья и помахала ими; они издали звук, похожий на хлопанье влажных парусов на ветру. Синтара остановилась лишь на мгновение, чтобы задуматься, откуда ей известны подобные вещи, но тут же отбросила этот бесполезный обрывок сведений. Не все воспоминания достойны того, чтобы их хранить, но что есть, то есть. Синтара медленно взмахивала крыльями, растягивая их, пытаясь почувствовать каждую косточку и перепонку, а затем подняла их, чтобы ощутить, как они наполняются ветром. Правое крыло все еще было меньше, чем левое. И к тому же слабее. Ну и как, интересно, дракон может летать при таком раскладе, когда у одного крыла меньше возможностей, чем у другого?

Компенсировать этот недостаток — вот как. Развить мышцы. Представить себе, что это было результатом травмы, полученной в бою или на охоте, а не врожденным дефектом, с которым она появилась из кокона.

Синтара не меньше дюжины раз открыла и закрыла крылья, а затем широко распахнула их. Драконица изо всех сил замахала крыльями, следя, однако, за тем, чтобы случайно не повредить их о землю. Жаль, что тут нет скалы или хотя бы высокого холма, с которых было бы так удобно взлетать. Ну ничего, на худой конец, сойдет и этот косогор с лугом, поросшим высокой мокрой травой. Она открыла свои широкие крылья, ловя направление ветра, а затем неуклюже поскакала вниз по склону.

Эх, да разве так должен учиться летать дракон! Если бы Синтара вылупилась из кокона здоровой и крепкой, то впервые взмыла бы в воздух еще в ту пору, когда ее тело было худым и легким, а крылья — больше ее самой. Вместо этого она галопировала с громким топотом, словно сбежавшая от хозяев корова, ее тело было слишком тяжелым, а мускулы развились лишь там, где это нужно для ходьбы, а не для полета. Где уж тут взлететь на слабых крыльях! Когда ветер усилился, Синтара подпрыгнула в воздух и отчаянно заколотила крыльями. Но не сумела подняться достаточно высоко. Кончик левого крыла застрял в зарослях влажной травы, и ее развернуло в сторону. В отчаянии Синтара попыталась хоть что-то исправить, но вместо этого ударилась о землю. Она приземлилась на задние лапы, трясущаяся и недовольная.

По правде говоря, драконица страшно рассердилась.

Она встала, развернулась и потащилась обратно на склон. Ничего, Синтара будет пробовать снова. И еще раз, и еще. До тех пор пока рассвет не окрасит небо и не придет время красться в свою конюшню. У нее просто нет выбора.

Дождь не шел уже второй день. Если бы еще и потеплело немного, Седрик был бы просто счастлив. Ну и климат тут!

Как-то он вслух поинтересовался:

— Любопытно, какого черта Старших вообще сюда понесло? Зачем строить город в таком холодном и дождливом месте, когда можно было выбрать берег теплого моря? Драконы ведь любят солнце. Почему Старшие поселились здесь?

Карсон пристально посмотрел на него:

— Хороший вопрос. Иногда, когда Плевок спит и его мысли прорываются в мое сознание, мне кажется, что я вот-вот пойму. Наверняка ведь была какая-то причина, и очень важная, почему Кельсингру построили именно тут. Я чувствую это по воспоминаниям Плевка. Направляясь к этому городу, драконы были исполнены жадного предвкушения. Я разделял это чувство в его снах и уже почти понял, в чем дело. Но потом знание ускользнуло от меня. Так что я задаюсь тем же вопросом, что и ты.

Слабое утешение. Ну хотя бы дождя сегодня нет, уже хорошо. Седрик напомнил себе об этом и попытался отыскать в своем сердце благодарность судьбе, однако не преуспел. В ясные дни Карсон поднимался еще раньше, чем обычно, чтобы воспользоваться преимуществом хорошей погоды. Нынче утром Седрик проснулся от стука молотка за стеной дома, прямо возле изголовья. Он взглянул на окно, расположенное над их кроватью. Звук шел оттуда.

Когда-то в окнах этого здания были стекла, а возможно, даже имелись ставни. Каменные стены и очаг были сложены на совесть. Но к тому времени, когда они выбирали себе дом, крыша уже давно истлела. Карсон сделал новую: настелил в качестве основы грубо отесанные жерди, а сверху вместо тростника уложил ветки деревьев и охапки луговой травы. Въехав сюда, они поначалу занавесили пустые оконные рамы лишними шерстяными одеялами. Но когда дни и ночи стали холоднее, им пришлось забрать одеяла на постель, а вместо них Карсон приколотил шкуры, которые останавливали не только ветер с дождем, но и солнечный свет. Плохо выдубленная кожа стала причиной неистребимого запаха мертвечины, насквозь пропитавшего жизнь Седрика. Карсон несколько раз обещал придумать что-нибудь получше. Сейчас жесткая шкура колыхалась в такт ударам молотка. Зачем охотнику понадобилось заниматься этим на заре, Седрик не знал.

Он скатился с грубого тюфяка, который они делили, и подошел к очагу. Огонь горел слабо, и он подбросил пару поленьев, хоть и понимал, что из-за этого придется снова идти за дровами. Затем Седрик потрогал одежду, которую они выстирали и развесили еще позавчера вечером. Рубашки высохли, а вот швы и пояса брюк все еще были влажными. Было практически невозможно полностью высушить что-либо в эти дни, когда дождь не прекращался.

Седрик со вздохом натянул самую сухую одежду и заново развесил остальные вещи в надежде, что они все-таки высохнут до того, как стемнеет. Ему хотелось снять и убрать их. Необходимость жить в крохотном домишке, пропахшем шкурами, и на каждом шагу уворачиваться от свисающих отовсюду носков повергала Седрика в уныние. Он скучал по чистоте и опрятности, ему трудно было обрести душевное равновесие среди этого беспорядка. Он всегда был таким. Перед тем как приступить к своим занятиям, он всегда тщательно прибирал комнату, в которой собирался работать. Стук снаружи продолжался и становился более настойчивым.

Я голодная. — Его драконица буквально втолкнула свою жалобу в сознание Седрика, отметая все остальные мысли прочь.

Я знаю, моя красавица. И постараюсь исправить это как можно быстрее. Дай мне только сперва проснуться.

Голодная всю ночь. Голодная сегодня. Ты слишком много спишь.

Ты права, моя королева. Я исправлюсь.

Иногда проще было согласиться с Релпдой, чем спорить с ней. Маленькая медная драконица была властной, требовательной и глухой к чужим потребностям, словно ребенок.

А еще она обожала Седрика и полагалась на него, как никто прежде. И он полюбил это ревнивое, эгоистичное и язвительное маленькое создание.

— Ничего себе маленькое, — сказал он вслух и засмеялся.

Ну разве что в сравнении с другими драконами. Прокормить драконицу стало уже почти невозможно. Ему еще повезло, что в сконструированную Карсоном ловушку регулярно попадалась рыба. Без ежедневной утренней порции еды Релпда сделала бы его жизнь просто невыносимой. Ведь Седрик чувствовал не только собственный голод, но и голод драконицы.

Он взглянул на очаг. В дымоходе, над языками пламени, висело несколько кусков ярко-красной рыбы. Рыба и вялилась и коптилась в дыму. И это тоже добавляло пронзительную нотку в общую гамму ароматов. Ну до чего же ему надоели все эти запахи!

Седрик снял с крючка свой поношенный плащ и встряхнул его, прежде чем надеть. Пора начинать день. Столько всего надо сделать. Натаскать воды для мытья и готовки. Накормить своего дракона, поесть самому. Но в первую очередь он хотел выяснить, чем это занят Карсон. Стук снаружи превратился в прерывистый грохот.

Он повернул за угол дома и увидел Карсона, сражающегося с грубо сколоченной деревянной рамой. Охотник натянул на раму кусок кожи, закрепив ее гвоздями, вбитыми по краям. Это так называемое «окно» он сейчас и пытался втиснуть в проем. Когда Седрик приблизился, хрупкая кожа треснула.

— Проклятье! — выругался Карсон и отбросил раму вместе с кожей в сторону.

Седрик увидел, как его сожитель от души пнул неудачное приспособление.

— Карсон? — позвал он неуверенно.

Охотник только сейчас заметил его и неожиданно густо покраснел.

— Не сейчас, Седрик! Не сейчас! — воскликнул он, повернулся и зашагал прочь.

Седрик проводил его недоумевающим взглядом. Он никогда не видел Карсона настолько потерявшим самообладание, не говоря уже о том, чтобы тот выражал свое негодование столь по-детски. Это волей-неволей напомнило ему Геста. «Хотя Гест, пожалуй, вместо того, чтобы уйти, выместил бы свою злость на мне, — подумал Седрик, — наверняка повернул бы все так, будто это я виноват».

Заинтересовавшись затеей Карсона, Седрик поднял раму, не слишком поврежденную пинком, и внимательно осмотрел растянутую кожу. И почувствовал укол вины, когда понял, что это такое. Кожа была выскоблена так сильно, что хотя и могла остановить ветер с дождем, однако пропускала свет. Со шкуры тщательно соскребли весь мех и высушили ее настолько хорошо, что она почти не пахла. Это был ответ Карсона на его вечные сетования по поводу окна. Седрик в раздумье поскреб щетинистый подбородок. Он жаловался просто так, даже не предполагая, что любовник истолкует его слова как критику и потратит столько времени и усилий, чтобы исправить положение вещей.

Он все еще держал раму, когда услышал за спиной шаги. Карсон взял «окно» из рук Седрика и хрипло сказал:

— Я рассчитывал, что оно легко встанет на место и ты проснешься от солнечного света. Но оконный проем слишком неправильной формы. Я хотел сделать тебе сюрприз, но, к сожалению, ничего не получилось. У меня просто нет нужных инструментов. Пожалуйста, не сердись на меня.

— За что? Это ты не сердись на меня. Я постараюсь впредь поменьше ныть и жаловаться.

— Ты привык к лучшему. И тебе непросто жить в таких условиях.

С этим заявлением трудно было поспорить.

— Но это не твоя вина, Карсон. А когда я жалуюсь, то… ну, я просто жалуюсь. И вовсе даже не имею в виду, что ты должен все исправить. Я просто…

— Тебе здесь тяжело. Я знаю это. Ты привык к комфорту, Седрик. Ты заслуживаешь лучшего, но я не представляю, как тебе помочь.

Седрик поперхнулся смехом:

— Карсон, непохоже, что кому-то здесь живется легче, чем нам. Когда вернется корабль, все наладится.

— Всего лишь самую малость. Седрик, я ведь наблюдаю за тобой и вижу, как ты устал. И меня это очень сильно беспокоит.

— Почему?

Карсон странно посмотрел на него:

— Может, просто потому, что я видел, как ты пытался свести счеты с жизнью. Возможно, я боюсь, что, когда ты в следующий раз попробуешь, меня не окажется рядом. И у тебя может получиться.

Седрик был потрясен, услышав такое от сожителя.

— Я теперь другой человек! Я сильнее всего этого, — запротестовал он. Слова Карсона задели его, хотя он сперва и не осознал почему. Но мгновением позже понял. — Ты считаешь меня слабаком, — упрекнул он охотника, прежде чем сообразил, что говорит.

Карсон опустил глаза и покачал своей лохматой головой. А потом ответил:

— Я вовсе не считаю тебя слабаком, Седрик. Просто ты… недостаточно крепкий. У тебя нет той твердости, что помогает справляться с трудностями изо дня в день, снова и снова. Это не делает тебя плохим человеком, просто…

— …просто слабым, — закончил за него Седрик. Он так расстроился, что на глаза навернулись слезы, и из-за этого юноша огорчился еще больше. Нет, ни в коем случае нельзя сейчас плакать. Это лишь докажет правоту Карсона. Он прочистил горло. — Я должен пойти проверить ловушку для рыбы, чтобы отнести что-нибудь Релпде. Она голодна.

— Я знаю. Плевок тоже хочет есть. — Карсон потряс головой, словно отгоняя мошкару. — Подозреваю, отчасти именно поэтому я так и разозлился. Дело не в тебе, Седрик. Ты ведь это понимаешь. — Он произнес это почти умоляюще и снова встряхнул головой. — Вот же проклятый дракон. Плевок знает, что может заставить меня чувствовать свой голод, и постоянно внушает его мне. Из-за него я все время на грани. От этого мне сложно думать и еще сложнее сосредоточиться, даже занимаясь простым делом. — Карсон вскинул голову и встретился с пристальным взглядом Седрика. В глазах его читалась решимость. — Но я не понесу ему еду. Не сейчас. Пускай проголодается настолько, чтобы попытаться что-то сделать. Этот маленький ленивый ублюдок должен больше стараться, чтобы научиться летать. Но пока я постоянно оказываюсь рядом, чтобы покормить его всякий раз, как только он ощутит укол голода, дракон не станет предпринимать никаких реальных усилий. Так что я дам ему немного пострадать, или Плевок никогда не научится заботиться о себе сам.

Седрик обдумал его слова.

— Ты полагаешь, мне стоит поступить так же с Релпдой? Позволить ей поголодать? — Даже просто сказав это вслух, он почувствовал, как эта мысль встревожила его драконицу.

Нет! Мне не нравится быть голодной! Не будь злым!

— Я знаю, что это звучит жестоко, — сказал Карсон так, словно тоже услышал Релпду. — Но нам следует что-то предпринять, Седрик. Так не может продолжаться. Даже если бы я каждый день охотился с утра до ночи и всякий раз возвращался с добычей, этого бы не хватило, чтобы прокормить их всех. Они вечно голодны, причем некоторые сильнее остальных. Однако есть предел того, что мы, хранители, можем сделать. Драконы должны постараться, чтобы научиться летать и кормить себя самостоятельно. И откладывать дальше нельзя, а то станет слишком поздно.

— Слишком поздно?

Карсон угрюмо пояснил:

— Взгляни на них, Седрик. Они должны быть повелителями воздуха, а вместо этого ведут себя как наземные животные. Разве так пристало выглядеть драконам? Крылья у них слабые, а у некоторых слишком маленькие. Вот Рапскаль повел себя правильно. С тех пор как он взял на себя заботу о Хеби, он каждый день заставлял ее пытаться взлететь. Как-нибудь присмотрись к Хеби и сравни пропорции ее тела с остальными драконами. Обрати внимание, где у нее мышцы развились, а где нет. — Он покачал головой. — Заставить Плевка разрабатывать крылья сложно. Он своенравен и отлично знает, что больше и сильнее меня. Единственный рычаг для воздействия на него — это еда. Плевок знает правила, которые установил его хранитель: он учится летать, и только потом я кормлю его. Ему приходится тренироваться ежедневно. И то же самое должны делать остальные драконы. Но, боюсь, пока мы не вынудим их, дело не сдвинется с мертвой точки.

Мне не нравится Карсон.

Но, Релпда, мы же оба понимаем, что он прав. Ты слишком огромная, чтобы я смог прокормить тебя. Я знаю, ты постоянно голодаешь. Я приношу тебе пищу, но ее всегда мало. И так будет продолжаться до тех пор, пока ты не научишься летать и охотиться самостоятельно.

Падать больно.

Чувствовать голод тоже больно. А ты ведь все время хочешь есть. Боль от падений сразу прекратится, как только ты научишься летать. Но если ты не научишься, то боль от голода никогда не исчезнет. Тебе надо стараться. Карсон прав. Тебе надо упорно тренироваться каждый день.

Теперь ТЫ мне не нравишься.

Седрик постарался скрыть, как сильно это его огорчает.

Я не пытаюсь тебя обидеть, Релпда. Я просто хочу, чтобы ты делала все необходимое, для того чтобы стать полноценным драконом.

Я и ЕСТЬ дракон! — Сила ее ярости почти бросила его на колени. — Я дракон, а ты мой хранитель. Принеси мне еду!

Позже. — Седрик надеялся, что драконица не почувствовала, что он нарочно заставляет ее ждать. Его собственный желудок протестующе заурчал.

Карсон искоса посмотрел на любовника:

— Тебе надо поесть.

— Я чувствую себя виноватым, если ем, пока Релпда голодает.

Охотник вздохнул:

— А кто сказал, что будет легко? Я думаю об этом уже несколько дней. Предоставленные самим себе, драконы просто не стараются как следует. Сейчас мы можем дать им достаточно рыбы, чтобы уберечь от голода. Ну, и еще у нас было несколько случайных удач, как, например, в тот раз, когда Хеби по собственной воле загнала для собратьев целое стадо. Но, Седрик, нельзя же полагаться на авось. Косяки рыбы могут в любой момент уплыть прочь. И чем дольше мы охотимся в окрестностях — да и Хеби ведь тоже не улетает далеко от нашего лагеря, — тем меньше здесь останется дичи. Драконы — крупные хищники с отменным аппетитом. Им необходимо расширять свои охотничьи угодья и учиться самостоятельно обеспечивать себя едой. В противном случае это место просто превратится для них во второй Кассарик. Мы проделали столь долгий путь не для того, чтобы позволить этому произойти.

Седрик слушал, и сердце его все сильнее сжималось от тревоги. Теперь, когда Карсон обрисовал все так ясно, он удивился, почему не понял этого раньше. «Да потому, что я сам уподобился дракону, — подумал молодой человек. — Я считал, что и дальше все будет просто продолжаться как раньше: хранители станут приносить своим подопечным еду, несмотря ни на что».

Тут его желудок снова заурчал, и Карсон засмеялся, почти добродушно:

— Иди-ка перекуси, парень. Копченая рыба, должно быть, уже готова. И отнеси что-нибудь Релпде.

— А ты покормишь Плевка?

— Покормлю, конечно, но не сейчас. Пусть сперва убедится, что помыкать мной у него не получится. Плевок совсем не похож на Релпду. В отличие от твоей медной девочки, у моего маленького серебряного дракона подлый и злопамятный характер. Он не ладит не только со своими собратьями, но и с хранителями. Наверное, попросту завидует всем, кто здоровее и умнее его самого.

Молва о возвращении Смоляного летела впереди них. Когда баркас добрался до городского причала, Лефтрин увидел, как гонец, откинув с глаз мокрые волосы, стремительно бросился по тропе среди деревьев. Капитан ожидал чего-то в этом роде. Смоляной встретил несколько маленьких рыбацких лодок в верховье реки, на которой стоял Кассарик, и две из них сразу же пустились вниз по течению до города, чтобы распространить новости: баркас «Смоляной» возвращается из своей экспедиции к истокам реки. А самым важным известием станет то, что драконов с ним нет.

Лефтрин не сообщил рыбакам никаких подробностей. На все их вопросы он отвечал, что скоро сам прибудет в Кассарик и отчитается перед Советом торговцев. Его сведения имели определенную ценность, и он не собирался разбазаривать ее, разглашая их раньше времени. Пусть пока гадают, что же случилось с недоразвитыми драконами и их хранителями. Держать влиятельных людей в неведении — отличный способ вывести их из равновесия: так ему значительно проще будет получить желаемое.

Зимний дождь орошал реку миллионами крошечных брызг. Его струи хлестали по палубе и стекали обратно в серые воды реки Дождевых чащоб. По обоим берегам рос высокий густой лес. Ливень вовсю барабанил по листьям, прокладывая воде путь вниз, через все уровни города, мимо домов и особняков, выстроенных в могучих кронах деревьев, и капли ее падали на постоянно мокрую лесную землю. Такая привычная и знакомая с детства картина, не то что в Кельсингре. Да, там были значительно более удобные для жизни твердая почва, плодородные луга и холмы, но Лефтрин подозревал, что его дом всегда будет здесь, среди поросших высокими деревьями болот.

Когда они подошли ближе, он прищурился, хмуро рассматривая сквозь дождь странное судно, пришвартованное к причалу. Оно было длинным и узким, с небольшой осадкой, снабженное парусами и веслами. Ярко-синяя с золотом отделка рубки сверкала даже сквозь дождливый туман. Никак у Смоляного появился конкурент? Что же, возможно, владельцы корабля именно так и думают, но Лефтрин в этом сильно сомневался. Ни одно судно не сможет превзойти его баркас в лавировании по мелководьям реки Дождевых чащоб, не говоря уж о том, что Смоляной непроницаем для ее едкой воды. Лефтрин видел в своей жизни множество, казалось бы, очень крепких и надежных лодок, которые быстро приходили в негодность. И вряд ли этот красивый новый корабль станет исключением. Диводрево — вот единственный по-настоящему прочный и долговечный материал.

Проливной дождь заметно затруднил работу рулевого Сварга, но тот наконец-то нашел место, чтобы пришвартоваться. Лефтрин стоял стиснув фальшборт на корме и щурясь из-за ливня. Он чувствовал свой корабль: Смоляной был рад слаженной работе экипажа. Из-за постоянных ливней река Дождевых чащоб стала необыкновенно полноводной, и живому кораблю было трудно держаться за дно. Его ноги, главный секрет, помогавший беспрепятственно преодолевать места, где другие суда садились на мель, сейчас цеплялись за грязь: соскальзывали, снова находили опору и опять зарывались в илистую почву. Когда Смоляной наконец добрался до пристани, Скелли перепрыгнула через борт, вцепилась в длинный швартовочный трос, прикрепила его к крепкой опоре и тут же побежала вдоль кормы, чтобы поймать второй конец, который бросил ей Хеннесси. В мгновение ока корабль был благополучно пришвартован. Смоляной и его капитан сразу успокоились, глядя, как команда закрепляет канаты.

Капитан Лефтрин надеялся, что из-за ливня члены Совета не придут его встречать, предпочитая оставаться в теплом и сухом месте. Однако, когда Смоляной причалил к берегу, он заметил молоденького гонца, скачущего вверх по скользким ступенькам лестницы не хуже обезьяны. Лефтрин улыбнулся, глядя ему вслед.

— Ну вот, скоро они узнают, что мы прибыли. И тогда мы посмотрим, сможем ли сыграть по своим правилам! Скелли!

Его племянница проворно перепрыгнула с причала обратно на баркас, промчалась по палубе и мигом оказалась рядом:

— Да, капитан?

— Ты останешься на борту. Я знаю, родные хотят тебя видеть, и у нас обоих есть важные новости, которыми надо с ними поделиться. Но я бы хотел, чтобы мы вместе сообщили им, что твои планы на будущее и перспективы изменились. Ты не возражаешь?

Она моргнула, чтобы стряхнуть с ресниц капли дождя, и усмехнулась. Предполагалось, что со временем корабль перейдет от Лефтрина к его племяннице, а потому семья Скелли быстро нашла ей выгодного жениха. Однако теперь девушка хотела расторгнуть помолвку, потому что не на шутку влюбилась в Алума, одного из хранителей драконов. Да и у самого Лефтрина тоже все изменилось. Капитан не знал, родится ли у них с Элис когда-нибудь свой ребенок, который унаследует баркас, но в любом случае статус Скелли менялся коренным образом. Сама она, правда, совершенно не огорчалась, а напротив, надеялась, что семья жениха отговорит его от брака, поскольку ее будущее стало таким неопределенным. Но Лефтрин сильно сомневался, что родителей девушки обрадует подобный поворот событий, а потому не хотел, чтобы она сообщила им эту новость без него.

Скелли явно испытала облегчение, услышав его слова, однако лукаво поинтересовалась:

— Ты спрашиваешь как мой дядя или как капитан корабля?

— Не дерзи мне, матрос!

— Виновата! — Девушка беззаботно улыбнулась. — Я думаю, что и впрямь будет лучше, если мы объявим им это вместе. Мои родители знают, что я останусь на борту до тех пор, пока ты не отчитаешься в Совете. А если кто-то из семьи решит навестить меня здесь, я пока ничего говорить не стану… Объяснишь им все потом сам!

— Хорошо, девочка! А сейчас, — он повысил голос, — все слушайте меня внимательно! Я не хочу, чтобы кто-то поднимался на борт Смоляного в мое отсутствие. Родственники членов экипажа — это ладно. Однако лишнего им тоже пока не рассказывайте и попросите их держать язык за зубами. Они поймут, насколько это важно. Но никаких торговцев, никаких членов Совета и — я говорю это специально для Хеннесси — никаких шлюх. Слышишь? Можешь сам ненадолго покинуть корабль, если совсем уж приспичит, но я категорически запрещаю приводить сюда гостей. — Лефтрин поскреб мокрую щеку. За последнее время его чешуя разрослась и постоянно чесалась. «Вот проклятые драконы, — подумал капитан. — Наверняка это они во всем виноваты». И продолжил свои наставления: — Члены команды могут сходить на берег, но при этом на борту обязательно должен оставаться либо Сварг, либо Хеннесси. Беллин, я возьму твой список необходимых покупок, закажу все в лавке и отправлю на корабль. Как только я выцарапаю наш заработок у Совета, я расплачусь с торговцами и пришлю остаток денег сюда. Большой Эйдер пойдет проведать свою мать, как он всегда делает. А ты, Скелли, пока оставайся на борту и жди, когда у меня будет время, чтобы сходить с тобой к твоим родителям.

— Слушаюсь, капитан!

Остальные члены команды, завершив швартовку, подошли ближе к ним. Они были усталые, исхудавшие, насквозь промокшие, но лица у всех светились радостью. Лефтрину приходилось говорить громко, чтобы его было слышно, несмотря на продолжающийся ливень:

— Я рассчитываю на то, что вы доверите мне заключить самую выгодную сделку для нас всех. Однако никому ни слова о том, где мы были и что видели, пока я не закончу переговоры. Всем понятно?

Сварг провел рукой по волосам, убирая с лица прилипшие мокрые пряди:

— Так точно, капитан! Совершенно с тобой согласны! Ты уже говорил нам об этом, и мы не забыли! Так что не стоит беспокоиться! Удачи!

— Выжми этих ублюдков досуха! — посоветовал Хеннесси, и широкое лицо Большого Эйдера расплылось в одобрительной улыбке.

Остальные просто молча кивнули. Лефтрин кивнул в ответ. Капитан не сомневался, что команда полностью доверяет ему. Странная штука доверие: оно одновременно дает надежную броню и налагает огромную ответственность. На этот раз от него зависит не только получение оплаты за выполненную работу, но и многое другое.

«Совет торговцев не так-то просто заставить раскошелиться», — подумал Лефтрин, возвращаясь к себе в каюту. Его ухмылка была больше похожа на оскал: ничего, прежде он всегда выбивал из них немалые суммы, не сделает исключения и на этот раз. Подписанный договор, согласно которому его корабль отправился с экипажем вверх по реке, надежно спрятан в водонепроницаемый футляр. Лефтрин взвесил его в руке. Обязательства выполнены полностью, так что придется Совету Кассарика заплатить все, что им причитается, до последней монеты. Документ есть документ, и отвертеться у торговцев не получится.

— Со мной все хорошо, — настаивала Малта. — Идем за Лефтрином и узнаем все в подробностях. Пока он только намекнул нам на то, что у них все получилось, и на то, что с ними произошло. Я очень устала и едва держусь на ногах, но не смогу успокоиться, пока все толком не выясню.

Рэйн озабоченно улыбался, глядя в обращенное к нему лицо жены. Вновь налетел порыв влажного ветра.

— Да ты же сама себе противоречишь: как ты можешь быть в порядке, если с ног валишься от усталости? Дорогая, давай я лучше провожу тебя домой, а потом отправлюсь в порт, найду там Смоляного и попрошу капитана навестить нас!

— Вот только не надо делать из меня какое-то хрупкое немощное существо. Я и сама способна вернуться домой, а ты немедленно иди к капитану, пока другие нас не опередили. Эта крошечная записка от Элис только раздразнила меня. Я должна узнать множество подробностей. Ну пожалуйста! — добавила она, увидев, что муж недовольно хмурится.

Они задержались в дверях Зала Торговцев, чтобы Малта прочитала письмо Элис, которое отдал ей Лефтрин.

Но в свете мерцающего на ветру фонаря разобрать крошечные буковки оказалось невозможно. Не в силах более ждать, Малта умоляла Рэйна немедленно отправиться вместе к капитану. Но сейчас, на полпути к дорожке, ведущей к лифту, она почувствовала себя слишком измотанной, чтобы идти дальше. Малта хотела поскорее вернуться в комнату, которую они сняли, а муж тем временем должен был отправиться к капитану.

Рэйн вздохнул:

— Эх, Малта! Вечно ты настаиваешь на своем! Ладно, иди домой и отдыхай. Не жди меня, ложись спать. Обещаю, что разбужу тебя, как только вернусь вместе с Лефтрином, и уж тогда можешь донимать его вопросами сколько хочешь!

— Ты у меня смотри! — предупредила она. — Не смей задерживаться, чтобы пропустить пару стаканчиков или увести капитана куда-нибудь прогуляться, потому что решишь, будто я сплю! Я узнаю все, что ты сделаешь, Рэйн Хупрус, и тогда тебе мало не покажется!

— Не сомневаюсь! — Он широко улыбнулся в ответ на ее угрозы и, протянув руку, поплотнее надвинул на голову жены капюшон.

А потом Рэйн ушел, как она и просила.

Как жизнь могла настолько быстро измениться в худшую сторону? Ведь еще совсем недавно все было замечательно: Синтара летала, она охотилась и убивала, а потом спала — глубоко и сладко, чуть ли не впервые в жизни уснув с полным желудком. А пробудившись, драконица поняла, что слегка замерзла, и сразу снова подумала об охоте. Синтара встала, потянулась и наконец-то почувствовала, что она не только королева драконов, но и истинная Повелительница Трех Стихий — земли, воды и воздуха.

Она тщательно обнюхала все вокруг, места своего пиршества, желая удостовериться, что не оставила ни одного кусочка. Нет, ничего. Подойдя к крутому склону каменистой гряды, она посмотрела вниз. Спускаться пешком придется очень и очень долго. Синтара решительно подавила возникшие было в сердце сомнения. Она добралась сюда по воздуху, так что и обратно тоже полетит. Обратно? Но с какой стати ей вообще возвращаться? — внезапно удивилась она. Назад, к жалкому стаду наземных драконов, убогому убежищу и нерадивой хранительнице, которая с превеликим трудом могла удовлетворять лишь самые основные ее потребности? Нет, пожалуй, Синтаре там взять абсолютно нечего. Теперь, когда она может летать и самостоятельно охотиться, пришло время покинуть это холодное место и отправиться в теплые края, к раскаленным пескам, о которых она мечтала с тех пор, как появилась из своего кокона. И там жить, как подобает дракону.

И для начала Синтара прыгнула, сильно оттолкнувшись от скалы. Делая мощные взмахи, она взлетела навстречу сильным потокам воздуха и поймала ветер. Крылья драконицы широко раскрылись, и она позволила им поднимать себя все выше и выше. Высота и свобода опьянили ее. Сделав глубокий вдох, она бросила вызов подступающему вечеру. «Синтара!» — взревела она и обрадовалась тому, что не слышит ответа.

Синтара сделала широкий круг над рекой, пробуя на вкус и запах все, что приносил ей ветер. Первые звезды уже начали появляться в темнеющем небе; их вид отрезвил ее.

Драконы — создания дня и света. Они не летают ночью по доброй воле. Нужно найти надежное убежище от холода ночи и надвигающегося дождя. И еще Синтара поняла, что ей следует выбрать место, откуда можно будет легко взлететь. Подняться в воздух с горной гряды гораздо проще, чем с прибрежной полосы.

Она накренила крылья, намереваясь сделать широкий круг. Но с наступлением вечера похолодало и поднялся ветер. Поток воздуха поймал ее и послал по гораздо более широкой спирали, неуклонно увлекая к наиболее опасным стремнинам реки.

«Не паниковать!» — строго сказала себе Синтара. Она умеет летать. И даже если она оказалась над рекой, это еще не значит, что она в опасности. Драконица отогнала воспоминания о том, как отчаянно ей пришлось бороться за жизнь во время внезапного наводнения. Главное, что она тогда выжила и победила реку. Так что теперь бояться нечего. Она махала крыльями и поднималась все выше. Дождя не было, и это уже хорошо, но, когда солнце село, сразу резко похолодало, и Синтара вдруг почувствовала, как же сильно она устала за этот долгий день, сопряженный с множеством волнений. Не так-то просто летать: с непривычки у нее болели не только крылья, но и спина, и лапы, ныла каждая косточка. А потом драконица заметила, что находится достаточно далеко от ближайшего берега.

Она повернула на новый круг и снова ощутила, как предательский ветер тянет ее прочь, к середине реки. Синтара осмотрелась по сторонам, ища место для посадки, любое возвышение. Но река широко раскинулась под ней, до берега было далеко. Продолжая кружить, драконица вдруг поняла, как следует действовать: впереди лежала Кельсингра, и она замахала крыльями, направляясь прямо к древнему городу.

Почти прямо. Она не сделала поправки на свое слабое крыло или на усталость. Порыв ветра швырнул Синтару, она накренилась, потеряла высоту и сбилась с курса. Потоки воздуха над рекой, казалось, засасывали ее, пытаясь утащить все ниже и ниже. Драконица отчаянно боролась, но, похоже, все ее усилия были тщетными. И тут судьба наконец решила сжалиться над Синтарой: над рекой вздымалось какое-то возвышение. Она видела лишь темный силуэт на фоне погружающегося в сумерки пейзажа. Что бы это такое могло быть? Некогда, подсказала ей память предков, тут находился мост, но… Драконица сообразила, что это все, что от него осталось. Ну что же, сюда вполне можно приземлиться. Она впилась взглядом в выступающую из воды конструкцию и мысленно приказала себе двигаться туда.

Но она устала. И не важно, как сильно Синтара хлопала крыльями, она опускалась ниже и ниже. И более слабое крыло подводило ее, заставляя сбиваться с пути, так что приходилось постоянно поворачивать обратно. Драконица была уже недалеко от цели, когда сильный порыв ветра внезапно закружил ее и сбросил вниз, так что кончик одного крыла коснулся поверхности воды. Синтара потеряла равновесие, перекувырнулась и шлепнулась в реку. Поначалу она больно ударилась, но затем жидкость расступилась во все стороны, словно бы приглашая ее нырнуть поглубже.

Драконица погрузилась в холод, влагу, темноту. Она пошла вниз, на короткий промежуток времени почувствовала, что ее когти касаются каменистого дна реки, а затем ее подхватило и унесло течение. Синтара постаралась сложить крылья и выпрямить тело, чтобы принять обтекаемую форму. Ее ноздри сами собой сомкнулись, когда вода коснулась их, а глаза оставались открытыми, но она видела только темноту. Драконица отчаянно боролась с водой: колотила лапами, царапала когтями, махала хвостом.

Голова Синтары на мгновение вынырнула на поверхность, и она увидела берег. Вроде бы и близкий, но очень крутой и высокий. Река снова заявила о своих правах, и драконица изо всех сил махала лапами, пытаясь плыть против быстрого течения.

Синтара! — Отчаянный крик Тимары прозвучал только в голове драконицы. Вода лишила ее возможности слышать.

Где-то далеко девушка мчалась по улицам Кельсингры, направляясь к реке и к своему дракону. Для чего? Неужто глупая девчонка надеялась спасти Синтару? До чего же люди смешные! Тем не менее Синтара была тронута. Она ударила хвостом и с радостью почувствовала, что это помогло ей приблизиться к берегу. Ее передние лапы коснулись гальки. Она начала цепляться за камни когтями и карабкаться вверх, и спустя целую вечность ее задние лапы тоже нашли опору. А затем последовал бесконечно долгий и трудный подъем вверх по крутому и скалистому берегу реки.

Оказавшись вне досягаемости воды, Синтара обессиленно рухнула на землю, замерзшая и измотанная до предела. Она едва могла шевелиться от холода, два когтя были содраны, и лапы кровоточили, каждая мышца ее пульсировала болью.

Но она была жива. И добралась до Кельсингры. Она летала, охотилась и убивала. Она снова была драконом. Синтара подняла голову и выдохнула воду из ноздрей. Набрав в легкие побольше воздуха, она протрубила:

— Тимара! Я здесь! Иди ко мне!

— Кто бы это мог быть? — скатившись с кровати, ворчливо поинтересовался Карсон.

— Уж не стряслось ли какой беды? — пробормотал Седрик. Ну вот, а он как раз начал засыпать.

Юноша увидел, что охотник, наскоро натянув штаны, преодолел короткое расстояние, отделяющее их от двери. В надежде сохранить хоть какие-то крохи тепла Седрик поплотнее завернулся в одеяло.

— Татс? — встревоженно крикнул Карсон, и парень что-то невнятно пробормотал в ответ.

— Можно мне войти? Пожалуйста? — более разборчиво проговорил ночной гость, и Карсон отступил от двери, впуская его внутрь.

Охотник подошел к камину, бросил туда небольшое бревно и несколько щепок и пару раз чиркнул кремнем. Заплясали искорки, и разгорелись язычки пламени.

— Ну, присаживайся, — предложил Карсон и, подавая пример, сам уселся на собственноручно сколоченную скамью. Татс тряхнул головой, смахивая дождевые капли с волос, и устроился напротив. — Что-то не так? Дракон заболел? — спросил охотник, не дождавшись от юноши объяснений.

— Нет, ничего такого, — тихо признался Татс. Он посмотрел на огонь, а потом перевел взгляд в темный угол. — Просто… Тимара и Рапскаль не вернулись из города. Они еще утром отправились в Кельсингру верхом на Хеби — он хотел показать что-то Тимаре. Я думал, что к ночи они вернутся: все знают, что Хеби не любит летать в темноте. Но уже несколько часов, как опустилась ночь, а их до сих пор нет.

Карсон помолчал некоторое время, наблюдая, как языки пламени сначала осторожно лизнули полено, а потом начали жадно его пожирать.

— Ты боишься, что с ними случилось что-то плохое?

Татс тяжело вздохнул:

— Не совсем так. Моя драконица, Фенте, сегодня вдруг пришла в страшное возбуждение — она почувствовала, что Синтара упала в реку и тонет. Но Фенте, казалось, не слишком горевала об этом. Тогда я пошел к Меркору, поскольку он более рассудительный, не такой ревнивый и мстительный, как моя драконица. Думаю, Меркор сказал мне правду. Он поднял голову, как будто прислушиваясь к чему-то, а потом ответил, что с Синтарой все в порядке. Да, она и впрямь свалилась в реку, но благополучно выбралась. А теперь синяя драконица в Кельсингре, и у нее все замечательно. Интересно, как она там оказалась? Мы же все знаем, что Синтара не умеет летать, так что я отправился на поиски. Но ее нигде нет. — Говоря это, парень не поднимал глаз, смотрел только на свои руки. — Похоже, она и впрямь на том берегу. В городе. И Рапскаль, Хеби и Тимара тоже там.

Седрик сел, завернувшись в одеяло, и с сочувствием посмотрел на гостя. Мальчик казался таким несчастным.

Карсон начал рассуждать вслух:

— Я видел утром на лугу следы: кто-то из драконов пытался взлететь. Вполне вероятно, что это была Синтара и у нее получилось. Может быть, именно поэтому Тимара и осталась в Кельсингре? А может быть, они не вернулись из-за ужасной погоды, решили переждать дождь там? Я уверен, Татс, что с ними все хорошо. Если бы что-то случилось с Тимарой, Рапскаль перепугался бы и сразу вернулся обратно. Если бы что-то стряслось с Рапскалем, Хеби мигом устроила бы переполох. Ну, а приключись с ним и самой Хеби неладное, остальные драконы почувствовали бы. Синтара подчас бывает очень вредной, но, несмотря на это, она наверняка бы дала нам знать, если бы ее хранительница нуждалась в помощи.

— Наверное, ты прав, — тихо сказал Татс, глядя в пол. — Но вообще-то, дело не только в этом. Я не боюсь, что с ними случилось что-то плохое. Я волнуюсь из-за того, что Тимара и Рапскаль там вместе. — Он втянул голову в плечи, как будто это могло облегчить его боль.

Седрик посмотрел на юношу с внезапным пониманием. Он узнал муки ревности.

Скамья жалобно скрипнула под массивным охотником, когда он решил устроиться поудобнее. Карсон сидел в профиль к Седрику, и в отсвете пламени на его лице отчетливо было видно изумление.

— Так вот оно что. Но если они и впрямь вместе, ты ничего не сможешь поделать с этим, сынок. Такие вещи случаются.

— Я знаю. — Татс зажал руки между коленями, слегка качнулся, а потом вдруг сказал: — Я сам все испортил. Сперва у нас с Тимарой все вроде бы шло хорошо, а потом… Она так разозлилась, узнав, что я спал с Джерд. А я и понятия не имел, что для нее это настолько важно. Ведь в то время, когда мы с Джерд были вместе, Тимара, кажется, даже и не интересовалась мной. Мы с ней просто были друзьями. Так с чего же она вдруг так распсиховалась?

— Ну, теперь, я думаю, ты лучше понимаешь ее. — Карсон наклонился и засунул полено поглубже в очаг. — Это неприятный опыт, но в один прекрасный день каждый из нас сталкивается с ревностью. Обычно это чувство кажется глупым, пока не испытаешь его на собственной шкуре.

— Так и есть! — Татс оживился и, похоже, даже рассердился. — Я не хочу думать о том, что они вместе, но ничего не могу с собой поделать. Ну как Тимара могла так поступить со мной? Я имею в виду — разве нельзя было заранее сказать обо всем? Предупредить меня или дать мне шанс что-то изменить, прежде чем выбрать Рапскаля, а?

Карсон посмотрел сначала на Седрика, а потом перевел взгляд на гостя:

— Не все в жизни можно спланировать заранее. Иногда что-то вспыхивает внезапно, на пустом месте. Ты так говоришь о том, что Тимара выбрала Рапскаля, как будто она сделала это нарочно, лишь бы позлить тебя. Не обижайся, сынок, но, скорее всего, она вообще не брала тебя в расчет. Когда ты решил сойтись с Джерд, то ведь не задавался вопросом, что думает об этом Тимара? Или Рапскаль и Варкен? Или кто-то еще?

— Когда я решил быть с Джерд? Ха! — Татс горько рассмеялся и смущенно пояснил: — Да не принимал я никакого решения. Я тогда вообще ни о чем не думал.

— Ну, может, и для Тимары…

Внезапно улыбка исчезла с лица Татса.

— Но она же девушка. А девушки всегда думают о таких вещах, разве нет?

Карсон хмыкнул:

— Ты пришел сюда, чтобы спросить у меня совета относительно женщин? — Он повернулся и многозначительно посмотрел на Седрика. — А ты уверен, что постучался в нужную дверь?

— А куда мне еще пойти? Другие хранители просто посмеются надо мной. Разве что Джерд меня утешит, но мне такое утешение сейчас не нужно… С Сильве говорить бесполезно, потому что она тут же доложит обо всем Тимаре. А вы оба кажетесь такими счастливыми, поэтому я и обратился к вам. Вы старше и опытнее меня, знаете толк в ревности… и в любви.

Последнее слово Татс выговорил с трудом, пряча глаза.

Седрик тоже отвел взгляд от охотника, словно боялся прочесть то, что отразится у него на лице. Некоторое время Карсон молчал. Потом он тихо произнес:

— Ох, Татс, любовь к кому-то — это не то безумное влечение, которое ты ощущаешь поначалу, такая страсть быстро проходит. Ну, может быть, она и не совсем пройдет, но утихнет, а потом, когда ты меньше всего этого ждешь, вдруг вспыхнет снова. Но суть не в этом. Когда ты любишь человека, то всегда стремишься быть рядом с ним. В горе и в радости, в хорошие времена и в плохие. Потому что благодаря этому человеку все, что с тобой происходит, делается лучше. Ну, или хотя бы становится более терпимым. Вот что такое любовь.

— Да. Это я и чувствую к Тимаре.

Седрик посмотрел на Карсона. Охотник медленно покачал головой:

— Прости, Татс, но я в этом сильно сомневаюсь.

Юноша вскочил на ноги:

— Я не вру!

— Я знаю, что не врешь. Ты и сам веришь в то, что говоришь. Но… Только, пожалуйста, не злись. Я скажу тебе то же самое, что говорил недавно Дэвви. Не обижайся, однако ты просто недостаточно взрослый, чтобы понимать, о чем толкуешь. Ты хочешь Тимару, и я уверен, тебе нравится быть с ней. Я также не сомневаюсь в том, что тебя сводит с ума мысль, что сейчас она с Рапскалем, а не с тобой. Но я вижу перед собой молоденького парнишку с крайне ограниченным выбором партнерш и весьма незначительным жизненным опытом…

— Ты не понимаешь! — воскликнул Татс и повернулся к двери. Он распахнул ее и задержался, чтобы натянуть капюшон.

Карсон не пытался его остановить.

— Неправда, Татс, я прекрасно тебя понимаю, поскольку и сам через все это проходил. А когда-нибудь ты будешь на моем месте и скажешь те же самые слова какому-нибудь юнцу. И он, вероятно, не…

— Что это? Смотрите! Неужели пожар? Кельсингра горит? — Татс замер в дверях, глядя вдаль через склон на другой берег реки.

В два шага Карсон оказался рядом с ним:

— Понятия не имею. В жизни не видел ничего подобного. Свет идет из окон, но он такой белый!

Раздался гул, настолько глубокий, что Седрик скорее почувствовал его, чем услышал. Он встал и, закутавшись в одеяло, тоже подошел к двери. И вдалеке, в ночной темноте, увидел город таким, каким никогда не видел прежде. Это было не отдаленное скопление зданий, а неровный узор из прямоугольных огоньков, разбросанных вдоль берега и уходящих вдаль до самых, как Седрик догадался, холмов. Пока молодой человек смотрел, внизу, на реке, загорались все новые и новые огоньки, и у него внезапно перехватило дыхание от осознания, что древний город значительно больше, чем он себе представлял. Кельсингра явно не уступала по размерам Удачному.

— Да пребудет с нами милость Са! — выдохнул Карсон, и в тот же миг гул, который ощущал Седрик, превратился в оглушительный рев десятка драконьих глоток.

— Что это? — изумленно воскликнул он и почувствовал, как Релпда эхом отозвалась на его вопрос.

Его драконица проснулась от света и рева. Какое-то мгновение хранитель ощущал только ее растерянность, а потом в сознание Седрика проникли ее мысли, одновременно радостные и мучительные:

Город проснулся и приветствует нас. Пора вернуться домой. Но мы не можем туда добраться.

Тимара проснулась в объятиях Рапскаля; мало того, он перекинул через нее одну ногу. Он тотчас открыл глаза и попытался притянуть девушку к себе.

— Не надо, — мягко сказала Тимара и отодвинулась от него.

Рапскаль недовольно поморщился, но подчинился. Тягостные размышления охладили страсть Тимары. Она и сама не знала толком, в чем причина: чувствует ли она себя виноватой, поскольку нарушила установленные отцом правила, или боится забеременеть? В сером утреннем свете, проникавшем в комнату, все выглядело иначе. Тимара очень хорошо помнила, что сделала прошлой ночью, вот только не понимала, почему это произошло. Да, вчера она вдруг почувствовала себя красивой, желанной, и это дало ей непривычное ощущение власти. Но неужели это могло заставить ее напрочь позабыть о здравом смысле?

По комнате разливалось приятное тепло, но девушка ощущала себя неуютно, поскольку была голой. Сейчас поношенная туника показалась ей еще менее привлекательной, чем прежде. Чувствуя себя шпионкой и воровкой, Тимара направилась к платяному шкафу и выбрала одно из сложенных платьев Старших. Когда Тимара развернула одеяние, оно замерцало серебряно-голубыми переливами. Она натянула его через голову и просунула руки в рукава. Платье было пошито на кого-то явно более крупного, чем она, что позволило ее сложенным крыльям свободно поместиться внутри. Девушка подвернула манжеты, подгоняя рукава под себя. С надеждой заглянув в шкаф, она обнаружила там ряд крючков с поясами и шарфами. Тимара взяла один и подпоясалась, чтобы длинный подол не мешал ходить. Затем она повела плечами, и ткань легко приспособилась к ее крыльям.

— Там и обувь есть, — напомнил Рапскаль.

Тимара бросила на него взгляд через плечо. Облокотившись на локоть, он бесстыдно наблюдал за тем, как она одевалась. Заметив восхищение в его глазах, девушка залилась румянцем и поспешно отвернулась. Смущение или гордость чувствует она от того, что Рапскалю нравится смотреть на нее? Тимара и сама не знала. Наклонившись, она увидела полку с обувью. Выбрала синие полусапожки и стала их примерять. Чешуйчатая ткань приняла форму ноги, моментально найдя ее пятку. Когда Тимара разгладила ее на голенях и лодыжках, сапоги обняли ее ноги и сели как влитые. Одежда и обувь, которые подстраиваются под тело владельца, неизменно оставаясь чистыми и теплыми… Волшебство, да и только.

— Подбери и мне что-нибудь, — попросил Рапскаль.

— Женское платье?

Он пожал голыми плечами:

— В воспоминаниях, которые хранят камни, все Старшие были в таких нарядах: и мужчины, и женщины. Некоторые платья были покороче, а под них надевали штаны. Мне все равно, кто последним носил эту одежду, моя-то превратилась в лохмотья.

Сложенные одежды стопкой лежали на полке. Тимара порылась там и вытащила золотисто-коричневый наряд.

— Попробуй это, — предложила она.

— А красного нет? — спросил Рапскаль.

Она отрицательно помотала головой.

— Ну ладно, — ответил он.

Девушка смутилась, когда Рапскаль встал с постели и подошел к ней. Она попыталась отвести взгляд от его гениталий, но не смогла и услышала довольный смешок.

— Прикройся, — строго велела Тимара, бросая ему одежду.

— Ты и правда хочешь именно этого?

— Да, — решительно заявила она, хотя на самом деле вовсе не была в этом уверена. При виде его обнаженного тела у нее внутри разлилось тепло. Но Тимара запретила себе поддаваться искушению.

Она наблюдала, как Рапскаль натягивает платье через голову и засовывает руки в рукава. Одежды Старших были прямыми и длинными, до самых щиколоток. Подол был достаточно свободным, чтобы делать широкие шаги, а верх красиво облегал его плечи и грудь. Когда Рапскаль оделся, Тимара не увидела в этом наряде ничего женского. Он подпоясался ярко-красным поясом и нацепил зеленые сапоги. Ну, просто буйство красок! Цвета были настолько яркими и кричащими, что Тимара невольно улыбнулась. Это было очень в духе Рапскаля — вырядиться подобным образом.

Он поспешил оглядеть себя в зеркале, а затем повернулся к ней:

— Здорово быть хорошо одетым, правда? Эх, если бы сейчас еще и перекусить, то больше, кажется, и мечтать не о чем.

При этих его словах у Тимары проснулся зверский аппетит. Вчера она не взяла с собой обед, поскольку думала, что они пробудут в городе лишь полдня.

— У тебя есть какая-нибудь еда? — с надеждой спросила девушка.

— Ни крошки! — весело ответил Рапскаль. — Может, еще немного погуляем по Кельсингре, прежде чем лететь обратно? — Он поднял голову, и взгляд его стал отсутствующим. — Хеби сегодня рано проснулась. Она уже отправилась охотиться, так что, скорее всего, убьет добычу, съест ее и ляжет поспать, прежде чем вернется за нами. А Синтара не может перенести нас назад?

— Это исключено, — вздохнула девушка. Ей даже не нужно было спрашивать.

Тимара попыталась по примеру Рапскаля мысленно войти в контакт со своей драконицей, но ощутила только ее присутствие, так и не узнав, где она сейчас и что делает. Что ж, Синтара верна себе: если она сама не захочет, чтобы Тимара что-то о ней знала, то ни за что не скажет.

Рапскаль пожал плечами:

— Ни дракона, чтобы вернуться, ни пищи, чтобы поесть… Ладно, давай пока хотя бы посмотрим, что в этом доме еще имеется. Пойдем.

Он протянул ей руку, и Тимара без колебаний взяла ее. Его рука была теплой и сухой, покрытой гладкими чешуйками. Непохоже, чтобы ее прикосновение взволновало Рапскаля: он просто вывел девушку из комнаты в коридор.

Первая дверь, которую они попробовали распахнуть, не поддалась, хотя Рапскаль изо всей силы дергал ее и даже пинал ногами. В коридор выходило около десятка дверей, но только две из них были незаперты. Обе комнаты оказались похожи на ту, где они провели ночь. В первой остались только крупные предметы мебели, как будто ее хозяин упаковал вещи и уехал, а во второй они обнаружили еще один шкаф с одеждой и обувью. Правда, там также лежало несколько пар брюк. Тимара решила, что здесь жил мужчина-Старший, но без колебаний примерила их на себя: Рапскаль прав, не все ли равно, кто все это прежде надевал.

Одежда беспорядочно лежала на полках, а все горизонтальные поверхности в комнате были заполнены разными вещицами.

— Что это? — Тимара указала на горстку каких-то странных плоских камешков с изображениями цветов и деревьев.

Рапскаль подошел поближе, чтобы взглянуть на них, пожал плечами и предположил:

— Деньги, наверное. Для нас они совершенно бесполезны. Ну-ка, а тут у нас что? Ага, расческа, несколько забавных маленьких кисточек… две цепочки; нет, подожди, одна порвана. Парочка совсем уж истлевших шнурков. Маленькие баночки с остатками не то бальзама, не то чернил… Что бы там ни было, оно давно высохло и превратилось в пыль. Вот хороший небольшой нож, но ножны сгнили. А это что?

— Понятия не имею.

Какие-то незнакомые металлические предметы были скреплены друг с другом и снабжены застежками, чтобы можно было добавить дополнительные звенья.

— Ремень?

Рапскаль взвесил находку в руке:

— Я бы такой не надел. Может, это что-то для дракона?

— Возможно, — не стала спорить Тимара. Ее желудок громко заурчал. — Мне нужно поесть, — раздраженно сказала она.

— Мне тоже. Давай возьмем вещи, которые нашли здесь, и пойдем вниз к реке. Может, нам удастся отыскать там съедобные растения, рыбу или еще что-нибудь.

— Вряд ли, — усомнилась она, но лучшего плана у нее не было.

И вновь Тимара почувствовала себя воровкой, когда, сделав из одного платья мешок, складывала туда добычу. Она задержалась, чтобы надеть штаны, да и Рапскаль сделал то же самое. Наверняка их товарищи обрадовались бы любой новой одежде, но она подозревала, что им особенно понравятся именно такие яркие и крепкие вещи, как эти. Тимара предусмотрительно подобрала свои обноски и тоже сложила их в мешок. Суровая жизнь приучила хранителей ничего не выбрасывать. Их ресурсы были настолько ограниченны, что ценной считалась любая вещь, которую можно хоть как-нибудь еще использовать.

Драконьи бани были пусты, но помещение оставалось по-прежнему теплым. Мягкий свет освещал купальню. Здесь было очень уютно, и Тимаре страшно не хотелось снова возвращаться на улицу. Но деваться было некуда. Они закинули свои ноши на плечи и вышли в зимний день. Небо было голубым и безоблачным, воздух холодил девушке лицо, но все остальное оставалось в тепле. Некоторое время они шли молча. Обувь Старших не была похожа ни на что из того, что Тимаре доводилось носить раньше. Она призадумалась: может, надо было надеть поверх нее свои старые ботинки? Вроде бы ноги теплые, но кажется, словно идешь босиком. Она надеялась, что не порвет полусапожки из мягкой ткани.

— Как хорошо, когда есть теплая одежда! — Рапскаль огляделся, а потом задумчиво добавил: — Город изменился, правда? Проснулся.

— Да, — коротко согласилась Тимара, потому что не могла точно сказать, что именно тут изменилось. Наверное, не будь она так голодна, ей захотелось бы это выяснить. Но сейчас все ее мысли занимала еда, а найти в Кельсингре пищу можно было только на берегу реки.

— Теперь, когда Синтара научилась летать, для тебя все будет иначе, — предположил Рапскаль.

Тимара удивленно посмотрела на своего спутника, а потом проследила за его взглядом. Синие крылья мелькали вдали, над предгорьями позади города. Ее драконица летает и охотится. Она молча наблюдала за этим, но Рапскаль не унимался:

— Теперь Синтара сможет сама прокормиться и станет больше и сильнее. Хеби очень быстро выросла, когда наконец начала охотиться самостоятельно и есть то, что хочет. Думаю, сказалось и то, что она теперь больше двигается. К тому же они обе знают, как получить горячую воду, и это тоже пойдет нашим драконам на пользу. А у тебя появится много свободного времени.

Тимара обдумала его слова и возразила:

— Ну, положим, не так уж все и изменится. Я по-прежнему буду охотиться, чтобы помочь другим хранителям накормить драконов.

— Да, но Синтара уже не будет нуждаться в тебе так сильно, как прежде, — ответил Рапскаль.

Тимара покосилась на него, недоумевая: и почему столь невинное замечание так сильно задело ее?

— Вероятно, — мрачно согласилась она.

Внезапно девушке показалось, что она упустила свой шанс. Раньше драконица нуждалась в ней, и у Тимары были месяцы, чтобы завоевать ее. Вместо этого они постоянно ссорились, злились, раздражались и обижались друг на друга, а иной раз дело доходило и до взаимных оскорблений. А теперь за одну ночь все изменилось: Синтара наконец-то освоила искусство полета, и Тимара ей больше не нужна. Синяя драконица и ее хранительница не сумели сблизиться, как некоторые другие. И теперь уже никогда не сблизятся.

— Посмотри вверх! Видишь, Хеби на кого-то пикирует? Она сейчас убьет добычу, съест ее, а потом какое-то время поспит, прежде чем вернуться за нами.

Тимара проследила, как красный силуэт в отдалении резко нырнул вниз, и поискала взглядом синие крылья Синтары, но ничего не увидела. Вполне вероятно, что она уже поохотилась и даже поела. Их связь с драконицей была слишком слаба, чтобы Тимара могла почувствовать это.

Они добрались до прибрежной полосы. Здесь надо было соблюдать предельную осторожность. Раньше разливы реки достигали самого города, уничтожая старые причалы. Вода подмывала улицы и дома ниже по течению и поглощала их. Здесь было глубоко, и Тимара опасалась стоять близко к краю, уж больно берег ненадежный. Она следовала за Рапскалем, который шел впереди со спокойной уверенностью. Они оказались там, где из воды торчали старые сваи. Здесь каменная окраина города уже рухнула в ледяную воду, создавая крутой и каменистый берег.

— Подожди тут, — велел Рапскаль, и Тимара присела на корточки, наблюдая за ним.

Он полез вниз, осторожно передвигаясь от одного камня к другому, время от времени останавливаясь, чтобы вытащить что-то из воды.

Рапскаль оглянулся на Тимару и сказал:

— Постарайся найти хоть немного плавника, чтобы развести костер.

Она со стоном поднялась, сомневаясь, что ей повезет. Однако к тому времени, как он вернулся на берег, Тимара сложила в кучу одно небольшое бревнышко и целую охапку прутьев и ветвей. У Рапскаля был с собой кремень, и он с удовольствием продемонстрировал подруге, как ловко умеет разводить огонь. Его улов состоял из нескольких пресноводных блюдечек, водорослей и каких-то двустворчатых моллюсков, которых Тимара прежде никогда не видела.

— Ты уверен, что их можно есть? — усомнилась она.

Рапскаль пожал плечами:

— Я пробовал и до сих пор жив.

Они пропаривали ракушки на раскаленных камнях и съедали, как только те раскрывались. Моллюски были не слишком вкусными, но, по крайней мере, съедобными, а сейчас только это и имело значение. Тимара и Рапскаль не насытились, но голод перестал терзать их так сильно. Они уселись бок о бок возле костра, глядя на реку. Платье Старших согревало Тимару, солнечные блики на воде слепили глаза. Она машинально облокотилась на плечо Рапскаля, и он спросил:

— О чем ты задумалась?

— А что, если я беременна? — вырвалось у нее.

— Всем известно, что в самый первый раз забеременеть нельзя, — уверенно ответил он.

— Еще как можно! Только парни могут придумать такую глупость. И потом, а как насчет второго, третьего и четвертого раза прошлой ночью? — Несмотря на всю серьезность вопроса, у нее на губах появилась улыбка.

— Ну, — казалось, он тщательно обдумывает ее слова, — если ты уже беременна, то пятый и шестой раз не повредят. А если нет, то, вероятно, сейчас ты еще не готова к этому — так что пятый и шестой разы ничего не изменят. — Рапскаль повернулся и посмотрел на нее — весело и призывно.

Тимара покачала головой. И как только ему удается быть одновременно таким обаятельным и настолько невыносимым?

— Хорошо вам, парням, шутить на эту тему, — кисло сказала она. — Ну конечно, тебе ведь не приходится гадать, не изменил ли минутный порыв, которому ты поддался прошлой ночью, всю твою жизнь. Весь твой мир.

Когда Рапскаль успел обнять ее? Он нежно притянул Тимару к себе и положил подбородок ей на макушку.

— Это правда, — ответил он. Таким серьезным она никогда еще его не видела. — Мне не приходится гадать. Я точно знаю, что весь мой мир изменился прошлой ночью. — И Рапскаль поцеловал ее в лоб.

— Я действительно не понимаю, что, по-твоему, могу предпринять в данной ситуации и почему я вообще должен что-то делать.

Гест произнес эти слова, прекрасно зная, как на них отреагирует отец. Этот человек невзлюбил его с самого рождения. Еще будучи подростком, Гест понял, что ему даже нравится провоцировать родителя, поскольку Корум Финбок все равно будет вести себя с сыном словно напыщенный дурак, как бы почтительно тот с ним ни говорил. Так почему бы теперь, после недавно пережитого испуга и унижения, не отвести душу, позволив себе безнаказанно дерзить отцу? Высказавшись таким образом, Гест расслабленно откинулся на спинку кресла, изобразив полнейшее равнодушие.

Лицо его отца стало багровым, левое веко дергалось. Он с шумом выдохнул через свой красный, с многочисленными прожилками нос. Столь плачевное состояние его лица было больше следствием юности, проведенной на палубе корабля, когда торговец Финбок постоянно совершал деловые поездки на север, чем нынешнего пристрастия к вину. Хотя, разумеется, отец не был трезвенником, да и сын тоже.

В ожидании ответа Гест потягивал вино. «Отличный урожай был в этом году. Да. Какой чудный букет! Что это за привкус? Аромат вишни? — Он поднял бокал, разглядывая его в свете зимнего солнца, лившегося из окна. — Прекрасный цвет». Но рука, которая держала бокал, была еще перевязана, и вид бинтов моментально испортил все удовольствие от изысканного напитка. Порезы на носу и груди были тонкими и неглубокими: раны быстро затянулись и стали незаметными. Но вот рука каждый день напоминала Гесту о том страшном человеке, который издевался над ним и всячески унижал. Он стиснул зубы и стал слушать отца.

— Объясняю по пунктам. Относительно того, что ты можешь сделать: поехать и вернуть свою жену! Зачем это вообще надо? Для сохранения доброго имени нашей семьи и для спасения твоего брака. Ради того чтобы обзавестись наследником. И чтобы положить уже конец всем этим сплетням.

— Сплетням? — Гест удивленно поднял бровь. — О каких сплетнях ты говоришь? Я ничего такого в своем кругу не слышал. Новость о том, что Элис меня бросила, давно устарела. Да окружающие забыли об этом еще несколько месяцев назад. К тому времени, когда я вернулся из торговой поездки в Джамелию, все уже устоялось. Да, ситуация была, прямо скажем, не слишком приятная. Я прекрасно относился к этой женщине, делал для нее все, а она вместо благодарности взяла и сбежала. Да еще не с кем-нибудь, а с моим секретарем. Правда, в этой истории наметился было некий драматический поворот: предполагалось, что они погибли во время наводнения. Но теперь, когда стало известно, что оба живы и здоровы, то что тут еще можно сказать? Бросила меня — ну и скатертью дорога! Положа руку на сердце, я даже рад, что избавился от этой изменницы!

Гест поправил кружева на одной из манжет. Рубашка была новой, по последней джамелийской моде. Он наслаждался тем, как кружево облегало его изящные руки, хотя оно и слегка кололось. Но красота требует жертв, за все в этой жизни надо платить. Вот и ему недавно пришлось раскошелиться, чтобы нанять бандита, который заверил, что он может выследить и устранить калсидийца. Гаррод, тот тип, которого он нанял, имел безупречную репутацию негодяя. Было довольно забавно тайно встретиться с ним в грязном трактире у моря. Гаррод оказался крепким мужчиной на несколько лет старше Геста, с ушами, так обильно усеянными крошечными сверкающими серьгами, что они напоминали перламутровые раковины.

— По одной за каждого убитого человека, — пояснил он.

— Скоро твоя коллекция пополнится, — пообещал Гест, придвинув к нему по столу кошель с деньгами.

Гаррод кивнул: белозубый, самоуверенный, глаза отчаянные. Отличный исполнитель для такого дела. Если бы они встретились при других обстоятельствах, этот парень мог бы заинтересовать Геста совсем в ином смысле.

Он улыбнулся воспоминанию, поднял глаза и встретил яростный взгляд отца.

Корум Финбок подался вперед и поставил бокал на стол рядом с его локтем.

— Ты и правда так глуп? — спросил он с отвращением. — Радуешься, что избавился от жены, и собираешься упустить величайшую удачу, которая сама идет тебе прямо в руки? — Он с ворчанием поднялся и зашагал по кабинету.

Это была большая уютная комната, светлая даже зимой. Гест надеялся, что однажды унаследует этот особняк и переделает здесь все по собственному вкусу. Необходимо изменить стиль, добавить ярких красок. А то эти унылые коричневые шторы висят на окнах уже лет десять. Конечно, ткань наверняка отличного качества, но неужели отец не понимает: чтобы выглядеть действительно процветающим, нужно шагать в ногу со временем. Ведь среди торговцев Удачного даже в трудные годы это всегда было ключом к успеху. Никто не хотел иметь дел с человеком на мели. Ведь если ты что-нибудь купишь у такого бедолаги, то, скорее всего, получишь низкопробный товар. И Са упаси попытаться что-либо ему продать: неудачник будет только жаловаться на судьбу и пытаться сбить цену, вместо того чтобы вести переговоры прямо и честно. Да, шторы — это первое, что Гест изменит, когда этот дом станет принадлежать ему.

— Ты меня вообще слушаешь? — раздраженно рявкнул отец и зашелся в приступе кашля.

— Прошу прощения, отец, я засмотрелся на сад. Но сейчас я весь внимание. Что ты говорил?

— Не собираюсь повторять одно и то же несколько раз, — надменно ответил Финбок-старший и тут же нарушил свое обещание. — Если ты не понимаешь, что такими вещами разбрасываться нельзя, то мои слова все равно тебя не убедят. Так что я, пожалуй, перейду к действиям. Вот что, сын мой. Если ты не хочешь лишиться статуса единственного наследника Финбоков, то немедленно поедешь в Дождевые чащобы, найдешь там свою жену, выяснишь, по какой причине она была с тобой несчастлива, и изменишь это. И пожалуйста, по возможности постарайся избежать огласки. Если ты будешь действовать быстро, сумеешь помириться с Элис и привезти ее домой, то, возможно, наша семья еще успеет потребовать законную долю всего, что они там нашли.

— Что? — Гест невольно почувствовал резкий прилив любопытства.

Отец издал раздраженный вздох:

— Твоя репутация проницательного торговца сильно преувеличена. Я давно уже это подозревал. Но неужели ты действительно не в курсе того, что — с твоего согласия или же без него — Элис записалась в экспедицию, которая отправилась на «Смоляном»? Поговаривают, что они якобы обнаружили в самых верховьях реки Дождевых чащоб несметные сокровища. Не только древнее поселение Старших и спрятанные там диковины и прочие богатства, но и обширные плодородные земли. Такие вот ходят слухи. Все знают, что живой корабль «Смоляной» и капитан Лефтрин ненадолго вернулись в Кассарик. Я слышал, что капитан разругался с Советом и наотрез отказался отдать им свои карты реки. Мало того, Лефтрин обвинил их в том, что они внедрили на судно шпиона, и даже намекнул, что некоторые из членов Совета сговорились с калсидийцами, которые больше заинтересованы в забое драконов, чем в соблюдении нашей сделки с Тинтальей.

— Калсидийцы! — Это слово было тяжелым, словно свинец, и едва оно упало с языка, как Геста буквально затопила волна страха.

— Разумеется, это полная чушь! С какой стати кому-то из членов Совета связываться с калсидийцами, а уж тем более подсылать Лефтрину шпионов?! Неудивительно, что капитану отказались платить. И тем не менее уже на следующий день он загрузил свой корабль до отказа. Спрашивается, на какие шиши? Да семейство Хупрусов предоставило Лефтрину неограниченный кредит. Думаю, не надо тебе напоминать, что именно Хупрусы много лет контролировали львиную долю диводрева, поставляемого из Трехога. И теперь, когда эту возможность у них отняли, Янни Хупрус, видимо, придумала новый способ приумножить семейный капитал. О, эта женщина далеко не дура! Подозреваю, что Хупрусы уже заключили с Лефтрином сделку, они всегда первые в таких случаях!

Кроме того, я выяснил, что капитан отправил в Удачный с голубиной почтой заказы на домашний скот и птицу: овец, куриц, коз. Явно собирается их разводить! А еще семена зерновых и других растений. Виноградные лозы и десятка два молодых плодовых деревьев. Команде «Смоляного», похоже, велено держать язык за зубами, но, судя по нескольким обмолвкам, экспедиция наткнулась на пахотные земли. Возможно, они совершили величайшее открытие со времен самой первой находки в Трехоге.

Гест оцепенел. Он знал, что у его отца — и в Трехоге, и в Кассарике — много шпионов, которые незаметно вскрывают письма своих хозяев и, если намечается крупная сделка, тут же посылают весточку голубиной почтой. Но в данном случае речь шла о таком богатстве, о котором ни Гест, ни его отец даже и мечтать не смели.

— Хорошо. Вижу по твоему открытому рту, что ты наконец-то меня слушаешь. Позволь мне перейти от общего к частному: Элис, как член экспедиции, имеет право на часть обнаруженных ими сокровищ. Потому что капитан «Смоляного» заявляет свои права не только на карту маршрута, но и на совершенное ими открытие. Советы Трехога и Кассарика это оспаривают: дескать, раз они наняли корабль, охотников и хранителей драконов, то все это теперь принадлежит им… Смотрю я на тебя, сынок, и удивляюсь: только рот разеваешь, словно выброшенная на берег рыба! Ты что, и правда не обращал на это никакого внимания? Ну конечно, тебя ведь интересовало только то, что жена бросила тебя и теперь ты со своими холостыми дружками можешь сколько угодно пить, гулять и веселиться в ее доме!

Это немного озадачило Геста. Чтобы пресечь дальнейшие насмешки и возможные оскорбления, он сказал:

— В ее доме? Вообще-то, это мой дом, и я имею полное право вести там себя так, как мне хочется, и развлекаться, с кем пожелаю.

— Конечно, ты ведь именно так и поступал на протяжении долгих лет, — посетовал отец. — Я прекрасно знаю, развлечениям какого рода ты предаешься. И подозреваю, что именно поэтому Элис предпочла компанию твоего секретаря.

Гест промолчал. Сделал глоток вина, чтобы выиграть время и успокоиться. Нельзя позволять разговору идти в этом направлении. Не стоит подтверждать или опровергать слова отца, лучше просто их игнорировать.

— Лично я очень сомневаюсь, что Седрик стал объектом ее внимания и вообще имеет хоть какое-то отношение к отсутствию Элис. Правда, странно, что он вообще не вернулся домой — с ней или без нее. Но в любом случае моя жена вовсе не сбежала с ним, как думают многие. Я сам выбрал Седрика ей в сопровождающие. И он, прямо скажем, не обрадовался предстоящему путешествию по реке. — Сделав еще глоток вина, Гест встал и с деланой непринужденностью подошел к окну. — Слишком много дождей в этом году. Боюсь, как бы розы не погибли, когда начнутся заморозки.

Он немного выждал и, пока отец искал слова, чтобы возразить, быстро сказал:

— Ты же знаешь, отец, не прошло еще и двенадцати дней, как я вернулся в Удачный из последней деловой поездки. Причем первые три дня распродавал доставленные товары, а затем отдыхал: отсыпался и восстанавливал здоровье. У меня не было времени интересоваться новостями. Я уже упоминал прежде, что сильно повредил кисть: рана оказалась очень болезненной и плохо заживает. Так что я очень благодарен тебе за рассказ об экспедиции «Смоляного». Ты молодец, всегда держишь руку на пульсе. Пожалуйста, сообщи мне подробности.

Его уловка, как и почти всегда, сработала. Стоит хоть немного уступить отцу, потешить его самолюбие, дать понять, что признаёшь его превосходство, — и он тут же успокоится. Гест вернулся в свое кресло и выжидающе подался вперед: теперь нужно слушать внимательно и стараться отделить главное от второстепенного, поскольку отец склонен слишком подробно все объяснять. Гест был уверен, что отец начнет с критики сына, и предчувствие его не обмануло.

— Вот чего я никак в толк не возьму, так это какого рожна ты отпустил Элис одну в Дождевые чащобы?

— Я не мог помешать ей, отец, — осмелился вставить Гест. — Это было одним из условий нашего брачного контракта: если жена вдруг захочет отправиться в Дождевые чащобы, чтобы продолжить изучение драконов и Старших, я разрешу ей это сделать. В то время я считал, что это просто прихоть, блажь старой девы. Я думал, она позабудет о своих амбициях, как только выйдет замуж и займется домашним хозяйством. И ведь в течение многих лет Элис об этом даже и не вспоминала. Но когда прошлой весной она принялась настаивать на поездке, я не мог ей отказать. Но и сопровождать жену тоже не мог: у меня были неотложные дела на островах Пряностей.

Так что я придумал, как мне тогда казалось, наилучший выход из ситуации: вверил ее попечению Седрика Мельдара. Он не только на протяжении нескольких лет был моей правой рукой, но также с детства дружит с Элис. Эти двое всегда хорошо ладили. Я всецело полагался на Седрика, считая его благоразумным молодым человеком. Я был уверен, что Элис доедет до Трехога, увидит, какой это неблагоустроенный и провинциальный городишко, и немедленно вернется в Удачный. По правде говоря, я ожидал, что они будут дома раньше меня.

— Если ты закончил, — сурово сказал отец, когда Гест перевел дыхание, — я продолжу свои объяснения.

Гест ненавидел покровительственный тон отца и его уверенность в том, что он стократ мудрее и дальновиднее своего сына. Однако деваться было некуда: в данном случае Финбок-старший обладал информацией, которой у Геста не было.

«Так что молчи и кивай», — сказал он себе.

— Элис и Седрик прибыли в Кассарик, как раз когда формировалась экспедиция «Смоляного». Я сумел раздобыть копии договоров и знаю, что оба Совета торговцев — и в Кассарике, и в Трехоге — наняли дюжину сильно отмеченных Дождевыми чащобами юнцов, чтобы сопровождать драконов в качестве хранителей. Они также нашли двух охотников, чтобы обеспечивать драконов пищей, и зафрахтовали баркас «Смоляной» — между прочим, старейший живой корабль из всех существующих. За казенный счет приобрели продовольствие для всех участников экспедиции. Кроме того, хранителям, охотникам и команде баркаса авансом заплатили половину жалованья, пообещав окончательно с ними рассчитаться, когда они вернутся обратно, в Кассарик, после того, как переселят драконов на другое место. — Отец издал короткий пренебрежительный смешок. — Бьюсь об заклад, никто в Совете не ожидал, что им и впрямь придется расстаться с этими деньгами.

— Чего я не понимаю, так это каким образом туда вовлекли Элис? — Гест говорил искренне, надеясь подтолкнуть своего отца за рамки очевидного.

— Я еще вернусь к этому. Для нас сейчас важно другое: Кельсингра в договоре не упоминается, там также ничего не говорится о поисках города Старших. Речь идет лишь о том, что хранители должны найти подходящее место для переселения туда драконов. А в случае, если драконы вдруг погибнут, прежде чем хранители это сделают, Совет будет считать договор выполненным. Заметь: не аннулированным, а именно выполненным.

— А что, тут есть принципиальная разница?

Глаза торговца Финбока, и без того полуприкрытые тяжелыми веками, сузились еще больше, когда он чуть ли не с отвращением посмотрел на сына.

— По-моему, это очевидно. Если в договоре было прописано, что цель экспедиции лишь в переселении драконов в другое место, то хранители, охотники и команда судна выполнили свою часть сделки и должны получить плату за проделанную работу. У Совета нет никаких прав на то, что было обнаружено во время плавания вверх по реке, — будь то пахотные земли или древний город, — да и карты, равно как и бортовой журнал, капитан Лефтрин вовсе не обязан никому показывать.

Все это так, но… — Отец предостерегающе поднял руку, когда Гест попытался что-то сказать, и продолжил: — Теперь Совет пытается представить дело иначе. Во время заседания, на котором обсуждалась экспедиция, единственный голос против переселения драконов был подан Малтой Хупрус. Однако она сняла свои возражения после выступления Элис Финбок, урожденной Кинкаррон, которая утверждала, что Кельсингра на самом деле существует. А стало быть, утверждают члены Совета, возможность обнаружения Кельсингры в ходе путешествия подразумевалась, и поэтому у Совета есть право и на карты капитана, и на сам город, и на все его сокровища.

— Что ж, это звучит достаточно разумно, — вставил Гест.

Отец впился в него взглядом:

— Нет, идиот. Нам выгоднее, чтобы договор был истолкован иначе. Мы должны настаивать, что Элис была нанята исключительно как специалист по драконам, чтобы помогать заботиться о них во время путешествия. Нам нужно, чтобы было вынесено решение о том, что договор предусматривал только переселение драконов. Поскольку в этом случае Элис сможет претендовать на часть богатств Кельсингры, наравне с другими хранителями, охотниками и командой «Смоляного». Я не знаю точного числа участников экспедиции, но думаю, их было не меньше тридцати человек.

Следовательно, Элис может предъявить права примерно на одну тридцатую долю обнаруженных сокровищ. И вот еще что… — Отец снова решительно поднял руку, запрещая Гесту встрять в разговор. — Поскольку все знают, что Седрик был твоим секретарем, состоял у тебя на жалованье и выполнял твои поручения, можно получить и его долю тоже, доказав, что он действовал в твоих интересах. В то время ты был его работодателем — и, кстати, формально остаешься им до сих пор, — а потому имеешь право на плоды всех его трудов, пока платишь ему. Таким образом, — заключил отец, — семейство Финбок может претендовать на две тридцатых, или одну пятнадцатую, всех богатств древнего города Старших. И если Кельсингра хоть немного похожа на Трехог или Кассарик, мы сможем весьма существенно повысить наше благосостояние.

У Геста закружилась голова. Хотя он был хитроумным и искушенным торговцем, однако такого поворота событий даже не предусмотрел. Он вообще старался лишний раз не думать об Элис и Седрике, которые его унизили. И вдруг… Он сможет заполучить одну пятнадцатую богатств легендарного города Старших? Молодой Финбок чуть не задохнулся от восторга. Но в этот момент другая, страшная мысль молнией пронзила его, заставив сердце колотиться как бешеное. Гест все-таки знал кое-что, неизвестное его отцу. Когда пошли слухи, что Элис бросила мужа и сбежала с Седриком, он был почти уверен, что если первое, скорее всего, является правдой, то второе — ерунда и пустые домыслы. Однако он сам вверил жену попечению своего любовника и секретаря. И то, что Седрик не доставил Элис обратно домой, Гест счел не только его промашкой, но и прямым оскорблением.

И тогда Гест разослал по всем крупным городам почтовых голубей с официальными уведомлениями о том, что впредь не несет ответственности за любые долги, принятые на себя Седриком Мельдаром или Элис Кинкаррон. Не означает ли это, что он уволил Седрика и тот, не будучи более его служащим, может теперь затребовать свою долю сокровищ самостоятельно?

Несколько минут назад Гест даже не предполагал, что может претендовать на часть богатств Кельсингры. Но сейчас он аж весь похолодел при мысли, что из-за собственной вспыльчивости потеряет половину потенциальной доли. Ох и взбесится же отец! Необходимо сделать так, чтобы Финбок-старший ни о чем не узнал. Если Гест доберется до Седрика первым, то наверняка сумеет вернуть себе прежние позиции. Ведь этот мальчишка был страстно влюблен в него много лет подряд. А как известно, старая любовь не ржавеет, и на этом надо сыграть, чтобы подобраться к сокровищам.

Что же касается Элис… Хорошо, что брачный контракт является, как ни крути, контрактом. Ее чувства в данной ситуации не имеют никакого значения. Она связана своим словом и своей подписью, как и подобает дочери удачнинского торговца. Гест потребует, чтобы жена выполняла свои обязательства, только и всего. У нее есть выбор: добровольно вернуться домой и продолжать жить как прежде, среди своих свитков и книг, или же проявить строптивость, но тогда положение ее впредь будет немногим лучше, чем у служанки. Гест сделал Элис одолжение, вступив с ней в брак. И ее семья будет опозорена, если не убедит дочь вести себя подобающим образом. Да, именно этот рычаг воздействия можно использовать: если Элис попробует сопротивляться, Гест станет угрожать репутации и благосостоянию ее родных. И тогда она мигом вспомнит о своем долге.

— Ты вообще слушаешь меня? — раздраженно спросил отец.

— Да, конечно! — поспешно соврал Гест.

— Хорошо, тогда собирайся в дорогу. Новости об открытии Кельсингры подогрели интерес к Дождевым чащобам настолько, что началась настоящая лихорадка. Сейчас все торговцы из Трехога и Кассарика постараются отправить туда своих представителей, чтобы те разнюхали, нельзя ли на этом как-нибудь подзаработать. Если хочешь получить место на одном из кораблей, идущих вверх по реке, лучше озаботиться этим прямо сейчас.

— А ты не можешь поручить сделать это своему управляющему? С тех пор как Седрик уехал, я остался без секретаря.

— Немедленно отправляйся в порт и сделай все сам, — решительно заявил отец. В тоне его прозвучали нотки презрения к сыну, который готов перепоручить такую работу подчиненным.

Гест понял, что лучше не настаивать. Однажды, несколько лет назад, он попытался объяснить отцу, что тот не последний по важности человек в Удачном. Богатому преуспевающему торговцу, владельцу собственных кораблей, не пристало уподобляться мелким сошкам, вынужденным самостоятельно ходить в порт или покупать на рынке припасы. В ответ Финбок-старший разразился длинным и утомительным монологом, суть которого сводилась к тому, что именно благодаря своей привычке во все вникать лично он и достиг таких высот. Гест уже приготовился выслушать очередную порцию нотаций, но тут в кабинет ворвалась его матушка.

Мать Геста никогда просто не входила комнату — Силия Финбок всегда вплывала, как корабль, несущийся на всех парусах. Ее густые темные волосы были тщательно уложены и украшены цветами (в глубине души Гест считал, что букет таких размеров лучше поставить в вазу, чем водружать на голову женщины). Силия никогда не была худышкой, а с возрастом ее формы стали еще более пышными. Она всегда предпочитала несколько старомодную одежду цвета семьи Финбоков — насыщенного фиолетового. Мать Геста считала, что таким образом подчеркивает перед всеми свой статус. Кроме того, эти современные платья слишком уж облегают фигуру! А простоту покроя с лихвой компенсировала дорогостоящая ткань.

Вот и сейчас Силия надвигалась на сына, расставив руки, чтобы обнять его.

— Мой бедный мальчик! Ну как отец может ожидать, что ты будешь думать о делах, когда твое сердце разбито? Когда ты день и ночь напролет думаешь об Элис? А ведь она казалась такой скромницей, тихоней и домоседкой. Я убеждена, что, когда мы узнаем подробности, все прояснится. Да какая женщина в своем уме может добровольно тебя бросить! Ни один другой мужчина не выдержит сравнения с тобой! И Седрик так долго был твоим лучшим другом. Мог ли он так вероломно предать тебя, мой бедный мальчик? Разумеется, нет. Этого просто не может быть! Должно быть, что-то случилось с ними в том ужасном месте, там наверняка действует какая-то черная магия Дождевых чащоб!

Силия говорила, беспрестанно двигаясь и жестикулируя, почти танцевала, как будто все еще была той изящной темноволосой красоткой, что обворожительно улыбалась со свадебного портрета, висевшего на стене позади стола. Отец встретил жену улыбкой, он всегда улыбался, когда она врывалась в его кабинет, но по тому, как Финбок-старший слегка прищурил глаза, нетрудно было догадаться, что он не одобряет столь мелодраматического проявления чувств. Он всегда считал, что Силия излишне привязана к сыну.

А вот Гесту сочувствие матери было только на руку. Три его старших брата умерли, унесенные кровавой чумой, так что он волею судьбы оказался единственным сыном и наследником Финбоков. Никто точно не знал, откуда взялась кровавая чума, но ходили слухи, что из Дождевых чащоб. Его мать тоже так думала и, не в силах простить Дождевым чащобам смерть трех своих малюток, теперь готова была обвинить эту ужасную местность и в крахе брака ее сына, и в отступничестве его «лучшего друга». А Гест и не собирался ее разубеждать: пусть и дальше так считает. Он бросил на Силию печальный взгляд и увидел в ее глазах обожание и сочувствие.

— Если бы так, матушка, — мягко произнес он. — Но я боюсь, что кто-то похитил сердце Элис.

— Тогда верни его обратно! — В голосе матери прозвучал вызов. — Немедленно отправляйся к Элис. Пусть она сравнит тебя со своим новым избранником… Напомни ей обо всем, что ты сделал для нее: роскошный особняк, возможность заниматься собственными исследованиями, бесценные свитки и вечера, которые ты вынужден был проводить в одиночестве, пока эта неблагодарная женщина пялилась на древние раритеты. Она должна хранить тебе верность. Напомни Элис об обязательствах, закрепленных в брачном контракте. — Голос Силии звучал все медленнее и глуше. — А заодно и о том, во что ей обойдется нарушение этих обязательств.

Отец шумно выдохнул:

— Моя дорогая, а ты не боишься, что Элис в свою очередь припомнит Гесту все те недели, которые она провела одна, пока он разъезжал туда-сюда по делам торговли? Все те вечера, когда он уходил из дома развлекаться со своими друзьями? И потом, у них ведь до сих пор так и нет детей…

— Да как ты смеешь взваливать вину за это на нашего сына? — Мать бросилась защищать Геста, прежде чем он смог вставить хоть слово. — Да небось она сама оказалась бесплодной, что причиняет бедному мальчику лишние страдания! А если Элис нарушила супружескую верность в надежде доказать, что причина в Гесте, так пусть воспитывает своего ублюдка одна! Семья Финбок не настолько лишена чувства чести, чтобы стерпеть подобное!

Между прочим, — продолжала мать, — ее побег дает Гесту все основания развестись с этой особой; ведь столь продолжительное отсутствие противоречит брачному контракту. Пусть не воображает, что он будет вечно ждать ее. В Удачном нет недостатка в красивых, родовитых и порядочных юных девушках, которые будут рады выйти за него. Да ведь когда мы объявили, что наш мальчик готов жениться, нас буквально забросали предложениями. Все в Удачном мечтали с нами породниться! Если бы я только знала, как все обернется, то сама бы выбрала ему достойную невесту! И уж не с таким приданым, как у этой нищенки Элис!

И Силия торжествующе скрестила руки на груди, как будто только что одержала победу в споре. Возможно, так оно и было. Гест раньше как-то не задумывался, что бегство жены предоставляет матери шанс обременить его новой супругой, которой, вполне возможно, окажется не так легко командовать, как Элис. Избавившись от одной супруги, Гест вовсе не желал приобрести другую. По правде говоря, он и Элис-то возвращать совершенно не хотел… Ну разве только ради пятнадцатой доли богатств легендарной Кельсингры…

Если отец одновременно выглядел усталым и упрямым, то мать была преисполнена решительности и энтузиазма. Ну что же, оба родителя в своем репертуаре: именно такими он знал их с детства. Когда Гесту случалось потерять или сломать игрушку, отец всегда заставлял сына самостоятельно искать или чинить ее, тогда как мать старалась сразу же возместить потерю, заменить ее чем-то более дорогим или интересным. Подумав о перспективе новой женитьбы, Гест содрогнулся от страха. Следует немедленно остановить или отвлечь матушку. А то если она что-то вобьет себе в голову, то потом будет упорно идти к своей цели.

— Я сам выбрал Элис, — сказал он веско, лишая Силию возможности возразить. — Я добровольно взял ее в жены, мама. Я подписал брачный контракт. И полагаю, отец прав. Лучше сначала попытаться наладить отношения с законной супругой, а потом уже думать о разводе и новом браке. Боюсь, я действительно виноват перед Элис. В своем стремлении упрочить наше состояние я провел много ночей вдали от дома. Я-то думал, что делаю это ради ее блага, но, возможно, Элис этого не понимала и чувствовала себя брошенной. И хотя наши попытки завести ребенка не увенчались успехом, я не настолько жестокосерден, чтобы возлагать всю ответственность за это на нее. Не исключено, что Элис действительно бесплодна. Но разве это ее вина? Вероятно, бедняжка стыдится и переживает, — может, именно по этой причине она и сбежала. Так что, матушка, сначала я последую совету отца и попытаюсь вернуть жену. Позже, если не получится и если сердце мое исцелится, мы подумаем и о других возможностях.

Мать моментально растаяла:

— Ах, Гест, ты всегда был таким романтиком. — На ее лице появилась мягкая смиренная улыбка.

Отец откинулся на спинку стула и скрестил руки на груди. Его лицо выражало мрачное веселье. Однако, умудренный многолетним опытом общения с супругой, он хранил молчание.

Силия Финбок всплеснула унизанными кольцами руками и повернулась к Гесту:

— Что ж, хоть я и не считаю, что Элис стоит всех этих усилий, не стану отрицать: намерения твои благородны. Так что я буду всячески помогать тебе. Вот что, сынок, подожди меня здесь. Я только переоденусь во что-нибудь более подходящее и отдам распоряжение Бейтсу: пусть велит кучеру заложить экипаж. Мы едем на рынок, дорогой. И не только за подарками, способными смягчить твою капризную жену. О, мы приобретем тебе такие наряды, каких она сроду не видела! Пусть посмотрит на тебя свежим взглядом, пусть увидит, что ты ничего не жалеешь, лишь бы вновь привлечь ее внимание. Она не сможет устоять! Нет-нет, не надо закатывать глаза и смотреть на отца. В этом ты можешь на меня положиться, милый. Я женщина и знаю, как лучше действовать в подобной ситуации. Да, это обойдется нам недешево, ну и пусть. Твое верное сердце того стоит.

Она поднесла руки к пухленькому подбородку, с энтузиазмом тряхнула головой, словно бы отметая все его возможные возражения, и вылетела из комнаты, на ходу призывая своего слугу Бейтса.

Корум Финбок тяжело поднялся из кресла, пересек комнату и плотно закрыл за женой дверь.

— Ради получения даже небольшой доли сокровищ легендарной Кельсингры можно заставить себя помириться с капризной и своенравной женщиной. Это я понимаю. Но, Гест, вопрос о наследнике до сих пор остается открытым. Мне не слишком приятно вновь затрагивать эту тему, но…

— Отец, до тех пор пока я не вернул Элис обратно в Удачный и в собственную постель, обсуждать это совершенно бессмысленно. При всем желании невозможно обрюхатить жену на таком расстоянии.

Гест рассчитал правильно. Несмотря на раздражение, его грубая шутка заставила отца улыбнуться. Торговец Финбок покачал головой и оставил неприятную тему.

— Ты должен знать, что́ еще я выяснил о «Смоляном». Этот корабль, как я уже говорил, был построен из диводрева в числе первых, если вообще не самым первым. Считается, что он так и не ожил, поскольку не имел носовой фигуры. Но когда Лефтрин, не желая вступать в переговоры с Советом Кассарика, решил покинуть город, его корабль попытались задержать силой. Команда «Смоляного» защищалась, и нескольких человек даже сбросили в воду. Позже, когда корабль отчалил, а лодки пустились следом в надежде проследить за беглецами, на реке было замечено странное волнение. Очевидцы утверждают, что все выглядело так, как будто у «Смоляного» есть лапы и хвост, которыми он бил корабли преследователей и перевернул многие из них. Остальные, естественно, держались на расстоянии. Мало того, когда наступила ночь и вокруг стемнело, Лефтрин погасил на баркасе все огни, однако корабль продолжил путь вверх по реке так, словно сам выбирал курс. Большинство преследователей потеряли баркас из виду, а утром он был уже слишком далеко. Кое-кто продолжил погоню, в том числе и один корабль из числа новых, вроде как особо прочных, но с тех пор не поступало известий о том, что кому-нибудь из них удалось снова увидеть «Смоляного». Мне кажется, что это очень похоже на магию Старших в действии. И лишний раз доказывает: хранители и их сопровождающие и впрямь что-то нашли.

— И что бы это ни было, одна пятнадцатая принадлежит мне.

— Твоей семье, Гест. Через твою жену. Она — ключ к богатству. Так что немедленно купи себе билет на корабль. Сделай это, когда поедешь с матерью за покупками. И не трать сегодня слишком много. До тех пор пока ты не вернул Элис, перспектива заполучить сокровища Кельсингры — всего лишь мечта.

— В первую очередь я куплю билеты для себя и Реддинга.

Он был уже на полпути к двери, когда отец негромко, но сурово сказал:

— Купи билет только для себя, сын. Когда мужчина отправляется за своей сбежавшей женой, он едет один. Он не берет с собой секретаря. Или помощника. Или как ты там нынче зовешь своего Реддинга.

Гест и глазом не моргнул. Время от времени ему казалось, что отец знает гораздо больше, чем показывает, и сейчас был как раз один из таких моментов. Однако, если у отца есть всего лишь подозрения, нельзя их подтверждать.

— Хорошо, — равнодушно ответил Гест.

Он вышел из комнаты, плотно закрыл за собой дверь и остановился, чтобы расправить кружево на манжетах. Гест подумал о винно-красной ткани, которую видел у портного всего день назад. Может, удастся убедить мать, что пиджак из этого прекрасного материала наверняка вернет ему расположение Элис? Вдруг кружево зацепилось за повязку, и он вновь ощутил ставшее уже привычным сочетание ярости и страха. На мгновение он задохнулся от нахлынувших чувств.

Гест оглянулся и, поняв, что ищет Седрика, внезапно разозлился на самого себя. Этот чертов калсидиец напомнил ему о бывшем любовнике как раз тогда, когда Гест наконец-то выкинул гнусного предателя из головы. Было бы хорошо, по-настоящему хорошо иметь Седрика на своей стороне, подумал он, а затем поправил себя: вернее, того безответного парнишку, каким он был когда-то. Не того секретаря и компаньона, что перечил ему и спорил с ним, пока не вывел Геста из себя и не вынудил отослать его в качестве сопровождающего в эту идиотскую поездку. Вот бы вернуть покорного и влюбленного мальчишку, Седрика, который всегда был в его распоряжении, знающего, спокойного и весьма толкового. Что-то очень похожее на укол сожаления пронзило Геста, и он чуть не решил было, что сам виноват в том, что Седрик так изменился. Не надо было слишком сильно шпынять его.

Однако затем Гест покачал головой и ухмыльнулся. Седрику нравилось, когда его шпыняли. Может, Гест слегка и перегибал палку, но в целом это не его вина. Все когда-нибудь заканчивается, вот и их история просто подошла к концу. Гест, пожалуй, принял бы это спокойно, если бы только бывший любовник не сбежал с его женой, вызвав скандал. А теперь, возможно, этот мерзавец отнимет у него пятнадцатую часть сокровищ неизвестного, еще неразграбленного города Старших.

— Ну что, пойдем? — спросила мать.

Гест обернулся. Он и не ожидал, что она уже готова. То, как быстро Силия Финбок переоделась в более нарядную одежду, наводило на мысль, что ей невыносимо скучно и она рада любому предлогу выйти в свет. А скучающая мать — щедрая мать. Очевидно, в программу, помимо покупок, войдет и обед, возможно, в одном из лучших заведений Удачного. А уж Гест со своей стороны будет всячески поощрять ее желание развлечься и нахваливать ее выбор в лавках. Он знал, что подобная тактика всегда приносит плоды.

Гест улыбнулся матери:

— Да, конечно.

Бейтс устроил все с присущим ему проворством. Меньшая из семейных карет, запряженная парой любимых белых лошадей Силии Финбок, была подана к парадному крыльцу. Гест помог матери сесть в карету и присоединился к ней. Вообще-то, ехать было близко, да и погода сегодня выдалась неплохая, но его матери нравилось выходить из своего экипажа возле рынка на глазах у всего честного народа. Кучер останется ждать их, чтобы все видели: жена торговца Финбока приехала на рынок.

Как только карета тронулась, Гест прочистил горло и сказал:

— Отец велел сначала решить вопрос с моим отъездом в Дождевые чащобы, а уже потом заниматься всем остальным.

Силия нахмурилась. Гест прекрасно знал, что такая задержка ее не обрадует. Если они сейчас отправятся в порт, то ей придется долго скучать в ожидании, пока сын обменивается любезностями со знакомыми, выясняет, какие живые корабли направляются вверх по реке Дождевых чащоб и когда именно, а потом решает, на который из них купить билет. Не все корабли брали пассажиров, место на них ценилось и предназначалось в первую очередь для перевозки товаров. Вверх по реке отправляли все необходимое для жизни, что невозможно произвести или добыть в Дождевых чащобах. То есть практически все. Обратно перевозили волшебные вещицы Старших, диковинки из древних городов, которые торговцы бессовестно разоряли вот уже много десятилетий.

Производить раскопки в погребенных давным-давно городах было сложно и опасно, но именно исключительная ценность добываемых там раритетов и принесла Удачному репутацию места, где можно купить все, что человек только способен себе вообразить. А что, если в городе под Трехогом уже почти ничего не осталось? Ходят слухи, что поток диковинок вот-вот иссякнет. Правда, в Кассарике вовсю ведутся раскопки другого древнего поселения, но Гест знал то, что было известно лишь немногим: поселение Старших в Кассарике гораздо меньше, чем в Трехоге, и значительно сильнее пострадало от времени. А значит, открытие Кельсингры, если ее и правда нашли, сулит еще больше выгоды.

— Но это же глупо!

Гест, полностью погрузившийся в свои размышления, почти потерял нить беседы.

— Глупо? — переспросил он.

— Как ты можешь купить билет на корабль, если не знаешь, когда будет готов твой новый гардероб? Или когда ты найдешь идеальные подарки, чтобы вернуть сердце этой глупой женщины? Нет, Гест, сначала мы отправимся на Большой рынок и подготовим все для твоего нового ухаживания. Позже, когда портные назовут нам сроки окончания своей работы, ты сможешь поехать в порт уже без меня и договориться о поездке. Мне кажется, этот план гораздо лучше.

— Как скажешь, мама. Надеюсь только, что отец согласится с тобой. — В его ответе прозвучала почтительность сына, не желающего перечить отцу.

— Не переживай, дорогой, отца я возьму на себя. Я спрошу его: неужели будет лучше, если ты приобретешь билет, а в назначенный день окажешься не готов к отплытию. Он слишком опрометчив, твой отец. И всегда таким был. Никогда ко мне не прислушивается. А иначе бы знал, что сейчас появились более быстрые способы добраться до Дождевых чащоб. Теперь есть эти новые корабли, джамелийские, их корпуса обработаны специальным составом, который выдерживает речную кислоту. И это не большие парусники, вроде наших живых кораблей, а узкие речные суда, с неглубокой осадкой, сделанные так, чтобы быстро идти на веслах против течения, а еще там хватает места для груза и пассажиров. Как же они называются?.. Ах да, «несокрушимые» — из-за непроницаемых корпусов. Твой отец считает, что это плохая идея, он говорит, что живые корабли Удачного должны сохранить монополию в речной торговле, иначе нашему городу не выжить. К счастью, есть и другие торговцы, с более современными взглядами. И ты окажешься в их числе, если отправишься вверх по реке на таком судне.

Силия ненадолго замолчала, а потом продолжила с новым энтузиазмом:

— Ладно. Это решено. Теперь что касается сегодняшнего дня. Мы немного походим по магазинам, затем сделаем перерыв на чашку чая. Я слышала, что открылось новое заведение, просто чудесное. Там подают чай с Пиратских островов! Пряности мелют прямо у тебя на глазах и заливают кипятком в маленьких чайничках, всего на две чашки. Я слышала об этой чайной от торговца Морно и просто обязана увидеть все своими глазами. А потом мы можем пойти к твоему портному.

— Как пожелаешь, — охотно согласился он.

Перспектива в числе первых опробовать новый вид кораблей представлялась Гесту весьма соблазнительной. И он хотел поговорить с собственными поставщиками сплетен, прежде чем покупать билет. Первый вопрос, который он задаст им: почему его отец узнал столь важные новости раньше его самого?

Ответ напрашивался сам собой: да потому, что Седрика не было рядом, чтобы обратить его внимание на происходящее. Вот Мельдар имел привычку безостановочно болтать за завтраком о том, что, как он полагал, Гесту важно узнать. Нахмурившись, Гест прогнал эту мысль.

Большой рынок Удачного располагался на просторной круглой площади. Он сильно изменился после того, как калсидийцы предприняли весьма решительную попытку за одну ночь захватить и разрушить весь город. Некоторые из усовершенствований Гесту нравились. Большая часть высоких старомодных складов, выстроившихся вдоль берега и закрывавших вид на море, сгорела во время нападения, и Совет посчитал нужным издать предписание, чтобы новые склады были низкими. Теперь с Большого рынка открывался прекрасный вид на гавань. Множество магазинов и мастерских, уничтоженных или частично пострадавших во время той страшной битвы, уже были восстановлены и отстроены заново. За последние несколько лет жизнь наладилась, и город вновь стал процветать, а его Большой рынок выглядел богато и оживленно.

Гест родился в Удачном. Выходя из экипажа и оглядываясь по сторонам, прежде чем помочь матери тоже спуститься, он вспомнил, что в детстве и ранней юности думал, что только так и может быть устроена жизнь. И только повзрослев и побывав в чужих городах, понял, насколько особенный его собственный дом.

— Сюда, — решительно сказала мать, и Гест был рад последовать за ней сквозь толчею рыночной площади.

Он улыбался. В Удачном собирались торговцы со всего мира, ведь только здесь можно было найти удивительные диковины и магические вещи, созданные Старшими. Купцы, приезжавшие в Удачный торговать, знали, что, если хотят приобрести раритеты Старших, должны привезти сюда самые лучшие свои товары. В результате городские лавки и магазины ломились от всяческого добра, а местные торговцы могли позволить себе куда больше, чем купцы из любой другой страны, известной им. И это было именно то, что требовалось Гесту для счастья.

Он любил путешествовать, и ему нравились экзотические наслаждения, которые могли предложить иноземные города, но он всегда радовался, возвращаясь в Удачный, к его роскоши и многочисленным удобствам. Безусловно, это был самый цивилизованный город, где торговля имела первостепенное значение, а сделка всегда, при любых обстоятельствах, оставалась сделкой. Он родился в одной из самых уважаемых семей торговцев и рассчитывал унаследовать фамильное состояние и голос в Совете. Лучшие товары со всего мира прибывали к его двери, и у него была возможность покупать, что только душа пожелает, мешала лишь прижимистость отца. Но ведь отец не будет жить вечно. Однажды все перейдет к нему, Гесту. Но для этого непременно нужно обзавестись наследником, чтобы отец точно знал: на Гесте род Финбоков не прервется.

— Ты что-то сказал? — Мать посмотрела на него через плечо. Она задержалась у одного из маленьких лотков, заполонивших проходы между большими магазинами.

— Просто кашлянул. — Сын улыбнулся ей — и еле удержал улыбку на лице.

Прямо за спиной у Силии маячил в толпе его калсидийский преследователь. Он не смотрел в их сторону и, похоже, собирался купить только что зажаренную рыбу, но это точно был он: Гест хорошо запомнил его профиль. Так что, получается, мерзавец жив и, судя по всему, совершенно здоров. Ну и ну! Гест этого никак не ожидал: он ведь нанял самого лучшего головореза и щедро ему заплатил, чтобы разобраться с обидчиком. Досаду из-за того, что мошенник обманул его, даром взяв деньги, быстро вытеснял страх, расцветавший в сердце.

Гест крепко взял мать за руку.

— Что ты говорила о новой чайной? — спросил он и потянул ее так, как не делал с самого детства. — Пожалуйста, давай сначала заглянем туда, а потом уже пройдемся по магазинам.

— Ох, ты еще такой мальчишка! — Она повернулась к сыну с улыбкой, явно обрадованная его просьбой. — Ладно уж, пойдем. Новая чайная, куда я собиралась заглянуть, — вон там, на углу Главной и улицы Дождевых чащоб.

Гест ускорил шаги. Хотелось обернуться и посмотреть, не заметил ли его калсидиец и не последовал ли этот тип за ними, но Гест не осмелился: зачем лишний раз привлекать к себе внимание убийцы?

Он натянуто улыбнулся:

— Знаешь, я уже давненько тут не был. Давай сперва походим по магазинам, прежде чем пить чай.

— У тебя сегодня прямо семь пятниц на неделе! Но если хочешь, мы можем начать с улицы Дождевых чащоб, — легко согласилась мать.

Гест просто хотел поскорее покинуть Большой рынок и оказаться подальше от калсидийца. Внезапно он понял, что лабиринт элитных магазинчиков, расположенных вдоль улицы Дождевых чащоб, — идеальное место для того, чтобы там затеряться. Когда они вошли на улицу Дождевых чащоб, он позволил матери медленно прогуливаться, разглядывая разнообразные товары, а сам оглянулся в ту сторону, откуда они пришли. Никаких признаков преследователя. Отлично. Да уж, ему будет что сказать этому так называемому наемному убийце. Тот обещал ему сделать свою работу быстро и тихо. Пусть теперь платит неустойку. Так подвести его! Хорошо еще, что Гест наблюдателен, быстро соображает и сумел избежать опасности.

Поскольку враг испарился, Гест позволил себе отвлечься на магические товары из магазинов улицы Дождевых чащоб. Это была улица, на которой зиждилась слава Удачного. Сюда приходили, чтобы купить диковинки из Дождевых чащоб: ароматические камни с их неистощимыми запахами; колокольчики, игравшие на ветру бесконечные, никогда не повторявшиеся мелодии; безделушки, созданные из мерцающего джидзина… Здесь можно было найти настоящие раритеты: емкости, согревающие или охлаждающие все, что в них ни положишь; статую, пробуждающуюся каждый день в виде младенца, взрослеющую в течение дня и умирающую вечером стариком, чтобы возродиться на рассвете; гобелены, пахнущие полевыми цветами и обогревающие комнату, если повесить их на стену. Словом, тут продавались уникальные вещи, каких больше нигде в мире не найдешь, вещи, ничего подобного которым люди делать не умеют. Ну, и цены, разумеется, были соответствующие.

А еще здесь, конечно же, имелись свитки и книги. Гест давно уже счет потерял тому, сколько раз вынужден был оплачивать находки Элис. Вот же чертова баба, одержимая Старшими и драконами! Она принесла ему кучу неприятностей. Хотя, если с Кельсингрой и впрямь дело выгорит, все его страдания с лихвой окупятся, так что можно и потерпеть.

Гест и Силия бродили по магазинам, оживленно обсуждая товары, выставленные на продажу. Мать купила себе кольцо, изменявшее цвет в зависимости от фаз Луны, и шарф, одна сторона которого была теплой, а другая прохладной. Гест вздрагивал при виде сумм, которые она платила, но даже и не пытался ее отговаривать. В конце концов они нашли ту самую чайную и с удовольствием посидели в ней. Чай оказался и впрямь необычайно хорош, как и говорила Силия, и Гест распорядился, чтобы несколько сортов доставили ему на дом. Освежившись и подкрепив силы, они всерьез занялись покупками. Посетили нескольких портных, и Гест позволил матери принимать все решения за него. Каждый портной уже знал, что нужно дождаться от Геста указаний о замене тканей, оттенках цвета и деталях покроя. Гест был очень внимателен к своей одежде, а так как он нечасто проводил время в компании Силии, она вряд ли увидит сына в выбранном ею наряде.

Они зашли в новый сырный магазин, о котором Силия слышала, и на этот раз оба сделали покупки с доставкой на дом. Потом мать настояла на том, чтобы они отправились за подарками «для этой ветреной особы, на которой моего бедного мальчика угораздило жениться», и продемонстрировала свое презрение к невестке, выбрав для нее безвкусные шарфы, дешевую блестящую бижутерию и шляпы, более подходящие пожилой даме, чем молодой женщине. И снова Гест не спорил. Он не собирался тащить с собой этот ворох безделушек. Элис не заслуживает вообще никаких подарков. Он поедет в Дождевые чащобы, вернет жену и не позволит кому-то или чему-то помешать осуществлению своих планов. Закон на его стороне. Элис — его жена и обязана соблюдать брачный контракт, который добровольно подписала. Он положит конец ее глупому бунту и заявит свое право на часть сокровищ Кельсингры. Он настоит на своем, и точка.

— Пожалуйста, не скрипи зубами. Очень неприятный звук, — заметила мать.

— Похоже, я просто немного устал. Может, пойдем домой?

Она высадила сына из экипажа у дверей его особняка. Гест обнаружил, что часть товаров уже доставили. Он велел отнести чай и сыр на кухню и немедленно подать ему горячего чая. А сам прошел в кабинет, составил список изменений к заказу для каждого портного и позвал одного из слуг, чтобы разнес записки по адресам. Геста раздражало, что приходилось вникать во все самому, но Реддинг был безнадежен в таких делах, а Чед вытянулся бы по стойке смирно и принялся задавать бесконечные вопросы, уточняя каждую деталь. Такой тупица! Не то что Седрик, который иногда раньше самого Геста понимал, чего тот хочет.

В дверь постучали, и вошел Чед с подносом, на котором стояли чайник, чашка и тарелочка со сладким печеньем.

— Я хотел бы напомнить вам, сударь, что сегодня попозже заглянет лекарь, чтобы осмотреть вашу руку.

— Хорошо. Оставь меня.

Короткий зимний день подходил к концу, и начался дождь, который давно уже собирался. Гест налил себе чая и с чашкой в руке подошел к окну, чтобы посмотреть на сад. Весь какой-то бурый, грязный и наводящий тоску. Гест потянул за шнур, и занавеска закрылась. Он устроился в своем любимом кресле у камина и отхлебнул напиток. Вкус был неплох, но не так великолепен, как на рынке. Была в нем какая-то приторно-сладкая нотка. Гест отпил еще и покачал головой. Идиот-повар испортил чай, добавив туда мед или что-то в этом духе. Он поднял крышку чайника и принюхался. Внезапно к горлу подступила тошнота.

Гест нахмурился, и тут в дверь вновь постучали.

— Войдите! — сказал он и, увидев, что это Чед, немедленно распорядился: — Забери это обратно на кухню и скажи повару, что стоимость испорченного чая будет вычтена из его жалованья. Пусть заварит еще раз, в чистом чайнике, и ни в коем случае ничего не добавляет.

— Конечно, сударь. — Чед поклонился, положил на край стола небольшой сверток и забрал поднос. — Вам только что доставили посылку, и курьер сказал, что ее следует открыть немедленно. Вроде как это может испортиться. Да, а еще тут пакет от торговца чаем.

Чед уже направился к двери. Гест снова нахмурился. В новой посылке, скорее всего, остаток заказанного им сыра. Надо было отдать слуге, чтобы отнес прямо на кухню. Еще чай? Они что, по ошибке отправили ему заказ дважды? Его желудок недовольно заурчал, когда дверь за слугой закрылась.

Гест взял небольшой пакет без всяких надписей, про который Чед сказал, что его следует поскорее распечатать. Вряд ли там сыр, больно уж сверток маленький. Так, посмотрим: мятая бумага неаккуратно перевязана бечевкой. Сражаясь с узлами, Гест одновременно разглядывал доставленный чай. Он был красиво упакован в оберточную бумагу синего цвета, а на восковой печати стоял оттиск торговца. Совсем непохоже на тот, первый пакет с чаем, который он отправил на кухню…

Из обертки выпало ухо. Гест издал возглас страха и отвращения и отшатнулся от стола. Но потом любопытство пересилило, заставив его подойти ближе, чтобы получше рассмотреть жуткую посылку. Серег в ухе не было, но там осталось множество отверстий. Это ухо могло принадлежать только одному человеку. Гест машинально отбросил смятую бумагу, которую держал в руке. И увидел паучьи письмена, покрывавшие ее изнутри. Он заставил себя расправить листок и прочитать адресованное ему послание.

Советую тебе поскорее найти своего раба и обещанный нам товар. Не думай, что твои уши или твоя жизнь в большей безопасности, чем у твоего наемника. Я могу убить тебя в любой момент. Думаю, ты понял, что произойдет с тобой, если будешь и впредь мне противиться. Да, кстати, как тебе понравился чай?

Чудовищный спазм скрутил живот Геста; бедняга упал на колени, и его вырвало. Комната бешено кружилась перед глазами.

— Яд, — прохрипел он, — меня отравили.

Но никто его не услышал.

— Ну что же, я готов выслушать тебя.

Лефтрин сидел за столом в камбузе, положив руки на столешницу. Он пытался вспомнить, просила ли Беллин когда-нибудь прежде поговорить с ним с глазу на глаз. Вроде бы нет. Капитан старался сохранять спокойствие, но в глубине души боялся того, что она ему скажет. Вдруг Беллин серьезно больна? Или у Сварга проблемы со здоровьем, а он от всех это скрывает? Правда, оба они с виду крепкие, но мало ли что может случиться. Лефтрин искренне беспокоился о них — и как друг, и как капитан. Команды живых кораблей, как правило, формировались раз и навсегда. И потеря любого из членов команды может надолго выбить Смоляного из колеи. Лефтрин старался не накручивать себя раньше времени, но когда Беллин тихо заперла обе двери камбуза и принесла две кружки кофе, им вдруг овладели самые мрачные предчувствия.

— Я хотела сказать две вещи, — начала Беллин без предисловий. — Обе они лично меня не касаются, а одна из них, возможно, не касается напрямую и тебя. Но все, что происходит на палубе Смоляного, так или иначе влияет на всех нас, и я считаю своим долгом предупредить тебя.

Страх сдавил грудь капитана.

— Кто-то болен? — потребовал он ответа.

— Ха! — У Беллин вырвался смешок. — Ну, некоторые называют это болезнью, и лично я бы, пожалуй, не стала с этим спорить. Если уж на то пошло, ты и сам знаком с этим недугом не понаслышке.

— Беллин! — сказал он строго, и ее улыбка растаяла.

— Капитан, наш Хеннесси влюбился. В Тилламон Хупрус, женщину, стоящую гораздо выше его по положению. Думаю, ты должен знать об этом. Вряд ли Рэйн Хупрус обрадуется, узнав, что его сестру обхаживает простой матрос. На Смоляном дружная команда, и даже в тяжелые времена мы все стоим друг за друга горой. Именно поэтому, когда какая-то неприятность пытается забраться к нам на борт, мы должны все вместе скинуть ее в воду прежде, чем она успеет поставить ногу на палубу.

Некоторое время Лефтрин ошеломленно смотрел на Беллин, а потом перевел взгляд на черную поверхность кофе, плескавшегося в его кружке. Он пытался осмыслить новость. Уж чего-чего, но такого поворота капитан никак не ожидал. Хеннесси влюблен? Это очень плохо. Но гораздо хуже то, что он втюрился в пассажирку, да еще вдобавок женщину из очень знатной и состоятельной семьи, финансирующей их путешествие.

Он тяжело вздохнул и сказал:

— Я займусь этим.

Безусловно, его обязанностью как капитана было вникать во все, что происходит на борту. Вот только с какой стороны зайти, какие лучше подобрать слова, чтобы достучаться до Хеннесси? Если это просто увлечение, то Лефтрин заставит старпома выкинуть это из головы. Но если Хеннесси и впрямь отдал свое сердце этой женщине… Капитан подумал о том, какие чувства вызывала в нем самом Элис, вспомнил, как Седрик пытался заставить его отказаться от нее. Его тогда ничто не смогло остановить.

— Учти и еще кое-что, капитан. Тилламон отвечает ему взаимностью. Хеннесси нравится ей, по-настоящему нравится. Я видела вчера вечером, как сестра Рэйна сидела на палубе рядом со Скелли. Обе примерно одного возраста, и, когда я подошла к ним, они вели себя как подружки-ровесницы. Сплетничали о парнях. — Беллин покачала головой и нежно улыбнулась. Затем, вздохнув, добавила: — И это подводит меня ко второй проблеме, о которой я хотела упомянуть. Насчет Скелли…

Лефтрин хотел что-то сказать, но Беллин жестом остановила его:

— Капитан, ты обещал меня выслушать, так что, пожалуйста, не перебивай. Я знаю, что Скелли — твоя племянница. Но она и мне тоже не чужая. У нас со Сваргом, похоже, уже никогда не будет своих детей, и мы относимся к ней как к родной дочери. Мы с мужем искренне любим эту девушку и беспокоимся о ее судьбе. И нам очень не нравится то, что с ней сейчас происходит. Мы знаем, Скелли надеется, что семья ее жениха в Трехоге разорвет помолвку, когда узнает, что теперь она вряд ли будет твоей наследницей. А если это произойдет, то она сразу бросится в объятия этого парнишки, Алума. И ничего хорошего из этого не выйдет. Суди сам: он превращается в Старшего, а она — нет. Алум явно не захочет плавать с нами на Смоляном, да и не сумеет он этого сделать, поскольку должен будет остаться со своим драконом. Сманит нашу Скелли на берег, а она поначалу и впрямь сможет подумать, что способна покинуть палубу корабля и счастливо жить на твердой земле. Однако, боюсь, хватит ее ненадолго: на месяц, ну на два. А что дальше?

— Возможно, что Алум — это несерьезно, просто временное увлечение. Посмотрим. Ладно, Беллин, я понял тебя и непременно обо всем позабочусь.

Беллин чуть заметно кивнула в ответ:

— Не сомневаюсь, капитан. Ты хорошо заботишься обо всех нас, и о Смоляном тоже. Сейчас тебе не позавидуешь. Но уверена, ты сделаешь все правильно.

Беллин тяжело встала, допила последний глоток кофе и повесила кружку на место. Отодвинула засов на двери в кубрик и на палубу и вышла, оставив капитана в одиночестве.

Лефтрин долго сидел неподвижно, вертя в руках свою кружку. На палубе послышался женский голос. Тилламон. Наклонившись, чтобы выглянуть в небольшое оконце, он увидел, как она улыбается. Сестра Рэйна сняла вуаль, а ветер свободно играл ее распущенными волосами. Сегодня выдался первый день без дождя, и солнце по-настоящему пригревало.

— А откуда ты знаешь, где для корабля достаточная глубина, а где нет? — спрашивала кого-то Тилламон.

— Смотрю на поверхность реки и сразу все понимаю. — Голос Хеннесси. Капитан никогда не слышал, чтобы тот говорил таким тоном. — Сам не знаю, как это делаю: просто смотрю и вижу!

Лефтрин подвинулся так, чтобы разглядеть лицо старпома. Да уж. Иной раз глубину чего-то можно без труда определить по одному лишь взгляду.

— Ох, Хеннесси! — пробурчал он себе под нос. — Пожалуй, велю-ка я тебе, парень, прямо сейчас поговорить обо всем с Рэйном. Лучше с самого начала спросить его разрешения, чем потом расхлебывать неприятности.

Интересно, что скажет обо всем этом Рэйн Хупрус?

Айсфиру понравилось охотиться в горной гряде на границе пустыни. Во время полета он искусно следовал рельефу местности. Он скользил ближе к земле, иногда почти касаясь острой серо-зеленой щетины, покрывавшей скалистые предгорья. Когда его черные крылья двигались, это были обманчиво-ленивые, мощные взмахи. Он перемещался беззвучно, словно тень, плывшая под ним по неровной поверхности земли.

Он отточил свое умение охотиться до совершенства. Оба дракона оставались здесь с весны, и крупные животные, когда-то не знавшие страха перед небом, уже приучились не спускать настороженных взглядов с облаков. Поэтому Айсфир тихо парил над землей, не поднимаясь высоко. Наслаждаясь лучами полуденного солнца, он нападал на дичь в укромном ущелье, еще до того как звери успевали заметить его.

У Тинтальи же пока получалось не так хорошо. Она была меньше и все еще совершенствовала свое умение летать, тогда как Айсфир научился этому сотни лет назад. Он уже был старым драконом, когда попал в долгий ледяной плен. Теперь он был бесконечно древним, единственное выжившее существо, способное вспомнить времена Элдерлингов-Старших и легендарную цивилизацию, которую построили вместе Старшие и драконы. Он помнил также разрушительные извержения и страшный хаос, которыми закончились те славные дни. Люди и Старшие гибли или бежали. Айсфир видел, как рассеявшаяся популяция драконов уменьшается и вымирает.

К разочарованию Тинтальи, черный дракон мало рассказывал о былых временах. У нее самой остались лишь смутные воспоминания о том, как она, будучи змеей, создала кокон перед своим превращением в дракона. Еще Тинталья помнила, как, запертая в погребенном под землей городе, она осознала себя внутри кокона, отрезанная от солнечного света, в котором нуждалась, чтобы вылупиться. Она подозревала, что это Старшие перетащили туда коконы драконов ее поколения, чтобы укрыть их от летящего пепла. Эта попытка спасения стала для нее роковой — город оказался погребенным под толстым слоем пепла. Тинталья не имела представления, сколько времени провела в темноте и одиночестве. Люди, нашедшие палату, где томились в ловушке она и ее собратья, меньше всего думали о драконах, собираясь использовать их коконы как диводрево — особый материал для строительства кораблей, устойчивых к кислотным водам реки Дождевых чащоб. Это случилось еще до того, как Рэйн и Сельден нашли и освободили ее.

Сельден… Тинталья скучала по своему маленькому певцу. Как же он умел льстить и восхвалять! Его голос был так же сладок, как и красивые слова, возвеличивавшие драконицу. Но она отослала своего хранителя прочь, внушив ему, что он должен отправиться на поиски других драконов. Тогда она еще верила, что последние старые змеи, окуклившись, выйдут из коконов жизнеспособными драконами. Она не желала признавать, что драконы вымерли — полностью и повсюду. Так что она дала Сельдену поручение, и он с готовностью отправился странствовать, не только чтобы выполнить ее приказ, но и в надежде найти союзников для Удачного в непрекращающейся войне с Калсидой.

Впоследствии, проведя не один год с Айсфиром, Тинталья избавилась от иллюзий. Кроме них двоих, в мире больше не осталось драконов, так что, хотя Тинталья и считала, что Айсфир ей совершенно не подходит, он стал ее парой: выбирать было не из кого. Она снова задумалась: что же все-таки стало с Сельденом? Умер ли он или просто находился вне пределов досягаемости ее мыслей? Не то чтобы это на самом деле имело значение. Люди, даже превращенные драконами в Старших, живут слишком мало. Так что едва ли стоит пытаться подружиться с ними.

Когда Айсфир спикировал вниз, Тинталья тоже ощутила слабый запах антилоп. Это было маленькое стадо, всего пять или шесть особей, дремавших в обманчивом тепле зимнего солнца. Когда Айсфир обрушился на них, они метнулись в разные стороны. Он схватил двух антилоп растопыренными когтями, предоставив подруге преследовать остальных.

Сегодня охотиться было труднее, чем обычно. Загноившаяся стрела под основанием левого крыла превращала каждый взмах крыльев в мучение. В узких оврагах, испещрявших склоны, дичи удавалось забиваться в такие узкие щели, куда дракону залететь было невозможно. Одно глупое животное отделилось от остальных и бросилось вверх, на хребет холма. Тинталья погналась за ним и, прежде чем зверь смог укрыться в очередном овраге, пригвоздила его к земле в яростном броске. Схватив добычу и прижав к груди, она впилась в нее передними когтями. Антилопа недолго сопротивлялась, забрызгивая драконицу теплой кровью, а потом обмякла в ее хватке. Тинталья тут же вонзила зубы в плоть. Это была ее первая добыча за день, и драконица умирала от голода.

Антилопа оказалась небольшой и по-зимнему тощей. Вскоре от нее ничего не осталось: ни рогов, ни копыт; только липкая кровь на каменистой земле. Тинталья не насытилась, однако, завершив трапезу, почувствовала, что ее клонит в сон.

Драконица вытянулась и закрыла глаза. Потом перевернулась и приняла другую позу. Но стало только хуже. Неудобство ей причиняла не каменистая земля, а обломок древка, наконечник стрелы, вокруг которого уже началось воспаление. Она подняла крыло, вывернула голову, чтобы понюхать рану, и неприязненно фыркнула. Плохо дело: пахнет гниющим мясом. Когти на передних лапах драконицы были слишком велики для столь деликатной работы — все ее попытки вытащить ими стрелу только ухудшали положение. Теперь конец обломанного древка было даже не разглядеть. Тинталья опасалась, что стрела вонзается все глубже.

Айсфир приземлился рядом, в клубах пыли, поднятой мощными ударами его крыльев.

Нам нужно еще поохотиться.

Я хочу спать.

Он поднял голову и понюхал воздух:

Твоя рана гноится. Тебе надо вытащить стрелу.

Я пробовала. Не могу.

Айсфир наклонился ближе, обнюхивая ее рану, и Тинталья, хотя и не слишком охотно, позволила ему это сделать.

В старину люди иногда использовали против нас отравленное оружие. Они опускали острия своих копий в нечистоты, перед тем как попытаться проткнуть нас. Они знали, что вряд ли сумеют убить дракона напрямую, вот и пускались на хитрость.

Тинталья вздрогнула и немедленно вытянула шею, чтобы осмотреть рану:

Думаешь, эта стрела была отравлена?

Не знаю. — Айсфир выглядел очень спокойным. — Ну что, поохотимся еще?

А что они делали, эти драконы, с отравленными ранами?

Они умирали. Некоторые из них. А другие обращались за помощью к Старшим. Маленькие человеческие руки иногда могут очистить и вылечить рану. Серебряная вода способна исцелить множество болезней. Я отправляюсь охотиться. Ты со мной?

Как ты считаешь, может, мне стоит вернуться в Дождевые чащобы и постараться найти моих Старших? Малту и Рэйна?

Черный дракон смотрел на нее какое-то время. О чем бы он ни думал, он не поделился с Тинтальей своими размышлениями. Когда Айсфир заговорил, он сказал только:

Вряд ли я сумею снова поверить человеку. Даже Старшему.

А я, пожалуй, могла бы им довериться. Если не будет иного выхода. Малта и Рэйн служили мне раньше. И послужат снова, я надеюсь.

Айсфир опять помолчал. А затем сказал:

В Кельсингре был Серебряный кладезь. Это настоящее чудо: испив из него, драконы получали великую силу. Иногда его использовали для лечения. Ты можешь отправиться туда, в Кельсингру.

Я была в Кельсингре. Никакого кладезя там больше нет. Город оказался пустым и мертвым, лишь ветер гонял пыль по его улицам. И когда я подошла к колодцу, лебедка оборвалась, а деревянный ворот рассыпался в прах. Даже если бы там сейчас жили Старшие, они не смогли бы достать для меня Серебро.

Тинталья не рассказала о том, как это ее разозлило, как она растоптала и разломала остатки лебедки и сбросила их вниз, в бесполезный колодец.

Кельсингра. — Айсфир произнес это слово с сожалением. — О, когда-то это был настоящий город чудес. Если, как ты говоришь, он теперь пуст и заброшен, то это большая потеря. Я помню его как место, где поэты пели мне хвалы, в то время как Старшие втирали в мою чешую ароматные масла. Там были купальни. И места для обогрева. Целые стада тучных коров, овец и свиней. Старшие возвели нам в Кельсингре множество памятников, воздали немало скульптур и мозаик.

Айсфир вновь замолчал, а внимание Тинтальи стало рассеиваться. У нее имелись связанные с Кельсингрой наследственные воспоминания, но они были отрывочными и лишенными запахов. Ее собственные ощущения от заброшенного города перекрывали их, и в результате картина затуманивалась еще больше.

Я лечу охотиться! — резко объявил Айсфир. — Я еще голоден.

А я собираюсь отдохнуть. — Тинталья вдруг приняла решение, которое зрело уже несколько дней. — А потом я отправлюсь обратно в Дождевые чащобы.

Возможно, мы полетим туда позже. — Айсфир явно был не в восторге от ее идеи. — Может, в другой раз я и сам посмотрю на Кельсингру. Когда решу, что время пришло.

Он отвернулся от подруги и взмыл в воздух. Ветер, поднявшийся от ударов его крыльев, обрушился на Тинталью, пронзив ее рану тупой болью.

Устало вздохнув, она принялась устраиваться, чтобы поспать. Было сложно найти позу, которая не тревожила бы ее рану. Драконица чувствовала, что состояние ее постепенно ухудшается: рана гноится и пульсирует болью. А сделать ничего невозможно. Тинталья понимала, что чем дольше она будет ждать, тем слабее станет. А Айсфиру и горя мало.

И вдруг Тинталья поняла, что, проснувшись, она не станет ждать, пока Айсфир вернется или примет решение. Ей нужна помощь Старших, ей нужны сильные руки Рэйна и острый ум Малты. Пора отправляться домой.

Назад, в Дождевые чащобы.