На конечной остановке трамвая вышло всего несколько пассажиров. Симпатичный молодой человек с русыми волосами, серьёзным выражением лица и портфелем под мышкой уверенно зашагал дальше по улице. По другой стороне улицы навстречу ему откуда-то издалека двигалась большая толпа людей, состоявшая из мужчин, женщин и детей. Даже несколько автомобилей на черепашьей скорости продвигались вдоль тротуара. Это было настоящее столпотворение.

Причиной переполоха был пожилой господин, медленно шествовавший впереди толпы с таким видом, словно всё это его не касалось. Дело было в том, что вряд ли можно встретить пожилых людей, одетых столь неподобающим образом. Голое тело прикрывала только длинная, по щиколотку, тёмно-серая хламида с глубоким вырезом на шее и лямками на плечах. В сущности, следует признать: он шёл в одной длинной рубахе.

Эту рубаху он подобрал на животе таким образом, что получился карман. В кармане он нёс овощи-фрукты, на спине — холщовый мешок, а за поясом — садовый нож.

Кроме того, его отличали умное лицо и живые глаза. Волосы и борода были коротко подстрижены. Под мочкой его правого уха приютился серый птенец с усиками по имени Мухолов.

Молодой человек с портфелем помахал господину в рубахе в знак приветствия, но тот, кажется, его не заметил. Тогда молодой человек, перебежав дорогу, зашагал рядом.

— Вы уходите? — озабоченно спросил он.

— Пожалуйста, не заговаривайте со мной, — попросил сквозь зубы господин в рубахе. — Я уезжаю тайком и вовсе не хочу привлекать внимание. Пусть лучше вообще никто не узнает о моём отъезде.

— Отстань, нахал! — поддержал хозяина Мухолов.

— Заткни клюв, трещотка, — возразил молодой человек, не отставая ни на шаг.

Толпа преследователей поднажала и почти уже нагнала их.

Господин в рубахе выудил из своего бездонного кармана парочку капустных кочанов и красных роз и швырнул их за спину, в толпу. Люди бросились подбирать даровое угощение, женщины хватали капусту, а мужчины — розы. После чего мужчины раздарили розы женщинам, так что женщинам досталось всё.

— Ловко вы от них отделались, — заметил молодой человек.

— От них, но не от вас, — сказал Мухолов.

— Я должен его охранять, — заявил молодой человек.

— Я и сам не дам себя в обиду, — сказал пожилой господин. — Но как же избежать внимания общественности, если вы всё время торчите поблизости.

Тем временем общественность, подобрав свои цветы и овощи, снова стала напирать.

— Как же вы защититесь на этот раз? — спросил молодой человек.

— А вот так, — заявил человек в рубахе.

Он вынул из холщового мешка горсть зёрен и рассыпал их по тротуару и мостовой. В тот же миг сквозь дорожное покрытие пробились тонкие зелёные ростки. Они тянулись вверх и наполнялись соками, и через несколько минут поперёк улицы протянулась цветочная клумба. На ней росли фуксии и анютины глазки.

Людям пришлось остановиться. Они не знали, как перебраться через клумбу. А водители автомобилей думали, что здесь дорога обрывается, и начинали искать объезд.

— И надолго этого хватит? — спросил молодой человек.

— Я успею, — ответил пожилой господин.

С поразительной быстротой он выбежал на мостовую и вскочил в трамвай, который как раз в ту минуту, громко звеня, поворачивал в обратную сторону, к городу.

«Как странно он себя ведёт, — задумчиво проговорил его отставший собеседник. — Никогда бы не подумал, что он способен на ходу прыгать в трамваи».

Он повернул назад, ловко перемахнул через анютины глазки и фуксии и продолжил свой путь.

Сквозь распахнутые ворота резной ограды он вошёл в какой-то сад, в глубину которого вела мощёная дорожка. Сквозь камни дорожки пробивался мох, особенно в местах, затенённых кустами.

На дорожке лежал толстый чёрный шнауцер и крепко спал. Когда молодой человек проходил мимо, обрубок собачьего хвоста приветственно вильнул туда-сюда.

— Ты рад. Очень мило с твоей стороны, — сказал молодой человек.

— Чему мне радоваться? — сказал пёс.

— Тому, что я пришёл домой, — сказал молодой человек.

— Разве вы не видите, что я сплю? — сказал пёс.

— Я видел, ты вильнул хвостом, — сказал молодой человек.

— Может быть, — сказал пёс. — Может быть. Хвост имеет привычку вилять. С этим не поспоришь. Что отсюда следует? Что хвост рад. Я же, как весь пёс целиком, сплю, мне сон очень даже необходим. По правде говоря, мне сейчас совсем не до радостей. Кстати, вы принесли мне кость?

— Имей терпение, — сказал молодой человек.

— Интересно, — сказал пёс, — когда вы, наконец, дозреете до понимания жизненно важных вещей?

В этот момент с боковой тропинки выбежала прелестная босоногая девушка в развевающемся платье. В руках она держала корзинку цветов.

У неё были длинные светлые локоны, длинные ноги, стройная фигура, но, пожалуй, немного толстоватая попка. Привстав на цыпочки, она обвила руками шею молодого человека и осыпала его лицо множеством поцелуев. Через некоторое время к нему вернулся дар речи, и он спросил:

Кто-нибудь заказывал Овцу? Давно пора общипать газон.

— Вроде бы кто-то заказал.

— Кто? — спросил он.

— Французская белка, насколько мне известно, — неуверенно произнесла девушка. — Что у нас сегодня вечером? Ты, наверное, страшно устал. Думаешь, настолько, что даже не в силах меня поцеловать? Будь добр, подержи мою корзину.

Девушка снова бросилась ему на шею и принялась целовать. Между делом она умудрилась произнести не менее сотни распространённых и назывных предложений, смысл которых сводился к тому, что в них не было никакого смысла.

Предмет её посягательств стоял неподвижно, опустив руки.

— Это нечестно, — жаловался он. — Как же я могу защищаться, если у меня в одной руке корзина, а в другой портфель?

— И не вздумай, — сказала девушка. — Кто от тебя требует, чтобы ты защищался?

Не отрываясь от его губ, она немного отодвинулась в сторону, и они, слившись в бесконечном поцелуе, удалились в глубину благоухающего сада.

Пёс неодобрительно поглядел им вслед.

— Чмок, чмок, — передразнил он. — До чего противное занятие.

Молодого человека звали Миловзор, а девушку Прилепа. Пёс, когда хотел, откликался на кличку Каспар. Они жили втроём в Большом саду. Миловзор обитал в опрокинутом вверх дном Цветочном горшке. Черепок, отколотый от края, был снова приставлен на место, образуя вход в жилище.

Прилепа устроилась неподалёку в Птичьем гнезде.

По соседству, за Буковой изгородью, находился ещё один сад, куда никому не хотелось заглянуть. Он был такой запущенный — просто стыд и срам. Его так и называли — нехорошим, хотя в городских документах он числился как Скверный сквер. Его хозяйкой была фея — огромная цикада-медведка по прозвищу Гризла.

Зато садом, где жили Прилепа и Миловзор, управлял мудрый Садовый бог, который в любое время года и в любую погоду непоколебимо стоял на своём цоколе. Вот почему в этом саду всё шло хорошо и разумно.

— Ты только подумай, — сказал Миловзор, снимая куртку и протягивая Каспару кость, — Садовый бог отправился в город.

— Неужто это правда? — удивилась Прилепа. — А что мы будем делать вечером?

— Погуляем в саду, — решил Миловзор.

И так как Прилепа подумала о том же, она тут же согласилась и взяла его под руку. Они покинули маленький двор, замощённый крупным булыжником, и стали прогуливаться по прямым дорожкам маленького Французского сада, окружённого живой изгородью из самшита. В саду под лучами солнца всё дышало покоем и благородством. Дорожки, покрытые красным гравием, вели к мраморному цоколю, на котором всегда стоял Садовый бог.

Но цоколь был пуст.

— В самом деле! — изумилась Прилепа. — Его нет.

Они продолжили прогулку и очутились в Английском саду. Английский сад состоял из одного большого газона, на котором росли купы высоких деревьев и разноцветных кустов.

— Но трава слишком высока, — сказал Миловзор. — Значит, Овца ещё не объявлялась.

«Трава в самый раз, чтобы в ней целоваться», — подумала Прилепа.

Она осторожно приподняла подол своего платья, опустилась в траву и обняла Миловзора.

Они расположились под кустом суданской розы, чьи воронкообразные цветы сияли голубизной, и для начала, как и собирались, обменялись поцелуями. Но вдруг Миловзор спросил:

— Что значит «в самом деле»? Ты что имела в виду?

— В каком смысле? — опешила Прилепа.

— Когда мы проходили мимо цоколя, ты сказала «В самом деле, его нет!» Что ты имела в виду?

— Что его нет, — сказала Прилепа.

— Но я твержу тебе об этом вот уже сколько времени, — удивился Миловзор.

— Что я и увидела своими глазами, — сказала Прилепа.

— А я-то думал, — огорчённо произнёс Миловзор, — что, узнав от меня новость, ты поверишь мне на слово не меньше, чем своим глазам. Не стоило этого говорить.

— Но ведь это правда, — сказала Прилепа.

— Хорошо иметь настоящего друга, — задумчиво сказал Миловзор.

— Тебе не нравится дружить с девушкой? — немного огорчилась Прилепа.

— Дурацкий вопрос! — сказал Миловзор.

— Чем же он дурацкий? — сказала Прилепа.

Внезапно по её щекам потекли крупные слёзы.

— Если девушку любят, то с ней не ссорятся, — всхлипывала она. — В этом нет никакой необходимости. Вполне достаточно её любить.

— Но ты мне дороже всего на свете, — уверял Миловзор.

— Нет, — рыдала Прилепа. — Ты предпочёл бы иметь какого-то там друга, потому что я глупая и верю своим глазам и говорю всё не то, и не нужны мне впредь твои нежности, если ты немедленно, сию же секунду, не пойдёшь со мной купаться.

— Ну, если так, — сказал Миловзор, — пойдём купаться.

И они пошли в огород.

Огород имел форму прямоугольника, на котором прямые и изогнутые грядки образовывали узор, напоминавший доску для игры в «мельницу». На одних грядках росли всевозможные овощи, а на других — цветы. В самом центре огорода была разбита круглая клумба. А в самом центре клумбы стояла бронзовая чаша на бронзовом основании. Эта чаша, украшенная листьями, служила купальней для птиц.

Прилепа ловко вскарабкалась на чашу, приподняла подол юбки, уселась на иссечённый край и стала болтать ногами в тёплой воде.

— Девушки — странные люди, — сказал Миловзор. — Вечно они задирают юбку прежде, чем где-нибудь сесть.

— Они боятся испачкать платье, — сказала Прилепа, — а панталоны можно постирать.

— А если бы мы, мужчины, каждый раз, прежде чем сесть, снимали штаны? — съехидничал Миловзор.

— На твоём месте я так бы и сделала, — сказала Прилепа.

Эта идея Миловзору понравилась. Он разделся, улёгся на металлическое возвышение, мягко выступавшее из воды, и позволил обрызгать себя с ног до головы, которую он положил на колени Прилепе.

Они закрыли глаза, Они ощущали воду, воздух и солнце, им было хорошо. Но тут чей-то хриплый наглый голос произнёс:

— Эй, вы!

Оба открыли глаза. В воде перед ними сидела зелёная Лягушка.

Лягушка проквакала:

— Здесь нельзя купаться.

— Жаль, — сказал Миловзор. — Почему же нельзя?

— Запрещается, — сказала Лягушка.

— Просим прощения, — сказала Прилепа. — Мы не знали, что это запрещено.

Они не знали! — съязвила Лягушка.

Каждому понятно, что это купальня для птиц. Разве вы птицы?

— Не думаю, — сказала Прилепа. — А сами-то вы разве птица?

— Это к делу не относится, — возразила Лягушка. — Сейчас речь идёт о вас.

— Видите ли, — миролюбиво сказала Прилепа. — В конце концов, я тоже сплю в Птичьем гнезде.

— Вот как? — сказал Лягушка. — Вам давно пора быть дома и высиживать ваши яйца.

Услышав такое предложение, Миловзор и Прилепа расхохотались.

— Сегодня вечером мы славно повеселились в саду! — говорили они друг другу. Перед сном Миловзор поцеловал Прилепу и даже не один раз. Потом она побежала к своему Птичьему гнезду, а он вернулся в свой Цветочный горшок. Там он улегся на спину. Но едва он улёгся, как услышал пение Прилепы. Ведь она пела каждый вечер и делала это для него.

Вот слова её песни:

«Сейчас она уснёт», — успокоился Миловзор. Но едва он сомкнул ресницы, в дверь что-то стукнуло. За дверью оказалась Летучая мышь. Нервно трепеща крыльями, она прошептала ему на ухо.

— Как только взойдёт луна, извольте быть у Чайной беседки на экстренном собрании. Явка обязательна.

И она упорхнула. Но вернулась обратно и почти неслышно, как умеют только летучие мыши, шепнула на ухо:

— Совершенно секретно!

И с этими словами она исчезла в темноте, чтобы продолжить своё ночное оповещение.

В неверном свете восходящей луны Чайная беседка казалась тенью на фоне других теней сада. Она была возведена на восьмиугольном основании и опоясана дощатыми перилами; на восьми высоких подпорках покоилась увенчанная шпилем крыша.

Миловзор понял, что приглашён в узкий круг избранных. Здесь были только солидные особы, а не какие-то там кузнечики и прочая садовая мелочь.

Наконец, из тёмной массы выдвинулся некий зверь и занял позицию перед деревянной лестницей. У зверя был один острый клык, рыжая шерсть и пушистый хвост. Это был Ласка.

— Как самый крупный из всех садовых хищников, — заговорил он, поднимая когтистую лапу, — я принимаю на себя руководство этим собранием. Положение серьёзное и достойное сожаления. Мы столкнулись с двумя проблемами, из коих одну ещё труднее решить, чем другую.

Начало не предвещало ничего хорошего, и всем стало не по себе. Ласка снова поднял лапу и заявил без обиняков:

— Садовый бог покинул наш сад. Он никогда больше к нам не вернётся, если мы, дамы и господа звери, не додумаемся до того решения, которое я имею честь вам сейчас предложить.

— Это верно, — сказал Миловзор. — Садовый бог удалился. Я сам видел, как он вскочил на ходу в подошедший трамвай. Но, может быть, он просто решил осмотреть новые зелёные насаждения перед ратушей?

— Это вопрос? — сварливо сказал Ласка. — Что ж, давайте разберёмся.

Собрание навострило уши.

— Нам сообщили, — объявил Ласка, — что Садовый бог отправился вовсе не к ратуше, а прямиком на главный вокзал.

— Как это верно! — воскликнуло собрание.

— Это так же верно, — подсказал Ласка, — как то, что сегодня в помещении вокзала прорастёт капустная грядка.

Собрание ответило глубоким вздохом.

— Садовый бог, — продолжил Ласка свои разоблачения, — подошёл к кассе дальнего следования и потребовал билет. На вопрос кассира: «Вам куда?» Садовый бог ответил: «Как можно дальше». На вопрос кассира: «Туда и обратно?» он, как нам стало известно из достоверных источников, дал нижеследующий ответ: «Ни слова о возвращении! Французская белка опять забыла заказать Овцу».

Всем присутствующим важным садовым особам было ясно, что это значит.

Дело в том, что по соседству жила Овца, которая являлась еженедельно, чтобы подстричь Английский газон. Но со временем память у Овцы ослабела, и она не помнила, когда кончается неделя и начинается новая. Приходилось каждый раз напоминать ей об этом. А это, в свою очередь, было обязанностью Французской белки, обитавшей во Французском саду, а также Английской белки, обитавшей в Английском саду, и Огородной белки, обитавшей в огороде. Все знали, что Французская белка пренебрегала своими обязанностями, и посмотрели на неё с укором.

— А! — воскликнула она. — Я есть tres maladif, нездоровый. Ты понимать? Boucoup de depit, les passereaux… Много воробей. Ты понимать?

— О белке поговорим потом, — вмешался в спор Миловзор. — Пусть лучше господин председатель сообщит нам, кто сообщил ему об ужасном заявлении Садового бога.

— Один свидетель, — сказал Ласка.

Кто именно? — потребовал ответа Миловзор.

— Причём здесь имя? — огрызнулся Ласка. — Один мой родственник.

— Какой родственник? — настаивал на своём Миловзор.

Ласка ужасно смутился. Некоторое время он извивался всем телом, прежде чем выдавил из себя:

— Вокзальная крыса. Она случайно оказалась под окошком билетной кассы. Между прочим, не я один, но и многие другие весьма значительные особы имеют недостойных родственников. Не пора ли нам вернуться к повестке дня?

— С удовольствием, — сказал Миловзор.

Отступив назад, Ласка поднялся на первую ступень лестницы.

— Осторожно, — буркнул Крот, хорошо знавший все ходы-выходы под землёй. — Там внизу довольно много муравьёв.

Но Крот был простым землекопом и не пользовался особым уважением. Удивительно, что его вообще допустили на это собрание. Ласка не обратил на него никакого внимания.

— Для всех очевидно, — сказал он, — что саду необходим новый начальник. И точно так же очевидно, что им буду я.

Он попятился еще на одну ступень вверх. Крот снова столь же безрезультатно буркнул: «Осторожно!» А Ласка продолжал распаляться:

Я призываю всех присутствующих единодушно провозгласить: «Да здравствует король Горностай!»

— Почему Горностай? — спросил Миловзор. — Ведь ваше имя Ласка?

— Меня зовут Ласка, — возразил Ласка, — но ты называй меня Горностаем!

— Как это? — осведомился Миловзор.

— Лаской, — пояснил Ласка, — я бываю только летом. Но как только похолодает, я заблистаю белоснежной шкурой, а чёрный кончик хвоста не в счёт, это украшение. Плохие времена — для меня самые лучшие. Зимой вы сами в этом убедитесь.

— А почему король? — не унимался Миловзор.

— Горностаи носят королевские мантии! — воскликнул Ласка.

— Иначе говоря, короли носят мантии из горностая, — заметил Миловзор. — Звучит похоже, но смысл другой.

Но так как он был, в сущности, равнодушен к государственным делам, он ограничился этим остроумным ответом.

Другие звери посчитали, что собрание и без того слишком затянулось. Они крикнули: «Да здравствует король Горностай!» и начали расходиться по домам.

Но новый король поднял лапу в третий раз.

— Этот вопрос решился легко, — заявил он. — Настоящие трудности впереди.

И он приказал Летучей мыши:

— Доставить к моему королевскому двору посла феи Гризлы!

Посол был похож на прозрачный шар светло-розового цвета. Он не отвесил поклона, так как представлял владелицу Скверного сквера, а она никому не кланяется.

Но он одарил присутствующих вежливой улыбкой и представился сладким голосом:

— Клещ, дипломат.

— Я здешний король, — сказал Ласка. — Чего хочет моя кума — фея Гризла?

— Мне не подобает ставить под вопрос ваш королевский сан, — дипломатично заметил Клещ. — И моё скромное мнение роли не играет. Я должен всего лишь зачитать здесь некий документ. Надеюсь, вы не откусите мне голову, как это делают кое-где при дворах, но удостоите меня ответом и отпустите с миром. И на этом миссия моей ничтожной особы будет закончена.

— Говорите, — сказал Ласка.

— Но я буду говорить не от своего имени, — подчеркнул дипломат.

— Мы слушаем, — сказал Ласка.

— Я передам слова феи Гризлы, — сказал дипломат.

— Выкладывай, — сказал Ласка и топнул ногой.

Дипломат раскрыл свой дипломат. Он вынул из него документ, аккуратно его развернул и медовым голосом начал доклад:

— Как Нам стало известно, — читал Клещ (от имени феи), — ваш патрон, Садовый бог, исчез в неизвестном направлении. Это известие внушает Нам тревогу и беспокойство. Мы рассматриваем ваш сад как некую область, имеющую к Нам прямое касательство, а потому Мы должны держать её под неусыпным наблюдением. Мы предлагаем вам Наши рекомендации, защиту и помощь; у вас был строгий отец, а теперь у вас есть добрая мать. — Дано в мушином месяце августе. Гризла, фея Насекомого королевства, великая княгиня Таракании и Комаристана, графиня Гусеницкая, Мокрицкая и Паутинская, баронесса фон Мусорофф.

Это было угрожающее послание. В нём говорилось (если перевести с дипломатического языка на обычный садовый), что Гризла хочет превратить Большой сад в запущенный Скверный сквер.

Все со страхом смотрели в рот королю, ожидая его ответа.

— Нет! — сказал Ласка.

— Переговоры носили искренний и деловой характер, — сказал Клещ.

Он ещё раз любезно улыбнулся и собрался уходить.

— Передайте, что наш сад не нуждается ни в каком покровительстве! — приказал Ласка, расхаживая туда-сюда по своей ступеньке. — Пожалуй, можно предложить кое-какие концессии моей куме фее и предоставить некоторые права её подданным. Переговоры всегда полезны. Пока идут переговоры, не нужно управлять. Но…

Не успев договорить, он прыгнул на самую высокую ступень лестницы и живописно облокотился на одну из подпорок.

— … но этот сад вовсе не бесхозный. Им управляют как нельзя лучше. То есть я управляю им как нельзя лучше.

Тут подпорка треснула, а так как она была трухлявая, то превратилась в кучку древесной пыли.

— Ага! — прошептал Крот. — Муравьи!

Но Ласка твёрдыми шагами вошёл в Чайную беседку и, встав посередине, заявил: «Я, король Горностай, ни разу в жизни, ни на минуту не усомнился в своей непреклонности!» Тут он провалился сквозь пол и исчез под землёй.

Три белки мгновенно прыгнули ему на помощь и успели вытащить его из ямы.

И что же было дальше?

— Mon dieu! — уныло сказала Французская белка.

— Heavens! — сказала Английская белка.

— Как глупо! — сказала Огородная белка.

Ведь то, что они вытащили, был всего лишь дочиста обглоданный скелет — ослепительно белый череп с острыми зубами и болтающимися под ним бледными костями.

— Сколько раз можно повторять, — удовлетворённо сказал Крот, — что всё государство насквозь трухлявое.

Воцарилось молчание. Наконец первым взял слово Клещ, дипломат.

— Что же я должен передать моей государыне? — запричитал он. — У меня, правда, уже есть один ответ, но, похоже, у него нет отправителя.

И он обратился к собравшимся:

— Или, может быть, вы одобрите послание покойного короля?

— Да, да! — воскликнуло большинство зверей.

Да будет вам известно, что звери — народ работящий, смелый, патриотичный и вообще всегда исполненный благих намерений. Беда в том, что они не могут этого запомнить. Они постоянно забывают обо всех своих добродетелях. Вот почему они и закричали: «Да, да!»

— Разве вы не понимаете, что так дело не пойдёт, — сказал Миловзор. — Если мы хотя бы один-единственный раз уступим этой фее, через пару недель о нас пойдёт дурная слава, и мы будем ничуть не лучше, чем Скверный сквер.

— Мы этого не хотим, — сказали звери.

— Зачем же вы тогда проголосовали? — упрекнул их Миловзор.

— Мы забыли, что мы этого не хотим, — сказали звери. И в один голос воскликнули. — Да здравствует король Миловзор!

— Какая глупость, — сказал Миловзор. — Никакой я не король. У меня нет горностаевой мантии и ни малейшего желания на всех орать и всех погонять. Если вы настаиваете, я попытаюсь, насколько могу, уладить это дело для всех нас.

Звери закричали:

— Да здравствует спаситель отечества!

— Ладно, — сказал Миловзор. — Так тому и быть.

Взяв Клеща-дипломата за шиворот, он объявил:

— Мы никому не мешаем и ненавидим склоки. Но если эта особа, ваша хозяйка, появится здесь, мы обломаем ей рога. Так ей и передайте.

И он зашвырнул посланника куда подальше, так что тот оказался у себя дома быстрее, чем дошёл бы пешком.

— Это был довольно резкий ответ, — заметила Летучая мышь. — Боюсь, он означает войну.

— Разве вы не понимаете, — в отчаянии сказал Миловзор, — что мы уже давно находимся в состоянии войны.

Но этого крика души почти никто не услышал. Звери считали, что вопрос решён, и радовались, что им больше не надо ломать над ним голову. И они разошлись по домам.

Миловзор, полный мрачных мыслей, вернулся в свой Цветочный горшок. У входа спал пёс Каспар.

— Проснись, Каспар, — сказал Миловзор.

— Теперь вы будите меня даже посреди ночи, — сказал Каспар. — Вы хоть представляете себе, который час?

— А если бы я сказал тебе, Каспар, — ответил Миловзор, — что мы расстаёмся, не спрашивай, почему, беги, куда пожелаешь, что бы ты на это ответил?

— Ничего, — сказал Каспар. — Очень спать хочется.

— Я серьёзно, — донимал его Миловзор. — Представь, что я выгоняю тебя за дверь и приказываю: «Убирайся вон и не возвращайся!»

— А я вас не послушаюсь! — сказал Каспар.

— А если я запущу в тебя палкой?

— Я принесу её обратно.

— А если я попаду тебе по носу?

— Я взвою.

— И убежишь?

— И останусь.

— И как же от тебя отделаться?

— Никак. — Каспару надоел этот разговор.

— И ты туда же! — простонал Миловзор.

— Успокойтесь, — сказал Каспар. — Вы мой хозяин, я принадлежу вам. От наших разговоров, между прочим, у меня разыгрался аппетит. Нет ли у вас случайно в запасе ещё одной косточки?

Некоторое время он с надеждой взирал на то место, где был закопан ящик с кормом, а потом снова погрузился в дремоту.

Миловзор вошёл в свой Цветочный горшок и сел на землю. В крышке горшка была круглая дыра. Сквозь дыру глядела луна, отбрасывая на пол световой круг. Миловзор, не отрываясь, смотрел на это световое пятно и чувствовал, что в нём, где-то глубоко внутри, созревает страшное и чудовищное решение, принимающее всё более отчётливую форму.

Луна переместила свой свет с востока на запад. Пятно переместилось в противоположном направлении. И когда пятно остановилось на востоке, ночь кончилась, и решение Миловзора окончательно созрело.

Его лицо было бледным и строгим.

«Даже пёс не хочет, чтобы его гнали вон, — подумал Миловзор. — Мне придётся нелегко».

Дворец феи Гризлы, с его залами и переходами, располагался под корнем древнего Болотного дуба.

В спальном покое дворца в ожидании утреннего пробуждения феи маялись важные господа. Прошло уже несколько часов, но их повелительница всё ещё не соизволила проснуться.

Среди них находились представители разных союзов, которые объединяют подданных феи — насекомых. Ведь не все насекомые имеют одинаковый образ жизни. Одни питаются растениями, другие плотоядны. Есть даже такие насекомые, которые едят насекомых. Сообразно привычкам питания они образуют так называемые сословия, и предводители сословий имеют свой веский голос в государстве. Но в данный момент они, разумеется, молчали. Среди них особое место занимала Тля; ей не уступал по важности жук Дитискус или Окаймленный плавунец, выражавший интересы великого множества водных насекомых. Хотя в данный момент он тоже молчал.

На утреннем приёме обязаны были присутствовать и послы тех иностранных держав, которые, не будучи насекомыми, преследовали близкие цели. Вонючка была послом полевых мышей. Слизень был послом улиток. Повернувшись грудью друг к другу, они незаметно для прочих хвастались своими орденами.

Фея Гризла возлежала на своём роскошном ложе. Оно было выстелено белоснежной плесенью и украшено балдахином из тончайших волокон дубового корня, свисавших с потолка спального покоя. На страже у постели стоял Колорадский жук в полосатом сюртуке.

Он служил при дворе церемониймейстером и охранял сон государыни.

Наконец, Гризла шевельнулась, повернулась и потянулась. Потом зевнула, широко раскрыв пасть с острыми, как пила, зубами, сбросила гнилой лист, служивший ей одеялом, и протёрла левой задней ногой слипшиеся уголки выпученных глаз.

После чего она с неописуемой тупой гримасой уставилась в пустоту.

Её шестиногое величество изволило проснуться! — объявил Колорадский жук ликующим голосом.

Все сословия и державы поклонились.

Гризла мгновенно уселась на кровати и принялась завтракать. Она просто пожирала свой балдахин. Завтрак сам попадал к ней в рот, так ловко всё было устроено.

Затем она весьма непринуждённо на глазах у всех совершила свой утренний туалет.

Зелёная гусеница, исполнявшая обязанности камеристки, отшлифовала клешни на передних и наточила шипы на задних лапах. Она надраила панцирь, который Гризла носила на груди, и отскребла длинные жирные телеса, затянутые в тесные лайковые брюки цвета ржавчины.

Все эти действия совершались с необычайной быстротой. Ведь у гусеницы сотни рук, и во время работы она так извивалась, что обрабатывала одновременно все части тела.

— Нельзя ли побыстрее? — спросила фея.

Гусеница свернулась нулём.

— Продолжай, — сказала фея. — Уж больно ты обидчивая.

Гусеница немедленно развернулась во всю длину, встала во весь рост, и, пустив в ход множество своих рук, принялась плиссировать нежный прозрачный надкрылок, который Гризла носила на своей огромной попе. А фея между тем обратилась к приглашённым на аудиенцию.

— Вернулся ли Клещ? — сказала она.

Колорадский жук сделал знак Клещу. Клещ выступил вперёд, но весьма неохотно.

— Ты огласил им моё послание? — сказала фея.

— Как было приказано, — сказал Клещ.

— Когда они желают моего вторжения? — сказала фея.

— Они его вовсе не желают, — сказал Клещ.

— Кто это «они»? — сказала фея. — Садовый бог исчез, а больше там никого нет.

— У них там теперь есть один человек, — доложил Клещ.

— Человек? — не поверила фея.

— К сожалению, это так, — сказал Клещ. — И он говорит…

Что говорит этот человек? — потребовала ответа фея.

— Вы можете обезглавить меня одним движением, — заявил Клещ, проявляя твёрдость характера, — но он говорит, что если вы туда сунетесь, то получите по рогам.

Правой клешнёй фея взяла Клеща за горло.

— Ты забыл, что я могу обезглавить тебя одним движением.

— Я же сам это сказал, — возразил дипломат.

— На этот раз ты не ошибся, — сказала фея и откусила ему голову.

После этого эпизода её настроение заметно улучшилось.

— Я издаю закон об уничтожении Большого сада, — с важным видом провозгласила она. — Готовьтесь, господа. Через пять минут мы их атакуем.

Её приказ прозвучал совершенно неожиданно даже для представителей сословий и послов дружественных государств. Как все застигнутые врасплох политики, они начали говорить глупости.

Они заохали, что территория Большого сада непригодна для военных действий, что там слишком сухо для ползающих насекомых и слишком ветрено для летающих, что там слишком много птиц, и почти негде укрыться. Они дали понять, что большинство солдат пока что не рвутся в бой. Слизень заявил, что улитки боятся дроздов, владеющих зловредным искусством разбивать о камни раковины улиток. И что улитки передвигаются медленно, если вообще передвигаются, да и то только во время дождя. Слизень оказался способен лишь на жалобы и возражения, от которых не было никакого проку. А главная Тля напомнила, что тля бывает чёрная, красноватая и зелёная, и что чёрная тля, разумеется, готова воевать, но зелёную и красноватую придётся уговаривать.

Каждый хотел бы в один миг стать императором, но эти сословия и союзники — с ними просто беда!

Фея Гризла хладнокровно выслушала их трусливый ропот. Потом открыла свою челюсть и произнесла:

— Я прислушалась к вашим советам. Вы проявили любовь к моей особе и моему делу. Нужно повергнуть враждебный сад в такое состояние, которое лишило бы мужества его обитателей и вдохновило на подвиги наши войска.

— Какая возвышенная мудрость! — с облечением воскликнули собравшиеся.

— Итак, давайте вернём саду некоторую первобытность и первозданность, продолжила фея Гризла. — Подходящим местом я считаю Английский газон.

Во-первых, потому, что он граничит с нашей территорией, а во-вторых, потому, что, насколько мне известно, Овца так и не появилась.

Всех присутствующих охватило безудержное ликование. «Ура!» — вскричали эти господа. — Да здравствуете наша шестиногая императрица!»

— Мы начнём войну, как приказано, точно по графику, — заявила эта великая повелительница. — Но для начала мы её спрячем.

Дело в том, что войну можно спрятать так же, как шапку или носовой платок.

В то же утро Прилепа постучалась в черепок Цветочного горшка, служившего дверью, и радостно крикнула:

— Можно войти?

— Не можно, а должно, — ответил изнутри Миловзор.

— Почему должно? — спросила, входя, Прилепа. — Ты мог бы выйти с таким же успехом.

— Нам с тобой нужно поговорить, — сказал Миловзор, всё ещё сидевший на земле. — Сегодня ночью я принял одно решение. И незачем подбирать подол и рассиживаться. Потому что решение принято и особому обсуждению не подлежит.

В таком мрачном тоне Миловзор ещё никогда с Прилепой не говорил. Она послушно остановилась и настроилась на короткий разговор, хотя предпочитала обстоятельные беседы.

— Прилепа, — сказал Миловзор. — Мы должны расстаться. Навсегда.

— Ты больше меня не любишь? — испугалась Прилепа.

— Глупости, — сказал Миловзор.

— Что в этом глупого? — сказала Прилепа.

— Если приходиться расстаться, да ещё навсегда, то больше не имеет значения, любишь или не любишь, — пустился в философию Миловзор. — Ведь тогда всё пройдёт, как будто ничего и не было.

— Ты меня прогоняешь? — сказал Прилепа.

— О боже, — заорал Миловзор. — Сколько раз повторять тебе одно и то же?

Прилепа расплакалась.

— Что я такого сделала? — рыдала она. — Это потому, что я иногда говорю лишнее?

В этот момент Миловзору больше всего на свете захотелось обнять её и погладить по голове. Вместо этого он сказал:

— Ты хочешь, наконец, услышать, почему я так решил?

Прилепа кивнула.

— Всё равно скажи, — сказала Прилепа.

— Что ж, — сдался измученный Миловзор. — Так я и знал.

И он исполнил её желание, поведав обо всём.

— Мне грозит страшная опасность. И если ты останешься со мной, я втяну тебя в это дело, и ты тоже окажешься в опасности. Вот почему ты должна меня покинуть.

— Пусть я не смогу тебе помочь, — захныкала Прилепа. — Но почему ты прогоняешь меня навсегда? Я могла бы вернуться к тебе потом.

— Чёрт возьми, — сказал Миловзор, — Разве непонятно, что ты мне помешаешь?

— Непонятно, — сказала Прилепа.

— Но я не могу думать одновременно о своём опасном деле и о тебе! — вышел из себя Миловзор. — Случись что со мной, ты будешь переживать, а это мне помешает. Поэтому отстань от меня.

— Не буду я переживать, ни чуточки, — сказала Прилепа и вытерла слёзы, капавшие на нос. — Кто будет переживать из-за такого дурака?

— Погоди, — сказал Миловзор. — Ты куда?

— Я ухожу, — сказала Прилепа. — Принятое решение особому обсуждению не подлежит, так ведь?

Она выбежала за дверь, но потом всё-таки вернулась.

— Кстати, какая опасность тебе угрожает?

— Тебя это больше не касается, вот и радуйся, — сказал Миловзор.

— Вот я и радуюсь, что ты меня больше не касаешься, — сказала Прилепа и хлопнула черепком с такой силой, что с краёв Цветочного горшка посыпались глиняные крошки.

— Уфф! — сказал сам себе Миловзор. — Обошлось. Я думал, будет хуже. Конечно, она рассердилась. Но на то она и девчонка, чтобы немного разозлиться.

Прилепа быстро вернулась в своё гнездо и собрала пожитки. У неё было пять пар трусиков, она перевязала их лентой, приколола к ней бант, вылезла из гнезда и зашагала по направлению к выходу из сада.

Солнце светило во-всю. На фоне бледно-голубого неба отлично смотрелись высокие августовские штокрозы, их толстые стебли были усыпаны бесчисленными цветами, похожими на пёстрые уши.

— А, Прилепа! Сегодня есть de bon matin? — окликнула её с ветки Французская белка. — Какой погода! Formidable, admirable, beaucoup de soliel, ты понимать?

— Доброе утро, Французская белка! — крикнула в ответ Прилепа.

На другой ветке сидела ещё одна белка.

— Хэлло, Прилепа, — закричала она. — Isn’t it a beautiful morning?

— Доброе утро, Английская белка! — отозвалась Прилепа.

Конечно, затем она прошла мимо Огородной белки, и та поздоровалась: «Привет!», а Прилепа ответила: «Доброе утро!»

Из какой-то щели посреди садовой дорожки пробился кусочек моха, сам собой отодвинулся в сторону, и наружу фонтаном посыпался песок, и всё сыпался и сыпался, пока не получилась целая куча. Из кучи показался длинный чёрный нос, и, наконец, по пояс высунулся Крот.

— Осторожно! — сказал Крот.

— Что тут копать? — с упрёком сказала Прилепа. — Я чуть было об вас не споткнулась!

— Вот потому я и крикнул: «Осторожно!» — оправдывался Крот. — Окажите любезность сообщить мне, куда я попал?

— Прямо на дорогу! — сказала Прилепа.

— Как раз туда, где мне не следует быть, — огорчился Крот. — Я собирался окопать грядку с редиской, но вы же знаете, как обстоит дело с моими глазами. Я уже почти ничего не вижу. И самое странное в том, что я всегда попадаю в неподходящие места. Похоже, нам предстоит многообещающий день — или я и здесь заблуждаюсь?

— День будет превосходный, наверняка, сказала Прилепа.

— Нет худа без добра, — сказал Крот. — Я не слишком обременю вас просьбой ещё раз наступить на песок?

И он исчез, оставив на земле крошечную дырочку.

Прилепа попыталась затолкать в эту дырку всю кучу песка. Но дырка тут же закрылась. И ей не оставалось ничего иного, как по возможности равномерно разровнять ногой песок на камнях.

Потом она дошла до ворот сада, открыла калитку и закрыла её за собой. «Дурак несчастный, — думала она, выходя на улицу. — Хочет от меня отделаться. — Я ему, видите ли, мешаю. Но я узнаю, какая нам грозит опасность, и разделю её с ним. Ведь я и секунды не проживу без этого несчастного дурака, без моего Миловзора».

Депутат городского совета Термаль провёл тяжёлый рабочий день. К нему на приём приходило множество людей, и каждый был чем-то недоволен. Одним он помог установить причину недовольства, остальным советовал не раздражаться.

Было очень жарко, даже здесь, в старой кирпичной ратуше. Депутат снял пиджак и расстегнул пуговицы на манжетах рубашки. И всё-таки он обрадовался, когда обнаружил, что в коридоре ожидает всего один посетитель.

— Пожалуйста, заходите, — пригласил он его.

Последним посетителем был очень молодой человек в тяжёлых сапогах, коричневых вельветовых брюках и чёрной суконной жилетке. На его голове красовалась фетровая шляпа с высокой тульей и почти без полей.

Он последовал приглашению, уселся на стул для посетителей и сказал:

— Здравствуй, дядя!

— Погоди, дай подумать, — сказал депутат. — Ты Ансельм, верно?

Очень молодой человек покачал головой и возразил:

— Нет, я не Ансельм.

— Хуго? — гадал депутат. — Эрнст? Нет? Да ведь других племянников у меня нет.

— Я тебе не племянник, дядя, — сказал очень молодой человек.

— Но, если я твой дядя, — логически рассуждал депутат, — то ты приходишься мне, по меньшей мере, племянником.

Я твоя племянница, Прилепа, сказал очень молодой человек.

— Но ты вовсе не похожа на девочку, — удивился дядя.

— Это меня радует, — сказала Прилепа. — От этого зависит мой план. Теперь мне нужна лишь квартира.

— Квартира! — испугался дядя.

Не бойся, — успокоила его Прилепа.

Квартира имеется.

— Давай по порядку, — приказал дядя.

— Я переезжаю, — начала объяснять Прилепа.

— По какой такой причине?

— На этом настаивает мой друг.

— Почему?

— Он не говорит.

— Дрянной мальчишка, — не одобрил дядя.

— Да нет же! — возмутилась Прилепа. — Он самый лучший человек на свете.

Дядя большими пальцами оттянул свои подтяжки и щёлкнул себя ими по животу. Потом задал решающий вопрос:

— Так он тебя любит?

— Может быть, даже слишком, — мрачно сказала Прилепа.

— У меня большой профессиональный опыт, — сказал депутат Термаль, — но такое встречается крайне редко. — А как он к тебе относится?

— Однажды, — начала рассказывать Прилепа, — я пощекотала его за ухом травинкой. А он сказал: «Не надо, мой ангел». А я опять его пощекотала. А он сказал: «Перестань, малыш». А когда я пощекотала его в третий раз, он сказал: «Теперь я действительно на тебя сержусь».

— Довольно трудно, — сказал дядя, — сделать из этого правильный вывод.

— Вопрос вовсе не в том, любит ли он меня, — решительно заявила Прилепа. — Я его люблю и никогда не перестану любить, и это единственное, что имеет значение.

После таких слов депутат сдался.

— Раз такое дело, — сказал он, — чем я могу тебе помочь?

Нет ничего удивительного, что спустя некоторое время после этой сцены в ратуше, с трамвая на конечной остановке сошёл вспотевший толстяк, ведя за руку очень молодого человека. Так они дошли по дороге до самых ворот Большого сада.

У ворот на своём посту спал Каспар. Когда чужаки остановились перед воротами, пёс почему-то завилял хвостом. Мало того, он прервал свой отдых и отправился в сад, чтобы доложить о гостях Миловзору.

Пришёл Миловзор.

— Вы из этого сада? — спросил толстяк, утирая со лба пот.

— Да, — сказал Миловзор, перегнувшись через решётку.

— Вы хозяин сада? — спросил толстяк.

— Я присматриваю за порядком, — ответил Миловзор.

— Понятно, — сказал толстяк. — Я из городской управы.

— Вы там хозяин? — спросил Миловзор.

— Я присматриваю за порядком, — ответил толстяк.

— Понятно, — сказал Миловзор.

— По нашим сведениям, из этого сада выбыла некая гражданка по имени… — Толстяк полистал свою записную книжку. — Некая гражданка по имени Прилепа. Это верно?

— Слава богу, — подтвердил Миловзор. — Так оно и есть.

— Я привёл вам нового жильца, — сказал толстяк. — Я депутат горсовета Термаль, а вот ордер на вселение.

Миловзор взглянул на нового жильца, и тот ему понравился.

— Потолкуем, — сказал он депутату. А у Прилепы поинтересовался:

— Ты чем занимаешься?

— Я помощник садовника, — сказала Прилепа.

— Подходяще! — сказал Миловзор. — А как тебя зовут?

— Георг, — сказала Прилепа.

— Георг, — спросил Миловзор, — а у тебя есть подруга?

— Нет, — сказала Прилепа. — На что она мне?

— Разумный ответ, — похвалил Миловзор. — В общем-то подругу иметь не обязательно. Ведь все они всего лишь девчонки, верно? Мужчине нужен друг. У меня, например, никогда не было настоящего друга. Кроме Каспара, разумеется. Но это совсем не то, что я имею в виду. Может быть, в один прекрасный день ты станешь мне другом, Георг.

— Может быть, — сказала Прилепа.

— Значит, договорились, — сказал Миловзор, пожимая руку господину Термалю. — Пусть Георг живёт здесь. Он мне нравится. Хороший парень и не болтлив.

И он гостеприимно распахнул ворота, и Прилепа поселилась в Большом саду.

Миловзор и его гость сидели на земле, привалившись к внешней стене Цветочного горшка и вытянув ноги.

— Положение такое… — начал Миловзор. — Бог нашего сада уехал, и не куда-нибудь, а на край света. Оттуда мало кто возвращается, да и то не скоро. И как-то так получилось, что все дела свалились на меня. И у меня от них сплошные неприятности и головная боль. Потому что по соседству, в Скверном сквере, распоряжается одна фея по имени Гризла, отвратительная особа, от неё один вред. И теперь она объявила войну всем, кто живёт в нашем саду, и угрожает всех нас уничтожить.

— Почему вы доверяете мне свои секреты? — спросила Прилепа. — Мы с вами знакомы всего полчаса.

— Вряд ли это секрет, — сказал Миловзор. — И ты, дорогой Георг, должен знать об этой угрозе во всех подробностях.

— Ясно, — сказала Прилепа.

— Ты ещё можешь переехать, — сказал Миловзор.

— Я — помощник садовника, — сказала Прилепа. — Я остаюсь.

Миловзор хлопнул Прилепу по плечу.

Прилепа хлопнула по плечу Миловзора. Она очень хотела, чтобы ему стало больно. Но даже если ей это и удалось, он, во всяком случае, не подал виду.

— Пришлось принять срочные меры, — продолжал свои откровения Миловзор. — И действовать по порядку. Для начала пришлось удалить мою возлюбленную. Её зовут Прилепа.

— Почему её пришлось удалить? — спросила Прилепа.

— Тот, кто идёт в бой, расстаётся с женой и детьми, — сказал Миловзор. — так положено.

— Господи, — сказала Прилепа. — У неё и ребёнок был?

— Нет, а что? — смутился Миловзор. — Прилепа, да ещё и ребёнок? Это, в самом деле, было бы слишком. Что касается детства и ребячества, то с меня хватит и одной Прилепы.

— А какая вторая мера? — спросила Прилепа.

— Вторая мера, — пояснил Миловзор, — намечена на завтра. Необходимо укрепить сад. Нам необходим рост и цветение во всех областях. Придётся поработать, ведь кое-где дела идут не лучшим образом, и хуже всего в районе Английского газона.

В густой кроне зелёной липы появилась Французская белка и с любопытством уставилась на помощника садовника.

— Это мой друг Георг, — представил собеседника Миловзор.

— Ah! Bel ami! — пискнула белка.

— Надеюсь, Овца на месте, — строго произнёс Миловзор.

Oui, oui, subito, dawai, dawai! — заверила его белка на своём чистейшем французском языке, махнула пушистым хвостом и исчезла.

— И какая же третья мера? — осведомилась Прилепа.

Сражение, небрежно бросил Миловзор. — Сражение не на жизнь, а на смерть. Правда, эта последняя мера требует минимальных усилий. А теперь подыщи себе жильё, дорогой Георг, чтобы ты до завтра успел отдохнуть.

— Жильё? — удивлённо сказала Прилепа. — Но у меня есть жильё.

— Отлично, — сказал Миловзор. — Где же?

— Ну, там, где освободилась квартира, — сказала Прилепа. — В Птичьем гнезде.

— Ещё чего! — зарычал Миловзор.

— Ничего, — сказала Прилепа. — Буду жить в старом гнезде. У меня ордер.

— Пусть это гнездо и старое, — мрачно возразил Миловзор, — но оно мне дорого и свято, и раз уж оно пустует, пусть пустует. И тебе, бездельнику, не место в гнезде Прилепы!

Это было грубо. Но ничто на свете не смогло бы осчастливить Прилепу, чем эта грубость. «Он же любит меня!» — подумала она. У неё под левой грудью запрыгало от счастья сердце, и ей чуть не стало дурно.

Миловзор заметил её бледность. Он извинился:

— Я не хотел тебя обидеть. И чтобы ты не сомневался в моей дружбе, я возьму тебя к себе. Можешь поселиться в моём Цветочном горшке.

Он предложил это из лучших побуждений, но предложение было неприемлемым по ряду причин.

— Большое спасибо, — сказала Прилепа. — Но у меня есть свои привычки, и я предпочитаю отдельную квартиру. Давайте пока подумаем о завтрашних мероприятиях. А потом я присмотрю себе что-нибудь подходящее. В саду много квартир.

— Отлично, — похвалил Миловзор. — О чём же ты думаешь подумать?

— Я думаю о чём-то вроде воззвания, — сказала Прилепа.

— Воззвание никогда не помешает, — согласился Миловзор. — А как мы его озаглавим? «Всеобщая мобилизация жителей сада»? Или, например, «Всеобщая служебная повинность»?

— В этих словах есть что-то устрашающее, — ответила Прилепа. — Особенно, если речь идёт о таких маленьких и пугливых зверьках, как наши жители.

Я предлагаю название «Общая Трудовая Тусовка».

Они взялись за дело и сочинили нижеследующий плакат:

— Готово, — сказала Прилепа. — А теперь я подыщу себе жильё.

Она бросилась в сад и пробежала мимо Каспара.

Каспар решил проснуться и побежал с ней рядом.

— В чём дело, пёс? — спросила она его. — Собираешься меня укусить?

— Да нет же, — сказал Каспар.

— Хороший пёс, — ласково похвалила его Прилепа. — А зачем ты все время обнюхиваешь мои ноги?

— А зачем вы носите сапоги, Прилепа? — ответил Каспар вопросом на вопрос.

— Как! — воскликнула Прилепа. — Ты меня знаешь?

— Мы давно знакомы, — сказал Каспар. — Разве не так?

— Но я же переодета, — сказала Прилепа.

— Переодета? — удивился Каспар.

— Конечно, — грустно ответила Прилепа. — И никто меня не узнаёт.

— Тут вы ошибаетесь, — сказал Каспар. — Кем же вы нарядились?

— Помощником садовника! — воскликнула Прилепа. — Не понимаю, как ты смог меня узнать?

— Хе-хе, — сказал Каспар. — Неужто вы думаете, что я мог забыть запах того, кто однажды кинул мне кость?

— Каспар, миленький! — взмолилась Прилепа. — Не выдавай меня своему хозяину, пожалуйста!

— Значит, он тебя не узнал? — спросил Каспар.

— Он понятия не имеет, что я это я, — сказала Прилепа.

— Я никогда не считал его особо чувствительным, — сказал Каспар. — Но неужели он ничего не унюхал?

Пёс Каспар потрусил назад и, не долго думая, снова задремал на своём посту. Прилепа беспомощно оглянулась.

— В саду столько обитателей, и все где-нибудь живут, — твердила себе она.

Конечно, так оно и было. И вообще, в любом месте кто-нибудь да живёт. Одна живность обитает под гнилой доской, а другая — в пузырьке пены или на кончике травинки. Но совершенно очевидно, что не всякое жильё годится для девочки, к тому же переодетой мальчиком.

В конце концов, она заметила у стены поленницу дров и сообразила, что здесь должны быть сухие помещения. Прилепа вспомнила, что их занимает одна-единственная обитательница — вдова Ежиха.

Прилепа постучалась. Вдова Ежиха вышла из дома.

— У вас сдаётся комната? Вы разрешите мне её осмотреть? — попросила Прилепа.

— Все, какие хотите, — ответила вдова Ежиха. — Для того я здесь и нахожусь.

Но этот ответ оказался сплошным недоразумением.

Дело в том, что вдова Ежиха посвятила свою жизнь памяти мужа, всемирно известного Ежа, и водила экскурсии по комнатам, в которых проводил свои дни покойный.

— Для начала осмотрим Ореховый погреб, — объявила она. — В этом просторном, как парадный зал, помещении мой супруг обдумывал планы своих великих деяний. Следующее помещение называется Берёзовой комнатой.

— Мне здесь нравится, — сказала Прилепа.

— Да, — согласилась вдова. — Здесь всем нравится.

С этими словами она открыла следующее помещение.

Спугнув какую-то паучиху, которая поспешила убраться от греха подальше, вдова продолжала:

— Буковый покой! Здесь вы можете увидеть иголку, принадлежавшую лично знаменитому Ежу. У меня есть свидетельство её подлинности, подписанное одним профессором.

— И вы живёте в таком огромном доме совсем одна? — спросила Прилепа.

— Совсем одна, — подтвердила вдова.

«Это удобно», — подумала про себя Прилепа.

— Совсем одна, — сказала вдова. — С духом бессмертного гения. Следуйте за мной наверх по Кедровой лестнице на Тополиный чердак, где знаменитый Ёж имел обыкновение сушить яблочные чипсы. Образец чипсов выставлен в витрине, но, разумеется, это не подлинник. Это копия, хотя и очень точная. Примыкающее к чердаку помещение называется Ясеневой спальней. Здесь знаменитый Ёж отдыхал от своих забот. Тапочки из войлока — подлинник.

— Собственно говоря, — сказала Прилепа, — я хотела у вас спросить, нельзя ли на короткое время снять одну из ваших прелестных комнат?

— Снять! — воскликнула вдова. — И думать не смейте! Вы находитесь в мемориальном учреждении!

— А чем так прославился знаменитый Ёж? — поинтересовалась Прилепа.

— Тем, что о нём все говорили, — пояснила вдова. На некоторое время она мечтательно погрузилась в созерцание прошлого, а потом вдруг прибавила. — Он был герой.

Прилепе не оставалось ничего другого, как поблагодарить вдову Ежиху за доставленное удовольствие. И она снова оказалась за дверью, у стены с дровяной поленницей, под открытым небом.

Но тут она заметила какую-то раскалённую от полуденной жары кучу камней, громоздившихся на обочине дороги.

«Зато внутри, наверное, прохладно», — подбодрила она себя.

Она вошла в это жилище сквозь щель между двумя булыжниками. Обогнув несколько углов, она оказалась в роскошной зале, стены которой были отшлифованы до блеска. На полу, выложенным плитами цветной мозаики стояла кадка с пальмой. Над стойкой во всю длину красовалась вывеска с надписью:

«Жабий отель. Администрация».

«Так и быть, — доверчиво подумала Прилепа. — Хоть я и не жаба, но это всё-таки отель».

Она подошла к столу администратора, за которым какая-то Огненная саламандра оживлённо болтала с Жабёнком. Саламандра была одета в сияющую униформу, а Жабёнок щеголял в зелёном фартуке. Судя по тому, что он зажимал под мышкой не меньше пяти чемоданов, он явно работал здесь лакеем.

— Есть у вас свободные номера? — обратилась Прилепа к саламандре.

— Сколько номеров вас интересуют?

— Один.

— На сколько персон?

— Для меня.

— Один номер на одного, — кивнула саламандра. Отлично. Будьте любезны, подождите секунду.

Прилепа опустилась в кресло. Саламандра-администратор продолжала шептаться с Жабёнком целых десять минут, пока, наконец, лакей с чемоданами не удалился.

— Теперь займёмся вами, сударь, — извинилась саламандра. — Должна вам сообщить, что свободных номеров нет. Всё занято. В номере на втором этаже проживает Ломкая веретеница.

— А на первом?

— Также Ломкая веретеница.

— Может быть, у вас свободна мансарда? — взмолилась Прилепа.

— Все мансарды, — посочувствовала ей саламандра, — заняты Ломкой веретеницей.

— Но ведь одной гостье не могут понадобиться столько номеров! — воскликнула Прилепа.

— А этой могут, — терпеливо возразила саламандра. — Если важная особа занимает несколько номеров, то их называют апартаментами. Самое обычное дело.

— Кто бы подумал, что найти пристанище так трудно, — сказала Прилепа.

— Если позволите, я могу рекомендовать вам более скромный приют, — сказала Огненная саламандра. — Попытайтесь поселиться в «Трёх рыцарях». Там тесно, убого, еда тошнотворная, так что для вас вполне сгодится. Отсюда недалеко, пройдётесь пешком.

Отелем «У трёх рыцарей», маленьким семейным пансионом, на самом деле управляли три рыцаря: Рыцарь жала, Рыцарь зловония и Рыцарь подкопа. Каждый носил на поясе меч, потому что они происходили из рода Шершней, и их домом было Осиное гнездо.

Как и многие современные дома, пансион был построен из картона. Картонные дома в наши дни встречаются всё чаще.

Господа Шершни отличались женоподобной внешностью, округлым брюшком и настырным характером. Они зудели по каждому поводу. Но в саду к ним относились терпимо. Они уничтожали гнилую клубнику и червивые груши, и за это им охотно прощали назойливость.

Они немедленно исполнили просьбу Прилепы и, разумеется, при этом зудели.

— Какой миленький постоялец! — зудел Рыцарь подкопа.

— У нас в отеле вам будет покойно, — зудел Рыцарь зловония. — Кроме вас в пансионе проживают одни личинки.

А Рыцарь жала прозудел:

— Мы отведём вам номер 5001. Он вам подойдёт, у нас он самый лучший.

Прилепа с трудом нашла номер 5001. Ей пришлось блуждать по бесконечным коридорам. И когда она, наконец, его обнаружила, ей показалось, что он ничем не отличается от остальных номеров. Это была крохотная каморка, в середине продольных стен был как бы излом, так что, стоя у поперечной стены, Прилепа видела перед собой шестигранник.

Но это её не смущало. Главное, у неё была крыша над головой.

Устраиваясь на ночлег, она разговаривала сама с собой о Миловзоре и страшно ругала его за глупое поведение. Отведя таким образом душу, она пришла к выводу: «Всё будет хорошо».

В то же мгновение картонную стенку проткнуло острие меча.

Потом острие исчезло, показалось снова и стало вращаться так быстро, что в стене образовалась круглая дыра.

«Что бы это значило?» — спросила себя Прилепа.

И тут она услышала доносившиеся из дырки голоса. Голоса зудели друг на друга, и Прилепа услышала:

«Теперь мы подслушаем, что он скажет. Я ничего не слышу! — Да он ничего и не говорит. — Почему он ничего не говорит? — С кем ему говорить, раз он там один?»

«Но я-то сама слышу каждое слово, — подумала Прилепа. — Неужели эти Шершни такие дурачки, что не учили этого обстоятельства?»

Сразу видно, что Прилепе не хватало жизненного опыта.

Они были именно такие дурачки.

Миловзор чуть было не опоздал на место сбора.

Он далеко не сразу сумел растолкать спящего Каспара. Миловзор орал ему в ухо, пинал его в зад, но пёс, казалось, оглох и потерял всякую чувствительность.

Наконец, Миловзор ущипнул его за хвост.

— Когда-нибудь, — проворчал Каспар, — днем или ночью, мне дадут поспать? — После чего живо вскочил и побежал по дороге, то и дело оборачиваясь и спрашивая. — Ну, где вы там?

Потом они зашли в дровяной сарай за лопатой. На черенке лопаты головой вниз, сложив крылья, висела Летучая мышь.

— Прошу прощенья, — обратился к ней Миловзор, — но мне нужен инструмент.

— Нужен отдых зверю каждому, — упёрлась Летучая мышь.

— Что вы изволили сказать? — осведомился Миловзор.

— Летала ночь всю я, — сообщила Летучая мышь.

— Да вы говорите всё задом наперёд, — сказал Миловзор.

— Головой вниз вишу я что потому.

Понадобились долгие уговоры, прежде чем Миловзор убедил Летучую мышь провести свой дневной отдых в другом месте. Она расправила перепончатые крылья, перелетела на стенной крюк и повисла на нём снова вниз головой.

Приятных снов! — пожелал ей Миловзор, хватая лопату.

— Жизни в дня худшего проводила не быть может я, — сказала Летучая мышь. Но Миловзор уже её не слушал.

У колодца собралось много обитателей сада. Прискакали три Белки, прилетели три Шершня, кружившие и зудевшие над местом встречи, даже вдова Ежиха пожаловала. Прилепа держалась немного в стороне, ведь ей приходилось делать вид, что она здесь впервые и ни с кем не знакома.

— Его зовут Георг, — объявил собравшимся Миловзор. — Он учится на садовника. Он мой друг и готов разделить наши труды. Спасибо ему и всем вам. Давайте сегодня приведём в порядок Английский газон. Порядок внутри — лучшая защита от нападения извне.

— Кто станет на нас нападать? — спросил Лягушонок, сидевший рядом с Огненной саламандрой.

— Фея Гризла, разумеется, — сказал Миловзор. — Она сама об этом написала.

— Написала, — сказала Саламандра, но не сделала.

— У нас тут не говорильня, — сказал Миловзор, — а Общая Трудовая Тусовка. Мы будем работать или нет?

— Что ж, — сказали обитатели сада. — Придется поработать, раз уж мы все тут собрались.

И они построились колонной и зашагали через сад. Впереди летели и зудели Шершни, придавая процессии радостный колорит.

И вот они дошли до Английского газона.

То, что они там увидели, было ужасно.

Английский газон был взрыхлён так глубоко, что Миловзор увяз в нём по самые икры. Многие травы уже зацвели, и на разрытой земле проступали бледно-зелёные островки маргариток, одуванчиков и белого клевера. Не газон, а дикий луг. Конечно, и дикие луга можно считать красивыми. Но разница между коровьим выгоном и английским газоном всё-таки остаётся.

— Куда, к чёрту, подевалась Овца? — зарычал Миловзор, выходя из себя.

— Я его пригласить, он не приехать, — сказала Французская белка.

Что значит: Я его пригласить? — спросил Миловзор. — Вы её пригласили или только собирались?

— Certainement, — подтвердила Белка. — Конечно.

Тем временем Прилепа успела разровнять цепочку земляных холмиков, протянувшуюся через весь газон. «Только этого не хватало», — бормотала она про себя. Она разравнивала один холмик за другим, как вдруг из одного холмика послышалось: «Друг или враг?»

— Это мы, — ответил Миловзор.

Верхушка кучи раскрылась, оттуда высунулся Крот, правда, до половины, и заморгал полуслепыми глазами.

Что вам здесь понадобилось? — властно спросил Миловзор.

— Я считал, что нахожусь на гороховой грядке, — печально сказал Крот. — Вы сами просили меня прибрать её. Вероятно, я из-за своей близорукости не туда попал. Но тактично ли ставить мне в вину моё физическое увечье?

Ну, посмотрите, убеждал его Миловзор, — вы же разрушаете газон!

— Газон? — удивился Крот. — Хоть я почти уже ничего не различаю, но посудите сами: разве всё это не похоже на неприбранную гороховую грядку?

Увы, намерения у него были самые лучшие, и не стоило с ним спорить. Миловзор и Прилепа продирались сквозь сорняки, пока не упёрлись в Буковую изгородь. Здесь их ожидало самое худшее.

Фея Гризла из Скверного сквера заслала на их территорию целые отряды камышей, крапивы и хвоща.

Эти ужасные растения росли вдоль всей живой изгороди. И легко перемещались, благодаря своим длинным корням. И всегда, когда такой подвижный корень перемещался на некоторое расстояние, из него вырастал высоченный сорняк и сразу же пускал собственные корни на непостижимую глубину.

Вот какую тайную, опасную и стремительную войну вела с ними фея Гризла.

Прилепа страшно расстроилась.

— Даже если Овца и прибыла бы вовремя, — сказала она, — крапивой и камышом она не питается. Она просто аккуратно щиплет травку, обходя сорняки.

— Так оно и есть, — подтвердил Миловзор. — С этим мы должны справиться сами.

И он спокойным тоном начал отдавать приказы.

Против самого опасного сорняка поможет лишь моя лопата, — сказал он. — Сорняками попроще займётся Георг, у него есть садовый нож. Белки соберут все жёлуди, потому что даже маленькие жёлуди — сорняк. А тем временем Огненная саламандра и Лягушонок избавят нас от червивости корней. К несчастью, даже яблоня сбросила гнилые яблоки, и я прошу вдову Ежиху удалить падалицу с Английского газона.

Это были дельные распоряжения (Прилепа вообще обожала Миловзора за его силу и спокойствие). Но вдова Ежиха не снизошла до порученной работы.

— Я пришла на тусовку, — заявила она. — Я вдова знаменитого на весь мир Ежа, который был герой, и вовсе не желаю пачкать свои иглы.

— А вообще-то вам известно, каким именно героем был ваш супруг?

Героем и всё, — сказала вдова. — Разве этого мало?

— Он был героем труда, — раскрыл тайну Миловзор. — Он получил это высокое звание за выдающиеся успехи в деле удаления падалицы.

— Неужели? — восторженно вскричала вдова.

— Не сойти мне с этого места, — заверил её Миловзор.

— Тогда я сию же минуту отправлюсь в мемориал и продлю время работы на несколько экскурсий, — во всеуслышание объявила вдова. — Герой труда! Кто бы мог подумать!

Она засеменила прочь и исчезла из виду прежде, чем её успели остановить.

К счастью, за неё немедленно вступились три рыцаря.

— Мы возьмём яблоки на себя, зудели Шершни. — Ради отечества и на погибель врагу!

— Порядок! — сказал Миловзор. — Спасибо. А теперь все по местам!

Он направился к живой изгороди и принялся безжалостно орудовать лопатой в зарослях сорняков. Прилепа тоже схватила нож. Воткнув его в землю рядом с каким-то одуванчиком, она выдернула сорняк вместе с корнем.

Тут же прибежал Каспар.

— Может, нашлась косточка? — спросил он, с надеждой обнюхивая корень. — Косточкой здесь и не пахнет.

И он разочарованно удалился.

Прилепа принялась за чертополох. Тут же снова явился Каспар и снова начал мешаться под ногами и принюхиваться.

Опять никаких костей, — неодобрительно заметил он.

Я вовсе не выкапываю кости, — сказала Прилепа.

— Только сумасшедший, — презрительно сказал Каспар, — станет искать в земле что-нибудь, кроме костей.

Но он всё никак не мог поверить Прилепе. Стоило ей встать на колени и вытащить что-то из земли, как он тут же прибегал и принюхивался, желая убедиться, что у него не отняли его кости.

Сделав работу, Миловзор вернулся на место сбора, весь в царапинах и изорванной одежде.

— Где народ? — спросил он.

— Кажется, — ответила Прилепа, — все разошлись по домам.

— Они не верят ни в какую опасность, — опечалился Миловзор. — Иногда я жалею, что фея Гризла ещё не напала на нас. Наши поверят только тому, что увидят собственными глазами. Такие уж у них мозги. А мы отвечай за всё. Давай устроим перерыв, Георг, и я покажу тебе моё самое любимое растение.

— Голубой алтей?

— Верно! — изумился Миловзор. — Откуда ты знаешь?

— Я не знаю, — сказала Прилепа. — Я только надеюсь.

Они подошли к своему алтею, но не узнали его, так печально он выглядел. Листья пожухли, огромные воронки цветов свернулись в блеклые, липкие трубочки. А когда Прилепа попыталась прислониться к стволу, он сразу упал.

У голубого алтея не осталось ни одного корня.

Дерево было обглодано и заканчивалось уродливой голой культей. А на том месте, где раньше были сильные и здоровые корни, теперь виднелась глубокая дыра, которая уходила далеко в землю в направлении Скверного сквера.

— Это козни феи Гризлы, — сказал Миловзор Прилепе. — Уходи отсюда, Георг, и возвращайся только к вечеру. Всё это мероприятие было ошибкой.

Его лицо стало серьёзным. Прилепа подчинилась приказу и ушла.

Но едва она ушла, как Миловзор кинулся на землю, сложил руки рупором и, приложив их ко рту, громко крикнул в подземную дыру:

— Ты побывала в моём владении, фея Гризла, и я достану тебя из-под земли. Я приду завтра в обеденный перерыв. Жди меня, если не струсишь!

Он встал и стряхнул с рук грязь.

Из подземной глубины донёсся мерзкий голос, который с издёвкой произнёс:

— Милости просим!

Прилепа с трудом добралась до постели в пансионате «У трёх Рыцарей».

Её так измучила возня с сорняками, что она лежала без сна, напрасно пытаясь заснуть. Но вдруг вскочила и сказала себе: «Здесь рядом разговаривают какие-то мужчины. Или мне почудилось?»

Но ей не почудилось.

Она и вправду услышала мужские голоса. «Нужно, чтобы этот противник никогда не достиг своей цели», — безапелляционно заявил один из собеседников.

И тут она вспомнила о дырке в картонной стене, которую просверлили Шершни. Набравшись смелости, она заглянула в соседнюю комнату. И увидела какого-то очень важного господина в полосатом сюртуке, перед которым в почтительных позах склонились Шершни.

— Её шестиногое величество, — говорил Колорадский жук, — повелевает вам провести час перед обедом в кустах и беспощадно ужалить его насмерть. Лучше сзади, чем спереди, потому что он смелый.

— Как фея прикажет, — сказали Шершни. — Мы к её услугам.

— Ты, Рыцарь подкопа, — продолжал Колорадский жук, — занимаешь позицию у Грязной лужи. Ты, Рыцарь зловония, сидишь в засаде у Гнилой горы. А Рыцарь жала прячется в Болотной пустоши. И горе вам, если этот человек улизнёт от вас.

— Не извольте беспокоиться, — заверили его Шершни. — Он от нас не уйдёт.

— Хорошо, — сказал Жук. — Совещание закрыто.

Он собрался уходить, но внезапно вскрикнул:

— Стоп! А что это за дырка в стене?

Прилепа не на шутку испугалась. Если они её обнаружат, ей грозят большие неприятности. Но Шершни с хихиканьем прожужжали.

— Ха-ха! Мы сами проделали эту дыру. Это наше подслушивающее устройство. С его помощью мы подслушиваем маленького садовника и узнаём всё, что он замышляет.

— Очень ловко придумано, — одобрил Колорадский жук, И они все вместе покинули комнату.

«Ну и дела, — сказала себе Прилепа, — сколько новостей зараз! Во-первых, они — рыцари из свиты феи Гризлы. Во-вторых, они готовят убийство. Но кое-что всё-таки неясно. Кого они хотят погубить? И где они собираются это сделать? Грязная лужа? Гнилая гора? Болотная пустошь? Неужели на свете бывают места с такими названиями? Всё это очень странно, но история всё равно интересная, и Миловзор удивится, услышав её».

И она отправилась к Цветочному горшку, где её уже с нетерпением дожидались Миловзор и Каспар.

— Хотите узнать самые последние новости? — сказала она.

— Самые последние новости, — сказал Миловзор, — вы оба сейчас узнаете от меня. Я вызвал фею Таракании на поединок.

Прилепа побледнела. А вдруг как раз Миловзор и есть тот человек, которому грозит покушение?

— Конечно, дело очень рискованное, — сказал Миловзор. — И, может быть, это — не самый правильный способ устранять из мира противоречия. Но настроение в нашем саду слишком безрадостно, а народ слишком малодушен, чтобы противостоять Скверному скверу. Так что придётся мне одному выйти на поединок. Завтра в полдень я выступаю.

«Завтра в полдень! — с ужасом подумала Прилепа. — А часом раньше устроят засаду Шершни. Это не случайное совпадение».

— Через границу есть только одна дорога, — продолжал Миловзор. — Она отвратительна, и идти по ней очень противно. Она ведёт через Грязную лужу, по Гнилой горе в Болотную пустошь.

Теперь всё прояснилось. Такие места бывают, и каждое из них — западня.

Фея приняла вызов, сказал Миловзор. — Скоро всё решится: или мы будем спокойно жить дальше — или погибнем.

«Ах ты, зловредная, коварная фея! — пришла в ярость Прилепа. — Обещаешь честный поединок, а сама подсылаешь к моему Миловзору наёмных убийц! Чтобы они подкарауливали его на дороге! Но мы тебя раскусили, а ты на это не рассчитывала!».

Но только она открыла рот, чтобы сообщить Миловзору о заговоре, как услышала его замечание: Хорошо, что я вовремя отослал Прилепу. Она бы нам и впрямь помешала.

Тут Прилепа закрыла рот и, так сказать, проглотила своё сообщение, не промолвив ни единого словечка.

Вместо этого она спросила:

— Вы не любите Прилепу?

— Любил, — сказал Миловзор. — Но не хочу о ней говорить.

— Ну и не надо, — сказала Прилепа.

— Без неё мне свет немил, — сказал Миловзор. — Я и по сей день, увидев особенно красивый цветок, сразу думаю: «А Прилепа всё равно красивее тебя». И весь сад кажется мне безжизненным и пустым. Но не стоит говорить о ней.

— Конечно, не стоит, — сказала Прилепа.

У неё была привычка, — сказал Миловзор, — прежде чем на что-то сесть, высоко задирать юбку. Мне это ужасно нравилось, хотя и было немного смешно. Но давай не будем говорить о ней.

— Не будем, — сказала Прилепа.

— Женщина, — сказал Миловзор, — это нечто бесконечно лучшее, чем мужчина. Вопрос лишь в одном: для чего она лучше? Для сколько-нибудь серьёзного задания она не подходит. Она — подарок небес, но, как это ни глупо, большинство подарков ни к чему не пригодны.

Теперь-то Прилепа поняла, в чём дело. Дело в том, что она любима, но ни к чему не пригодна. И она решила, что закроет рот на замок и ни за что не выдаст своей тайны.

Она покажет Миловзору, к чему она пригодна.

А Миловзор тем временем поднялся и сказал:

— Господа, я прошу вас быть моими секундантами.

— А господа — это кто? — поинтересовался Каспар.

— Господин Георг и вы сами, милостивый государь мой.

— Я — ваш милостивый государь? — не понял Каспар. — Что за ерунда! Какой же я вам милостивый государь? Это вы мне хозяин!

Пускай ерунда, — возразил Миловзор. — Но так принято. Секундант — почётная должность и требует определённого достойного поведения.

Ладно, буду секундантом, согласился пёс. — Терпеть не могу насекомых, особенно мух. Жужжат и жужжат, а ни одну не поймаешь: только ухватишь кость, а они уже сидят у тебя на носу. Они всегда так делают, назло.

— А это здесь причём? — рассердился Миловзор.

— А вы попробуйте поймать хоть одну, — подковырнул Каспар. — Я притащу вам свою кость, но, конечно, взаймы.

— Но это уж слишком глупо, — заметила Прилепа. — Могу поспорить, стоит мне взять полную чашку чая, как тут же прилетит муха и сядет на руку.

— Особенно в августе, — добавил Каспар.

— В августе, — подтвердила Прилепа, — но иногда вплоть до конца октября.

— Я был бы вам весьма признателен, — в отчаянии произнёс Миловзор, — если бы вы высказались по моему делу.

Прилепа поднялась и, в свою очередь, торжественно объявила:

— Я соглашаюсь быть вашим секундантом.

Обожаю, когда меня зовут в секунданты, — сказал Каспар. — Держишься с достоинством, но ни во что не вмешиваешься, разве что немного жульничаешь, вы сами говорили. Эта тараканья султанша, её насекомая светлость, ещё пожалеет, что связалась со мной. Положитесь на меня. Раз уж я секундант, буду смотреть в оба, меня вокруг когтя не обведёшь.

— Благодарю вас, господа, — сказал Миловзор. — Буду ожидать вас без четверти двенадцать.

— А не рановато ли? — вздохнул Каспар.

После чего все распрощались, и Миловзор остался один.

Отойдя подальше, Прилепа сказала:

Каспар, ты встанешь ещё на целый час раньше.

— И что будет? — недоверчиво спросил Каспар.

— Мы должны спасти Миловзора, — сказала Прилепа. — Я сама слышала, что фея приказала Шершням погубить его по дороге на дуэль. Поэтому мы с тобой подстережём этих негодяев и расправимся с ними.

— Эта идея не по мне, — сказал Каспар.

— Ты отказываешься? — спросила Прилепа.

— Решительно, — сказал Каспар.

Прилепа показала пальцем на цепочку следов на тропинке. Это были отпечатки собачьих лап, но не четырёх, а двух, как будто прошёл человек.

— По-твоему, это что? — спросила она.

Каспар тщательно обнюхал тропинку и заявил:

— Это след двуногой собаки.

— Или след собаки, которая залезла передними лапами в молочную миску вдовы Ежихи.

— Так. Вы хотите меня выдать, — сообразил Каспар.

— А что мне остаётся? — возразила Прилепа.

— А если я вас выдам? Вот возьму и проболтаюсь, что никакой вы не посторонний парень, а Прилепа? — коварно спросил Каспар.

Из прекрасных глаз мнимого Георга брызнули потоки слёз.

— Ты этого не сделаешь, Каспар, — рыдала она. — Девочек не выдают.

— Ладно уж, — проворчал Каспар.

Прилепа просияла от радости.

— Наконец-то у тебя есть возможность отплатить хозяину добром за добро., — сказала она. — Кажется, нам предстоит неплохое приключение.

— Бедный я, несчастный! — сказал Каспар. — Ей-богу, собачья жизнь и без того тяжёлая. Каждый, кому не лень, подзывает меня, а когда надоем, посылает куда подальше. Я уж не говорю о злобности мух. Но больше всего на свете я ненавижу приключения. Никогда не знаешь, чем они закончатся. Разве в этом смысл жизни?

Что такое смысл жизни? — заинтересовалась Прилепа.

— Смысл жизни в том, — доходчиво объяснил Каспар, — чтобы в прохладный день лежать на солнце и спать. Не знаю ничего прекраснее.

— А что ты делаешь в жаркий день? — спросила Прилепа.

И Каспар доходчиво объяснил:

— Тогда я сплю в тени.

Английский газон снова вырос на целую ладонь. Прилепа и Каспар невольно остановились, прежде чем войти в непроходимо высокую траву. Прилепа, в своих засунутых в сапоги штанах и дерзко надвинутой на лоб шляпе, решительно глядела на волнующуюся поверхность. И Каспар тоже держался молодцом. Только хвост у него опустился вертикально и занял положение строго между задними лапами.

— Тебе не страшно? — спросила Прилепа.

— Мне не страшно, — заверил её Каспар. — Разве что мой хвост боится.

— Эта засада показывает, — сказала Прилепа, чтобы придать ему смелости, — что Гризла трусит выходить на поединок.

— Она и не думает драться, — презрительно сказал Каспар.

— Значит, ты понял, — сказала Прилепа, — что повод для страха есть только у феи Гризлы.

— Я-то понял, — сказал Каспар, — А вот мой хвост не понял.

И высокие стебли Английского газона сомкнулись над их головами.

Они добрались до Буковой изгороди. Изгородь, высотой в два человеческих роста, представляла собой непреодолимую стену. Но одно дерево засохло, и на его месте образовалась дыра.

Это и был проход в Скверный сквер.

Они пролезли в дыру, похожую на мрачную арку ворот. Сюда, в тень от буков, не проникал ни единый солнечный луч. Оба почувствовали, что мир, где ценились пристойность и учтивость, с этой минуты остался позади.

Некоторое время они шагали во тьме. Вдруг им в нос ударил тяжёлый запах гнили. Под ногами зачавкала вода. Они стояли на краю какой-то канавы. Разросшиеся сорняки с толстыми стеблями и огромными листьями цеплялись за сапоги Прилепы и лапы Каспара. Канава была забита илом и ужасно воняла.

— Грязная лужа, — прошептала Прилепа. — Здесь должен ждать в засаде первый из убийц.

— Он сидит в камышах, — принюхавшись, сказал Каспар.

— Откуда ты знаешь, который из них? — спросила Прилепа. — Они же все одинаковые.

— Они неодинаково пахнут, — высокомерно ответствовал Каспар. — Он смотрит на дорогу. Я подбегу сзади и укушу его прямо в спину.

— А что говорит об этом плане твой хвост? — поинтересовалась Прилепа.

— А кто кусает? Я или хвост? — огрызнулся Каспар.

Пёс вильнул в сторону, скрылся в чаще растений, похожих на огромные камыши, потом снова появился из камышей, подпрыгнул высоко вверх, клацнул зубами и тут же приземлился на четыре лапы. Это выглядело весьма впечатляюще.

Он явно промахнулся.

Пока он, опустив нос между передними лапами, возбуждённо обнюхивал место, где должны были быть рассеяны останки жертвы, Шершень выскочил из своего укрытия и, обнажив меч, устремился прямо на Прилепу.

Прилепа пришибла его своей шляпой и растоптала сапогом.

— Каспар, — закричала она, — один готов.

— Конечно, готов, — откликнулся он — но я никак не могу найти негодяя.

— Да вот он, — крикнула Прилепа, — лежит и больше не жужжит.

Каспар подбежал к ней и огорчённо пробурчал:

— Я был уверен, что ухлопал его.

— Мы оба его ухлопали, — сказала Прилепа.

— Согласен, — охотно согласился Каспар. — Вы ранены?

На ладони Прилепы выступили капли крови, но Прилепа рассмеялась и сказала:

— Пустяки. Он так струсил, что промахнулся.

— Вперёд! — сказал Каспар. — Ищем следующего.

Теперь дорога снова шла наверх; вскоре они добрались до Гнилой горы, поросшей больными деревьями. Земля была покрыта скользкой лимонно-жёлтой листвой с чёрными пятнами, и им стоило больших усилий не упасть.

Рыцарь зловония притаился за грудой листьев. Каспару опять не удалось поймать и загрызть его насмерть. И снова Прилепа накрыла его своей шляпой и раздавила сапогом, отделавшись всего лишь лёгкой царапиной.

— Чего мы ждем? — сказал Каспар. — Идём дальше!

Дорога привела их в Болотную пустошь, где они, зацепившись за острые шипы, порвали брюки и шкуру, и наголову разбили Рыцаря жала.

Прежде чем издохнуть в страшных корчах, Рыцарь жала поинтересовался:

— Я вас не поранил?

— Пустяки, — отмахнулась Прилепа.

— Какое безбожное коварное убийство, — сказал Рыцарь жала. — Какой подлый удар в спину!

— Это кто же подлый убийца? — возмутилась Прилепа. — Это кто же ударяет в спину?

— Впрочем, — признал Шершень, — всё зависит от точки зрения.

И с этими словами последний из Шершней испустил дух.

Наконец-то Прилепа и Каспар завершили трудный и опасный путь, который ведет через Буковую изгородь из Большого сада в Скверный сквер.

Правда, в Скверном сквере всё выглядело ничуть не менее загажено, чем буковых зарослях. Но они, по крайней мере, вышли из зарослей и добрались до цели.

— Здесь мы будем ждать Миловзора, — решила Прилепа. — Никакой убийца и разбойник с большой дороги его не подстерегает, и он явится на поединок целым и невредимым. И пусть он потом не говорит, что девушке не справиться с опасностью.

Произнеся эту гордую фразу, она вдруг упала навзничь и осталась лежать на земле.

— Что это с вами? — сказал Каспар. — Вставайте же!

Но смертельно бледная и неподвижная Прилепа не двигалась. Шершни работали с отравленными мечами. Они трижды задели её своими жалами, и теперь оказывал своё действие скопившийся яд.

А из мрачной лесной чащи, скрючившись и хромая, один за другим появились три Шершня. Они всё-таки были очень живучи. Да, их раздавили и растоптали, но они оклемались. Взвалив на спину бесчувственную Прилепу, они поволокли её прочь.

Пёс Каспар ужасно испугался. Не помня себя от страха, он с визгом бросился бежать, куда глаза глядят, и бежал до тех пор, пока не спрятался в каком-то месте, которое показалось ему достаточно безопасным.

В то самое время, когда дело приняло такой печальный оборот, Миловзор, вооруженный лопатой, ожидал своих секундантов на другом конце изгороди.

Они его глубоко разочаровали.

Как все настоящие мужчины, он презирал тех, кто опаздывает. Допустим, рассуждал он, его друг Георг ещё молод, а пёс Каспар с самого рожденья отличается ленью, но в данном особом случае они вполне могли бы взять себя в руки.

«Речь идет о моей жизни, — думал он, — а они где-то шляются и неизвестно чем занимаются».

Но потом его мысли потекли в другом направлении. Он перестал злиться, пытаясь рассуждать здраво.

«Вероятно, они испугались, — предположил он. — Пусть они не смелые, зато разумные. А какой же разумный секундант добровольно отправится в это жуткое царство?»

Он взглянул на солнце и сказал: «Мне пора».

Сделав несколько шагов, он пересёк изгородь и ступил на тропу, которая вела в Скверный сквер.

Но, несмотря на всю спешку, он обратил внимание на три окровавленных меча, валявшихся на обочине. Один меч был брошен у Грязной лужи, другой на Гнилой горе, а третий в Болотной пустоши.

В роще что-то случилось.

Он уже заметил, что на земле лежит что-то серое, а на колючих кустах висит что-то чёрное. Нагнувшись, он поднял с земли шляпу Георга, а протянув руку, снял с ветки клок бороды Каспара.

Как же он был несправедлив!

— Ты редкий человек, Георг, — воскликнул он. — Ты был хорошим садовником и хорошим солдатом.

И не забыл добавить:

— И ты редкий пёс, Каспар. У тебя была лохматая грудь, но под ней билось верное сердце.

И он мысленно попросил прощения у друзей и поклялся страшно отомстить фее Гризле, если она причинила им зло.

Фея Гризла не подозревала о гневе Миловзора. Она сидела в своей Дубовой канцелярии за куском коры, который служил ей письменным столом, присушиваясь к равномерному тиканью Жука-точильщика на стене. Ольховая серёжка, украшенная светляками, бросала яркий свет на документы, переданные фее представителями её сословий и посланниками дружественных народов. Но она не удостоила эту писанину даже взглядом.

— Итак, вы согласны со мной, — сказала она удовлетворённо, — что Большой сад должен быть незамедлительно передан в наше распоряжение.

— Вы нас убедили, государыня, — заявила Тля от имени сословий.

— Мы взвесили ваши доводы и нашли их неопровержимыми, — заявил Слизняк от имени союзников.

— Очень хорошо, — сказала фея. — Кстати, о каких доводах идет речь?

— Ну, — ответили все господа, — прошло уже два дня с тех пор, как мы высказали свои сомнения, так что можно уже не стесняться.

Фея удовлетворённо хмыкнула и спросила:

— А что с этим, как его, Миловзором, перед которым вы все дрожите?

Присутствующие на аудиенции не хмыкнули и признались:

— Он, конечно, противник серьёзный.

Фея Гризла нетерпеливо взглянула на неумолимо тикающие часы.

— Уже давно перевалило за полдень, — проворчала она.

Её охватило нетерпение, и она сожрала часы.

— Окажите любезность выглянуть наружу, — сказала она своему дворецкому.

Колорадский жук отодвинул тяжёлую гардину, над которой в течение ста недель трудились сто пауков.

Я поздравляю ваше шестиногое величество, — провозгласил он. — Наши слуги, Шершни, несут сюда труп.

— Молодцы, — похвалила убийц фея и, обратившись к подчинённым, добавила. — Я уже избавила всех нас от этого Миловзора.

Двери распахнулись, и Шершней ввели в канцелярию. Выглядели они неважно.

Их туловища были почти целиком забинтованы, а крылья заклеены пластырем. И в таком вот виде они торжественно приблизились к своей государыне.

— Я вижу, сражение было нелёгким, — обратилась она к ним, — но и награда будет высокой. Где убитый? Почему вы его не предъявляете?

— Он лежит в прихожей, — доложил Рыцарь подкопа. — Мы сочли непристойным вносить его сюда. В конце концов, канцелярия — не морг.

— Вот ещё! — сказала фея. — Разница невелика.

Перескочив через письменный стол, она ринулась в прихожую. И тут же вернулась, дрожа от ярости.

— Не тот труп, — холодно произнесла она, не повышая голоса. — Это не та особа, которую вам было поручено убить.

— Это верно, — рискнул ответить Рыцарь зловония. — Но, ваше величество, вы сами изволили заметить, что сражение было нелёгким.

— Не ловите меня на слове. Ваше заявление — наглость и бесстыдство, — сказала Гризла. — Отдайте мне ваши мечи, господа.

— Прошу прощения, — ответил Рыцарь жа ла, — мы потеряли их в схватке.

— Считайте, что вас их лишили, — хладнокровно ответила фея Гризла.

Тут за окном раздался вопль ужаса. Колорадский жук выбил окно.

— Что там ещё? — угрюмо спросила фея.

— Он, — сказал Колорадский жук.

— Кто? — спросила фея.

— Он самый, — сказал Колорадский жук.

— Миловзор? — спросила фея.

Жук молча поклонился.

Гризла подошла к окну и увидела разгневанного Миловзора.

— Что делать? — пролепетал Колорадский жук.

Гризла презрительно посмотрела на его покрытую испариной физиономию.

— Я обещала ему быть дома, — сказала она. — Значит, я дам ему аудиенцию.

Перед входом в Дубовую канцелярию, широко расставив ноги и опираясь на воткнутую в землю лопату, стоял Миловзор. Он немного напоминал героя Роланда, и вид его внушал страх.

— Вот он я! — кричал Миловзор. — Эй, волосатая чертовка, выходи на бой! Ах ты, нечисть, плесень, зараза, ты выйдешь на бой или я должен вытаскивать тебя силой?

Но тут дворцовые ворота растворились. Из глубины двора выкатился пурпурный рулон и загородил собой всю арку.

Из рулона вылетел отряд Платяной моли и, выполняя команду, начал разворачивать рулон. Через минуту всю грязь и мусор торжественно прикрыл красный ковёр.

Затем шестеро Клещей внесли трон и установили его на ковре.

После чего вошла Гризла и уселась на трон.

— Вы забываетесь, сударь, — сказала она. — Что за тон! Вы мне дерзите! Вы же обзываетесь!

— Это народные прозвища, принятые в некоторых местностях, — извинился Миловзор. — Что вы сделали с моими секундантами?

Нам что-нибудь известно о его секундантах? обратилась фея к своей камеристке Гусенице. Ответа она не получила, да и не хотела его слышать.

— Я охотно покажу вам всё, что у нас есть, — сказала она Миловзору.

Она подала знак. Из дворца появились хромые Шершни, неся на плечах Прилепу. Так как Прилепа потеряла свою шляпу, её золотые локоны густой волной свисали до самой земли.

Миловзор был слишком взволнован, чтобы обращать на это внимание.

— Вы устранили моего друга! — грозно вскричал он.

— Мне искренне жаль, — сказала фея.

— Жаль! — возмутился Миловзор. — Вы приказали заманить его в ловушку!

— Не его, — заверила фея, — а вас.

И весьма любезно продолжила:

— Не могу передать, как я сожалею, что эти дураки схватили не вас. Однако моя строгость доставит вам некоторое удовлетворение.

С отвращением взглянув на Шершней, она приказала:

— Отнесите тело в подвал, после чего заколитесь своими мечами.

— Наши мечи, — сказал Рыцарь подкопа, — считаются отобранными.

— Я верну их вам, — великодушно сказала фея.

— Покорно благодарим, — сказал Рыцарь зловония. — К сожалению, они лежат там, в кустах, как же мы сможем заколоться?

— Вы ни на что не способны, — многозначительно заявила фея. — Вы изгнаны. Убирайтесь с глаз долой. Возвращайтесь в своё гнездо и ведите себя прилично.

— Приличия — не наш удел, — сказал Рыцарь жала. — Этого вы не можете от нас требовать.

У феи лопнуло терпение.

— Убирайтесь, — сказала она. — В кладовую. Шершни захромали прочь, унося с собой Прилепу. Но Миловзору это совсем не понравилось. Он собрался броситься на фею, но она во второй раз подала знак и закричала:

— Эй вы, силы первозданной природы! Вперёд!

На этот боевой клич отовсюду слетелись полчища насекомых.

Они вылезали из трещин в земле, выползали из коры деревьев, падали с дубовых листьев. Они вылетали из каждого куста, наполняя воздух шуршанием и жужжанием. Туча насекомых обволокла Миловзоpa, они кусали в голову, щипали за кожу, падали за воротник. Он ослеп и оглох, не ощущая ничего, кроме миллиона уколов.

— Это подлость и обман! — вскричал он. — Мы собирались сразиться в честном поединке!

— Я и мой народ — едины, — услышал он ответ феи.

Миловзор защищался, как мог. Размахивая руками, он пытался протереть глаза и выплюнуть мошек изо рта.

Тут на помощь ему пришёл ветер, подувший в спину и разогнавший насекомых.

Вместе с ветром появился маленький птенец и уселся Миловзору на плечо. Его глаза сердито сверкали, а бородка топорщилась.

— Вам просили передать, — пропищал он на ухо Миловзору, — чтобы вы не теряли мужества.

Ветер усилился и сдул с Миловзора всех насекомых, хотя они изо всех сил цеплялись к нему.

— Кто просил? — воскликнул Миловзор, перекрывая шум ветра.

— Не слышу, — отозвался Мухолов.

— Будьте столь любезны, повторите ваше сообщение, — крикнул Миловзор.

— Что? — отозвался Мухолов.

Договориться было невозможно. Ветер завывал всё сильнее, пока не началась настоящая буря.

Ветер был настолько силён, что сбил Миловзора с ног. Фею тоже сдуло с трона, и теперь она лежала на спине, дрыгая всеми шестью конечностями. Даже Гусеницу подняло на воздух. Ей казалось, что она уже превратилась в бабочку.

А ветер всё крепчал. Буря достигла такой силы, что всех насекомых Скверного сквера разнесло по всему свету. Согласно сообщению одной индонезийской газеты, выходящей на Молуккских островах, в портовом городе Банда, под кухонным плинтусом были обнаружены тараканы, говорившие по-немецки. Обнаруживший их естествоиспытатель г-н Грюнлинг записал тараканью беседу на магнитофон, а газета опубликовала перевод:

Первый Таракан: Ты нашёл пиво?

Второй Таракан: Похоже, у них здесь пива нет.

Первый Таракан: О, жестокая судьба!

Наконец буря улеглась.

Миловзор вскочил на ноги и, размахивая лопатой, ринулся на фею.

Но фея мгновенно снова перевернулась на живот. Своими треугольными, похожими на зубы, когтями, она быстро вырыла яму в земле и исчезла.

Миловзор, не раздумывая, прыгнул за ней.

Пёс Каспар, о котором мы чуть не забыли, забился в самый дальний угол своего убежища. Он не желал ничего слышать, ничего чуять и ничего видеть. Он так старался оглохнуть, ослепнуть и потерять обоняние, что, в самом деле, задремал.

Проснувшись, он принялся обследовать то место, где остался. Принюхавшись, он удивился и снова принюхался. С тем же результатом.

Пахло диваном.

Ничего не попишешь. Факт остаётся фактом. Посреди Скверного сквера стоял диван. Диван был пыльный. Сиденье провалилось, а из него торчали ржавые, отслужившие своё пружины. Но как бы то ни было, диван стоял под открытым небом в пожухлой траве.

Как он попал в Скверный сквер?

Никто этого не знал.

Одно можно утверждать наверняка: если люди выбрасывают сломанную мебель в собственный сад, значит, что-то здесь не так.

Размышляя таким образом, Каспар обнаружил, что у дивана шесть ножек.

«Кажется, в этом проклятом месте все звери страдают шестиножием, — неодобрительно подумал он. — Даже диваны».

Но две ножки отличались от остальных. На них имелись пальцы.

«Значит, это человеческие ноги, — решил Каспар. — Отсюда вывод: на диване сидит человек».

Он осторожно высунул голову из-под дивана.

В одном из углов украшенного причудливой резьбой дивана уютно расположился Садовый бог. Он сидел, положив ногу на ногу, а на его колене примостился птенец Мухолов.

— Вас здесь вообще не должно быть, — сказал Каспар Садовому богу. — Вы находитесь в поезде, у вас билет, годный до края света.

— Верно, — сказал Садовый бог. — Но я вышел на первой же остановке. Все как-то забывают, что поезда иногда делают остановки.

— Вам совсем не хотелось уезжать? — спросил Каспар.

— Представь себе, я терпеть не могу поездок, — сказал Садовый бог.

— Вы просто хотели, чтобы мы подумали, что вы уехали? — спросил Каспар.

— Умный пёс, — похвалил Мухолов с излишним и, вероятно, неискренним восхищением.

— А позволь тебя спросить, что ты делаешь там внизу? — поинтересовался Садовый бог.

— Лучше не спрашивайте, — сказал Каспар — Всё так плохо. Меня затащил в этот сквер Георг. Я думаю, что это Прилепа.

— Рассказывай по порядку, — приказал Садовый бог. — Так кто же это был? Прилепа или помощник садовника?

— Но Прилепа и есть помощник садовника, — сказал Каспар.

— Я знаю, — сказал Садовый бог.

— А потом Шершни забрали Прилепу, — продолжал свой отчёт Каспар, — а я убежал.

— А что ты сделал, чтобы помочь своей хозяйке?:

— Разве я не говорил? — спросил Каспар. — Я спрятался под этот диван.

— Возможно, этого недостаточно, — сказал Садовый бог. — Я предлагаю тебе отправиться на поиски.

— А где её искать?

— Гризла, — сказал Садовый бог, — обычно хранит свои запасы под землёй. Я бы на твоём месте поискал там. У тебя ведь хороший нюх, не так ли?

Каспар повернул голову и спросил, обращаясь под диван:

— А это не опасно?

Потом снова обернулся к Садовому богу и сообщил:

— Мне не советуют.

— С кем ты совещаешься? — спросил Садовый бог. — Там внизу кто-то есть?

— Внизу мой хвост, — сказал Каспар. — Мы пришли к общему мнению, что опасность слишком велика.

— Прилепа — твоя хозяйка, — напомнил Садовый бог. — Твой долг — защищать её.

— Разумеется, — подтвердил Каспар. — Она даёт мне кости. Я-то готов отправиться хоть сейчас. Но попробуйте сделать хотя бы три шага без своего хвоста.

Мухолов распрямился, взмахнул крыльями и встал на ноги.

— Ах ты, чёрное чучело! — накинулся он на Каспара. — Где твоя прелестная хозяйка? Ищи! Вперёд! Ты что себе думаешь?

— Ладно, ладно, — невозмутимо сказал Каспар. Никто не посмеет утверждать, что я не понимаю, чего от меня требуют, если со мной по-хорошему.

Он выбрался из-под дивана и потрусил через поле: нос опущен вниз, хвост торчком, ноги в раскорячку.

Вдруг его хвост завилял.

— Она там? — спросил Садовый бог.

— Она здесь была, — сказал Каспар. — Во всяком случае, мы напали на след.

Теперь он уже целеустремлённо бежал вперёд. Правда, он всё время описывал круги и вернулся почти к исходной точке.

— Ведь ты уже здесь был? — спросил Садовый бог.

— Не здесь, — сказал Каспар. — Рядом.

Он всё кружил и кружил, но его путь образовал спираль, которая сужалась к середине.

— Я вспомнил, — сказал Садовый бог. — Так Гризла устраивает свои кладовые.

Вдруг Каспар сделал стойку и стал рыть землю передними лапами, отшвыривая комья между задними, так что земля летела во все стороны.

Потом он уткнулся мордой в вырытую яму. И тут у него в зубах оказалась спина чёрной суконной жилетки, которую обычно носила Прилепа.

Он вытащил из ямы бесчувственную хозяйку и с гордостью приволок её к дивану.

Садовый бог помог уложить её на диван.

Она лежала без сознания в том углу дивана, откуда не вылезали пружины, и дрожала от холода.

— Её спрятали как бы в холодильный шкаф, — пояснил Каспар. — У нас дома тоже есть очень похожая камера, мы в ней держим корм.

Он вытянул шею и старательно вылизал руки Прилепы. Потом вскочил на диван, бесцеремонно отодвинул Садового бога, уперся обеими лапами в грудь Прилепы и стал водить языком по её щекам.

— Думаешь, это поможет? — спросил Садовый бог.

— Ещё как! — заверил Каспар. — Спорим, уже через пару секунд она откроет глаза, уставится на меня, как дурочка, и пролепечет: «Где я?»

Прилепа открыла глава, уставилась, как дурочка, на Каспара и пролепетала: «Где Миловзор?»

После своего отчаянного прыжка вслед за Гризлой Миловзор снова очутился в подземелье. Он не видел ни света, ни выхода. Но всё-таки чувствовал, что в темноте расходятся в разные стороны многочисленные ходы. Ему показалось, что из одного хода слышны шаги удирающей феи. Не раздумывая ни минуты, он бросился в погоню, продвигаясь на ощупь вдоль стены.

К счастью, тьма оказалась не такой непроглядной, как ему показалось сначала. В некоторых местах ход пролегал близко к поверхности, и сквозь тонкие трещины в земле проникал дневной свет. Кое-где дорогу освещало зеленоватое мерцание гнилушек. Миловзор понемногу привыкал к темноте.

Но всё-таки он то и дело спотыкался о спутанные корни, пересекавшие подземную дорогу на высоте лодыжки, или застревал в спускавшихся сверху древесных петлях и ловушках. Свисающие волокна задевали его лицо, словно пальцы какого-то привидения.

А то, что окружало его в этой штольне, тоже не слишком обнадёживало.

Вдоль стен были расположены ниши, в которых стояли правильными рядами или лежали аккуратными пирамидами черепа дождевых и земляных червей и прочих съеденных обитателей подземного царства, провожавшие его безглазыми и беззубыми улыбками.

Но улыбка без глаз и без губ вряд ли получится дружеской.

Подземный ход отнюдь не был прямым. Он неожиданно петлял, круто сворачивал в сторону и ветвился, и Миловзору приходилось напряжённо прислушиваться, чтобы не потерять из виду того ответвления, откуда доносилось шарканье медведки.

Тем не менее, расстояние между ними, похоже, сокращалось. В одном углу он совершенно чётко расслышал Гризлу. Ему казалось, что она притаилась в нескольких шагах.

Но его обмануло эхо.

Фея так петляла, что неожиданно возникла за спиной Миловзора. Она уже открыла свои страшные клешни и изготовилась к прыжку, но Миловзор почувствовал опасность и бросился животом на землю. Он успел спастись — но в самый последний момент.

Фея попала клешнями в пустоту и потеряла равновесие.

Миловзор размахнулся лопатой и отсёк ей чешуйчатую конечность.

Конечность лежала в грязи и ещё некоторое время бессмысленно щёлкала клешнёй.

Гризла немедленно вбила свою клинообразную голову в потолок подземного хода. Потолок обвалился. На Миловзора посыпались камни и галька. Гризла, орудуя всеми оставшимися конечностями, выбралась наверх и, едва коснувшись земли, взмыла в небо. Пока её крылья, напоминавшие фартук, были сложены на спине, они казались нелепым украшением. Но как только она их расправила, они заработали совсем неплохо. Правда, они изрядно жужжали и подняли её не слишком высоко.

— Погляди, — сказал Садовый бог, — он её выгнал.

Он жив! радостно воскликнула Прилепа. — Он поднимется наверх. Он попадёт в неё лопатой.

— Хопп! — сказал Каспар, сидевший на диване между Прилепой и Садовым богом и наблюдавший за поединком в воздухе.

— Хопп! — повторил он со знанием дела. — Хопп, так держать!

Будто слыша одобрительные возгласы своего пса, Миловзор отчаянно подпрыгивал, пытаясь достать лопатой кружившее в воздухе чудовище. Наконец ему удалось отрубить ещё одну ногу.

— Хопп! — всецело одобрил его Каспар.

Но тут фея Гризла со страшным шумом бросилась вниз. И исчезла за болотным дубом, нырнув головой в зловонную тину, которая явно считалась дворцовым прудом.

— Ну и дела! — удивился Каспар. — Она и плавать умеет?

Миловзор, не помня себя, бросился в пруд вслед за ней.

Держа лопату наперевес и изо всех сил двигая ногами, он преодолел грязную жижу. Зелёная ряска облепила его лицо и плечи. Когда глубина увеличивалась, продвижение Миловзора поднимало со дня ил и мёртвые сучья, из-за которых вода была совсем мутной. Но Миловзор не терял фею из вида. Он следовал за ней сквозь водяные заросли, почти нагнал и уже протянул руку, чтобы схватить её за заднюю ногу.

В ту же секунду она протиснулась в какую-то щель. Щель была скрыта за занавесом из водорослей между корнями дуба и служила тайным входом во дворец Гризлы.

Для Миловзора щель была слишком узкой. Фея оказалась в безопасности. Миловзору оставалось только вынырнуть и по радужной поверхности трясины добраться до твёрдой почвы.

— Видите, ничего с ним не случилось, — констатировал Садовый бог. — Я думаю, пусть теперь Каспар проводит Прилепу домой. Ведь она пережила отравление и сильное волнение любви. Я вовсе не намекаю, что она слабая девушка. Просто в таких случаях каждому полезно отдохнуть.

— О, Каспар, ты спас мне жизнь, — нежно произнесла Прилепа.

— Да, ответил Каспар, — я всё ещё надеюсь, что у вас найдётся для меня маленькая косточка.

— Твой нос прекрасно знает, что у меня нет при себе ни единой косточки, — огорчилась Прилепа. — Неужто, ты спас меня ради косточки?

— Оставим этот разговор, — сказал Каспар. — Пора идти. И не вздумайте виснуть у меня шее всей тяжестью вашего тела.

И они отправились в путь и вернулись в свой сад. Но Миловзор вовсе не собирался возвращаться домой. Внезапно его с огромной силой захватила мысль о Прилепе, которую он выгнал и оттолкнул. Он неподвижно сидел на берегу трясины, подперев голову рукой, а из ряски, запутавшейся в его волосах, по его нахмуренному лбу стекали тонкие ручейки белёсых капель.

На одном из мокрых мест Скверного сквера с незапамятных времён стоял стол, целиком вытесанный из гранита. Его тяжёлая столешница заросла мхом.

За этот стол Садовый бог пригласил для переговоров фею Гризлу. Тут они и встретились лицом к лицу. Перед каждым стоял флажок и бутылка минералки.

— Рад видеть вас, ваше величество, — сказал Садовый бог.

— Шестиногое величество, — подчеркнула фея.

— Эту деталь, — уклончиво ответил Садовый бог, — я предпочёл бы обсудить в своё время.

— Как вам угодно, — сказала фея. — Тогда и я не буду обращаться к вам «ваша вечность».

— Не возражаю, — великодушно согласился Садовый бог. — Вполне достаточно называть меня богом.

И он продолжил со своей неотразимой улыбкой:

— О чём мы, собственно, спорим?

— Разве мы спорим? — В чарующем голосе феи прозвучало лёгкое недоумение.

— Похоже на то, — сказал Садовый бог. — Вы, кажется, предъявляете претензии на мой сад.

— Я? — Фея широко открыла глаза. — Отнюдь.

— Имеются улики, — настаивал Садовый бог. — Семена чертополоха, вредные насекомые и тому подобные вещи.

— Это претензии, которые предъявляет сама природа, — парировала фея. — Чертополох даёт семена. Ветер разносит их во все стороны, что тут поделаешь? О насекомых слушать не желаю. Всё живое живёт. Каждый зверь на свой лад. Обитает там, где ему нравится. А где не нравится — не обитает.

— Я бы предпочёл, чтобы чертополох держался подальше, — сказал Садовый бог. — Но я, разумеется, не собираюсь ставить под сомнение ваши принципы.

— Не собираетесь? — не поверила своим ушам фея Гризла.

— В вашем саду, — сказал Садовый бог. — Ваш сад — не мой. Что касается моего сада, то там у каждого своё место, и никто никого не выживает.

— При всём почтении, — сказала фея, — я называю это принуждением.

— Я называю это порядком, — сказал Садовый бог.

— А где же свобода? — спросила фея.

— У вас, бесценная фея, — поспешил уверить её Садовый бог.

Он вытащил из заплечного мешка лист бумаги.

— Что это вы принесли? — хмыкнула фея.

— Договор, — объявил Садовый бог. — Он проясняет все недоразумения, омрачающие нашу дружбу. При этом в нём всего два пункта. Первый гласит, что вы разобьёте газон — проложите чистую зелёную полосу вдоль изгороди. Оздоровительная полоса необходима из-за чертополоха.

— Отвратительная мысль, — перебила его фея.

— Второй пункт, — невозмутимо продолжал Садовый бог, — запрещает всем обитателям обоих садов пересекать изгородь и входить в соседний сад.

— Невозможно, — сказала фея. — Я просто умру с голоду.

— Да, — сказал Садовый бог. — Я заметил, как часто вы наведываетесь в мой огород, хоть там и царит принуждение.

— Вы полагаете, что все преимущества на вашей стороне? — насмешливо спросила фея.

— Я нахожу этот договор всего лишь разумным, — сказал Садовый бог.

— Тот, у кого есть преимущества, не станет требовать ничего разумного, — глубокомысленно заметила фея. — Но вы заблуждаетесь. У вас нет преимуществ, они на моей стороне.

— Это неприятная новость, — признал Садовый бог — Какой же у вас ещё козырь?

— У меня в кладовой обретается некий молодой человек, — заявила фея. — Могу его сожрать, коль скоро вы им не дорожите.

— Честно говоря, — сказал Садовый бог, — я им дорожу.

— Тогда никакого договора.

— Я настолько им дорожу, — сказал садовый бог, — что позволил себе вернуть его на родину.

— На это я не клюну, — сказала фея. — Пусть даже услышу это от моей родной бабушки.

— Не имею чести знать вашу почтенную бабушку, — возразил Садовый бог. — Почему бы вам не убедиться лично?

Фея расправила крылья, с жужжаньем поднялась в воздух и с высоты увидала, что подземелье, где томилась Прилепа, разрушено.

Она вернулась за зелёный стол.

— Ловко, — признала она. — А если я всё равно не подпишу?

— Вы имеете некоторое представление о господине Миловзоре, — сказал Садовый бог. — Я полагал, что вы предпочитаете вести переговоры со мной, а не с ним.

— Вы предоставляете мне на выбор: медленно умереть с голоду или быть убитой, — обиделась фея.

— Это всё-таки выбор, — сказал Садовый бог.

— Выбор между быстрой и медленной смертью, — воскликнула медведка Гризла. — В любом случае вы готовы меня истребить.

— Цивилизованная фауна, — сказал Садовый бог, — сумеет обойтись без вашего содействия.

Фея злобно уставилась на договор. Потом решительно покачала головой.

— Не подпишу, — заявила она. — Это так же верно, как то, что у меня шесть ног.

— Кстати, вернёмся к обсуждению отложенного вопроса, — сказал Садовый бог. — Видите ли, я сомневаюсь, что у вас и в самом деле имеются шесть ног.

— Сомневаетесь? — сказала фея. — Но это же смешно!

Насекомые мало чувствительны к боли. Ни в пылу схватки, ни за работой над договором фея Гризла не заметила, что потеряла в бою конечности — одну заднюю и одну переднюю. Она была совершенно уверена в своей шестиногости.

— Шесть никак не наберётся, — сказал Садовый бог. — Пересчитайте спокойно.

— Именно это я и делаю, — огрызнулась фея и водрузила оставшуюся заднюю ногу на поросший мхом стол.

— Ну и ну! — Садовый бог испытал лёгкий шок. — С каких это пор дама кладёт ногу на стол?

— Я же должна сосчитать, — сказала фея.

— А по-другому вы считать не умеете? — спросил Садовый бог.

— Как это, по-другому? — сказала фея.

Я же всё считаю ногами.

Понимаю, — сказал Садовый бог. — Вы считает ваши ноги вашими ногами.

— Для начала их уже две, — сказала фея, привыкшая иметь две задние конечности.

— Я вижу только одну, — сказал Садовый бог. Фея недоуменно рассматривала единственную заднюю конечность. Потом решилась приложить к ней одну среднюю.

— Четыре! — крикнула она.

— Две, — поправил Садовый бог.

Фея приложила ещё одну среднюю ногу и сказала:

— Вот теперь четыре.

— Три, — сосчитал Садовый бог.

— Я ещё не закончила, — сказала фея, выкладывая на стол единственную переднюю конечность.

— Шесть! — победно объявила она. — Шесть и ни на одну меньше.

— Четыре, — терпеливо подытожил Садовый бог.

Фея всё считала и считала, и каждый раз выходило не больше четырёх.

— Разве такое возможно? — недоумевала она. — Всегда было шесть.

— Две вам уже отсёк господин Миловзор, — втолковывал ей Садовый бог. — Одну под землёй и одну в воздухе. Мне остаётся только принести вам мои соболезнования в связи с болезненной утратой.

— Я полагаю, это приступ ревматизма, — сказала фея. — Я подпишу договор.

Она взяла ручку и с нажимом написала: «Гризла, шестиногая государыня».

— Сожалею, — сказал Садовый бог. — Но вам придётся исправить эту подпись.

— Вас не устраивает моя подпись? — рявкнула Гризла.

Она недействительна, — сказал Садовый бог. — Следует написать: четырёхногая государыня.

Фея зачеркнула шестёрку и нацарапала над ней четвёрку. Поднявшись, она сказала:

— Я полагаю, с этим покончено.

— Я всегда питал надежду, что спора между нами можно избежать, — сказал Садовый бог.

— А разве мы когда-нибудь спорили? — сказала фея. — Я, во всяком случае, считаю, что встреча с вами, ваша вечность, была весьма результативной. Во всем остальном это был, вероятно, самый мрачный час за время моего владычества, но я далека от того, чтобы обременять вас или кого бы то ни было своими огорчениями. Любая правительница должна иметь в виду, что в любой момент её может постигнуть несчастье.

И она торжественной поступью удалилась в свою чащу. Конечно, с тех пор как она узнала, что у неё не хватает двух ног, её поступь стала не столь твёрдой и уверенной, как в дни её триумфа.

Опираясь на крепкий загривок Каспара и цепляясь за его лохматую шерсть, Прилепа без приключений добралась до дома. Каспар терпеливо тащил её за собой. Внезапно Прилепа спросила:

— А куда ты меня тащишь?

— Куда-куда, — сказал Каспар. — К вам домой.

— В Осиное гнездо? — ужаснулась Прилепа. — И десять лошадей не затащат меня в этот притон разбойников, приют «У трёх Рыцарей».

— Я не десять лошадей, — сказал Каспар. — Но и не злодей. Я понимаю вашу точку зрения.

Он почесал задней лапой в затылке, обдумывая новое затруднение.

Прилепа заплакала.

Некоторые читатели могут подумать, что Прилепа слишком уж часто давала волю слезам. Но на этот раз её полностью извиняла крайняя усталость.

— Всё это глупости, — решил Каспар. — Ваш настоящий дом — Птичье гнездо. Ваше место там, и только там вы действительно отдохнёте.

— Да-да, пойдём туда, — сказала Прилепа. — Но вся тяжесть ответственности ляжет на тебя.

Я тащил вас всю дорогу, — сказал Каспар. — По сравнению с этим ответственность — сущий пустяк.

Они подошли к дому вдовы Ежихи, у которой как раз гостила Кротиха. Сидя у поленницы, они любовались закатом.

— Вы куда? — спросила Ежиха, которая во всё совала свой нос.

— Георг захворал, — сказал Каспар. — Я провожаю его в Птичье гнездо.

Именно это он и сделал. Прилепа со вздохом облегчения улеглась на мягкую постель из сухих стеблей и пушинок.

— Каспар, — сказала она. — Меня восхищает твой хвост.

— А что? — отозвался Каспар. — Как у него дела?

— Отлично, — сказала Прилепа. — Он стоит, как дерево.

— Приятно слышать, что он в полном порядке, сказал Каспар. — Но вам пора, наконец, поспать.

Он свернулся калачиком и закрыл глаза. Во сне он сражался с осами. При виде его осы бледнели со страху. Их полчища бросали свои знамёна и отступали. Каспар каждый раз щёлкал зубами, когда во сне загрызал насмерть осу.

— Не имею ничего против мальчишки садовника, — сказала Кротиха вдове Ежихе. — Но, помнится, в Птичьем гнезде жила когда-то Прилепа, не так ли?

Славные были времена, согласилась вдова.

— Она пела, как соловей, даже лучше, — сказала Кротиха. — А какие она находила неповторимые слова! Она, так сказать, заставляла трепетать весь сад.

— Просто не верится, что она сама находила эти слова, — сказала вдова.

— Да, — сказала Кротиха. — Всё, о чём она пела, так и вставало перед глазами.

Тем временем Каспар (во сне) победно пересекал поле, усеянное половинками ос. Вдруг он почувствовал, что чья-то крепкая рука ухватила его за загривок и подняла наверх.

— И ты ещё жив? — спросил строгий голос Миловзора.

— Жив, потому что вы вообще не смогли бы без меня обойтись, — сказал Каспар, не теряя присутствия духа даже в самом глубоком сне.

— Кому нужен такой непослушный пёс? — холодно возразил его хозяин.

— А если я вам не нужен, — сказал Каспар, — то нечего меня и будить.

— Я для того только вернулся в сад, чтобы найти тебя, — сказал Миловзор. — Ведь я думал, что потерял тебя так же, как своего друга Георга.

— Что вы несёте, — сказал Каспар. — Я притащил вашего Георга в Птичье гнездо.

— В Птичье гнездо! — разгневался Миловзор. — Я же строго-настрого запретил этому дураку… Да что говорить, ведь он мёртв. Придётся его простить. Пусть остаётся там, где он есть. Теперь уже всё равно.

— Он не мертвей, чем мы с вами, — обиделся Каспар. — Он ещё хворает и очень бледен. Но я похитил его у Гризлы и притащил сюда, а в благодарность вы не придумали ничего лучше, как меня разбудить.

— Он жив? — переспросил Миловзор. — Я рад за него. А ты вставай и иди за мной. О твоём непослушании поговорим в другой раз.

Но тут чей-то крик прервал их беседу. Он становился всё громче, наполняя эхом весь сад.

— Дорогу его вечности, Садовому богу! Расступись! Его вечность возвращается с победой!

В ответ на требование расступиться все обитатели сбежались в центр сада и устроили там столпотворение.

— Невероятно, — говорили одни.

— Исключено, — говорили другие.

И все сошлись в едином мнении: «Всем известно, что этого не может быть».

— Ке-ке, что они говорят? — сказал Мухолов. — Не верят?

Усики под его клювом топорщились, голова двигалась взад-вперёд.

— Не питайте напрасных надежд, — сказал Миловзор. — Садовый бог никогда не вернётся.

— Неужели? — пискнул Мухолов.

— Я видел своими глазами, — сказал Миловзор, — как он уезжал.

Мухолов сказал:

— Я здесь, а где я, там и старикан.

— Ничего не понимаю, — опешил Миловзор.

— Я уже знаю об этом, — сказал Каспар. — И давно рассказал бы всем, если бы считал это важным.

И тут по усыпанной гравием дороге к ним не спеша сошёл Садовый бог.

— Я рад сообщить вам приятную весть, — сказал он. — Подписан мирный договор. Наши соседи больше не будут нас тревожить.

Его речь имела полный успех. Обитатели сада вспомнили, какие притеснения им пришлось вытерпеть, и почувствовали невероятное облегчение. Все страшно развеселились, запрыгали от радости, щёки у всех раскраснелись. Сад, можно сказать, расцвёл. Даже со стороны осиного гнезда раздался треск и шорох. Над гнездом взвился садовый флаг.

Флаг был огромный. Хотя ветра почти не было, приют «У трёх Рыцарей» аж закачался, ведь он был сделан из лёгкого картона.

В дверях показались Рыцарь зловония и Рыцарь жала, а Рыцарь подкопа кивнул Каспару и прожужжал: «Добро пожаловать, друг Каспар, ты уже вернулся из своей экспедиции?» После чего все трое завопили: «Победа, победа! Ура Садовому богу!»

Так они подали сигнал к началу всеобщего ликования.

Только Миловзору было как-то не по себе, и когда крики стихли, он обратился к Садовому богу: Имейте в виду, я пока ваш заместитель. Приветствую вас и передаю дела сада в ваши руки.

— Благодарю за радушную встречу, — благосклонно ответил Садовый бог.

— Хоть мы и рады вашему возвращению, — сказал Миловзор, — но вопрос о причине вашего отъезда остаётся открытым.

— Ах, да, — сказал Садовый бог, — как я слышал, некоторые придерживаются мнения, что мой отъезд был розыгрышем. Я полностью с ними согласен.

— Понимаю, — сказал Миловзор. — Вы дали нам понять, что без вас дело не пойдёт.

— Правильно, — подтвердил Садовый бог. — И ещё одно вы должны были понять.

— Что ещё? — спросил Миловзор.

— А то, — сказал Садовый бог, — что надо уметь обходиться без меня. Я готов дать саду своё благословение. Я занимаюсь общим руководством. Но неужели я должен напоминать Овце, чтобы она подстригла газон?

— А разве она ещё не подстригла его? — ужаснулся Миловзор. — Французская белка твёрдо обещала…

— Очевидно, этого ещё не произошло, — сказал Садовый бог.

— Мне очень неприятно, — сказал Миловзор.

— Вам не должно быть неприятно, — сказал Садовый бог. — Важно то, что вы не забыли послать за Овцой. И сделали многое другое. Я не люблю постоянно принимать меры, если никто не делает дела, пока я не прикажу. Он повернулся к насторожившимся зверям и произнёс:

— За то, что я решил вернуться, вы должны быть признательны только Миловзору и его друзьям.

— Да здравствует Садовый бог! — воскликнули звери.

Но не ограничились этим и продолжили:

— Да здравствует Миловзор!

— Спасибо, — сказал Миловзор. — Спасибо, вы очень любезны. Сейчас не самый подходящий момент, но я вынужден сказать вам, хоть мне и очень жаль, что я покидаю Большой сад. Не хочу больше жить здесь. — И он подозвал Каспара: — Идём, Каспар. Мы уходим.

И, не оборачиваясь, он зашагал по направлению к воротам. Каспар в недоумении сморщил лоб. Потом улёгся на все четыре лапы и не сдвинулся с места.

— Если я вам не помешаю, — сказал Садовый бог, — то провожу вас до Французского сада. Там находится мой пьедестал, так что нам пока по пути.

Он взял Миловзора под руку и зашагал рядом.

— Куда же вы направляетесь? — поинтересовался он.

— Лишь бы прочь отсюда, — сказал Миловзор. — В город или куда подальше, куда глаза глядят.

— Вы спасли сад, — сказал Садовый бог. — Он ещё никогда не был таким цветущим.

Миловзор сказал:

— Он стоил мне Прилепы.

— Вы полагаете, он её не стоил? — возразил Садовый бог.

— Я не утверждаю, что он её не стоил, — сказал Миловзор. — Я говорю, что ненавижу его.

— Вы оттолкнули Прилепу ради сада, — сказал Садовый бог, — а теперь не можете простить этого саду.

— Так и есть, — сказал Миловзор.

— Но у вас остался ваш друг Георг, — напомнил Садовый бог.

— Это совсем другое дело, — сказал Миловзор. — С другом дружишь, а любимую любишь.

— Плохи ваши дела, — с сожалением произнёс Садовый бог. — Сам-то я не верю в безвыходные положения, но знаю, что это исключительно божественная точка зрения, и вовсе не пытаюсь навязывать её вам. Будьте столь любезны, помогите мне подняться на пьедестал.

Пьедестал Садового бога был высотою в один метр, и на высоте колена у него имелся очень узкий выступ. Садовый бог поставил на него ногу и опёрся на плечи Миловзора. А Миловзор схватил его под мышки и приподнял вверх. И таким вот образом старикан, кряхтя, возвратился на своё место.

Но там он стоял прямо и с гордостью оглядывал своё царство, словно никогда и не исчезал.

У ворот сада Миловзор заметил, что его пёс куда-то пропал.

— Каспар, — позвал он. — Я жду.

На самом деле он не ждал ни секунды. Нетерпеливо обернувшись, он увидел Каспара, лежащего на прежнем месте.

— Это что такое? — спросил он. — Ты не идёшь?

— Я не иду, — сказал Каспар.

— А если я прикажу?

— Это ничего не изменит, — сказал пёс, — потому что у вас в голове одни глупости.

И он растянулся во всю длину на мощёной дорожке. Его нельзя было сдвинуть с места, даже надев на шею верёвку.

Миловзору было известно, что у пса могут быть свои резоны и что в какой-то момент лучше перестать его уговаривать. Каспар любил своего хозяина и ради него рискнул отправиться в Скверный сквер, а он, Миловзор, приносил ему из города косточки.

Почему же пёс не захотел уйти с ним?

Пока он задавал себе эти вполне правомерные вопросы, до него донеслось чьё-то дивное пение. Серебряный голос заполнял небо и землю.

Песня была такая:

Миловзор не верил своим ушам.

— Ты слышишь, Каспар? — взволнованно спросил он.

— Если я вас не слушаю, — обиделся Каспар, — это ещё не значит, что я глухой. Конечно, слышу.

— Это доносится из Птичьего гнезда! — вскричал Миловзор.

— Откуда же ещё? — сказал Каспар.

— Похоже на голос Прилепы, — вскричал Миловзор.

Каспар зевнул.

— А ты сказал, что поселил в гнезде Георга! — вскричал Миловзор.

— Зачем же вы спрашиваете, если знаете? — совсем уж разобиделся Каспар.

— Так это Георг поёт в точности, как Прилепа? — вскричал Миловзор.

— Вы взяли след, — сказал Каспар.

— Значит, это не Прилепа?

— Теперь вы снова потеряли след, — сказал Каспар. — Далеко вам до собаки.

— Он ещё говорит загадками, коварное чудовище! — вскричал Миловзор. — Ну, так я их разгадаю. Если Георг поёт в Птичьем гнезде голосом Прилепы, тогда Георг и Прилепа — один и тот же человек. Я, конечно, самый большой дурак на всём белом свете, но неужто ты воображаешь, что я хоть на миг усомнился, кому принадлежит голос Прилепы?

— К чему тогда ваши дурацкие вопросы? — устало возразил Каспар.

Чтобы растянуть шок, — сказал Миловзор — Столько счастья сразу могло бы разорвать мне сердце.

И он с достоинством удалился.

Но уже очень скоро прибавил шагу. А потом бросился бежать сломя голову, одним прыжком перемахнул через край гнезда, свалился прямо на Прилепу, обнял её и осыпал бесчисленными поцелуями, и все они без исключения были ему возвращены.

И потом они сидели, крепко обнявшись, и вели неторопливую беседу.

— Ты и вправду прогнала Шершней? — спрашивал Миловзор.

— А то бы тебя убили, — отвечала Прилепа.

— Это тебя они чуть не убили, — отвечал Миловзор. — Видишь, я хорошо сделал, что отправил тебя в безопасное место.

— Но я же не хотела тебя покидать, — говорила Прилепа.

— Это была твоя ошибка и глупое упрямство. Так сильно ты меня любила?

— Так сильно я тебя люблю.

После чего они некоторое время целовались, но это неинтересно. Потом Миловзор опять стал рассказывать.

— Представь себе, Садовый бог тоже вернулся.

— Здорово, — заметила Прилепа.

— Всё прекрасно, как прежде, — сказал Миловзор.

— Не как прежде, — сказала Прилепа. — Ведь я останусь твоим другом, хоть я и снова твоя любимая девушка.

— На самом деле, ты хочешь быть и тем, и другим одновременно.

— Не то чтобы одновременно, — предложила Прилепа. — Давай я буду один целый день твоим другом, а в остальное время твоей любимой девушкой.

— Клянусь всеми небесами, — сказал Миловзор, — это круто. Даже намного круче, чем всегда.

Вечером Большой сад устроил большой праздник.

Во Французском саду давали балет. Пригласили труппу насекомоядных растений — апионов, знаменитых тем, что они превосходно изображают цветы. Апионы прямо созданы для танцев.

Вообще было много приглашённых.

Ну, во-первых, конечно, Садовый бог. Он всё равно уже стоял там на своём месте. Праздник для того и устроили во Французском саду, чтобы написать в афише: «В присутствии высоких особ».

На плече у Садового бога, как всегда, сидел Мухолов.

Другие гости тоже были очень важными персонами. Даже Ломкая веретеница удостоила праздник своим присутствием. Сначала она заняла целых два ряда, но на неё зашикали, и ей пришлось улечься под сиденьями. Там она никому не мешала и могла высовываться из-под первого ряда.

Последними явились Миловзор и Прилепа с Каспаром. Каспар приволок с собой мясные кости, так как собирался извлечь из этого вечера максимум удовольствия.

Прилепа ужасно обрадовалась, увидев на пьедестале Садового бога.

— В самом деле!

— Что значит — в самом деле? — спросил Миловзор.

— То и значит, — сказала Прилепа. — Садовый бог снова здесь.

— Сколько раз тебе повторять, — сказал Миловзор. — Он вернулся. Я же тебе говорил, и всё без толку.

— Как не стыдно ссориться со своей милой, — укорила его Прилепа.

Миловзор взглянул на часы.

— Ты ещё мне друг? — спросил он.

— О да, — сказала Прилепа. — Конечно, друг.

— А с друзьями, — сказал Миловзор, — можно ссориться.

— Давай сядем, — сказала Прилепа.

И тут они обнаружили, что все места заняты. Не только на приставных стульях, но и на каменных скамьях, на Буковой изгороди и на кадках с олеандрами уже сидели зрители.

Правда, Миловзор и Прилепа были почётными гостями. Но звери — народ забывчивый. Вот они и забыли оставить им свободные места.

Немного места оставалось только на ветке каштана. Там сидела только Лягушка, а больше никого не было.

— Разрешите? — обратилась Прилепа к Лягушке.

Она подобрала юбку, села рядом и попросила:

— Будьте добры, подвиньтесь немного.

— Вы что, читать не умеете? — возразила Лягушка и ткнула в табличку, укреплённую на каштане. Там было написано: «Только для белок».

— С белками я договорюсь, — обрадовалась Прилепа. — Возьму их на колени.

— Дело не в том, чтобы договориться, — назидательно сказала Лягушка. — Дело в том, чтобы соблюдать предписания. Места для белок, а вы не белка, сколько бы белок вы ни посадили себе на колени.

Миловзору был неприятен их спор, но пока что он смотрел в сторону и делал вид, что это его не касается. Но теперь он решил вмешаться.

— А сами-то вы разве белка?

— Это к делу не относится. Вопрос в том, является ли белкой эта дама, — весьма решительно заявила Лягушка. — И я не получила удовлетворительного ответа на свой вопрос.

С верхушки каштана спрыгнули три Белки и уселись на колени Прилепы.

Представление началось.

Пьесу написал Карл Линней. Она называлась «De nuptius plantarum», над заголовком и под заголовком было написано: «Цветенье — радость растений».

Заголовок был непонятный. Но прима-балерина вышла к рампе и объявила:

— Это значит: «Свадьба растений».

— Тогда почему, — сердито квакнула Лягушка, — так и не назвать?

— Мы так и назвали, — ответила балерина, — только по-латыни.

— А почему не по-немецки? — разозлилась Лягушка.

— Потому что так угодно автору, — отрезала балерина.

Однако сама свадьба растений привела всех в восторг. Сюжет был такой: два цветка должны отпраздновать своё бракосочетание, но невеста неопытна, а жених неловок, и между ними снуёт прилежная пчела.

Вокруг главных исполнителей прыгали и скакали прочие танцоры, они вели хороводы и сплетались в венки и букеты.

Вид у жениха был очень мужественный и гордый. Но когда прилетела пчела и стряхнула пыль с его тычинок, он выглядел так глупо, что публика расхохоталась.

— Над чем они смеются? — спросил Крот у сидевшей рядом Ежихи.

Они сидели в первом ряду, но, как известно Крот страдает плохим зрением.

Вдова Ежиха шепнула ему на ухо: «Пчела переносит пыльцу».

Если уж жених так опростоволосился, что говорить о невесте! Ведь в первый раз какая-то пчела припудрила трещинки её пестика. Она отворачивалась и жеманилась, не пропуская пчелу под свои лепестки.

— А что теперь делает эта пчела? — спросил Крот во весь голос.

— Щекочет, — прошептала вдова Ежиха.

— Щекочет невесту? — спросил Крот.

— А кого же ещё? — сказала вдова.

— В каком месте? — заинтересовался Крот.

— Шшш! — зашикала публика. — Тихо, вы там, впереди!

— Понимаю, — сказал Крот. — Это представление не для простых работяг.

Он обиделся. Но, по крайней мере, заткнулся, и балет продолжался и закончился без помех.

— Merveilleux, — сказала Французская белка.

— Marvellous, — сказала Английская белка.

— Очень мило, — сказала Огородная белка.

Все важные особы припомнили свои собственные свадьбы или медовый месяц. Миловзор и Прилепа тоже подумали о разных прекрасных вещах, а вдова Ежиха всплакнула и сказала:

— У нас с Ежом тоже так было, хотя мы и не нуждались ни в какой пчеле.

На этом праздник закончился, зрители разошлись, Французский сад опустел.

И тут Садовый бог открыл свой каменный рот и сказал:

— Вот я всё время думаю, озаботился ли кто-нибудь заказать Овцу?

— Бегу, — сказала Французская белка.

Внезапно на Итаке появились учителя. Они прибывали со всех сторон.

Их доставляли переполненные регулярные паромы и целыми толпами сгружали на причалы, они вскладчину нанимали промысловые катера и даже рисковали выходить в открытое море на маленьких челноках. А один из них даже приплыл в бочке.

И этот тип в бочке наткнулся на другого, такого же, но тот добирался вплавь. Пловец высунулся из воды и попытался выпихнуть гребца из бочки. Завязался бой, конец которому положил некий спрут, схвативший обоих щупальцами и утянувший их в солёную воду. Этим двоим ученым мужам не повезло — они так и не достигли берега.

Учителя были одеты в кургузые, сильно потертые плащи и обуты в грубые сандалии с ремнями из буйволиной кожи.

У них слезились глаза. У многих были чирьи. Даже у молодых наблюдалась плешивость. И у всех на чванливо задранных подбородках топорщились завитые бороды.

Они низко кланялись солдатам и жрецам. Они вели себя надменно с простыми людьми, а, обращаясь к детям, притворялись добряками.

Они заполонили все пути и дороги. Они заползали на склоны, где росли виноградники. Они вскарабкивались на прибрежные скалы. Они скапливались в оливковых рощах и воровали у крестьян инжир прямо с деревьев. Учителя налетели на страну, как саранча.

У скотного двора, прислонившись к изгороди, стоял Евмей по прозвищу Гнойный Глаз и задумчиво наблюдал за нашествием этой саранчи.

Гнойный Глаз был смотрителем царских свинарников. Он пас и охранял дворцовых свиней.

И вот подходит к нему ватага учителей и орет:

— Эй, ты!

— Что угодно? — спрашивает свинопас.

— Укажи нам самый дешёвый из всех постоялых дворов! — требуют учителя. Они не просто произносят слова, они их вколачивают. Такое у них произношение, очень уж старательное, и окончания слов они не проглатывают.

— У нас на острове вообще нет постоялых дворов, — сказал свинопас.

Учителя посовещались и заявили бесповоротно и окончательно:

— Нам нужна еда и место, где можно вытряхнуть пыль из плащей, прежде чем мы явимся ко двору.

В Итаке, — сказал пастух, — есть нечего. — И мрачно добавил: — А место для всех найдётся.

Учителя спросили:

— Что это значит?

Пастух ответил:

— Следуйте за мной.

Он поднялся вверх по извилистой тропе и остановился на вершине холма. Ватага учителей двинулась следом. В долине они увидели царские свинарники.

Какие-то мужчины выгоняли свиней из закутов и уводили прочь. Свиньи пронзительно визжали, предчувствуя свою судьбу.

— Здесь вы можете устроить привал, — сказал свинопас.

— Со свиньями! — воскликнули учителя.

— Последних свиней только что забрали, сказал Евмей. — Никто вам не помешает.

— Нам не пристало, — резко возразили учителя, — ночевать в свинарнике. Нас ожидают при дворе.

— Ожидают? Вас? — искренне удивился Емей.

Тут все учителя достали из своих плащей грифельные доски.

— Царские гонцы побывали во всех столицах, — сказали они, — и объявили во всеуслышание царскую волю. У нас здесь всё записано в точности.

— Что они объявили? — спросил Евмей.

— Принц Итаки, — загалдели они наперебой, — ищет учителя.

— Милости просим, — сказал дворцовый свинопас. — Добро пожаловать. Пустые закуты — печальное зрелище. Мне недостаёт добродушного визга и хрюканья моих пропавших деток. Я размещу вас в свинарнике и представлю себе, что прежние обитатели вернулись домой.

— Мы должны заменить твоих свиней и кабанов? — возмутились учителя.

— В общем, вы меня поняли, — сказал Евмей Гнойный Глаз. — Но от вас не так хорошо пахнет.

На одном из островов Средиземного моря, где-то между Грецией и Италией, находилось царство Итака. Его прибрежные воды были богаты рыбой, в горах паслось много коз, его жители имели веселый нрав. Чего там не было, так это царя.

Дело в том, что царь Итаки по имени Одиссей двадцать лет тому назад отправился на войну. Через девять лет он однажды приехал на побывку домой, к царице Пенелопе, и заверил её, что победа не за горами. И в самом деле, победа была одержана.

А Одиссей так и не вернулся.

После победы прошло еще десять долгих лет. А о царе не было ни слуху, ни духу.

Когда в стране нет царя, всякий, кому не лень, начинает думать, что может стать царём. И это самое скверное. Можно только удивляться, до чего же люди о себе высокого мнения. Каждый житель Итаки, имевший хоть какое-то положение, влияние или состояние, вбил себе в голову, что женится на Пенелопе и таким образом завладеет страной.

Однажды, просматривая утреннюю почту, царица нашла в ней четыре или пять предложений руки и сердца. Женщины любят получать предложения, чем больше, тем лучше. Но не тогда, когда они уже замужем, да ещё за царём Одиссеем. На Пенелопу обрушилась целая лавина предложений, и это было сущим наказанием.

На её руку претендовало сто двадцать человек: владетельные князья, высокие должностные лица, военачальники, члены государственного совета, налоговые инспектора и прочие господа, знатные и не очень.

Первым в списке значился малый царь Антиной. Он носил этот титул, поскольку имел всего полтора метра росту, мужчина хоть куда.

Далее следует упомянуть придворного советника Штоффа, а также богатого землевладельца Боденшатца.

Все они посватались к царице и не давали ей проходу.

Эти наглецы называли себя «Сто-двадцать-женихов». Они потребовали, чтобы Пенелопа выбрала одного из них и возвела его на осиротевший трон Итаки.

— Кому вообще известно, — сказала Пенелопа, — что мой муж погиб?

— С его стороны, — возразили женихи, — было бы очень невежливо, оставаясь в живых, десять лет не показываться вам на глаза.

Пенелопа сказала, что подумает.

Женихи сказали, что она должна принять решение.

— Так и быть, — сказала Пенелопа, — но с этим не следует спешить.

Женихам это было на руку.

Ведь до тех пор они могли считать себя зваными гостями.

Они поселились во дворце, все сто двадцать человек. На верхнем этаже был парадный зал, где они пировали. В этом зале стоял огромный банкетный стол, за которым они сидели, по шестьдесят с каждой стороны.

Они приказывали подавать себе царское угощенье.

Для них закалывали свиней, свежевали коз, резали баранов. Чтобы улучшить пищеварение, они наняли певца, и он пел для них, пока они жевали и чавкали. Они пили вино из деревянных кувшинов. Единственной ровной площадкой на холмистом острове был белый мощёный двор перед царским домом. Тут они развлекались игрой в деревяшки.

У них были спортивные снаряды, деревянные диски с рукояткой сверху. Они пускали эти так называемые рюхи по мраморным булыжникам, и если одна деревяшка — та, которую они швыряли, попадала в другую — ту, в которую они метили, они орали «Победа! Победа!» и снова шли в дом и снова ели.

— Почему я должна выходить замуж за кого-то из вас? — говорила Пенелопа. — Вам просто надо, чтобы всё принадлежало вам, а мне ничего.

— А как же иначе, — говорили они, — понимать законный брак?

Часто среди бела дня Пенелопа, сославшись на мигрень, удалялась в свою опочивальню. Но даже там было слышно, как горланят женихи. Лежа в постели и слушая этот шум, она и вправду мучилась от головной боли.

Герой нашей истории — принц Итаки Телемах. До сих пор мы не сказали о нём ни слова. Пенелопа была его матерью, Одиссей — отцом, Гнойный Глаз был его другом, а Итака — его страной.

Телемах был худым, но шустрым и смышленым пареньком с огненно-рыжими волосами. Он не чувствовал себя счастливым, его удручало безобразное поведение женихов.

Он сидел у костра с Евмеем по прозвищу Гнойный Глаз и другими пастухами и слушал их жалобы.

— Они сожрали самых породистых баранов, — сказал царский овчар, — и не щадят даже маток. А если совсем разойдутся, ломают изгородь.

— Кто мы такие, пастухи или мясники? — подхватил царский козопас.

— Иногда я спрашиваю себя, — задумчиво произнес свинопас, — зачем им Итака? Чтобы царствовать или просто всё здесь разорить? Государством можно управлять хорошо или плохо. Всё дело в том, чего правительство хочет для людей — добра или зла.

— Ты думаешь, они желают нам зла? — спросил Телемах.

— Ведь они все местные, — сказал свинопас, — а бесчинствуют как враги или захватчики. Мы для них как другой народ.

— Горе тому народу, — сделали вывод пастухи, который обнаруживает врагов в своём собственном царском дворце.

Так они беседовали по душам.

И пришли к заключению: «Раньше всё было лучше».

— Каким был мой отец? — спросил Телемах, который ещё никогда не видел Одиссея. Пастухи с готовностью сообщили:

— Волосы у него были рыжие, совсем как у тебя, ноги коротковатые, на правой ноге шрам от раны, нанесённой клыком дикого кабана.

— Я хотел спросить, — спросил Телемах, мог бы он избавить наш остров от этой напасти?

Пастухи отвечали:

— Он был хитёр. Когда ваш батюшка давал слово, в одном вы могли не сомневаться.

— В чем? — спросил Телемах.

— В том, что он солгал. Его уста всегда скрывали правду.

Пастухи дружно кивнули. Огонь костра осветил их лохматые головы, и они сказали хором:

— Великий царь.

Так у Телемаха возникла мысль отправиться искать по свету своего пропавшего без вести отца Одиссея, чтобы тот спас оккупированную Итаку. Бывали дни, когда эта мысль казалась ему очень простой.

В другие дни ему приходило в голову, что он ведь ещё мальчишка, который очень мало знает и ещё меньше умеет.

И в один прекрасный день он нашёл решение.

Он пришёл к царице Пенелопе и сказал:

— Мама, мне нужен учитель.

— О чем говорит этот карапуз? — сказал малый царь Антиной (он как раз пил у Пенелопы мятный чай).

— Я решил взять себе учителя, — настойчиво повторил Телемах.

— Безобразие, — сказал Антиной.

— Мой любезный друг и жених, — сказала Пенелопа Антиною, — что в том плохого, если принц в одиннадцать лет пожелал иметь учителя?

— Ничего, дорогая, — возразил Антиной, — но я усматриваю величайшую дерзость в том, что мальчик одиннадцати лет отроду требует себе учителя.

— А вам какое дело? — сказал Телемах.

Невозможно передать, как он ненавидел Антиноя.

— Шалун, — сказал малый царь. — Я твой отец.

— Да как вы смеете? — возмутился Телемах.

— Ну ладно, отчим.

— Кто-кто? — снова возмутился Телемах.

— Во всяком случае, твой наиболее вероятный будущий отчим, — сказал малый царь.

— Вы — человек, выразивший желание в будущем получить позволение стать моим отчимом, — отбрил его Телемах. — Но у вас мало надежды на исполнение этого желания. Между прочим, таких желающих хоть пруд пруди.

Малый царь чуть не поперхнулся.

— Просто мальчик хочет учиться, — сказала Пенелопа с вымученной улыбкой. — Он такой толковый, не правда ли, дорогой друг? Вы должны этому радоваться.

И она разрешила своему сыну разослать глашатаев.

Глашатаи разъехались по всем побережьям океана и ещё дальше, и везде, где встречали учителей, призывали их явиться к принцу Итаки. Вот они и прибыли, как мы уже видели.

Площадь перед дворцом была оцеплена стражей. За оцеплением толпились учителя.

Телемах сидел на стуле, установленном на дворцовой лестнице. Рядом с ним на ступенях стояла Пенелопа, а с другой стороны стоял Антиной, малый царь.

Впустили трёх учителей.

Телемах подозвал первого.

Хотя тот и был первым, всем сразу показалось, что он — самый красивый. Он был почти двухметрового роста. Над высоким лбом красовались поредевшие кудри.

— Добро пожаловать, — сказал Телемах. — Чему вы намереваетесь меня учить?

— Страху перед богами, — отвечал учитель сладкозвучным голосом, в котором не было ни малейшей скрипучести.

— Согласен, — сказал Телемах. — А вот если я приложу грушу к двум яблокам, сколько яблок получится?

— Я приложу все усилия, дабы разрешить этот вопрос, — сказал учитель.

Он вытащил свою грифельную доску, исписал её вдоль и поперёк, плюнул на то, что написал, и стёр это губкой. Потом снова исписал всю доску. Наконец он поднял глаза и заявил:

— Я предпочёл бы сам задавать вопросы.

— Поймите же, — пояснил Телемах. — Я вас экзаменую.

— Я считаю более уместным, — сказал учитель, — экзаменовать вас.

— Не будем спорить, — сказал Телемах, — побеседуем лучше об искусстве счёта.

Мне было бы приятнее, сказал учитель, — самому определить тему беседы.

— Ближе к делу, — сказал Телемах. — Жив ли ещё мой отец?

— А кто такой ваш батюшка? — поинтересовался учитель.

— Вон отсюда, — сказал Телемах.

Кандидат удалился в полном недоумении. Телемах тоже был раздосадован.

— Разве может идиот выглядеть так представительно? — спросил он у Пенелопы.

— Ещё как может, — сказала его мать. — Так оно и бывает, почти всегда.

Следующим в очереди был человек среднего роста с близко посаженными глазами и длинным горбатым носом. Телемах повелительно указал на него:

— Теперь вы.

Горбоносый повалился на землю и на четвереньках пополз к стулу Телемаха.

— Почему вы ползёте? — спросил Телемах.

— Я знаю свое место и подчеркиваю различие между нами, — сказал горбоносый.

— Да встаньте же, — сказал Телемах, — и поведайте, чему вы можете меня научить.

— Ничему, — ответил учитель и поднялся.

— Ничему? — поразился Телемах.

— Сын царя Одиссея, — заверил горбоносый, кланяясь, — не нуждается в наставлениях. То немногое, что ему нужно, дабы осчастливить своих подданных, от рождения у него в крови.

К примеру, что больше: Африка или Итака? — спросил Телемах.

— Итака, — сказал кандидат. — Уж в этом-то я уверен.

Последний вопрос, — сказал Телемах. — Жив ли мой отец?

Как известно, — сказал кандидат, — он мертв. Но его преемник ещё более велик. Это вы, принц.

— Вон отсюда, — сказал Телемах.

Кандидат удалился в полном недоумении.

— И таких вот называют благонадежными? — предположил Телемах, а его мать подтвердила:

— Да, сын мой.

Третий в очереди держался непринужденно. Хотя он и был учителем, но подражал молодёжи: походка вразвалку, небрежные манеры, лохматая, но уже поредевшая чёлка до самых глаз. Так, вразвалку, он и подошёл к ступеням дворца.

— Меня зовут Архимор, — обратился он к принцу, — но ты можешь называть меня просто Арчи.

— Какого чёрта вы мне тыкаете? — спросил Телемах. — И на кой чёрт мне называть вас Арчи?

— Мы с вами оба молоды, — сказал учитель.

— В самом деле? — сказал Телемах. — Мне кажется, вы, скорее, недоразвиты.

— Все мои друзья, — беззаботно продолжал учитель, — называют меня Арчи.

— У меня складывается впечатление, — сказал Телемах, — что вы не намереваетесь обучать меня слишком многому.

— С чего бы? — сказал Арчи. — Ты ничего не знаешь, и я не знаю ничего. Главное — весело провести время и набраться опыта.

— Жив ли ещё мой отец? — спросил Телемах.

— Не всё ли равно? — сказал Арчи. — Достаточно того, что его нет.

— Вон отсюда, — рявкнул Телемах. — Пока я не вышел из себя.

Архимор удалился в полном недоумении.

— А вы действительно строгий, — сказал малый царь Антиной. — Слишком уж многого требуете от современного учителя. Вам следует быть снисходительней. Найти хорошего учителя очень трудно.

— Трудно или нет, мне все равно, — гневно возразил Телемах. — Если в Греции есть хотя бы один хороший учитель, я его заполучу. Я — царский сын и могу себе это позволить.

На вершине некой горы уютно устроились несколько богов и свысока разглядывали мир.

Боги сидели на выжженной солнцем траве среди разбросанных вокруг каменных глыб. Они установили зонты для защиты от палящего солнца, расстелили скатерть и водрузили на неё корзину с провизией.

Но это были не кто-нибудь, а отец богов Юпитер, затем бог морей Нептун и его жена Марина Солёная. Нептун расположился на скале. Марина Солёная улеглась на траву, прислонив ухо к бороде Нептуна, поскольку из бороды доносился шум моря. Кроме них присутствовали: Минерва, богиня разума, и Венера, богиня любви. Все они со своей возвышенной точки зрения наблюдали за тем, что происходило перед дворцом Итаки.

— Липа! Туфта! — воскликнула Минерва.

— Только не нервничать, — попыталась успокоить ее Венера.

— Ну, как здесь не нервничать, — возразила Минерва. — Я богиня разума и отвечаю за образование. Когда видишь таких учителей, можно умереть со стыда.

— Это всего лишь люди, что с них возьмешь, — презрительно заметила Венера.

— Допустим, — уступила Минерва. — Но этот последний, Архимор, с ним дело нечисто. Он сын одной из служанок Антиноя; деньги на карманные расходы он получает от Боденшатца, а столуется у советника Штоффа. Они на него влияют. Он их порученец. Его тупоголовость — просто политика. Говорю вам, они нарочно хотят сделать из принца невежду.

— Далось тебе это образование, — вмешался Нептун. — Ты поддерживаешь парня, потому что он хочет найти и вернуть домой своего отца.

— Которого ты вот уже десять лет удерживаешь вдали от родины, — огрызнулась Минерва.

— Так и есть, — сказал Нептун. — Он мне не нравится.

— Это не даёт тебе права его преследовать, — сказала Минерва.

Тут заговорил отец богов.

— Я всё-таки думаю, что какое-то право на это у Нептуна всё-таки есть. Бог всегда в чём-то прав. Мы все должны исходить из этого принципа, дочка, это и в твоих интересах, ты же у меня всегда была разумной девочкой.

И он продолжал:

— Конечно, я надеюсь, брат, что ты не причинишь Одиссею серьезного вреда.

— Избави бог, — сказал Нептун. — Я только немного повожу его за нос.

— Решено, — сказал Юпитер. — Может кто-нибудь передать мне варёное яичко?

Но богиню разума не устроил такой поворот дела. Она нахмурила свой ясный лоб и призадумалась. Приняв решение, она встала, подошла к крошечному белому облачку, зацепившемуся за гору, и скрылась за ним.

И почти в тот же миг из-за облака появился чрезвычайно странный человек.

Это был коренастый толстяк с лысиной на макушке, с венчиком длинных волос цвета соломы, свисавших до самых плеч, и с бородой такого же соломенного цвета.

Переваливаясь, как утка, он направился к бессмертным богам.

— Кто ты такой, человек, и откуда пришёл? — загрохотал Юпитер.

Человек подковылял еще ближе.

— Меня зовут Ментор, — сказал он. — Я учитель.

— Учитель, — сказал Юпитер, — и дерзаешь входить в круг богов?

— Учитель не боится богов, — сказал странный человек. — Если надо, он поспорит со всеми богами. Он обладает знанием, а значит, и властью.

Прежде чем Юпитер успел схватить свою молнию, валявшуюся рядом в колючем кустарнике, из учителя выглянула головка его дочери Минервы.

— Это же я. Разве никто меня не узнал?

Все боги расхохотались.

И только Венера не засмеялась.

— Почему ты не смеёшься? — спросил Нептун. — Ты не находишь это забавным?

— Забавным? Что именно?

— То. как она изменилась, — сказал Нептун.

— Я не нахожу, что она так уж сильно изменилась, — сказала богиня любви.

А учитель, то есть, в сущности, богиня Минерва, распростёр руки и полетел вниз с вершины горы, прямо на дворцовую площадь Итаки. С развевающейся бородой, спокойно и уверенно, парил он в своем плаще над гладью синего моря.

Телемах глядел на белую площадь, почерневшую от учителей, и думал о том, что ему предстоит тяжёлый день.

— Следующий, — сказал он.

Пред ним предстал некто. Словно свалился с неба.

— Разве ваша очередь? — усомнился Телемах.

Учитель ответил:

— Моя.

— Ваше имя?

— Ментор.

— У вас есть какие-нибудь аттестаты? — поинтересовался Телемах.

— У меня нет аттестатов, я сам их выдаю, — самоуверенно заявил учитель.

Этот кандидат был столь дерзким и невзрачным субъектом, что Телемах сразу понял: с таким не стоит связываться. Он решил его прогнать, как и других, и поэтому сразу задал последний вопрос:

— Жив ли ещё мой отец?

— Он жив, — сказал учитель.

— А вы откуда знаете? — хмыкнул Телемах.

— Об этом, — сказал учитель, — в другой раз.

— Я принц Итаки, — сказал Телемах., — и на мой вопрос нужно отвечать с первого раза.

— Да будь вы хоть принцем звездного небосвода, — парировал учитель, — на уроке это не в счёт.

Выкладывай всё начистоту, увалень. Живо! — приказал Телемах.

Ментор довольно проворно подковылял к Телемаху и схватил его за шиворот. Он положил его себе на колено, задрал царские одежды, оголив тощую попу, вытащил из кармана розгу и…

— Ради бога! — вскричала Пенелопа.

— Стой! — вскричал малый царь Антиной.

Учителя за оградой, которые отличались от Ментора тем, что не были переодетыми богами, задрожали от ужаса.

Но Ментор снова поставил мальчика на ноги.

— Я увольняюсь, — сказал он. — Я более не желаю заниматься воспитанием вашего царского величества.

Из кармана его плаща высунул мордочку хорёк-альбинос и сказал:

— И я того же мнения. Не стоит возиться с этим неучем. Посмотрим, как он сумеет вернуть домой своего отца.

— Твоего мнения никто не спрашивает, — сказал Ментор и засунул выскочку обратно в карман. И вдруг исчез непонятно как.

— Задержите его, — распорядился Телемах. — Где он? Мне надо ещё с ним поговорить.

Он растерянно оглянулся и бросился бежать, покинув площадь и собрание.

Он обежал пол-Итаки, но не встретил этого человека.

Наконец, он его нашёл. Ментор шагал по крутому переулку, такому узкому, что если раскинуть руки, можно одновременно коснуться домов с обеих сторон. Хорёк Фретти лежал у него на шее, как воротник.

Телемах бросился вдогонку. Но, как ни старался, не мог его догнать.

— Остановитесь, пожалуйста! — закричал Телемах.

— Выслушаем его? — спросил Фретти.

— Выслушаем кого? — переспросил Ментор.

— Того, кто следует за нами, — сказал Фретти.

— Неужто за нами кто-то следует? — сказал Ментор.

— Здешний принц, — сказал Фретти. — Тот самый неуч.

— Чепуха, Фретти, — сказал Ментор. — Разве принц последует за учителем?

Не притворяйтесь, — сказал Ткелемах. Вы сразу поняли, что я вас так просто не отпущу. Почему вы столь смело утверждаете, что мой отец жив?

— Я делаю выводы, — сказал Ментор. — Будь ваш отец мёртв, все бы, конечно, знали об этом.

Нет, — возразил Телемах. Если бы он утонул в океане или погиб на пустынном побережье, об этом не узнал бы ни один человек.

— Нептун знал бы, — сказал Ментор.

— Это верно, — сказал Телемах.

— Малый царь Антиной, — сказал Ментор, — племянник Нептуна, хотя всего лишь со стороны Марины Солёной.

— Тоже верно, — сказал Телемах.

— Значит, Антиной знал бы наверняка, что ваш батюшка погиб, — заключил доказательство Ментор. — Знай он это наверняка, он бы куда смелее действовал против вашей матушки. А он все ещё соблюдает некоторые приличия. Антиной боится возвращения Одиссея, значит, Одиссей жив и мы можем его найти.

— Я беру вас на службу, — сказал Телемах. — Мы будем вместе искать моего отца.

— Тогда нам нужно отправиться на Пилос к царю Нестору., посоветовал Ментор. — Может быть, он — наша единственная зацепка. Я думаю, было бы правильным тайно покинуть остров, так как у нашего предприятия есть враги. Но как это сделать? С острова не так-то просто улизнуть.

— Я знаю как, — сказал Телемах. — Мой дед Лаэрт тоже не согласен с новыми временами. Он уехал в деревню и там держит наготове корабль и двадцать гребцов на случай, если вдруг решит покинуть Итаку. Мы можем взять этот корабль.

— Тогда скорей, — сказал Ментор, — и никому ни слова.

— Я только скажу маме… — начал Телемах.

— Что ты ей скажешь?

— Я скажу маме, — сказал Телемах, — что навещу деда.

— Об этом ни слова, — сказал Ментор.

Через несколько дней государственный советник Штофф собрался вымыть ноги.

Поставив первую ногу под струю фонтана, он услышал журчание воды.

— Что ты там журчишь, вода? — сказал он.

— Телемах удрал на корабле, — прожурчала струя. — Он ищет своего отца Одиссея.

Государственный советник, не вымыв вторую ногу, поспешил к своему собрату-жениху Боденшатцу.

Боденшатц как раз поил своего пса. Тут вода, наполнявшая собачью миску, проговорила:

— Телемах направляется на Пилос. Он хочет расспросить царя Нестора.

Боденшатц так и не напоил пса. Он поспешил к Штоффу. Они встретились на полпути и вместе двинулись к малому царю Антиною, чтобы доложить, о чём им поведала вода.

— Это моя забота, — сказал малый царь.

Антиной направился на берег моря, где шумел прибой. Вдалеке виднелись два островка, Пале и Сама. Он схватил раковину морской улитки, поднёс её к губам и подул внутрь. Раздался глухой звук рога. Ему не пришлось долго ждать. Между островками Пале и Сама из моря появился великан. Море бурлило и плескалось у его ног, солёная вода стекала с головы и плеч. Он разлегся на берегу, облокотившись на правую руку. Согнутая правая нога лежала на песке, а левая торчала коленом вверх. Левой рукой он придерживал воткнутый в землю трезубец, на тыльной стороне ладони красовалась татуировка, изображавшая якорь.

Так как с него все ещё капала вода, то вокруг образовалась лужа. В его волосах все ещё сновали крабы.

Он распространял резкий запах рыбы.

Антиной почтительно справился:

— Как дела, дядя бог?

— Хорошо, племянничек, — ответствовал гигант.

Антиной продолжал:

— А как поживает тётя богиня?

— Давай выкладывай, чего надо, — сказал Нептун. — У меня полно дело во всём мире.

— Телемах бежал с Итаки, чтобы вернуть домой Одиссея, — сказал Антиной. — Ты помешай ему добраться до отца, а уж я заколю для тебя десять быков.

— Двенадцать, — сказал Нептун.

— Так и быть, — сказал Антиной.

— Поклянись, — сказал Нептун.

— Клянусь всем, что свято, — сказал Антиной.

— Ты благочестив, — сказал Нептун. — А это дело я сделал бы и задаром.

— По правде говоря, двенадцать быков многовато, — сказал Антиной.

— Слово не воробей, — сказал бог и разразился громогласным моряцким хохотом.

Потом нахмурился.

— Одиссей оскорбил меня, — мстительно произнёс он. — Мир — моё царство. У меня в руках все побережья и все континенты, я сотрясаю любую землю, какую захочу. А он, возвращаясь с праздника в честь победы, обозвал меня старой тухлятиной.

На Нептуна нахлынули воспоминания.

— С тех пор, — продолжал он, — я препятствую его возвращению. Он блуждает по морям. Если его сын отправится за ним, он поступит против моей воли. А любому, кто поступит против моей воли, не поздоровится.

— А ты сможешь найти Телемаха? — усомнился Антиной. — Одиннадцатилетний мальчишка мал, а море велико.

— Я его найду, — пообещал Нептун. — Положись на своего дядю.

— Насколько мне известно, — сказал Антиной, — он собрался на Пилос к царю Нестору.

— Он туда не доберется, — сказал Нептун.

Племянник спросил:

— Что ты с ним сделаешь?

Бог Нептун вытащил из волос краба и раздавил его ногтём большого пальца.

— Вот что, — сказал он.

После чего воткнул в песок трезубец, расколол сушу и исчез в недрах Земли. Остров Итака ещё долго сотрясался от этого прощального удара.

Они гребли уже два дня.

— Я буду рад, когда мы наконец-то сойдём на берег, почувствуем твёрдую почву под ногами, — объявил Ментор. — Учитесь ценить это понятие, принц. Твёрдая почва — самая чудесная вещь на свете. Постараемся впредь не ступать на зыбкую почву. Вода — самая опасная вещь на свете.

Ментор сидел на шканцах на свернутом канате.

Всю дорогу он давал уроки Телемаху, обучая его наукам и советуя поступать благородно и справедливо. В данной книге эти советы не приводятся, потому что таких вещей никто не желает знать. «Избегай водяной стихии!» — восклицал он. Это звучало напыщенно. Но чувствовалось, что он увлечён.

В борт ударила какая-то волна.

— Это Ролли, — сказал белый хорёк Фретти.

— Ролли, — обрадовался Ментор. — Что слышно?

— Ничего хорошего, — сказала волна Ролли. — Нептун остановился у Пилоса. Он ждёт вашего прибытия и замышляет дурное.

— Он вооружён? — спросил Ментор.

— Да, — подтвердила волна Ролли. — У него сильная охрана.

— Сколько их? — продолжал расспрашивать Ментор.

— Двадцать морских быков, — сказала волна и отхлынула своей дорогой.

— Почему она предает бога? — спросил Телемах.

— Волны — его рабы, — объяснил Ментор. — Они должны подчиняться ему, но это не доставляет им радости. Мы с Ролли приятели. Никогда не следует портить отношения с рабочим классом.

Он помрачнел.

Кстати, интересно бы узнать, сказал он, — откуда Нептун узнал, что мы плывём на Пилос? А вы случайно не проболтались, принц, когда прощались с вашей матушкой?

— Напротив, — гордо заверил Телемах. — Она сказала: «Я уж почти не надеюсь найти твоего отца», а я сдержался и промолчал.

— Умение держать язык за зубами, — одобрил его Ментор, — ещё важнее, чем правдивость. Желай добра, но имей в виду, что только ты его и желаешь. Старайся поменьше говорить. Похвально, что такой маленький мальчик, как вы, принц, это понимает.

— Я рассказал об этом только ручью, в котором она купалась, — сказал польщённый Телемах, — и строго-настрого наказал ему молчать девять дней.

— Только ручью! — сказал Ментор.

— Здорово я придумал? — гордо спросил Телемах.

Ваше высочество распустило свой глупый язык, — резко оборвал его Ментор. — Кто знает, сколько горя и неприятностей навлечёт на нас ваша болтливость. Надо же было разболтать секрет именно ручью! Непостижимо! Ведь всем известно, что ручьи журчат без умолку.

Словно в подтверждение его слов перед ними появился бог Нептун в своей медной раковине. Он угрожающе потрясал трезубцем.

Экипаж Нептуна сопровождали морские быки.

Сзади эти морские быки выглядели как скаты-хвостоколы. Нападая, они вонзали жало в тело жертвы и выпускали яд. У них были рога из кованого железа, не ржавеющего в морской пене.

Они нападали с диким рёвом. Их красные передние плавники взрывали морскую гладь, а мощные торсы вспахивали море.

— Этих быков нельзя ранить в бою, — объяснил своим спутникам Ментор. — У них есть только одно уязвимое место — маленькое белое пятно между рогами.

Он собрал копья гребцов и сжал их в левой руке. Велел Телемаху достать из своего кармана кусок школьного мела и натереть ему ладонь правой руки, чтобы она не потела.

И этой рукой он метнул двадцать копий двадцати гребцов в двадцать бычьих лбов. И убил всех быков наповал.

— Странно, — сказал Телемах, — что вы так хорошо умеете метать копья.

— Я ещё и учитель физкультуры, — скромно отозвался Ментор и стёр с руки мел.

Когда умирают бессмертные, они, по крайней мере, увековечивают свою смерть. Морские быки, расставшись с жизнью, окаменели и превратились в острова. Набычась, острова окружили раковину Нептуна, как окружали его в бою.

Нептун метался между ними, на находя выхода. Куда он ни направлял свою раковину, он всюду натыкался на превращенных в острова быков.

И ещё долго, потеряв Нептуна из виду, путешественники слышали издалека дребезжание его раковины.

Марина Солёная, богиня морей, отдыхала в своей беседке из кораллов. Ей было сто тысяч лет, и она всё ещё оставалась красивой женщиной.

У неё были жёлтые, как масло, волосы и мерцающая розовым блеском, усыпанная веснушками кожа.

Из бездонной морской пучины вынырнул её муж Нептун. Он добирался пешком по морскому дну, тяжело опираясь на свой трезубец.

— Где ты оставил экипаж? — спросила его супруга.

— В мастерской, — сказал Нептун. — Пусть медник его осмотрит.

— Техосмотр? — удивилась супруга. — Он же совсем новый.

— Так, пустяки, — проворчал Нептун. — Небольшая вмятина.

— Какая ещё вмятина? — сказала супруга. — Он же из цельного куска меди.

— Ладно, — сказал Нептун. — Произошла авария, недалеко от Пилоса экипаж наскочил на остров; и хватит об этом.

— У Пилоса? — удивилась Марина. — Там же нет островов.

— А теперь есть, — сказал Нептун.

— Ни единого, — заупрямилась Марина.

— Целых двадцать, если хочешь знать, — сказал Нептун.

— Морские быки? — догадалась Марина. — Они мертвы?

Нептун мрачно кивнул.

— Ах ты, трус! — сказала супруга.

— Не суйся не в своё дело! — защищался морской бог. — Я считаюсь самым воинственным среди богов.

Ты даже собственной жене боишься признаться, что твой новый экипаж получил пробоину, — съязвила жена.

— Тут совсем другое дело, моя дорогая, — сказал бог.

В окно постучали.

К беседке подплыла Рыба-гонец. В зубах она держала письмо.

— Почта, — прошамкала Рыба.

— Сейчас, — сказала Марина.

Обернувшись к мужу, она строго спросила:

— И ты допустил, что какие-то двадцать солдат умертвили твоих быков?

— Ни один из них даже не успел схватить копьё, — возразил Нептун. — Там был один школьный учитель, он-то и уложил всех быков одним махом.

Как он выглядел? — продолжала допрос жена.

— Такой пухлый, — сказал Нептун. — Пухлый и обдрипанный, и космы до плеч.

Какой же ты болван, воскликнула Марина. — Этот школьный учитель — не кто иной, как Минерва, твоя собственная племянница.

— Он вовсе не был похож на Минерву, — сказал Нептун.

— Она отправилась на землю и стала учителем, всё это произошло прямо у нас на глазах, — сказала Марина. — Она всегда была на стороне Одиссея. Ты что, не помнишь?

— Отлично помню, особенно теперь, когда ты мне напомнила, — сказал Нептун.

— Мужчина, а такой дурак! — простонала Марина.

— Ей-богу, не такой уж я дурак, — возразил повелитель морей. — Кого-то он мне всё время напоминал.

Марина раскрыла окно. Рыба-гонец вплыла в беседку и деловито разжала жабры. Марина взяла у неё письмо, вскрыла его, поднесла к выпуклым, синим, как море, глазам и прочла:

«Глубокоуважаемый бог! Вопреки нашей договорённости принц Телемах был замечен на рейде в нескольких морских милях от Пилоса. Мы вынуждены требовать гарантий, и предлагаем незамедлительно встретиться на пляже Итаки».

— Кто смеет мне так писать? — рявкнул Нептун.

Марина зачитала подписи:

— 120 членов союза женихов, председатель Антиной, секретарь Штофф, казначей Боденшатц.

Нептун проткнул Рыбу своим трезубцем.

— Она-то в чём виновата? — спросила жена.

— Тоже мне, почта, — сказал Нептун.

— Теперь тебе полегчало? — спросила жена.

— Ни капельки, — сказал Нептун.

— Мы отправляемся на Итаку, — решила Марина. — Ты должен выполнить своё обещание. Надо что-то делать.

А что я могу поделать против Минервы?: — сказал Нептун. — Никто не сравнится с ней в метании копья.

— Послушай, муженёк, — сказала жена бога. — Возьми себя в руки.

Ментор снова уселся на свёрнутый канат. Всю дорогу он продолжал одаривать Телемаха мудрыми наставлениями, и мы, как обычно, их пропускаем.

Вскоре показался берег с длинными песчаными пляжами, а на нём — живописная крепость. Они приближались к цели своего путешествия.

— Царь Нестор, — докладывал Ментор, — был соратником царя Одиссея в той войне, вследствие которой царь Одиссей пропал без вести. Только Нестор может подсказать нам путь. Ведь он отплыл на родину в один день с вашим отцом, а его преклонный возраст сделал его мудрейшим из людей.

— Он очень старый? — спросил Телемах.

— Очень, — подтвердил Ментор.

— Старше вас? — спросил Телемах.

— Старше меня? — обиделся Ментор. — Разве можно сравнивать? Не будь я бессмертен, мне было бы лет сорок.

— Извините, пожалуйста, — сказал Телемах.

— Царь Нестор, — со значением сказал Ментор, — втрое старше.

— Ему больше ста лет? — спросил Телемах.

— Никак не меньше, — согласился Ментор. — Плохо считаешь.

Я немного побаиваюсь старых людей, сказал Телемах. — Их трудно понять.

— Старость — это когда человека оставляют силы, вот и всё, — сказал Ментор. — Тело ему больше не подчиняется.

— Старость — не радость, — подумал Телемах.

— Отнюдь не радость, — сказал Ментор. — Человек со временем слабеет, но вовсе не глупеет.

— Знаю я стариков, — тараторил Телемах. — У них мозги набекрень. Болтают бог знает что и при этом едва ворочают языком. Забывают все имена и без конца вспоминают свою молодость.

— Бывает, — мягко возразил Ментор. — Но у стариков есть опыт и кругозор.

— У некоторых трясётся голова, — вспомнил Телемах.

— Голова трясётся, но у них есть опыт и кругозор, — невозмутимо повторил Ментор. И, помолчав, прибавил. — Поверьте мне, принц, у Нестора есть. Итак, вы добьётесь аудиенции у Нестора, — продолжил он. — И попросите его указать вам путь к вашему батюшке или, по крайней мере, подсказать его.

— Я попрошу? — сказал Телемах.

— Кто же ещё? — сказал Ментор.

— Я надеялся, что вы возьмёте это на себя, — сказал Телемах.

Простому школьному учителю не пристало обременять государя, которого обременяет весь свет, — сказал Ментор. — Между прочим, эти поиски — ваше дело. Но я могу научить вас, как вести себя со стариком.

— И этому можно научиться? — удивился Телемах.

— Научиться можно всему, — мрачно отозвался Ментор. — Во-первых, старик обожает лесть, самую грубую и откровенную.

Но он же её распознает, возразил Телемах.

Он распознает даже самую тонкую лесть, — сказал Ментор, — но она ему тоже нравится. Во-вторых, старик любит, когда его расспрашивают о самочувствии.

— Он занят только собой? — спросил Телемах.

— Не только собой, — сказал Ментор, — но уж отнюдь не вами. Мальчишки его совершенно не интересуют.

— Не может быть, — сказал Телемах.

— В конце жизни он научился различать, что имеет значение, а что не имеет, — пояснил Ментор.

— Вы хотите сказать, что мальчишки не имеют значения? — удивился Телемах.

— Строго говоря, не имеют, — сказал Ментор.

Телемах обиделся.

— Почему-то мне это совсем не нравится.

— Не волнуйтесь, — сказал Ментор. — Он всё равно будет с вами ласков. Вы, конечно, предпочли бы спросить его напрямик, но это по молодости, с возрастом пройдёт. Старик, во всяком случае, захочет, чтобы у него спросили совета, и даст его.

— Точно, даст? — засомневался Телемах.

— Точно, даст, — подтвердил Ментор. — Давать советы — последняя радость разума. Всё зависит от вашей беседы с Нестором. И постарайтесь не сделать ошибки в обращении. Иначе у нас не останется ни единой зацепки.

Корабль причалил в гавани Пилоса.

— Мне кажется, я не выдавлю из себя ни слова, — сказал Телемах.

— Просто доверяйте себе, — посоветовал учитель. — И будьте вежливы, пока сможете.

На крепостной стене, сложенной из кирпича, их поджидала красивая девчонка с длинными распущенными волосами. Она была немного старше Телемаха, года на два-три, и всего на голову выше.

— Я — Поликаста, самая младшая у папаши Нестора, — заявила она. — Мне велено встречать всех приезжих, желающих поведать ему о своих горестях. Так кто же ты, чужеземец?

— Я — Телемах с Итаки, сказал Телемах. — Это мой учитель Ментор. А это существо белого цвета — Фретти.

— Фретти Школьник, — уточнил Фретти.

— Школьник? — удивилась Поликаста.

— Школьник, — подтвердил Фретти. — Ведь я работаю на учителя, и всё моё время провожу в школе.

Страшно подумать! содрогнулась царская дочь.

Просто ужас! подтвердил Фретти.

Смысл моего существования — сплошное учение и усердие.

Телемах щёлкнул зверька по носу.

— Не обращай внимания на его болтовню, — посоветовал он. — Я действительно прошу аудиенции.

— Тогда пошли со мной, — сказала Поликаста.

— Прямо сейчас? — удивился Телемах.

— А почему бы и нет? — сказала Поликаста.

— Может, твой отец занят, сказал Телемах. — Или спит.

— Царь Нестор не спит никогда, — снисходительно пояснила Поликаста. — Для этого он слишком стар.

Принцесса Поликаста взяла за руку принца Итаки, и они побежали в замок. И когда Телемах в сопровождении Ментора и Фретти, миновав чугунные ворота, вошёл в царские покои, он сразу увидел перед собой царственного полководца.

Седовласый герой Нестор, облачённый в меховой халат, возлежал на широком, похожем на трон диване. Он отличался внушительными размерами. Должно быть, когда-то он был настоящим великаном, но с годами немного усох. Его тело стало для него великовато и свисало складками.

Он с трудом поднял голову и уставился на Телемаха.

Телемах поклонился:

— Мудрейший из царей, старейший из людей, учёнейший из государей, — обратился он к старцу. — Не имеющий себе равных Нестор с Пилоса…

— Как ты думаешь, — прервал его Нестор, — может ли правитель с моим опытом поддаться на грубую лесть?

— Мне говорили, — извинился Телемах, — что те, у кого от старости поехала крыша, любят слушать такие вещи.

— Может, ты и прав, — сказал Нестор и заснул.

Через некоторое время он проснулся и сказал:

— Чего хочет этот малец?

— Я хотел справиться о вашем драгоценном здоровье, — сказал Телемах.

— Тебе-то какое дело до моего здоровья? — сказал Нестор.

— Никакого, — честно признался Телемах. — Но мне говорили, что вы любите говорить о нём больше, чем обо всём остальном.

— И кто же тебя этому научил? — сказал Нестор.

— Ментор, мой учитель, — ответил Телемах.

— Вот дурак, — сказал Нестор и заснул.

— Проснитесь немедленно, — потребовал Телемах.

— Ну, чего тебе ещё? — проворчал Нестор.

— Моё положение вынуждает меня обратиться к вам за советом, — сказал Телемах.

— А моё положение таково, что я вовсе не обязан давать тебе советы.

— Я отлично понимаю, — не растерялся Телемах, — что я здесь не главный герой.

— Ты здесь даже не второстепенное действующее лицо, ты здесь вообще — лицо не действующее. Сколько, ты говоришь, тебе лет?

— Одиннадцать, — ответил Телемах.

— Трудно поверить, что в природе есть такие малые числа, — изрёк Нестор. — По сравнению с моими годами ты, по сути, вообще ещё не родился.

— Да уберегут меня боги, — выпалил Телемах, — от сравнения с вашими годами. И, пожалуйста, больше не засыпайте.

В моём возрасте уже не нуждаешься во сне, — поучительно произнёс хозяин замка.

— Речь идет, — настойчиво продолжал Телемах, — о царе Одиссее.

— Одиссей! — обрадовался Нестор. — Я хорошо помню Одиссея.

— Вы были знакомы? — не унимался Телемах.

— Это мой старый друг, — заверил его Нестор. — Мы с ним были на одной свадьбе.

— На одной войне, — уточнил Телемах.

— Да, — сказал Нестор. — У него были красивые каштановые кудри.

— Он был рыжим, — уточнил Телемах.

— Точно, — сказал Нестор. — M шрам на плече.

— И шрам на плече, — уточнил Телемах. — Его поранил вепрь.

— Именно, — сказал Нестор. — И эта его очаровательная женщина, Калипсо.

— Его жену зовут Пенелопа, — уточнил Телемах.

— А Калипсо была его подружкой, — поддел Телемаха Нестор, тряся головой. — Ты всё на свете путаешь. Досаднее всего, что никто не знает, где сейчас находится эта Калипсо.

— Только опять не засните… — окликнул его Телемах.

Царь Нестор не спит никогда, сказал царь Нестор и заснул. Из его беззубого рта вырвался громкий храп.

Телемах развернулся и в негодовании покинул замок.

— Мы с треском провалились, — подытожил он, когда они вышли из ворот.

— Я нахожу, что всё прошло отлично, — сказал Ментор.

— Всё, чему вы меня учили, не сработало, — пожаловался Телемах.

— Так или иначе, мы получили необходимые сведения, — решительно заявил Ментор, чем немало удивил Телемаха. — Он сказал, что подругу вашего отца зовут Калипсо.

— Всё прочее, что он говорил, — презрительно заметил Телемах. — было чепухой.

— Конечно, — признал Ментор. — Но до сих пор у нас вообще ничего не было, а теперь есть хотя бы имя.

— Имя женщины, — сказал Телемах, — о которой неизвестно, кто она такая и где живёт.

Поликаста потянула Телемаха за рукав.

— Если ты пойдёшь со мной на танцы, — сказала она, — я отведу тебя к Калипсо.

— Ты знаешь, где она живёт? — удивился Телемах.

— Все, кроме отца, это знают, — сказала Поликаста.

— Некогда мне с тобой танцевать, — отрезал Телемах. — Мне нужно немедленно отправляться на поиски этой самой Калипсо.

— Но к Калипсо, — сказал Поликаста, — ходят на танцы.

Все женихи выстроились в ряд на берегу острова Итака. Они молча ожидали приближения двух могучих фигур. Боги тяжелой поступью выходили из морской пучины.

Антиной отдал честь, приложив руку к своей двурогой шляпе. Марина Солёная ответила на приветствие, приложив руку к своим жёлтым, как масло, волосам.

Нептун вёл себя отвратительно.

— Моя раковина! — вопил он. — Мой новый экипаж! — Он схватил малого царя Антиноя за пуговицу пиджака. — Они помяли мою новую колесницу!

— В бою это случается, — сказал Антиной.

— Это вы меня всё подзуживали! — хныкал Нептун. — Какое мне дело до вашего Одиссея и его возвращения?

Антиной отозвал хнычущего бога в сторонку и зашептал ему на ухо:

— Дядя, ты забыл, что он обозвал тебя старой тухлятиной?

— Ну и что? — громко сказал Нептун. — Да поглядите же на меня. Я и есть старая тухлятина.

— Он совсем рехнулся, — сказала Марина Солёная. — Когда у мужчины появляется вмятина на новой машине, он может повредиться в уме.

— Поймите же, милостивая государыня, — сказал советник Штофф. — Мы вынуждены настаивать на соблюдении нашего договора. Если царь Одиссей вернётся на Итаку, наш союз потеряет всякий смысл. Не на ком будет жениться.

— А может статься, — добавил казначей Боденшатц, — что царь выставит нам счёт за съеденных свиней, коз и овец или найдёт другой способ отомстить.

— Скажи что-нибудь, тётя Марина! — сказал Антиной.

— Он не вернётся, — успокоила Марина Солёная перепуганных господ. — Оттуда не возвращаются.

— Можно спросить, откуда? — встрепенулись Штофф и Боденшатц.

— Его удерживает Рыба-Кит, — сказала Марина Солёная. — Вот уже два с половиной года.

— Там его не найти, — сказал Антиной. — Только бы этот сын не разыскал его и не пришёл ему на помощь. Нептун должен этому помешать.

— Ничему я не помешаю, — сказал Нептун.

Мы решили принести вторую жертву, продолжал Антиной.

— В самом деле? — сказал Нептун. — И сколько же?

— Двадцать быков.

— Двадцать четыре, — тут же поправил Нептун.

— По рукам, — сказал Антиной.

— А мой экипаж? — спросил Нептун. — Кто заменит мне мой экипаж?

— Я организую сбор средств, — сказал казначей Боденшатц.

Он пустил по кругу подписной лист. Каждый из ста двадцати женихов указал сумму своего взноса. Когда подписались все, ведомость вручили Нептуну.

Нептун просмотрел ведомость и быстро подсчитал итог. Потом сунул ведомость за пазуху и сказал:

— Я не смог бы помешать мальчишке. Даже если бы захотел. С ним был этот его учитель….

— Что с этим учителем? — загалдели женихи.

— Ничего особенного, — сказала Марина Солёная. — Это племянница моего супруга.

— Трудно поверить, — сказали женихи.

— Минерва, — пояснила Марина Солёная.

— Богиня разума! — вскричали женихи.

— Вот видите, — сказал Марина Солёная. — Ничего серьёзного. Предоставьте это мне. Телемах никогда не разыщет своего отца. Но если ему всё же удастся пробиться к Киту, я лично туда отправлюсь. И возьму с собой Ветродуя. В морских сражениях ему нет равных.

Богиня морей подняла руку.

— Клянусь, что утоплю Телемаха на самой большой своей глубине.

— И всё-таки, — сказал советник Штофф, — сомнения остаются. В настоящий момент мальчик пользуется покровительством некой богини.

— Но и вы тоже, — самодовольно улыбнувшись, перебила его Марина Солёная.

В полночь Поликаста появилась на стене, окружавшей порт.

Днём путешественники отсыпались на корабле. Телемах хотел идти к Калипсо сразу же после аудиенции у царя Нептуна, но Поликаста втолковала ему, что торопиться не следует.

Калипсо была дочерью одного водяного. Она служила горничной у Марины Солёной, потом работала буфетчицей в танцевальном гроте, где придумала модный танец, названный её именем, после чего стала владелицей грота. Грот находился на острове и назывался «Мир Калипсо». Каждый день, кроме понедельника и четверга, в гроте устраивались танцы. Калипсо имела бешеный успех как коммерсантка и женщина.

— Раньше полуночи мы не узнаем, где сегодня находится «Мир Калипсо», — заявила Поликаста.

Теперь она принарядилась: на ней было прелестное платье с оборками, которое Ментор нашёл слишком коротким.

— Нам сообщат, где нас ждут, — пообещала она.

— Мир Калипсо — ведь это остров? — спросил Телемах. — Значит, должно быть известно, где он находится.

— Он находится то там, то здесь, — сказала Поликаста. — Не беспокойтесь, я в курсе дела.

В порту им попалась на глаза маленькая хромая оборванка. Рядом стояло ведро, полное увядших ирисов.

— Дай-ка мне парочку, — сказала Поликаста цветочнице.

Девочка протянула ей два жёлтых ириса и один белый. Получив деньги, она подхватила свой складной стульчик и ведро и пропала во мраке. Для хромоножки она двигалась подозрительно тихо.

— Нам нужно в старый порт, — объявила Поликаста. — Если б она дала нам, к примеру, один синий ирис, это означало бы, что сегодня «Мир Калипсо» находится у Южных ворот.

Они двигались в кромешной тьме. Ночь была тёплой, но не слишком. В том же направлении торопилось множество детей.

— Ты — первый из детей, — сказала Поликаста Телемаху, — кто идёт к Калипсо со своим учителем.

— Я — первый из детей, — сказал Телемах, — кто сам избрал себе своего учителя.

У городской стены, за которой плескалось море, находился старый порт, залитый лунным светом. Порт был заброшен, только несколько рыбачьих лодок всё ещё лениво покачивались на волнах. У причала швартовался «Мир Калипсо».

Все дети выстроились в очередь у трапа.

Поликасте и её спутникам тоже пришлось занять очередь. Они простояли не больше полутора часов. Трап был скользкий, а прямо под ним плескалась и хлюпала вода. Но у трапа дежурили двое мускулистых парней, которые хватали каждого под мышки. С их помощью взобрался по трапу даже Ментор.

В первой пещере грота подавались напитки.

Грот озарялся вспышками цветных молний. В глубине помещения играла музыкальная группа «Рогатые совы», чей вид вполне соответствовал названию.

При их появлении дети Пилоса завизжали от восторга и впали в неистовство, затряслись, завертелись, заёрзали на коленях. Одни подпрыгивали вверх, другие подскакивали спина к спине, третьи дрыгались сами по себе. Так они выпускали пар, бесились под музыку «Рогатых сов». При всём том они сохраняли безразличное и скучающее выражение лица.

— Куда мы попали? — спросил Ментор у Фретти. — Можно с ума сойти.

Однако Телемах и Поликаста ничуть не уступали остальным.

У входа в грот появилась высокая женщина с блестящими чёрными волосами в облегающем жёлтом платье с заглаженными на груди складками. Её сопровождал загорелый мужчина с большой корзиной в руках. На нём был полосатый бело-голубой халат и красная феска.

Женщина пристально поглядела на Телемаха и что-то сказала мужчине.

Ментор и Фретти нашли себе место за длинной стойкой бара. Они взобрались на высокие табуреты, наиболее удалённые от «Рогатых сов».

— Сказать вам, что она ему сказала? — сказал Фретти.

— Кто кому? — сказал Ментор.

— Эта баба этому парню, — сказал Фретти.

— Разве ты слышал? — спросил Ментор. — При таком грохоте у тебя, наверное, заложило уши.

— Заложило, но слух-то у меня ещё есть, — сказал Фретти. — И всё ещё самый тонкий в мире.

— И что эта баба сказала этому парню?

— Она сказала: «Видишь мальчишку с рыжими волосами? Вылитый отец», — сказал Фретти.

— Значит, она знает Одиссея, — сделал вывод Ментор.

— Тихо, — пискнул Фретти. — Она идёт сюда.

К ним, покачивая бёдрами, приближалась Калипсо. У неё была развязная походка и облегающее жёлтое платье с глубоким вырезом. Она встала за стойку и сказала вкрадчивым голосом: — Чего желаете, господа?

— Вина, — сказал Ментор.

— С удовольствием, — сказала Калипсо.

— И хорошенько разбавьте его водой, — сказал Ментор.

— Как вам угодно, — сказала Калипсо.

— Для Фретти только воды, — сказал Ментор.

— Разумеется, — сказала Калипсо.

Она встряхнула шейкер и поставила перед ними напитки.

— За счёт заведения, — сообщила она. — Вы здесь впервые?

— Мне рекомендовал ваше заведение один знакомый, — пояснил Ментор.

— Наши гости всегда остаются довольными, — сказала Калипсо. — Как зовут вашего друга?

— Одиссей, — сказал Ментор, изображая полное безразличие.

Взгляд прекрасных глаз Калипсо стал совершенно пустым.

— Это имя мне ничего не говорит, — сказала она.

— Я знаю, что он был здесь, — настаивал Ментор.

— Здесь иногда немного шумно, — заметила Калипсо. — Не всякое имя можно расслышать.

Она поставила локти на стойку, обитую жестью, и сильно наклонилась вперёд.

— Чем вы вообще занимаетесь, прекрасный незнакомец?

— Я учитель, — сообщил Ментор.

— Школьный педагог, — сказала она. — Восхитительно. Не угодно ли вам, господин педагог, убрать с моей стойки вашего грызуна? У нас, в гостиничном деле, очень строгие правила гигиены.

— Уважаемая хозяйка, — сказал Фретти. — Если вы так чистоплотны, не угодно ли вам убрать со стойки ваших мопсов?

Ментор пригляделся к Калипсо своими близорукими глазами и растерянно сказал, обращаясь к Фретти:

— О чём ты? Я не понял. Я не вижу упомянутых собак.

— Мопсы, — пояснила Калипсо, — вульгарное выражение. Он имеет в виду мой бюст. И коль скоро речь зашла о нём, господин педагог, то, надеюсь, вы дадите ему и всему остальному высокую оценку?

Не будь он педагогом, непременно дал бы, — сказал Фретти.

— А тебя не спрашивают. Это животное явно разболталось, — сказала Калипсо.

— Неужели? — сказал Фретти. — Многим людям стоило бы почаще спрашивать моего мнения.

— Мы могли бы запереть его в трюме, — предложила Калипсо. — И побеседовать без помех.

— Об Одисее? — спросил Ментор.

— Я ведь уже сказала… — начала Калипсо.

Телемах вышел из дрыгающейся толпы и присоединился к ним.

— Этот мальчик, — сказал Ментор, — мой ученик Телемах.

Поверь мне, мальчик, — сказала Калипсо, — я никогда не встречала твоего отца.

— Откуда вы взяли, — сказал Ментор, — что тот Одиссей, которого я ищу, его отец?

— Он был здесь однажды, — признала Калипсо. — Но не в моих правилах сплетничать о клиентах.

— И долго он здесь пробыл? — спросил Ментор.

— Нет, — сказала Калипсо. — Семь лет.

— У вас? — сказал Телемах.

— Вы что, не верите? — сказала Калипсо.

— Всё равно, эта женщина лжёт, — сказал Телемах. — Не хочу этого слышать.

— Ваше высочество, — одёрнул его Ментор. — Вам угодно превозносить своего отца или найти его?

Такого трёпа, гневно произнёс Телемах, — я ещё не слышал.

Он убежал обратно в грот и спрятался там, где шум был всего оглушительней и где никто не мог до него докричаться.

— Телемах, — закричал Ментор.

Калипсо повернулась спиной к Ментору и Фретти.

Ученик, который не слышит своего учителя, — бросила она, покидая грот, — самое печальное явление на свете.

Ментор неуклюже слез со своего табурета.

— Идём за ней, — сказал он.

Они с трудом пробрались сквозь заполненный грохотом и мельканием огней зал к чёрному ходу и очутились в маленьком дворе. Там стояло несколько мусорных баков, и кругом валялось множество пустых бутылок.

У стены, едва держась на ногах, передвигалось какое-то странное существо и ело траву.

Существо имело женскую голову и грудь, и собачье туловище. На собачьей спине росли два орлиных крыла. Все его восемь конечностей не желали ему повиноваться. Оно стонало так, будто вот-вот умрёт.

— Вы сфинкс, не правда ли? — спросил Ментор.

— А кто же ещё? — последовал ответ.

Господи, меня мутит.

— Вы отвечаете на вопросы? — уточнил Ментор.

— Ещё как отвечаю, — последовал ответ.

— И вы никогда не ошибаетесь? — допытывался Ментор.

— Никогда, — последовал ответ.

— Я хотел сказать, вам не кажется, что в настоящий момент вы немного перебрали? — сказал Ментор.

— Пьяная или трезвая, — хлопнув крыльями, отрезала девица, — я всегда говорю правду.

— Тогда скажите мне, пожалуйста, где здесь контора? — спросил Ментор.

Девица большим пальцем указала направление.

После чего её всю перекосило и вытошнило прямо на стену.

Контора находилась в приземистой пристройке с грязными окнами. Её сразу можно было узнать по многочисленным табличкам с надписями типа: «Только для персонала» и «Посторонним вход воспрещён».

— Нам сюда, — сказал Ментор, открывая ржавую дверь.

В коридоре, выкрашенном масляной краской, подпирали стену двое мускулистых парней.

— Мы к Калипсо, — сказал Ментор.

Один из парней оторвался от стены и открыл следующую дверь.

— Тут какой-то шут гороховый, — сказал он. — Говорит, что к вам.

Послышался голос Калипсо:

— Учителя и крысу пропустить.

— Извините, — сказал второй парень.

Он ощупал одежду Ментора, проверяя, нет ли при нём кинжала. Когда из одного кармана выскочил окрысившийся Фретти, парень перетрусил.

Крыса в порядке, сказал первый парень. — Приказано пропустить.

Калипсо сидела за письменным столом, положив ноги на зелёный пуф.

За её спиной маячил полосатый тип в феске. Склонившись над ней так, что кисточка его фески касалась её плеча, он заглядывал в лежавшие на столе бухгалтерские книги.

Свою корзину он поставил на стол.

— Итак, учитель, вы до нас добрались, — сказала Калипсо, прикрывая корзину платком. — С Анатолем вы уже знакомы.

Она шепнула что-то на ухо Анатолю. Анатоль поклонился и бесшумно выскользнул из конторы.

Ментор подковылял к столу.

— Дела, — пожаловалась Калипсо. — Передохнуть некогда.

На высоких чёрных спинках двух резных стульев сидели два колоссальных голубя. В углу прикорнуло какое-то чудовище, почти безгубое, с огромной челюстью.

— Это Гурли и Ругли, — представила голубей Калипсо. — Они впрягаются в воздушную колесницу Венеры.

— Славные птицы, — сказал Ментор.

— Да, — сказала Калипсо. — Они пожирают людей. На свои сбережения они арендуют скромное, но популярное ущелье, каждый дежурит со своей стороны ущелья, так вот и набивают свои зобы.

— И всякий, кто туда сунется, будет съеден? — спросил Ментор.

— Не обязательно, — сказала Калипсо.

Один проскочит, другой — нет. А это чудовище — наш приятель, живёт по соседству.

— Вы тоже людоед? — осведомился Ментор.

— Я питаюсь исключительно львиным мясом, — презрительно объявило чудовище.

— Рад это слышать, — сказал Ментор.

— Людей, — объявило чудовище, — я скармливаю своим львам.

И оно дико заскрежетало зубами.

— Успокойтесь, дорогой друг, — почтительно обратилась к нему Калипсо. — Никто не посягает на ваш образ жизни.

А Ментору она заметила с торжеством:

— Я счастлива, что вы решились последовать моему приглашению.

— Я решил только узнать, — сказал Ментор, — как попал сюда Одиссей?

— Он потерпел кораблекрушение, — сказала Калипсо.

— Что он здесь делал? — спросил Ментор.

— Оказывал мне услуги, — сказала Калипсо.

— Целых семь лет? — спросил Ментор.

— Пребывание в мире Калипсо, — убежденно заявила темноволосая красавица, — весьма приятно. Много развлечений, мало обязанностей. Не забывай, учитель, этот человек провел на войне половину жизни.

— И всё-таки хотелось бы знать, почему он отсюда не уехал?

В ответ послышалось фырканье голубей и рычанье чудовища. Усмирив их, Калипсо ответила:

— В «Мире Калипсо» ни один корабль не снимается с якоря. На этом острове нет ни гаваней, ни бухт. Кто сюда попадает, тут и остаётся.

— Тогда хотелось бы знать, — парировал Ментор, — как же он отсюда уехал?

— Странный вы человек, — сказала Калипсо. Интересуетесь этим Одиссеем больше, чем мною.

— Мы изучаем добродетель, а не порок, — снова влез со своим замечанием Фретти.

— Ах ты, зверёныш! — воскликнула Калипсо. — Очень уж мы образованные!

— Я — ученик учителя, — сказал Фретти.

В ответ послышалось фырканье голубей и рычанье чудовища. Усмирив их, Калипсо ответила:

— Вы уберётесь восвояси, если я отвечу на ваш вопрос?

— С величайшим удовольствием, — сразу же откликнулся Ментор.

Ответ получился почти грубый.

— Два с половиной года тому назад, — сообщила Калипсо, — я позволила Одиссею построить плот. Я дала ему топор, бурав и гвозди и разрешила валить мои деревья. Он спустил плот на воду у мыса Ирисов и отчалил. Он всё время хандрил и ходил мрачный, особенно в последние недели.

У мыса Ирисов! — еле слышно произнёс Ментор и побледнел.

— Теперь убирайтесь, — сказала Калипсо.

И Ментор, несмотря на одышку, бросился бежать.

— Почему ты не разрешила нам сожрать его? — с упреком сказал голубь Гурли.

Калипсо ответила:

— Его привела дочь царя Нестора, а мы не хотим потерять монополию на торговлю спиртным. Делом Одиссея займётся Анатоль. Я одного не понимаю, — задумчиво продолжала она, — почему я произвела на него такое слабое впечатление. Я же обладаю волшебными чарами. По мне не видно, сколько лет я живу на свете, но, сколько я живу на свете, никогда ещё ни один мужчина не мог устоять перед моим обаянием.

Голубь Ругли раскрыл клюв.

— Это никакой не мужчина, — сказал он. — Под видом школьного учителя к нам явилась богиня Минерва.

— Это несколько утешает, — сказала Калипсо. — На женщин я действую далеко не так безотказно.

И с горечью добавила:

— А эта стерва здорово меня одурачила!

Серое море покраснело под лучами восходящего солнца.

Телемах и Поликаста вышли на свежий воздух. Они танцевали всего пять часов и ничуть не устали. Но настроение у Телемаха было какое-то странное.

Они подошли к нависшей над морем скале, сплошь покрытой цветами. На её покатой стороне, как на поле, росли белые, жёлтые и голубые ирисы.

Дети уселись среди блекло мерцавших цветов.

Перед ними стояла колонна, увитая плющом. В плюще гнездилась пара зелёных вьюрков. Они порхали туда-сюда и целовались своими клювиками.

Телемах сказал:

— Я хотел бы больше никогда не уезжать.

— Почему бы вам не остаться здесь, молодой человек? — тихо произнес подкравшийся к ним мужчина. Его звали Анатоль, и в руках он держал корзину.

— Да я бы остался, — задумчиво сказал Телемах. — Только не получится, я дал обещание.

— Отведайте моего угощения, — обратился к нему Анатоль.

Он снял платок, прикрывавший корзину. В корзине лежали восхитительные цветы, источавшие мощное благоухание.

— Что это? — поинтересовался Телемах.

— Лотос, — объяснил Анатоль.

— Что такое лотос? — спросил Телемах.

— Цветочная еда, — заверил Анатоль, — слаще мёда. Её едят, чтобы убежать от всего. Перестаёшь думать о дурном и наслаждаешься любовью и природой.

— А почему вы меня угощаете? — спросил Телемах.

— Это моя профессия, — сказал Анатоль. — Я это раздаю.

— Звучит соблазнительно, — сказал Телемах.

Он произнёс это в тот самый момент, когда Ментор и Фретти выходили из конторы Калипсо.

— У этого мыса Ирисов — дурная слава, — рассуждал Ментор. — Здесь берёт начало течение, которое неизбежно приводит к Рыбе-Киту. Я думаю, теперь понятно, что сталось с Одиссеем.

— Вон он, этот мыс, под нами, судя по цветам. И если я не ошибаюсь, там внизу на берегу сидит наш крошка-принц со своей принцессой. И полосатый тип с ними, — сказал Фретти.

Он втянул воздух, шмыгая носом.

— Лотос, — сказал он, принюхиваясь.

— Тебе известно действие лотоса? — сказал Ментор.

Я хищник, — сказал Фретти. — Питаюсь мышами.

— Кто хоть раз отведает лотоса, — очень серьёзно объяснил Ментор, — забывает свою родину.

— Боюсь, — сказал Фретти, — что он вот-вот его отведает.

— Я не успеваю его предупредить, — сказал Ментор. — Вопрос в том, можешь ли ты свернуться клубком?

— Ясное дело, могу, — сказал Фретти.

— Так ты это сделаешь? — сказал Ментор.

Фретти свернулся клубком.

Ментор схватил этот меховой клубок. Держа его в ладони, он встал в позу метателя ядра, широко размахнулся и швырнул Фретти с обрыва.

Он попал точно в цель.

Фретти стукнулся об Телемаха, а Телемах от этого удара сорвался со скалы прямо в море. Между Поликастой и Анатолем, где только что сидел Телемах, откуда ни возьмись, уселся Фретти.

— Спасибо, сударь, — пренебрежительно прогнусавил он. — На этот раз мы ничего не покупаем.

К ним подошёл Ментор.

— Почему вы это сделали? — с упрёком спросила Поликаста.

— Он чуть было не отведал лотоса, — сказал Ментор. — То есть чуть было не отрёкся от родины, а это — самое большое несчастье.

Анатоль вдруг бросился наутёк.

Он нёсся во весь дух. Его полосатая хламида развевалась на ветру.

— Лучше бы вы, — сказала Поликаста, сбросили в море этого дилера.

— Жизнь меня кое-чему научила, — сказал Ментор.

— Нашему Телемаху полезно охладиться, — сказал Фретти.

— И я так думаю, — сказал Ментор.

Он ненадолго задумался.

Потом схватил Фретти за шиворот и швырнул его в пучину вслед за Телемахом.

Что предпринял Телемах, обнаружив, что его столкнули в море?

Ничего.

Как большинство островитян, жители Итаки отказывались учиться плавать. Они просто-напросто боялись моря. Они любили журчащие источники и ручьи с пенистыми водопадами, но море они не любили.

Телемах почувствовал, то его несёт по течению. Течение стремительно и неумолимо влекло его всё дальше от земли, в безбрежную морскую даль.

К счастью, течение так торопилось, что не успело утопить Телемаха. Он нёсся по волнам со скоростью дельфина.

Очутившись в большой беде, он попытался вспомнить советы Ментора. Первый совет, пришедший ему в голову, гласил:

Избегай водной стихии.

«Золотые слова», — с изумлением подумал Телемах. — Какой умный человек».

Однако для данного момента это правило не годилось. Телемах вспомнил другое:

Не следует бояться смерти, но ещё лучше её избегать.

«И снова справедливо! — подумал Телемах. — Увы, и этот совет опоздал. Странно получается с этими поучениями. Они всегда хороши и одновременно оказываются совершенно бесполезными. Что ещё говорил Ментор?»

Он припомнил урок под названием «Лесть и укор».

Если некто льстит вам, заткните ваши уши. Если некто укоряет вас, опасайтесь, что он ещё щадит вас из вежливости. Из многих упрекающих вас прислушайтесь к самому грубому.

«Так вот, — решил Телемах. — В моём случае всё это вообще не подходит. И кто этот самый грубый? Не себя ли он имел в виду?»

Морское течение тащило его за собой с бешеной скоростью.

И вдруг оно застыло.

Перед Телемахом открылось бушующее пространство, где ревели ветры и бушевали штормы. Они будоражили море, сталкивались, окатывали друг друга водой. Они вскипали и бурлили и никак не могли остановиться.

Между ними туда-сюда сновал пузатый толстяк.

«Сохраняйте спокойствие, господа, — заклинал он силы природы. — Перестаньте, прекратите!»

Ветры и штормы, не обращая внимания, продолжали спорить. Они так брызгались, пенились, боролись, что воздух потемнел от влаги.

Течение потащило Телемаха прямо в середину водоворота.

«Теперь мне конец», — подумал он.

Но он не погиб. Наступила полная тишина.

Из морской пучины поднялась Марина Солёная, круглолицая, розовая и жёлтая, как сливочное масло. Её круглый локоть опирался на гребень волны. Подперев подбородок пухлой ладонью, они тихо приказала:

«Всем ветрам немедленно улечься».

Все Ветры улеглись. Хочешь-не хочешь, а им пришлось это сделать.

Рядом с Телемахом упал на живот какой-то ветерок. Телемах ухватил его за крыло и спросил:

— Можно я чуть-чуть за вас подержусь?

Ветерок недоверчиво взглянул на него.

— А кто ты такой ешть?

— Я принц, — сказал Телемах.

— Я шообразил, — сказал ветерок.

— Сообразили? — спросил приятно удивленный Телемах.

— Да это шразу видно, — сказал ветерок — Ты ни ветер, ни рыба.

— Я шам, — продолжал ветерок, — прошто шкромный береговой Бриз.

Ветер явно шепелявил. Он говорил вполне пристойно, только слишком сильно придыхал на букве «ша».

— А кто остальные? — спросил Телемах.

— Вон тот толштый, — охотно отвечал Бриз, — самый штарший, Ветродуй. Ешть Вешт, Ошт, Юшный и…

— Северный, — перебил его Телемах.

Бриз был потрясён его знаниями.

— Ох, вы вштречались ш ними першонально? — сказал он с глубоким почтением. — Оштальные прошто ветры, как я, вошходящие и нишходящие и мештные шмерчи.

— А что это за местность? — полюбопытствовал Телемах.

— Мешто вштречи ветров, — сказал Бриз.

— Понятно, — сказал Телемах. — Притон, куда слетаются ветры.

— Не двигаться! — приказала Ветродую Марина Солёная. — Я — богиня морской тишины.

— Она штрадает моршкой болезнью, — прошелестел Бриз на ухо Телемаху. — Шкверно переношит качку.

— Стоит мне появиться, — объявила Марина Солёная, — в знак моего небесного присутствия на море устанавливается штиль, царит тишь да благодать. Скажи Южному, чтобы успокоился, не то хуже будет.

— Я стараюсь, как могу, милостивая государыня, — сказал Ветродуй.

— Этого мало, — возразила Марина Солёная. — Почему у тебя такой кислый вид?

— И сколько нам ещё лежать? — захныкал Ветродуй.

— Сколько прикажу, — сказала Марина Солёная. — Мы ждём.

— Они непоседы, — упрямился начальник ветров. — Им неудобно в таком положении. У них начинаются судороги, и появляется боль в спине.

— Заткнись, — сказала богиня.

И, обращаясь ко всем лежащим, произнесла речь.

— Господа, — заявила она, — мы находимся в непосредственной близости от владения царя по имени Рыба-Кит.

В самом деле, Рыба-Кит был виден издалека. Он возлежал на песчаной косе и грел спину.

Подняв руку, Марина приветствовала его, шевельнув пухлыми пальцами.

В ответ Рыба-Кит небрежно махнул плавником.

— Мы полагаем, — продолжала Марина, придерживаясь повестки дня, — что в ближайшее время к Рыбе-Киту приблизится корабль. Но этот корабль ни в коем случае не должен его достичь. На борту находится некий принц, небезызвестный Телемах. В настоящий момент это дитя является нашим злейшим врагом.

— Я совсем не знаю этой женщины, — подумал Телемах. — О чём это она?

— Мы потопим корабль Телемаха, — заключила богиня.

Телемах снова перебрал в уме умные наставления Ментора. На этот раз он вспомнил одно из них, которое могло пригодиться.

— Никогда не вредно, — заметил однажды Ментор, — поддерживать добрые отношения с рабочим классом. Это оправдало себя в случае с волной Ролли, подумал Телемах, и может сработать и на этот раз.

— Ах вы, бедолага, — обратился он к Бризу. — Похоже, вы попали в страшно неудобное положение. Вы же вольный ветер, а не какая-нибудь треска.

— Вы мне шоштрадаете? — изумился Бриз. — Ш тех шамых пор, когда я штал шдешь работать, меня впервые шпрошили, как я шебя шувштвую.

— Ветер, который позади, ты с кем разговариваешь? — сказала Марина Солёная.

Бриз быстро накрыл Телемаха своим крылом.

— Шдешь никого нет, — заверил он.

— Ко мне, — приказала Марина Солёная.

— Только не поднимай волну, — бросил он Телемаху, — а то мне штрашно влетит.

Бриз подгрёб к Марине Солёной, все ещё пряча Телемаха. Но прежде чем она успела его заметить, Тедемах рванулся прочь и очутился позади неё. Он барахтался в её жёлтых, как масло, волосах, которые плавали на воде, и видел только её толстую веснушчатую шею.

На этой шее висело ожерелье из мерцающих жемчужин. Оно напомнило Телемаху спасательный канат. Он крепко ухватился за него.

Но ожерелье порвалось.

И так как ювелир, по-видимому, забыл завязать узелки между отдельными жемчужинами, все они соскользнули со шнура и одна за другой исчезли в глубине моря.

— Мои жемчуга! — вскричала Марина Солёная, ныряя вслед за ними. Она ушла с головой под воду, а её божественная попа, розовая и усыпанная веснушками, предстала на всеобщее обозрение.

Раздался дружный свист. Ветры облегченно вздохнули.

Ветродуй поглядел вслед своей повелительнице и задумчиво произнёс:

— В сущности, у неё лишь один недостаток — она никогда не утонет.

И, обращаясь к Телемаху, добавил:

— Кто бы ты ни был, мы тебе благодарны. Что мы можем для тебя сделать?

— Я хочу выбраться отсюда, — ответил Телемах.

Бриз, расправив крылья, поднял Телемаха в воздух.

— Я шмогу отнешти тебя лишь до ближайшего берега. Я вшего лишь береговой ветер, — объяснил он.

И они отправились в полёт. А ветры у них за спиной снова разбушевались, брызгая друг другу в рот и в нос.

Бриз доставил Телемаха к скале, торчавшей из воды, словно острый зуб.

— Не шкучай, — сказал он на прощанье и понуро удалился.

На вершине скалы, похожей на зуб, росла одна-единственная пиния. Телемах взобрался на пинию, и перед ним открылся прекрасный вид на морской простор.

И вот что он увидел.

Справа он увидел Рыбу-Кит. Чудо-юдо удобно расположилось на своей песчаной косе, солнце грело ему спину, а в животе у него булькал мировой океан. Его голову украшал зубчатый золотой обруч, полный воды.

Внутри обруча плавали американский флот и японский флот, как раз в это время они вели морской бой. Из стволов корабельных пушек вылетали белые облачка. Но Телемах не интересовался политикой.

Слева от него проплыл какой-то плот с человеком на борту. Голова человека была повязана платком.

Рыба-Кит сделал вдох. Море устремилось в его глотку, образовав целый водопад. Мужчина на плоту изо всех сил орудовал веслами и маневрировал парусом. Но его усилия были тщетны. Беспомощный плот неумолимо затягивало в глотку Рыбы-Кита.

«Сейчас он его проглотит», — подумал Телемах.

Но как раз в тот момент, когда плот вплотную приблизился к пасти, Рыба-Кит сделал выдох.

Поток отхлынул от пасти, увлекая за собой плот.

Плот отнесло довольно далеко, и человек снова изо всех сил попытался проплыть мимо Рыбы-Кита, орудуя веслами и парусом.

Рыба-Кит сделал вдох. Плот развернуло и, несмотря на все усилия человека, понесло назад, в пасть Кита.

— Он опять его не проглотит, — сказал Фретти, очутившийся на дереве рядом с Телемахом. — Боюсь, это продолжается уже давно.

— Ужасная жизнь, — сказал Телемах. — Всё время плыть то туда, то сюда, а потом начинать всё сначала.

— Ну да, — сказал Фретти. — Обычно в жизни всё так и бывает.

— Кто тебя прислал? — воскликнул Телемах.

— Ментор, — сказал Фретти. — Он бросил меня вдогонку за вами.

— Я хотел бы помочь этому человеку, — сказал Телемах.

— Как? — спросил Фретти.

— Надо бы устроить так, — сказал Телемах, — чтобы в тот момент, когда человек окажется на самом большом расстоянии, Рыба-Кит сделал бы не вдох, а выдох. Тогда человек смог бы от него удрать.

— Ну, так устройте! — сказал Фретти.

— Я бы с радостью, — смутился Телемах, — но я не умею плавать.

— Вы не умеете плавать? — произнёс Фретти с величайшим почтением.

— Я никогда этому не учился, — признался Телемах.

— Не уметь плавать! — пискнул Фретти. — Как это аристократично. Ведь любой зверь, упав воду, сразу же поплывёт. Для этого ему нужно просто двигаться дальше. И лишь человек настолько наделён разумом, что ему приходится учиться плавать.

Цепляясь острыми когтями, он быстро спустился с дерева, а потом со скалы, и подплыл к чуду-юду.

Рыба-Кит собрался сделать вдох.

Фретти нырнул к нему в пасть и укусил в нёбный язычок.

Рыба-Кит закашлялся. Гора воды выплеснулась из его пасти. Телемах с радостью наблюдал, как плот вместе с человеком относило в океанскую даль, и он исчезал за горизонтом.

Но вдруг им овладела необъяснимая тревога.

Он почувствовал на себе чей-то взгляд.

Он оглянулся, и то, что он увидел, ему не понравилось.

Сквозь колючие ветви пинии на него смотрел огромный Змей. Не то чтобы он обвивался вокруг дерева, — он стоял рядом с ним на кончике хвоста и пожирал Телемаха взглядом. Он был ростом с Телемаха.

— Вы — местный? — осторожно спросил Телемах.

— Единственный, — подтвердил Змей. — Я посвятил себя отшельничеству.

— Вероятно, вы не слишком хорошо питаетесь? — продолжил светскую беседу Телемах.

— Я питаюсь очень редко и весьма непритязателен в еде, — согласился Змей. — Одной трапезы мне всегда хватает на год.

Язык Змея подрагивал надо лбом и носом Телемаха. Казалось, Змей пытался попробовать его на вкус. Вкус был явно подходящий, потому что голова Змея превратилась в огромную раскрытую пасть.

Откуда ни возьмись, прилетела стрела и пронзила глаз Змея.

Челюсть отвисла под прямым углом к голове, что придало Змею какое-то глуповатое выражение. Телемах дал дёру. Он даже не сполз, а опрометью слетел с дерева.

Приземлившись, он увидел, что из-за скалы выходит невысокий человек с повязкой на голове и луком за спиной. Тот самый, с плота.

— Позвольте пожать вашу руку, — сказал Телемах.

— К чему это? — сказал человек.

— Вы спасли мне жизнь, — сказал Телемах.

— Со мной это часто случается, — сказал человек. — Привычка.

— Всё равно позвольте, — сказал Телемах. — Это был мастерский выстрел.

Змей пошатнулся.

Человек с плота рванул Телемаха в сторону. Змей с грохотом свалился на землю, как раз туда, где только что стоял Телемах.

— Чёрт возьми, — сказал Телемах. — Он чуть меня не раздавил. А ведь он уже сам мёртвый.

— С большими фигурами следует соблюдать осторожность, — сказал человек. — Они убивают, даже когда опрокидываются.

— Я, кажется, запомню это на всю жизнь, — заметил Телемах. — Интересно, всегда ли взрослые должны говорить с детьми такими фразами, чтобы мы запоминали их на всю жизнь?

— Кто-то же должен спокойно внушить тебе, что здесь не место для маленьких мальчиков, — сказал человек. — Ты откуда?

— С Итаки, — признался Телемах.

— Неужели с Итаки? — удивился человек. — И как твоя фамилия?

— Я Телемах, — отвечал Телемах. — Сын Одиссея.

— Недостойный лжец, — сказал человек.

— Почему вы так говорите? — сказал Телемах.

— Насколько мне известно, у Одиссея нет сына, — сказал человек.

— Вы знаете Одиссея? — обрадовался Телемах.

— Как самого себя, — сказал человек.

— Значит, вы его лучший друг? — сделал вывод Телемах.

— Друг? — сказал человек. — С этим можно поспорить.

— Я должен его найти, — сказал Телемах. — Он нужен моей стране.

— А как ты узнаешь его, если найдёшь? — спросил человек.

— Узнать его легко, — ответил Телемах. — Он рыжий, совсем как я, а на ноге у него шрам, след от раны, когда-то нанесённой вепрем. Кстати, у вас точно такой же шрам.

— Меня лягнул осёл, — буркнул человек.

Он снял свою повязку и вытер пот с шеи.

— Кстати, вы тоже рыжий, — сказал Телемах.

— У меня на родине все рыжие, — буркнул человек.

— Знаете, почему я вас узнал? — спросил Телемах. — Вы лжёте всякий раз, когда говорите.

— Верно, — признался Одиссей. В сущности, я человек неплохой. Я никому не доверяю и всегда вру.

— Я ваш сын Телемах, — сказал Теклемах. — Будьте любезны узнать меня.

— Я тебя не узнаю, — возразил отец, — потому что никогда в жизни тебя не видел. Но я рад нашей встрече, честное слово.

Тут со скалы спрыгнул Фретти.

— Позвольте представить вам одного из моих союзников, — сказал Телемах.

— Союзник? — сказал Одиссей. — Он похож на мокрый веник.

— Это Фретти, — невозмутимо продолжал Телемах. — Он заставил Кита кашлянуть и освободил вас из-под власти его дыхания.

— Привет, Фретти, — поблагодарил Одиссей.

Внизу под скалой пристал корабль с Итаки. У борта стоял Ментор, собираясь сходить на берег.

— Там ещё кое-кто, отец, — сказал Телемах.

— Ещё одно представление? — скал Одиссей.

— Сейчас появится мой учитель Ментор, — сказал Телемах. — Возможно, он покажется вам неказистым, но вы не удивляйтесь. Нашей встречей мы обязаны только ему.

Ментор, кряхтя, перебирался через полосу прибоя. Его лысина сверкала, а соломенного цвета борода взмокла от пота.

Он взглянул на Одиссея и подмигнул.

— Минервочка! — завопил Одиссей.

Он раскрыл объятия и прижал учителя к груди.

— Минервочка, старая боевая подруга!

Наконец Одиссей отпустил Минерву.

— Прости, сынок, что я так расчувствовался, — сказал он, — но мы с ней знакомы намного дольше, чем с тобой.

— С кем это — с ней? — спросил Телемах.

— Это моя подруга Минерва, — сказал Одиссей. — Она богиня разума и к тому же самая прелестная из женщин.

И в самом деле, толстяк Ментор вдруг исчез, а на его месте оказалась очаровательная молодая женщина с благородной осанкой.

— Я бы ни за что не догадался, — сказал Телемах. — И как вам только удалось распознать в нём женщину?

— А как же можно не распознать в нём женщину? — сказал Одиссей.

— А как же лысина? — сказал Телемах, — и борода?

— Ах, ты об этом маскараде, — отмахнулся Одиссей. — Взрослого человека на мякине не проведёшь.

— Я тоже рад нашей встрече, — сказал Телемах, обращаясь к Минерве. — Но как вы сюда попали?

— Я знала, что найду здесь вас, всех троих, — ответила Минерва, — ведь течение ведёт от мыса Ирисов прямо до Рыбы-Кита.

— Откуда вы узнали про течение? — с интересом спросил Телемах.

— А я могу преподавать и географию, — объяснила Минерва.

— Вот так всегда, — сказал Телемах, обращаясь к своему отцу. — Беспощадная безошибочность. Я терпел всё это только ради вас.

— После того, как я, — продолжала Минерва, — отправила вам на помощь своего Фретти…

— Отправила! — огрызнулся Фретти.

— … я вместе с Поликастой вернулась на Пилос.

— Как она там, Поликаста? — спросил Телемах.

— Вопрос не по делу, — отрезала Минерва.

— Пусть, — сказал Телемах. — Но мне хотелось бы знать.

— Она сказала, что напишет вам, — сообщила Минерва.

— Хорошо бы, — сказал Телемах. — Я танцевал с ней целую ночь и даже не простился. Это невежливо. Я хотел бы загладить свою вину.

— На Пилосе стоял наш корабль, — заключила свой рассказ богиня, — и я отправилась вслед за вами, чтобы забрать вас с отцом на Итаку.

— Чего же мы ждём? — сказал Телемах, и они все вместе сели на корабль.

Гребцы, подняв вёсла, ждали сигнала к отплытию. Тут на горизонте появилось облако с пузом, свисавшим почти до земли.

— Похоже, погода портится, — встревожился Одиссей.

Облако надвигалось с невероятной быстротой. Но, приблизившись, оно оказалось не кем иным, как Ветродуем.

— Меня прислал Юпитер, — объявил начальник ветров. — Он решил, что Нептун и его супруга превысили свои полномочия, и сделал им выговор. Он желает вам всего доброго. Мне поручено позаботиться о вашем благополучном возвращении.

И он пристроился в небе за парусом.

Он надул щёки, вытянул губы и дохнул. Парус расправился. Гребцы даже не успели коснуться вёслами воды. Корабль стремительно понёсся по волнам.

Минерва стояла на носу корабля в своих божественных серебряных доспехах со шлемом на голове. На шлеме развевался белый конский хвост. Именно в таком виде люди представляют себе богиню разума.

— Правда, это божественно? — с восторгом произнёс Телемах.

— К сожалению, я потерял вкус к наслаждению, — сказал его царственный отец. — Но ты говоришь, дома много работы. Сколько, по-твоему, поклонников осаждают Пенелопу?

— Сто двадцать, — ответил Телемах.

— Сто двадцать, — повторил Одиссей. — Ты не находишь, что это немного слишком?

Минерва обернулась.

— Это самое умное, что можно было сделать, — вступила она в беседу. — Если бы она решительно отказала всем, они бы назначили Телемаху опекуна, а тот сразу же убил бы его и стал царём. Если бы она предпочла одних женихов другим, между ними начались бы распри, и победитель стал бы претендовать на трон. Сто двадцать — самое подходящее число. Поощряя всех, она всех отвергла.

— Я считаюсь самым хитроумным человеком на свете, — заметил Одиссей, — но женщины, сынок, всегда могут заткнуть нашего брата за пояс.

На горизонте, на фоне красного солнечного диска обозначились внушительные силуэты Нептуна и Марины Солёной. Высунувшись по пояс из морской воды, плескавшейся из пупков, они с великим почтением приветствовали корабль.

Минерва и Одиссей ответили на приветствие также с великим почтением.

Фретти указал лапкой на Нептуна и пискнул:

— Эй ты, старая тух…

— Не смей! — вскричал Телемах.

Одним прыжком он перемахнул через всю палубу и зажал Фретти рот.

— Только не начинай всё сначала!

Корабль опасно накренился, но все были довольны. Фретти не успел высказаться.

Через несколько дней они увидели Итаку.

— Прошу покорно, господа, ваш остров, — сказал Ветродуй.

— Благодарю вас, — сказал Телемах, — тем более, что вы совсем недавно намеревались потопить наш корабль.

— Не стоит благодарности, — сказал Ветродуй. — Мы, ветры, всегда делаем только то, чего желают боги.

Он растворился в воздухе и исчез.

Перед ними открылась маленькая бухта, и Одиссей сказал:

— Сойдем на берег.

И тут же послал вперед, в родную гавань своих двадцать гребцов.

— Передайте моему отцу Лаэрту, — напутствовал он их, — пусть ждёт нас в гости, меня и моего сына.

— Вы молодцы, ребята, — сказала Минерва гребцам. — Вы зря не суетились и нисколько не помешали движению корабля.

Над бухтой раскинула ветви большая плакучая ива.

— Ах, — жаловалась ива, — я плачу и плачу горючими слезами.

— О чём ты плачешь? — спросил Одиссей. — Что случилось?

— Я оплакиваю судьбу Итаки, — сказала ива и скорбно опустила ветви. — Царя нет, царица беспомощна и беззащитна, женихи бесчинствуют. Всё так ужасно и так печально.

— Не печалься, — утешил её Одиссей.

Я вернулся домой.

— Ты царь? — не поверила ива. — И ты вернулся?

— Как видишь, — нетерпеливо подтвердил Одиссей.

— Тогда мне придётся найти другой повод для печали, — сказала ива.

— Неужто ты снова хочешь скорбеть? — спросил Одиссей.

— Я не могу иначе. Я умею только плакать, — ответила ива. — Так уж растут мои ветви и листья.

— Слыхали? — сказал Одиссей. — Это растение так или иначе соблюдает траур, в любых обстоятельствах.

Тут к ним присоединился Евмей Гнойный Глаз.

— Как я рад видеть вас, ваше величество, — сказал он.

— Ну что, старина? У тебя камень с души свалился? — спросил Одиссей.

— Да, сказал Евмей. — Наконец-то у нас опять один царь.

— Ты хочешь сказать, — допытывался Одиссей, — что царь — благословение для народа?

— Нет, — сказал Евмей. — Но до сих пор у нас их было сто двадцать.

— Пора с этим покончить, — сказал Одиссей.

— Если ты собрался во дворец, — вмешалась Минерва, — то я бы охотно поглядела, как ты с ними покончишь. Но мне не подобает расхаживать среди людей в моём божественном обличье.

— Вы же богиня, — сказал Телемах. — Вы бы могли разогнать всю банду одним мановением руки.

— Ясное дело, — сказала Минерва.

— Вам бы это ничего не стоило, — настаивал Телемах. — Было бы меньше крови и намного меньше сырости.

— Телемах, мой мальчик, — торжественно произнесла богиня. — Людей нужно воспитывать.

Она превратилась в ласточку и стрелой полетела ко дворцу.

Женихи как раз сидели за столом и пировали.

— Что нужно этой назойливой птице? — сказал малый царь Антиной. — Что она крутится у меня перед носом?

— Ласточки приносят счастье, — сказа государственный советник Штофф. — В каждой конюшне есть ласточкино гнездо.

— Вы обзываете меня лошадью? — поинтересовался Антиной.

Между тем Одиссей и Телемах пешком пришли ко дворцу. Дверь царского дома оказалась закрытой. Одиссей достал из кармана ключ. Ключ заржавел от двадцатилетних скитаний, но всё-таки он открыл дверь.

Одиссей поднялся в парадный зал, занялся женихами и вышвырнул всех в окно. Один за другим они шмякались о мраморные плиты двора.

— Что здесь происходит? — закричал малый царь Антиной.

Богиня разума подняла конский хвост на шлеме и посадила белую кляксу на глаз своего троюродного братца. В глазу у него защипало, и не успел он оглянуться, как сто девятнадцатым по счёту вылетел из окна.

В зале оставался только Певец.

— Не трогай его, папа, — попросил Телемах. — Он так прекрасно поёт.

Вам ещё многому предстоит научиться, принц, — сказала Минерва и покинула его. И с этого дня ему пришлось ходить в обычную школу.

Потом Одиссей выбросил из окна Певца, потом сел за богато накрытый стол и сказал Телемаху:

— Сходи к маме и спроси, найдётся ли у неё время позавтракать с царём.