Говард Филлипс Лавкрафт, Хезел Хелд ВНЕ ВРЕМЕН (перевод Л. Кузнецова)

[Рукопись, найденная среди вещей покойного Ричарда X. Джонсона, доктора философии, хранителя Археологического Музея Кабо в Бостоне, что в штате Массачусетс]

Едва ли кто из жителей Бостона — да и всякий чуткий читатель — забудет странное происшествие, случившееся в музее Кабо. Статьи в газетах, посвященные той дьявольской мумии; шумные толки о столь же ужасных, отдаленно связанных с ней древних преданиях; волна нездорового интереса и бурной активности среди приверженцев всяческих запретных культов, неожиданно поднявшаяся по всему миру в 1923 году; и, наконец, жуткая, трагическая судьба двух посетителей, тайком пробравшихся в музей ночью 1 декабря того же года — все это вместе стало классическим примером формирования мифа, который впоследствии передается из поколения в поколение и становится зерном целого цикла чудовищных вымыслов.

Но всякий же, очевидно, понимает при том, что публикации о кульминационных моментах этой истории сознательно умалчивали нечто весьма существенное, имеющее роковое значение для человечества. Слишком поспешно постарались заглушить и предать забвению даже первые тревожные намеки на более чем странное состояние одного из этих двух мертвых тел — не были также прослежены до конца совсем уж необычные изменения, которые претерпела мумия и которые в нормальных условиях привлекли бы ненасытный интерес прессы. Крайне подозрительным показалось людям и то обстоятельство, что мумию больше уже не возвратили в ее прежнюю застекленную витрину. И вовсе уж неубедительной была ссылка на то, что все усиливающееся разложение тканей сделало невозможным дальнейшее ее экспонирование — это в наши-то дни, когда так высоко развилось искусство таксидермии[1].

Мне, хранителю музея, видимо, следовало бы обнародовать все преданные умолчанию факты, но при жизни я не сделаю этого. Существует в нашем мире и во Вселенной нечто такое, о чем большинству людей лучше бы и не ведать — таково мнение, на котором все мы — персонал музея, врачи, журналисты и полиция — сошлись единодушно, когда случился весь этот ужас, и от которого я не отделяю и себя. И в то же время кажется неоспоримым, что сведения столь ошеломляющего научного и исторического значения не должны оставаться целиком недокументированными; из этих соображений я и подготовил для серьезных ученых настоящий отчет о феноменальных событиях. Он займет свое место в ряду других материалов, предназначенных для изучения после моей смерти, и решение их судьбы я предоставляю благоразумию моих душеприказчиков. Добавлю, что решение это может воспоследовать в очень скором времени, так как некоторые зловещие и необъяснимые события последних недель привели меня к мысли, что моей жизни — также как и жизни других должностных лиц музея — грозит опасность ввиду острой неприязни к нам со стороны приверженцев тайных культов, широко распространенных среди азиатов, полинезийцев, а также мистиков всякого толка. (Примечание душеприказчика: доктор Джонсон неожиданно и, пожалуй, таинственным образом скончался 22 апреля 1933 года от паралича сердца. Уэнтворт Мур, таксидермист музея, бесследно исчез в середине предыдущего месяца. 18 февраля того же года доктор Уильям Мино, руководивший анатомическим вскрытием мертвых тел, был ранен ударом ножа в спину и на следующий день умер.)

Фактически началась эта история, как я полагаю, в 1879 году — задолго до моего назначения хранителем музея, — в те дни, когда музей приобрел эту чудовищную, не поддающуюся определению мумию у Восточной Судоходной Компании. Само ее открытие произошло при невероятных и опасных обстоятельствах — ее нашли в гробнице неизвестного происхождения и баснословной древности, на небольшом островке, внезапно поднявшемся со дна Тихого океана.

11 мая 1878 года Чарльз Уэзерби, капитан торгового судна «Эриданус», вышедшего из Веллингтона в Новой Зеландии и взявшего курс на Вальпараисо в Чили, заметил в открытом море неведомый остров, не отмеченный ни на каких картах и имевший, по всей видимости, вулканическое происхождение. Высоким усеченным конусом он круто вздымался над поверхностью воды. Высадившаяся на него группа матросов под командой самого капитана обнаружила на обрывистых склонах, по которым они вскарабкались наверх, свидетельства длительного его пребывания под водой, вершина же его казалась разрушенной совсем недавно, как бы от подземного толчка. Среди рассеянного вокруг щебня виднелись и массивные камни, еще хранившие следы искусственной их обработки, и даже поверхностное обследование островка открыло здесь циклопическую каменную кладку явно доисторических времен, наподобие той, что время от времени обнаруживается на некоторых древних островах Тихого океана и представляет вечную археологическую загадку.

Наконец матросы вошли в огромную каменную гробницу, прежде являвшуюся, очевидно, лишь частью другого, еще более грандиозного строения, и находившуюся под землей; в одном из углов гробницы и таилась эта страшная мумия. Матросов, охваченных паническим ужасом — причиной которого послужила отчасти ошеломляюще жуткая резьба на каменных стенах, — все же удалось убедить перенести мумию на борт судна, хотя даже дотронуться до нее они смогли, лишь преодолев неизъяснимый страх и отвращение. Рядом с телом, как бы вдвинутый в его одежду, был найден цилиндр, сделанный из неизвестного металла и содержащий в себе свернутую трубкой тонкую голубоватую пленку из столь же неведомого материала — она была исчерчена с помощью загадочного серого пигмента непонятными письменами. На самой середине каменного пола обнаружилось некое подобие гигантского люка, но за неимением достаточно мощных приспособлений матросы не сумели поднять его тяжелую крышку.

Музей Кабо, в то время еще только основанный, немедленно приобрел и мумию, и цилиндр, но скудость капитанского отчета о сделанном им открытии была очевидна. Хранитель музея Пикман лично отправился в Вальпараисо и снарядил в порту шхуну для поиска загадочной гробницы, но потерпел неудачу. Там, где предполагалось быть острову, теперь расстилалась лишь безбрежная ширь океана; исследователи поняли, что те же сейсмические силы, какие внезапно вытолкнули участок суши наверх, вскоре вновь увлекли его в мрачные водные хляби, где он находился и прежде неисчислимые века. С ним навсегда скрылся и секрет тяжелой крышки таинственного люка. Остались лишь мумия да цилиндр — они-то и были выставлены на обозрение публики уже в ноябре 1879 года, в зале, специально отведенном для древних останков.

Археологический музей Кабо, специализирующийся на реликвиях древних и неизученных цивилизаций, которые не имеют прямого отношения к искусству — небольшое и едва ли пользующееся широкой известностью учреждение, впрочем, достаточно высоко ценимое в научных кругах. Оно расположено на Маунтин Вернон-стрит, близ Джоя, в самом центре Бэконхилла — района Бостона, населенного самой избранной публикой, — занимая бывший частный особняк с пристроенным позади флигелем, и до последних ужасающих событий, принесших ему дурную славу, являлось для чопорных соседей предметом гордости.

Зал мумий, расположенный на третьем этаже здания (построенного в 1819 году по проекту архитектора Булфинча), теперь получил признание историков и антропологов как сокровищница крупнейших во всей Америке коллекций. Здесь хранятся типичные образцы древнеегипетского искусства бальзамирования от самых ранних экспонатов из Саккара[2] до последних, восьмого века после Рождества Христова, коптских попыток сохранения мертвых тел; мумии других цивилизаций, включая доисторические индейские захоронения, найденные недавно на Алеутских островах; запечатлевшие предсмертную агонию человеческие фигуры из Помпеи, вылитые из гипса в трагических пустотах, образовавшихся в пепле; мумифицированные самой природой тела погибших в шахтах и иных раскопках во всех частях земли, многие из которых поражают самыми невероятными позами, в каких застали их последние смертные муки — сказать короче, здесь находится все, что может находиться во всякой коллекции подобного рода. В 1879 году экспозиции музея, естественно, были не столь обширны, как сейчас, но и тогда они уже привлекали пристальное внимание. При всем том новый экспонат — зловещего вида мумия из первобытной циклопической гробницы, обнаруженная на эфемерном, порожденном океаном островке — всегда являл собой главную притягательную достопримечательность музея.

Мумифицирован был мужчина среднего роста, неизвестной науке расы, застывший в необычной скрюченной позе. Лицо его, наполовину прикрытое похожими на лапы верхними конечностями, с выдвинутой вперед нижней челюстью, поражало своими ссохшимися чертами, искаженными таким ужасом, что иных посетителей просто бросало в дрожь. Глаза мумии были крепко зажмурены, а за веками угадывались выпуклые, сильно выдающиеся вперед глазные яблоки. На верхней части головы и на скулах сохранились кустики волосяного покрова; окраска тела в целом была близка к нейтрально-тусклому серому цвету. Поверхность мумии напоминала наощупь что-то среднее между кожей и камнем, представляя для специалистов, пытавшихся установить способ бальзамирования, неразрешимую загадку. Некоторые участки тела пострадали от времени и разложились. Мумию облегали куски ткани необычной выделки и, похоже, неведомого покроя.

Едва ли кто мог бы точно определить, что же именно делало этот экспонат столь жутким и отталкивающим. С одной стороны здесь было тонкое, необъяснимое ощущение беспредельной вечности и наивысшей чужеродности иссохшего тела — как если бы вы с края чудовищной пропасти заглянули в некую таинственную тьму; но главным все же было выражение безумного испуга на сморщившемся, полузащищенном верхними конечностями лице с выдавшейся вперед нижней челюстью. Это олицетворение бесконечного, нечеловеческого, космического ужаса не могло не внушить те же чувства любому посетителю музея, — их еще более обостряла атмосфера таинственности и тревожности, окутывавшая все здание.

В не очень широком кругу постоянных посетителей этот реликт древнейшего, давно забытого мира вскоре приобрел недобрую славу, хотя, конечно, уединенность положения и нешумная деятельность музея не способствовали взрыву сенсационного интереса, какой породил, например, «Кардиффский гигант». В минувшем столетии стихия вульгарной шумихи еще не захлестнула научные сферы в такой степени как сейчас. В то же время ученые самого разного профиля настойчиво, хотя и безуспешно, пытались определить характер ужасного объекта. В их среде имели свободное хождение разнообразные теории о сущности былых цивилизаций, оставивших ощутимые следы в виде каменных статуй острова Пасхи и мегалитических построек Понапе и Нан-Матола[3]; научные журналы полнились рассуждениями о таинственном континенте, следы которого обозначили бывшие его горные вершины в виде бесчисленных островов Меланезии и Полинезии. Разнобой в определении периода существования этой исчезнувшей цивилизации — или континента — одновременно поражал и забавлял, и все же в некоторых мифах Таити и других тихоокеанских регионов кое-какие идущие к делу аллюзии были обнаружены.

Тем временем все большее внимание стали привлекать бережно хранимые в библиотеке музея цилиндр и содержащийся в нем загадочный свиток с непонятными иероглифами. Их прямое отношение к мумии вопросов не вызывало: все понимали, что разгадка их тайны могла дать ключ и к тайне ужасной сморщившейся мумии. Цилиндр этот, длиной около четырех футов и диаметром в семь восьмых фута, был изготовлен из странно переливающегося разными цветами металла, совершенно не поддающегося химическому анализу и, видимо, не вступающего в реакцию ни с какими веществами. Он был плотно закупорен крышкой из того же металла и покрыт гравировкой явно декоративного, а также, возможно, и символического характера — соотносимыми друг с другом знаками, которые, казалось, исходили из какой-то причудливо-чуждой, парадоксальной и, пожалуй, необъяснимой геометрической системы.

Не менее загадочным представал и содержащийся в нем свиток — аккуратно свернутая трубочкой тонкая, голубовато-белая, ускользающая от всякого анализа пленка, накрученная вокруг тонкого стержня из того же металла, длиной, в развернутом состоянии, около двух футов. Крупные отчетливые иероглифы, идущие узкой полосой к центру свитка и выписанные, или нарисованные серым, также неразгаданного свойства пигментом, не имели сходства ни с чем доныне известным лингвистам и палеографам, а потому и не смогли быть расшифрованы, хотя копии их были разосланы всем ныне здравствующим специалистам в данной области.

Правда, некоторые ученые, достаточно сведущие в литературе по оккультизму и магии, обнаружили смутное сходство кое-каких иероглифов с символами первобытных людей, описанными в двух или трех весьма древних, невразумительных и эзотерических текстах — таких как Книга Эйбона, восходящая, как считается, к забытой Гиперборее, или как чудовищный, запретный «Некрономикон» безумного араба Абдула Аль-Хазреда. Ни одна из этих параллелей, однако, не оказалась бесспорной, и, ввиду преобладающей среди серьезных ученых низкой оценки оккультистских исследований, не было сделано попыток распространить копии свитка среди знатоков мистики. Будь это сделано своевременно, ход всего дела мог оказаться совершенно иным — доведись любому из читателей жуткой книги фон Юнцта «Сокровенные культы» взглянуть на эти знаки, и он сейчас же установил бы безусловные аналогии. В то время, однако, число читателей оккультистских трудов было крайне ограниченным, экземпляры сочинения фон Юнцта встречались неимоверно редко, особенно в период между первым изданием его в Дюссельдорфе (1839 год) и появлением перевода Брайдуэлла (1845 год), а также публикацией оскопленного репринтного переиздания, предпринятой издательством «Голден Гоблин Пресс» в 1909 году. Собственно говоря, по-настоящему внимание ни одного из оккультистов или исследователей эзотерических преданий доисторических времен так и не было привлечено к загадочному свитку вплоть до недавнего взрыва журналистского сенсационного интереса, ускорившего трагическую развязку всей истории.

Такое положение дел сохранялось после покупки музеем мумии еще полстолетия. Ужасный этот экспонат сделался для образованных жителей Бостона местной достопримечательностью и предметом гордости, но не более того, а самое существование сопутствующих ему цилиндра и свитка — после десятилетия бесплодного их исследования — было фактически забыто. Деятельность музея Кабо отличалась таким консерватизмом и скромностью, что ни одному репортеру или очеркисту и в голову не приходило вторгнуться в его бессобытийные пределы ради статьи в газете, которая оказалась бы способной расшевелить публику.

Шумиха началась весной 1931 года, когда приобретение вовсе уж экстравагантных экспонатов — а именно: диковинных предметов и необъяснимо хорошо сохранившихся тел, найденных в гробницах близ французского города Аверуань, под почти исчезнувшими и приобретшими зловещую известность руинами Шато Фоссесфламм — вынесло музей на газетные столбцы как нечто выдающееся. Верная своей манере «работать локтями» городская газета «Бостон Пиллар» заказала своему очеркисту, для воскресного номера, большую статью о новых приобретениях и посоветовала приправить ее общим описанием музея; но этот молодой человек — по имени Стюарт Рейнолдс, — наткнувшись на давно всем известную чудовищную мумию, увидел в ней материал для сенсации куда более сногсшибательной нежели описание вновь приобретенных находок, ради которых его и послал сюда редактор. Поверхностное знакомство с теософскими трудами, увлечение вымыслами таких писателей, как полковник Черчуорд и Льюис Спенс, повествующих об исчезнувших континентах и забытых первобытных цивилизациях, одарили Рейнолдса особым вкусом к любой реликвии вечности.

В музее журналист долго досаждал всем бесконечными и не всегда умными вопросами, а также требованиями помочь ему сфотографировать мумию в необычных ракурсах, для чего понадобилось без конца передвигать ее то туда, то сюда. В музейной библиотеке, расположенной в подвальном этаже, он часами разглядывал странный металлический цилиндр и свиток, снимая их под разными углами, а также запечатлев во всех подробностях загадочный иероглифический текст. Он попросил показать все книги, хоть в какой-то мере относящиеся к примитивным культурам и затонувшим континентам, а потом по три часа в день делал выписки из них, покидая музей только для того, чтобы тут же поспешить в Кембридж, где можно было полистать (если получить разрешение), в библиотеке Уайденера, этот ужасный, запретный «Некрономикон».

5 апреля большая его статья появилась в воскресном номере «Бостон Пиллара» — обильно уснащенная фотографиями мумии, цилиндра и свитка с иероглифами, написанная как бы с глуповатой усмешкой, в обычном инфантильном духе, в каком газета привыкла вещать в угоду широкому кругу своих умственно незрелых читателей. Полная несообразностей, преувеличений, потуг на сенсацию, она в точности соответствовала тому роду статей, какие обычно возбуждают поверхностный и недолгий интерес черни, — и в результате еще недавно малолюдные, полные тишины залы музея заполнились тупо глазеющими и болтливыми толпами, каких величавый его интерьер прежде не знавал никогда.

При всем инфантилизме статьи приходили в музей и умные, образованные посетители — фотографии в ней говорили сами за себя, — ведь случается и многим серьезным людям заглядывать в «Бостон Пиллар». Вспоминаю, например, одного странного посетителя, появившегося в музее в ноябре, — темнолицего, в тюрбане, с густой бородой, с каким-то вымученным, неестественным голосом и удивительно бесстрастным лицом, с неловкими руками, затянутыми в нелепо выглядевшие здесь белые перчатки; он сказал, что живет в трущобах Уэст-Энда, и назвался именем Свами Чандрагупта. Малый этот оказался феноменальным эрудитом в оккультных науках и, по-видимому, был глубоко и серьезно тронут близостью иероглифов свитка с некоторыми знаками и символами забытого древнего мира, о котором, по его признанию, он составил себе широкое интуитивное представление.

В июне известность мумии выплеснулась за пределы Бостона, и в адрес музея от оккультистов и других знатоков мистических учений посыпались вопросы, а также требования выслать фотографии. Это, в общем, не слишком радовало персонал музея, поскольку наше чисто научное учреждение не симпатизирует всяким фантастам и мечтателям, и все же мы деликатно отвечали на все письма. Одним из результатов такой переписки явилась высокоученая статья знаменитого новоорлеанского мистика Этьен-Лорана де Мариньи в журнале «Оккультревю», где он доказывал абсолютное тождество многих геометрических орнаментов цилиндра и иероглифов свитка некоторым идеограммам зловещего значения (транскрибированных с первобытных монолитов и, по слуху, с тайных ритуалов засекретившихся банд знатоков-эзотериков и приверженцев культов), которые воспроизведены в чудовищной «Черной книге», а также в труде фон Юнцта «Сокровенные культы».

Де Мариньи припомнил ужасную смерть фон Юнцта, случившуюся в 1840 году, спустя год после опубликования в Дюссельдорфе зловещей его книги, и рассказал о леденящих кровь легендах и прочих в достаточной степени подозрительных источниках информации, которыми пользовался ученый. Главное же, он подчеркивал поразительно близкое отношение этих легенд к затронутой теме — легенд, с которыми фон Юнцт связывал большинство воспроизводимых им идеограмм. Никто не мог отрицать того факта, что древние предания, настойчиво упоминавшие о цилиндре и свитке, явным образом имели прямое отношение к экспонатам музея, но при всем том они характеризовались такой захватывающей дух экстравагантностью — включая совершенно неимоверные диапазоны времен и невероятные, фантастические аномалии забытого древнего мира, — что намного легче было восхищаться ими, нежели поверить в них.

А восхищению публики поистине не было предела, так как перепечатки в прессе шли повсеместно. Статьи с многочисленными иллюстрациями, рассказывающие или кратко передающие суть легенд из «Черной книги», многословно распространяющиеся об ужасе, внушаемом мумией, сравнивающие орнамент на цилиндре и иероглифы свитка со знаками, воспроизведенными фон Юнцтом, и пускающиеся в самые дикие, самые нелепые и иррациональные измышления и теории, — такие статьи появились всюду. Число посетителей музея утроилось, а всеобъемлющий характер вспыхнувшего вдруг интереса подтверждался избытком получаемой нами корреспонденции — по большей части бессодержательной. Похоже, мумия и ее происхождение создали — для людей с воображением — достойного соперника депрессии, ставшей в 1931 и 1932 годах главной темой для разговоров. Что касается меня, то главный эффект всего этого фурора состоял в том, что мне поневоле пришлось одолеть чудовищный том фон Юнцта в сокращенном издании «Голден Гоблин» — и это внимательное чтение, с одной стороны, заставило меня не раз испытать головокружение и тошноту, но вместе с тем и поблагодарить судьбу за то, что она избавила меня от диких гнусностей последовавшего вскоре полного издания текста.

III

Древние толки и слухи, приведенные в «Черной книге» и связанные с орнаментами и символами, столь близко родственными знакам и иероглифам свитка и цилиндра, и в самом деле ошеломляли и внушали немалый страх. Преодолев неимоверную гряду веков — поверх всех цивилизаций, рас и государств, какие только нам известны — они сосредоточились вокруг исчезнувшего народа и сгинувшего континента, относящихся к баснословно далеким, туманным, первоначальным временам… вокруг того народа и континента, к которым древнейшее предание относит имя Му и о которых на первобытном языке Наакаль говорится с огромным пиететом: они процветали двести тысяч лет назад, когда Европа была еще прибежищем неких гибридных существ, а не дожившая до наших времен Гиперборея поклонялась страшному чудовищу — черному аморфному Тсатхоггуа.

Там упоминалось также царство или край К’наа, в котором первое человеческое племя обнаружило грандиозные, монструозные руины, оставленные теми, кто жил там еще раньше — неведомыми существами, волна за волной проникавшими сюда с далеких звезд и отбывавшими здесь предназначенные им долгие века во вновь нарождающемся, никому еще не нужном мире. Царство К’наа было священным местом поклонения, поэтому из самой его сердцевины возносились к небу мрачные базальтовые утесы почитаемой всеми горы Йаддитх-Гхо, а ее увенчивала гигантская, сложенная из циклопических каменных блоков, крепость, бесконечно более древняя, чем само человечество и построенная чуждым Земле племенем, живым порождением темной планеты Йугготх, колонизировавшей наш мир задолго до появления на нем жизни.

Чужаки с Йугготха исчезли многие века назад, но оставили после себя чудовищное, жуткое живое существо, которое не подвержено смерти — своего ужасающего бога или покровителя Гхатанотхоа, спустившегося вглубь горы Йаддитх-Гхо и таящегося вечно, хоть и невидимо, в подземелье под крепостью. Ни один человек никогда не взбирался на Йаддитх-Гхо и не видел ту зловещую крепость, разве лишь порой на фоне вечернего неба вырисовывались ее отдаленные, построенные по законам странной геометрии, очертания; и большинство людей безотчетно верило, что Гхатанотхоа всегда живет там, переваливаясь и барахтаясь в таинственных безднах под мегалитическими стенами. И многие твердо полагали, что чудовищу должны постоянно приноситься жертвы — чтобы оно не выбралось из своих тайных глубин и не принялось снова, неуклюже переваливаясь, шататься среди людей, как это уже случилось однажды, еще во времена существования на Земле живого порождения планеты Йугготх.

Если не приносить жертвы — говорили люди — Гхатанотхоа выберется на дневной свет и тяжкой поступью спустится с базальтовых утесов Йаддитх-Гхо вниз, неся погибель всякому на своем пути. Ибо ни одно живое существо не может взглянуть не только на само чудовище, но и на близко к натуре исполненное резное изображение его, пусть небольшого размера, без того, чтобы не претерпеть изменение своего тела более ужасное, чем сама смерть. Увидеть Великого Бога или его изображение, как в один голос твердят легенды о живом порождении планеты Йугготх, — это значит впасть в паралич и в окаменение необычайно жуткого вида, в результате которого тело жертвы обращается в нечто среднее между кожей и камнем, в то время как мозг ее остается вечно живым, непостижимым образом застывшим и замурованным на века, в безумной тоске сознающим свое прохождение сквозь бесконечные эпохи беспомощности и бездействия до тех пор, пока случай или само время не довершат разрушение окаменевшей оболочки и тем самым, оставив серое вещество без внешней защиты, не выставят его на погибель. Но, конечно, по большей части жертве суждено было впасть в безумие задолго до того, как придет это отсроченное на многие эпохи избавление от мук в образе смерти. Ни единое человеческое око, говорят легенды, до сей поры не посмело бросить взгляда на Гхатанотхоа, ибо и поныне опасность столь же велика, как и в те бесконечно далекие времена.

Каждый год в жертву Гхатанотхоа приносились двенадцать юных воинов и двенадцать девушек. Их тела возлагались на пылающие алтари в мраморном храме, построенном внизу, у подножия горы, ибо никто не смел взобраться на базальтовые утесы Йаддитх-Гхо и тем более приблизиться к циклопической твердыне, возведенной на их вершине еще до появления на Земле человека. Власть жрецов Гхатанотхоа была безграничной, так как только они могли защитить К’наа и всю страну Му от Великого Бога, в любое время могущего выйти из тайного убежища наружу и обратить всех в камень.

Сто жрецов Темного Бога находились под эгидой Имаш-Мо, Верховного Жреца, который на празднестве Натх всегда шел впереди царя Тхабона и гордо стоял, выпрямившись во весь рост, перед часовней Дхорик, в то время как царь смиренно преклонял перед ней колена. Каждый жрец обладал мраморным жилищем, сундуком золота, двумя сотнями рабов и сотней наложниц, не говоря уж о его независимости от гражданского закона и о власти даровать жизнь или покарать смертью любого жителя К’наа за исключением царских жрецов. Но как ни велика была власть жрецов, в стране всегда царил страх — как бы Гхатанотхоа не выскользнул из мрачных глубин и не спустился бы вниз, пылая злобой, чтобы принести человечеству ужас и окаменение. В последние годы жрецы запретили людям даже помышлять о Темном Боге или воображать себе ужасный его облик.

То был Год Красной Луны (по расчетам фон Юнцта в 173, 148 году до Рождества Христова), когда впервые человеческое существо осмелилось высказать неповиновение Гхатанотхоа и восстать против чудовищной его угрозы. Этим отважным еретиком был Т’йог, Верховный Жрец Шуб-Ниггурата и хранитель медного храма Всемогущего Козла с Легионом Младых Отпрысков. Он долго размышлял о власти различных богов, ему были посланы свыше странные сны и откровения, связанные с жизнью этого и более ранних миров. В конце он обрел уверенность, что добрых богов можно настроить против злых, и поверил, что Шуб-Ниггурат, Нуг и Йэб, так же как Йиг и Бог-Змей, в борьбе против тирании и надменности Гхатанотхоа примут сторону людей.

По внушению Матери Богини Т’йог вписал в Наакаль — иератический текст своего жреческого ордена — небывалое прежде заклинание, способное, как ему казалось, предотвратить опасность окаменения, исходящую от Темного Бога. Под его прикрытием, полагал он, отважившийся на подвиг человек сумеет подняться на базальтовые утесы и — первым из всех людей — войти в циклопическую цитадель, под которой таится Гхатанотхоа. Т’йог был уверен, что став лицом к лицу с ужасным богом, при поддержке могучего Шуб-Ниггурата и его сыновей, он сможет вынудить его к соглашению и навсегда освободит человечество от затаившейся в бездне угрозы. Благодарные люди будут готовы воздать своему освободителю все почести, которые только он сам установит для себя. К нему перейдут все привилегии жрецов Гхатанотхоа, и заведомо станут достижимыми для него даже царский сан, а, может быть, и ореол нового божества.

Свое охранительное заклятие Т’йог начертал на свитке, сделанном из пленки «птхагон» (по фон Юнцту внутренней плены давно вымершей ящерицы йакитх), и заключил его в орнаментированный цилиндр из металла «лагх», принесенного Старыми Богами с планеты Йугготх. Магическая эта формула даже имела силу вернуть окаменевшим жертвам первоначальный их облик. Жрец-еретик решился наконец, спрятав цилиндр под мантией, вторгнуться в крепость из циклопического камня с очертаниями, словно йсходящими из чужеродной геометрии, и сойтись лицом к лицу с монстром в его же логовище. Что за этим последует, он не знал вполне, но надежда стать спасителем человечества вселяла в него могучую волю.

Не учел он одного — зависти и корысти избалованных почестями жрецов Гхатанотхоа. Едва услышав о намерении Т’йога, они, испугавшиеся утраты своего престижа и привилегий, подняли неистовую шумиху против так называемого святотатства, крича повсюду, что ни один человек не сумеет возобладать над Гхатанотхоа, что любая попытка восстать против него лишь навлечет на человечество яростное его нападение и что никакое заклятие и никакое жреческое искусство не спасут от его гнева. Этими воплями они надеялись повернуть мнение народа против жреца-еретика, но так сильно было стремление людей освободиться от ужасного тирана и так доверяли они магическому искусству и рвению Т’йога, что все протесты жрецов ни к чему не привели. Даже царь Тхабон — обычно всего лишь марионетка в руках жрецов — отказался запретить Т’йогу смелое его паломничество.

И тогда жрецы втайне совершили то, чего не сумели сделать открыто. Однажды ночью Имаш-Мо, Верховный Жрец, тайком проник в комнату Т’йога при храме и выкрал из его спальных одежд цилиндр с заветным свитком, подменив его другим, очень схожим с ним, но не имеющим магической его силы. Когда фальшивый талисман скользнул обратно в покровы спящего еретика, не было конца ликованию Имаш-Мо, ибо он был уверен, что подмена не будет замечена. Считая себя огражденным истинным заклятием, Т’йог взойдет на запретную гору и вступит в Обитель Зла — и тогда все прочее довершит сам Гхатанотхоа, огражденный от всех чар.

Жрецам Темного Бога больше не было нужды выступать против неповиновения высшей силе. Пусть Т’йог идет навстречу собственной погибели. А они всегда будут хранить втайне украденный свиток — имеющий истинную силу заклятия — и передавать по наследству от одного Верховного Жреца другому в надежде использовать его в отдаленном будущем, когда, возможно, понадобится нарушить священный закон — волю Дьявола-Бога. А потому остаток ночи Имаш-Мо провел в безмятежном сне.

На рассвете Дня Небесных Огней (не истолкованного фон Юнцтом) Т’йог, с благословения царя Тхабона, возложившего руку на его голову, отправился в сопровождении молящегося и поющего гимны народа на ужасную гору, держа в правой руке посох из дерева тлатх. Под своей мантией он нес цилиндр со свитком, содержащим, по его мнению, истинное заклинание против мощи Темного Бога — он ведь и в самом деле не сумел обнаружить подлог. Не уловил он и насмешки в словах, которые Имаш-Мо и другие жрецы поминутно вплетали в молитвы, якобы прося у неба даровать посланнику народа успех и благополучие.

В безмолвии стоял внизу народ, глядя, как все удаляется и уменьшается вдали фигура Т’йога, с трудом восходящего по запретному базальтовому взгорью, до сей поры чуждому человеческой поступи; и многие люди еще долго стояли здесь, глядя вверх, и после того, как он исчез за опасным выступом торы, закрывавшим прибежище Темного Бога. В эту ночь некоторым чувствительным мечтателям чудилась слабая дрожь, сотрясавшая вершину ненавистной горы, но другие люди смеялись над ними. На утро огромные толпы все молились да смотрели на гору — не вернется ли Т’йог? То же повторилось и на второй день, и на следующий. И еще многие недели люди ждали и надеялись, а потом стали плакать. С той поры никто уже никогда не видел Т’йога, который должен был избавить человечество от страхов.

Неудача дерзкого предприятия жреца-еретика навсегда устрашила людей, и они старались даже не задумываться о наказании, постигшем смельчака, который проявил непочтение к богам. А жрецы Гхатанотхоа насмехались над теми, кто вздумал бы противиться воле Темного Бога или оспорить его право на жертвоприношение. В последующие годы хитрая уловка Имаш-Мо стала известна народу, но и это не переломило привычного всеобщего мнения, что Гхатанотхоа лучше оставить в покое. Впредь никто уже не смел проявить открытое неповиновение. Так проходили века, царь сменял царя, Верховный Жрец наследовал другому Верховному Жрецу, народы приходили и уходили, страны поднимались над морем и вновь погружались в него. Через вереницу столетий царство К’наа пришло в упадок, и наконец в один ужасный день начался шторм, загремела гроза, загрохотал гром, горами поднялись волны — и вся страна Му навсегда погрузилась в океан.

Но все же в последние века существования Му тонкие струйки древних тайн просочились за ее пределы. В далеких странах собирались вместе серолицые беженцы с затопленных островов, избежавшие кары морского дьявола, и теперь уже чужие небеса упивались дымом с алтарей, воздвигаемых в честь давно исчезнувших богов и демонов. Никто не знал, в какие бездонные хляби погрузилась священная вершина Йаддитх-Гхо и циклопическая цитадель ужасного Гхатанотхоа, но все еще бродили по земле существа, бормочущие имя Темного Бога и совершающие в его честь чудовищные жертвоприношения, чтобы, разгневавшись, он не пробился сквозь толщу океанских вод и не стал бродить неуклюжей массой среди людей, сея ужас и окаменение.

Вокруг рассеянных по всему свету жрецов нарастали рудименты темного и тайного культа — потому тайного, что народы новых стран почитали уже других богов и демонов, и в Старых Богах и Дьяволах видели лишь одно зло, — но приверженцы тайного культа по-прежнему совершали многие преступные деяния и поклонялись древним чудовищным идолам. Из уст в уста передавалась молва, что якобы один из жреческих родов до сей поры хранит истинное заклятие против мощи Гхатанотхоа, выкраденное Имаш-Мо у спящего Т’йога, хотя уже и не осталось никого, кто мог бы прочитать или разгадать тайные письмена или указать, в какой части света затерялись погибшее царство К’наа, ужасная вершина Йаддитх-Гхо и титаническая крепость Бога-Дьявола.

Переживший века культ процветал главным образом в тех районах Тихого океана, в пределах которых некогда существовала сама Му, но в легендах глухо намекалось о поклонении омерзительному Гхатанотхоа также и в злосчастной Атлантиде и на ненавистном плато Ленг. Фон Юнцт предполагает его проникновение и в сказочное подземное царство К’н-йан, приводит ясные доказательства его следов в Египте, Халдее, Китае, в забытых семитских империях Африки, а также в Мексике и Перу. Более чем прозрачно фон Юнцт намекает на связь этого культа и с шабашами ведьм в Европе, против которых тщетно направлялись грозные папские буллы. Впрочем, Запад никогда не был к ним благосклонен; и народное негодование, побуждаемое свидетельствами об ужасных ритуалах и жертвоприношениях, начисто вымело многие ветви тайного культа. В конце концов он сделался гонимым, трижды запретным, затаившимся, хотя зерна его нельзя считать навсегда уничтоженными. Так или иначе, но он постоянно выживал — главным образом, на Дальнем Востоке и на островах Тихого океана, где его сущность влилась в эзотерические знания полинезийского Ареои.

Фон Юнцт неоднократно тонко и тревожно намекал на свое непосредственное соприкосновение с этим культом, и эти намеки потрясли меня, когда я поставил их в связь со слухами об обстоятельствах его смерти. Он говорил об оживлении некоторых идей, связанных с ожидаемым появлением Дьявола-Бога — таинственного создания, которого ни один человек (если не считать отважного Т’йога, так и не вернувшегося назад) никогда не видел, и сопоставлял сам характер этих рассуждений с табу, наложенным в древнем Му на любые попытки даже представить себе образ этого чудовищного существа. Особые опасения внушали ученому толки на эту тему, распространившиеся в последнее время среди испуганных и зачарованных приверженцев культа — толки, полные болезненного желания разгадать истинную природу той адской твари, с которой Т’йог мог встретиться лицом к лицу в дьявольской цитадели на ныне затонувших горах перед тем, как его постиг (если это случилось на самом деле) ужасный конец; и я сам был странно встревожен косвенными и зловещими ссылками ученого на эти обстоятельства.

Едва ли менее пугающими были предположения фон Юнцта о нынешнем местонахождении украденного свитка с заклятием против мощи Гхатанотхоа и о конечных целях и возможностях использования его. При полной моей уверенности, что вся эта история есть полнейшая мистика, я не мог не содрогнуться при одном лишь нелепом предположении, что вдруг и в самом деле явится на свет чудовищное это божество и обратит все человечество в скопище ужасных статуй, сохранивших в себе живой мозг и обреченных на инертное, беспомощное существование на протяжении несказанно бесчисленных будущих веков. Старый дюссельдорфский ученый присвоил себе отвратительную манеру в большей степени туманно намекать, чем положительно утверждать, и я мог понять, почему окаянная его книга была отвергнута во многих странах как богохульная, нечистая и опасная.

Меня трясло от отвращения, и все же книга фон Юнцта таила в себе некое кощунственное очарование, я не смог отложить ее в сторону не дочитав до конца. Приложенные к ней репродукции орнаментов и идеограмм из страны Му были поражающе сходны со знаками, изображенными на странном цилиндре и свитке, да и все повествование изобиловало подробностями, содержащими смутные, но неприятно возбуждающие намеки на удивительную близость сущности древней легенды к обстоятельствам появления на свет страшной мумии. Цилиндр и свиток — район Тихого океана — твердая убежденность старого капитана Уэзерби, что циклопическая гробница, где была обнаружена мумия, прежде находилась под обширным строением… так или иначе, в глубине души я чрезвычайно радовался тому, что вулканический остров исчез в глубине океана раньше, чем смогли бы открыть на нем нечто ужасное, таящееся под тяжелой крышкой люка.

Сведения, почерпнутые мной из «Черной книги», оказались чертовски полезными, когда вдруг весной 1932 года на меня обрушилась новая волна газетных публикаций и совсем свежих событий. Сейчас я едва ли припомню точно, с какого времени меня особенно начали беспокоить участившиеся сообщения о полицейских акциях против причудливых, фантастических религиозных культов на Востоке, да и в иных местах; но в мае или июне я уже отчетливо осознал, что необъяснимые и зловещие взрывы активности тайных и эзотерических мистических сообществ, доселе мирно существовавших, редко давая о себе знать, теперь прокатились по всему миру.

Тревожные газетные сообщения теперь связывались для меня, пожалуй, не со зловещими намеками фон Юнцта и не с шумихой вокруг мумии и цилиндра, хранящихся в музее, но с тем обстоятельством, что внимание публики во всем мире привлекло бросавшееся в глаза — и упорно, в сенсационном духе подчеркиваемое прессой — сходство, в некоторых многозначительных подробностях, ритуалов и словесного обрамления сборищ приверженцев самых разнообразных тайных культов. Во всяком случае, я не мог не отметить с беспокойством постоянное повторение на этих сходках одного имени — в различных искаженных формах, вокруг которого, похоже, сосредоточивались ритуалы большинства культов и которое возбуждало в собравшихся странное смешение двух чувств — почитания и ужаса. Некоторые имена звучали как Г’танта, Танотах, Тхан-Тха, Гатан и Ктан-Тах — и тут не требовались подсказки моих ныне многочисленных оккультистских корреспондентов, чтобы увидеть ужасное и подозрительное родство всех этих вариантов с чудовищным именем, представленным фон Юнцтом в форме Гхатанотхоа.

Проявлялись и другие весьма тревожные признаки. Снова и снова газеты ссылались на смутное, исполненное благоговейного страха упоминание на этих сходках некоего «истинного свитка», с которым, по всей видимости, связывались какие-то ужасающие угрозы и опасности и который якобы содержался под охраной «Нагоба», кто бы или что бы не подразумевалось под этим именем. Настойчиво повторялось также имя, звучавшее в разных вариантах как Тог, Тиок, Йог, Зоб или Йоб и невольно связывающееся в моем возбужденном сознании с именем злосчастного жреца-еретика Т’йога, упоминаемым в «Черной книге». Имя это произносилось в сочетании с такими таинственными фразами, как «Никто иной как он», «Он видел его в лицо», «Он знает все, хотя не может ни видеть, ни чувствовать», «Он пронес память сквозь века», «Истинный свиток освободит его», «Нагоб обладает истинным свитком», «Он может сказать, где найти Это».

Во всей атмосфере, несомненно, витало нечто очень странное, и я не удивился тому, что скоро мои оккультистские корреспонденты, так же как и полные сенсаций воскресные выпуски газет, начали связывать необычные пики деятельности культов с оживлением легенд о стране Му, с одной стороны, и с нынешним утилитарным, кощунственным использованием мумии, с другой стороны. Обширные статьи в первой волне газетной шумихи, с их настойчивыми намеками на прямую связь мумии, цилиндра и свитка с преданиями из «Черной книги», с их безумными, фантастическими измышлениями по этому поводу, могли вызвать сильную вспышку до сей поры скрытого фанатизма в группах приверженцев экзотических культов, которыми изобилует наш непростой мир. И вот пресса опять начала подливать масла в огонь — ответом же были новые, еще более неистовые волнения фанатиков.

С началом лета служители музея стали замечать в залах особую категорию посетителей, вновь — после небольшого периода успокоения, последовавшего за первым фурором — привлеченных сюда публикуемыми в газетах сенсационными сообщениями. Все чаще и чаще среди них оказывались люди странной, экзотической внешности — смуглые азиаты, длинноволосые личности типа ни то ни се, бородатые коричневокожие чужеземцы, явно не имеющие привычки к европейской одежде; и все они неизменно требовали показать им зал мумий, а вскоре за тем их можно было застать неотрывно вперившимися в чудовищные тихоокеанские экспонаты с выражением истинного экстаза на лице. Это внешне спокойное, но зловещее подводное течение в пестром половодье посетителей, видимо, сильно тревожило смотрителей музея, да и сам я был далек от полного хладнокровия. Я не мог не думать о преобладающем распространении тайных культов среди публики именно такого рода, о связи культовых волнений с мифами, с этой ужасной мумией и свитком в цилиндре.

Порой я испытывал желание снять мумию с экспозиции, особенно же это чувство усилилось, когда один из смотрителей сказал мне, что уже не раз замечал, как иные чужеземцы совершали нечто вроде странного ритуала, и слышал украдкой чье-то горячее бормотание, похожее на молитву или песнопение — это случалось в те часы, когда толпы посетителей несколько редели. Один из смотрителей начал испытывать странные галлюцинации и нервное возбуждение — ему стало казаться, что заключенное в стеклянную витрину тело мумии претерпевает неуловимо тонкие и бесконечно легкие, но день ото дня усиливающиеся изменения, особенно же в положении костистых, исступленно скрюченных клешней и в выражении искаженного ужасом каменно-кожаного лица. Он не мог отделаться от жуткого впечатления, что страшные, выпяченные вперед глаза мумии вот-вот широко раскроются.

Это случилось в начале сентября, когда любопытствующие толпы несколько схлынули и зал мумий иногда пустовал — была совершена попытка разрезать стекло витрины и добраться до тела мумии. Покушавшийся, смуглый полинезиец, был замечен и схвачен смотрителем прежде чем экспонату было нанесено какое-либо повреждение. В результате расследования этот малый оказался жителем Гавайских островов, и прежде известным своим деятельным участием в запретных религиозных культах — однажды он уже привлекался по делу совершения бесчеловечных обрядов и жертвоприношений. Некоторые бумаги, найденные в его комнате, оказались весьма загадочными и внушающими подозрения — многие листы были испещрены иероглифами, близко напоминающими знаки на музейном свитке и в «Черной книге»; но что-либо сообщить по поводу этих вещей он наотрез отказался.

Едва ли прошла неделя, как за новой попыткой добраться до мумии — на этот раз путем взлома замка стеклянной витрины — последовал второй арест. Задержанный — сингалезец, — так же как житель Гавайских островов, ранее был уличен полицией в противозаконной культовой деятельности и явил точно такое же нежелание объясняться со следователем. Вдвойне интересным и мрачно-таинственным сделало этот случай то обстоятельство, что смотритель еще и прежде неоднократно замечал, как этот человек обращался к мумии со странным песнопением, в котором безошибочно угадывалось повторение слова «Т’йог». В результате всего я удвоил число смотрителей в зале мумий и приказал ни на миг не упускать из виду ставшие столь известными экспонаты.

Как и следовало ожидать, пресса извлекла из обоих инцидентов немалую пользу, сейчас же заведя разговор о древней баснословной стране Му и отважно провозгласив, что ужасная мумия есть не что иное, как тело дерзкого еретика Т’йога, обращенное в камень и оставшееся неповрежденным на протяжении последних 175 тысяч лет бурной истории нашей планеты. В самой сенсационной манере было заявлено, что эти странные правонарушители представляют культ, ведущий свое происхождение из страны Му, и что они совершали поклонение мумии — или, возможно, пытались пробудить ее к жизни заклинаниями и колдовскими чарами.

Авторы статей не преминули упомянуть настойчивые утверждения древних легенд, что мозг обращенных в камень жертв Гхатанотхоа оставался живым, неповрежденным и сознающим себя — и этот пункт послужил газетам поводом для самых невероятных и диких измышлений. Должное внимание было уделено и «истинному свитку», что дало повод выдвинуть теорию, будто бы украденное у Т’йога заклятие против мощи Гхатанотхоа еще не утратило свой силы, а задержанные полицией приверженцы культа пытались с его помощью войти в контакт с самим Т’йогом ради каких-то собственных целей. Результатом этих сенсационных выдумок стала третья, затопившая музей, волна посетителей, глазеющих на мумию, которая и сделалась вскоре виновницей трагического развития этой странной, тревожащей душу истории.

Именно в этой волне посетителей, многие из которых стали посещать музей многократно, и начали впервые распространяться упорные толки о постепенно меняющемся внешнем виде мумии. Думаю, что сам персонал музея — вопреки тревожным заявлениям не в меру нервного смотрителя, сделанным несколько месяцев назад — слишком привык постоянно видеть эти страшные экспонаты, чтобы уделять пристальное внимание деталям, так что, очевидно, именно взволнованное перешептывание посетителей привлекло внимание одного из служителей музея к действительным, все нарастающим изменениям тела мумии. Почти сразу этот факт стал достоянием прессы — а шумные последствия его можно легко себе представить.

Естественно, я постарался должным образом изучить ситуацию и к середине октября пришел к выводу, что и в самом деле началось заметное разложение тканей мумии. Из-за определенного воздействия химических или физических субстанций воздуха полукожаные-полукаменные волокна, по всей видимости, постепенно теряли упругость, что и послужило причиной перемен во взаимном расположении членов тела, а также лицевых мускулов. Тем не менее факты эти обескураживали, если иметь в виду, что мумия хранилась в музее всего лишь полвека и притом в оптимальных условиях. Я вынужден был попросить таксидермиста музея, доктора Мура, тщательным образом изучить состояние экспоната. Вскоре он установил общее расслабление и размягчение тканей тела и сделал два или три впрыскивания вяжущих средств, но, опасаясь внезапного разрушения или разложения мумии, не осмелился применить какие-либо решительные меры.

Странной оказалась реакция праздных толп посетителей. Прежде каждая новая газетная сенсация вызывала бурный наплыв зевак и болтунов, но теперь — хотя пресса без умолку трещала о переменах в состоянии мумии — публика, очевидно, начала испытывать неведомый ей прежде страх, который и поставил в определенные рамки даже нездоровое любопытство явных бездельников. Казалось, люди почувствовали, что музей окружила некая зловещая аура, и с небывалого пика его посещаемость упала до уровня значительно ниже нормального. Относительное малолюдье сделало особенно заметным все усиливающийся приток причудливо выглядящих иностранцев.

18 ноября один из посетителей — перуанец, по крови индиец — испытал весьма странный истерический или эпилептический припадок, а помещенный после того в больницу кричал в постели — «Оно попыталось открыть глаза! Т’йог пытался открыть глаза и взглянуть на меня!» В тот день я особенно был расположен убрать ужасный экспонат из зала, но все же позволил совету наших на удивление консервативных директоров переубедить себя. Однако было очевидно, что музей начинает приобретать в его чопорном и чинном соседстве дурную репутацию нечестивого учреждения. Последний инцидент вынудил меня дать смотрителям строгую инструкцию — не позволять никому простаивать перед чудовищным реликтом более нескольких минут за один раз.

Это случилось 24 ноября, в пять часов вечера, после закрытия музея — один из смотрителей заметил, что мумия на мгновение приоткрыла глаза. Особого чуда в том не усматривалось: просто в обоих глазах стал виден узкий полумесяц роговой оболочки; тем не менее сам факт представлял высочайший интерес. Спешно вызванный в зал доктор Мур вознамерился было изучить открывшиеся участки глазных яблок с помощью лупы, но даже слабое его прикосновение к мумии привело к тому, что кожистые веки вдруг упали и плотно закрылись. Все попытки вновь приоткрыть их потерпели неудачу, и таксидермист не решился на большее. Когда он известил меня о происшедшем по телефону, я, не скрою, испытал чувство все нарастающего ужаса, трудно согласуемое с обычной физической природой явления. На какой-то миг мне, как и большинству посетителей, показалось, что над музеем нависла некая злая, безликая сила, грозящая из неизмеримых глубин времени и пространства всеобщей гибелью.

Через два дня некий, угрюмого вида, филиппинец попытался спрятаться в музее после его закрытия. Арестованный и доставленный в полицейский участок, он отказался даже назвать свое имя и был задержан до выяснения личности. Меж тем строгое наблюдение за мумией, очевидно, обескуражило тех странного вида чужеземцев, и они стали реже бывать в музее. И совсем заметно упало число экзотических посетителей после введения нового строго порядка — «проходите, не задерживайтесь!»

И вот в среду, 1 декабря, после полуночи, разразилась трагическая кульминация всей истории. Около часу ночи из музея донеслись душераздирающие вопли — свидетельства смертельного испуга и агонии, а множество телефонных звонков от перетрусивших жителей соседних зданий заставили быстро и почти одновременна появиться на месте действия наряд полиции и официальных лиц музея, включая и меня. Часть полицейских оцепила здание, другие же, вместе с нами, осторожно вошли внутрь. В главном коридоре мы обнаружили задушенного ночного сторожа — обрывок веревки из остиндской конопли еще опутывал его шею, — и поняли, что вопреки всем предосторожностям сюда проникли злобные и жестокие незваные гости. Сейчас, однако, в музее царила гробовая тишина, но мы не решились сразу подняться по лестнице, ведущей в роковое крыло здания, где должна была, без сомнения, крыться главная причина переполоха. Лишь когда здание озарилось светом электрических ламп, включенных с центрального пульта в коридоре, мы наконец без охоты, еле таща ноги, поднялись по винтовой лестнице и прошли под высокой аркой в зал мумий.

Начиная с этого момента, любые газетные сообщения об ужасном происшествии в музее проходили строгую цензуру — все свидетели его согласились, что если широкая публика будет осведомлена об ожидающих нашу планету переменах, ничего доброго не получится. Итак, я остановился на том, как включили во всем здании электрический свет и вошли в зал мумий. Под балками свода, тяжело нависшими над сверкающими стеклянными витринами с их жутким содержимым, мы застали в прямом смысле разлитый кругом немой ужас, и каждая ставящая в тупик деталь открывшейся нам картины свидетельствовала о том, что здесь случилось нечто недоступное нашему пониманию. Незваные гости — их было двое, — которые, как мы сообразили позже, спрятались в музее до его закрытия, находились здесь, но им не суждено было понести наказание за убийство ночного сторожа. Казнь уже постигла их.

Один из них был бирманец, второй — житель одного из островов Фиджи, оба преследовались полицией за участие в бесчеловечной и отвратительной культовой деятельности. Они были мертвы, и чем внимательней мы вглядывались в их трупы, тем более поражались тому, какой же несказанно чудовищной смертью пришлось им умереть. На лицах обоих застыло безумное, нечеловеческое выражение ужаса — ничего подобного не мог припомнить даже самый старый и бывалый из наших полицейских; но в положении их тел обнаружились весьма существенные различия.

Бирманец лежал вблизи витрины с мумией — из верхнего стекла ее был аккуратно вырезан квадратный кусок. Правая его рука сжимала свиток из голубоватой пленки, испещренной серыми иероглифами, — почти точное подобие того свитка, что хранился, вложенный в цилиндр, в музейной библиотеке; позже более тщательное изучение все же обнаружило отличия между ними. На его теле не оказалось ни единого следа насилия, и только по исступленному, искаженному агонией выражению лица мы смогли заключить, что преступник умер на месте от крайнего испуга.

Но самый глубокий шок мы испытали, обратив взгляд на лежавшего рядом с ним жителя фиджийских островов. Первым посмотрел на него полицейский, и крик ужаса, вырвавшийся у него, заставил всех живших по соседству с музеем вновь задрожать в эту ночь сплошного кошмара. Уже по смертельной бледности и искаженным чертам его темнокожего лица, по окостеневшим рукам — одна из которых все еще держала электрический фонарик — мы должны были понять, что с ним случилось нечто чудовищно-непостижимое; и все же ни один из нас не был еще готов к тому, что открыло нерешительное прикосновение к его телу полицейского офицера. Даже теперь я способен помыслить об этом, лишь заново испытав приступ отвращения и страха. Сказать короче, несчастный правонарушитель, менее часа назад еще живой и сильный меланезиец, отважившийся взглянуть в лицо неведомым силам зла, обратился теперь в жестко застывшую, пепельно-серую мумию из камня и кожи, по всем признакам подобную скрючившемуся, пережившему бесчисленные века и лежащему теперь в порушенной стеклянной витрине мертвому созданию.

Но не это было самое худшее. Венцом всех наших ужасов и тем, что поистине захватило наше потрясенное внимание прежде, чем мы обратились к трупам, распростертым на полу, было состояние самой мумии. Более нельзя уже было назвать изменения в нем неопределенными и тонкими, ибо разительно переменилась вся поза чудовищного этого тела. Оно все осело и опало, странно утратив былую свою жесткость, окостеневшие передние конечности с когтями опустились, так что теперь они даже частично не прикрывали кожисто-каменное лицо, искривленное безумным страхом; и — о Господи, помоги нам! — жуткие выпуклые глаза мумии были широко открыты и, казалось нам, неподвижно устремлены прямо на этих двух ночных преступников, умерших от ужаса или чего-то еще худшего.

Этот недвижно-леденящий, как у мертвой рыбы, взгляд как бы гипнотизировал и преследовал нас во всякий миг, пока мы обследовали лежавшие на полу трупы. Его воздействие на наши нервы было до дьявольщины странным — мы будто постоянно испытывали непонятную застылость, прокрадывающуюся по всему телу и затрудняющую простейшие движения — застылость, которая удивительным образом исчезла, когда мы сгрудились вокруг принесенного бирманцем свитка с иероглифами, пытаясь получше разглядеть его. Всякую минуту я чувствовал, что мой взгляд непреодолимо притягивается к ужасным глазам мумии, лежащей в стеклянной витрине, и когда, осмотрев трупы, я снова вернулся к ней, мне померещилось что-то сверхъестественное в стеклянистой оболочке глазного яблока над темными, загадочно сохранившимися зрачками. Чем пристальней я вглядывался в них, тем неотвратимей они притягивали меня к себе, и наконец, не выдержав, я спустился вниз, в контору — преодолевая необъяснимую застылость в теле — и принес мощную, многократно увеличивающую лупу.

Прежде я всегда, пожалуй, весьма скептически относился к утверждениям, что будто бы в момент смерти человека или в коматозном состоянии на сетчатке глаза запечатлеваются сцены и предметы, виденные им последними; но довольно было мне заглянуть в лупу, чтобы сразу же понять, что там, в выпученных остекленевших глазах этого чудовищного порождения веков, читается вовсе не отражение зала мумий, в котором мы находились, но некое особое изображение. Ошибки быть не могло — на сетчатке давно отжившего глаза смутно проглядывался сложный образ, и нельзя было сомневаться, что в нем представлено было то последнее, на что смотрели эти глаза при жизни — неисчислимые тысячелетия назад. Мне показалось, что изображение постепенно угасает, и я лихорадочно принялся вертеть в руках оптический мой аппарат, желая сменить линзу. В конце концов, должен же этот образ быть достаточно ясным и резко очерченным — ведь при всей своей микроскопичности он оказался способным воздействовать на людей, попытавшихся использовать злое заклятие или совершить еще какое-то злонамеренное действие, настолько сильно, чтобы испугать их буквально до смерти. Установив самую мощную динзу, я и в самом деле смог разглядеть многие прежде неразличимые детали, в то время как все остальные тесно окружили меня, утопая в потоке слов и восклицаний, которыми я пытался обрисовать увиденное мной.

Но ведь и было же чему поразиться! В наше время, в 1932 году, в современном городе Бостоне, человек смотрел на нечто таинственное, принадлежащее неизвестному и бесконечно чуждому миру — миру, исчезнувшему с лица земли и изгладившемуся из нормальной человеческой памяти многие тысячелетия тому назад. Моим глазам предстало обширное помещение — огромный зал в циклопическом каменном строении, и я, казалось, смотрел на него, стоя в одном из его углов. Стены зала были испещрены резными изображениями столь ужасного характера, что даже в этом несовершенном отражении беспредельная их кощунственность и демонизм вызвали у меня дурноту. Невозможно допустить, чтобы исполнившие эту работу резчики были просто людьми или видели когда-либо в глаза хоть одно человеческое существо — созданные ими образы дышали неистовой, безмерной злобой. В середине зала виднелось подобие колоссального люка, распахнутого настежь как бы для того, чтобы позволить кому-то выйти наружу. Тот, кто должен был выйти — или уже вышел, — видимо, уже предстал испуганному взору ночных правонарушителей, когда внезапно открылись глаза мумии; но под моими линзами пока что расплывалось едкое темное пятно.

Я изучал правый глаз, применив самое сильное увеличение, когда случилось то, что потрясло меня окончательно. Мгновение спустя мне уже хотелось на том и закончить обследование. Но страсть открытия, откровения взяла верх, и я обратил свои мощные линзы на левый глаз мумии, надеясь обнаружить на его сетчатке более отчетливое изображение. Руки мои, трясущиеся от возбуждения и неестественно, словно покоряясь чьей-то злой воле, непослушные мне, медленно двигались, наводя оптику на фокус, но моментом позже я уже понял, что и в самом деле здесь изображение менее тускло, чем в другом глазу. В каком-то мучительном проблеске я различил нечто нестерпимое для взгляда — оно вздымалось в гигантском люке циклопической, незапамятно древней гробницы исчезнувшего мира — и я, издав нечленораздельный вопль, которого даже не устыдился, едва не лишился чувств.

Когда я оправился от потрясения и снова припал к оптике, в другом глазу монструозной мумии нельзя было различить ничего. Впрочем, я уже и не находил в себе сил снова увидеть чудовищное существо, и оптикой занялся сержант Киф. Я же благодарил все силы космоса за то, что мне не пришлось заглянуть в глаза мумии хоть минутой раньше. И я должен был собрать всю свою решимость, а также подвергнуться настойчивой атаке присутствующих, чтобы приступить к рассказу о том, что довелось мне увидеть в этот ужасный момент откровения. Поистине я рта не мог раскрыть, пока мы все не сошли вниз, в контору — подальше от образа адского создания, которое просто не имело права на существование. Ибо я уже начал ощущать в своем мозгу средоточие самых диких и фантастических представлений о мумии и ее остекленевших, выпученных глазах — ведь в них отражался некий род демонического сознания, навсегда вобравшего в себя то, что ему пришлось вдруг увидеть, и тщетно пытающегося пронести страшное послание через бездны времен. Это явно грозило мне безумием — но, в конце концов, подумал я, мне легче будет избежать этого, если рассказать другим о том, что я увидел, пусть и вполовину.

Собственно, рассказ мой и не был долог. В глазах мумии я увидел отражение вываливающегося из широкого зева люка, занимавшего середину циклопической гробницы, столь ужасного бегемотоподобного чудовища, что сразу отпали сомнения в его способности убивать все живое уже одним своим видом. Даже сейчас мне недостает слов, чтобы описать его. Я мог бы назвать его гигантской тварью — со щупальцами — с хоботом — с глазами спрута — полуаморфным — перетекающим — наполовину чешуйчатым, наполовину покрытым кожаными складками — брр! Но ничто из сказанного не могло бы даже в малой мере очертить весь внушаемый им омерзительный, кощунственный, невообразимый для человека, внегалактический ужас и всю неописуемую злобность этого угрожающего всеобщей гибелью порождения мрачного хаоса и безграничной ночи. Когда я пишу эти строки, возникающий в моем мозгу образ вновь отбрасывает меня, обессиленного и расслабленного, назад, в те жуткие минуты, и вызывает во мне приступ тошноты. Рассказывая обо всем увиденном собравшимся в конторе людям, я напрягал все силы, чтобы вновь не лишиться сознания, вернувшегося ко мне после мгновенного обморока.

Не менее были потрясены и мои слушатели. В течение целой четверти часа никто из них не посмел поднять голос выше робкого шепота; слышались испуганные, уклончивые ссылки на ужасные легенды из «Черной книги», на недавние газетные сообщения о культовых волнениях, на зловещие предшествующие инциденты в музее. Этот Гхатанотхоа… Даже самое малое, в меру искусное изображение его грозило окаменением — жрец-еретик Т’йог — подложный свиток — жрец так и не вернулся назад — истинный свиток, способный полностью или частично снять жестокие, злобные чары — дошел ли он до наших дней? — жуткие, кровавые культы — подслушанные в музее фразы — «Никто как он» — «Он тогда взглянул в его глаза» — «Он знает все, хотя и не может ни видеть, ни чувствовать» — «Он пронес память через века» — «истинный свиток освободит его» — «только он может сказать, где найти Это»… И лишь целительный сумрак рассвета вернул нас к нормальному психическому состоянию, к здравомыслию, которое, к счастью, и наложило запрет на тему, порожденную тем, что пришлось мне увидеть — как на нечто такое, о чем не следует больше говорить и думать.

Прессе мы предоставили весьма краткую информацию и в дальнейшем соблюдали достигнутый с газетами уговор о том, что ныне следует предпринимать, понадобились также и другие предупредительные меры. Мы не захотели возникновения новой шумихи и тогда, например, когда вскрытие трупа фиджийца показало, что внутренние его органы, будучи герметически запечатанными со всех сторон окаменевшей плотью, сами по себе остались неизменившимися и представили аномалию, которую врачи долго и с удивлением обсуждали. Мы слишком хорошо понимали, куда завели бы все эти подробности желтую прессу, помнящую о легендарных жертвах Гхатанотхоа с их нетронутым мозгом и сохранившимся сознанием.

Как показали дальнейшие события, желтым журналистам все же удалось сообщить публике, что один из двух проникших в музей правонарушителей — тот, что держал в руках свиток и по всей очевидности просунул его к мумии через пролом в стеклянной витрине — не подвергся окаменению, в то время как другой — не имевший свитка — обратился в камень. Когда же они потребовали провести эксперимент — приложить свиток к каменисто-кожистому телу фиджийца и к самой мумии — мы с негодованием отказались потворствовать вредным суевериям. Мумию, естественно, скоро убрали с глаз публики и перевели в музейную лабораторию, чтобы в свое время провести, в присутствии медицинских авторитетов, надлежащее научное обследование. Памятуя о былых инцидентах, мы содержали ее под строгой охраной, но даже и при том 5 декабря в 2 часа 25 минут ночи была совершена новая попытка проникнуть в музей. Благодаря немедленно сработавшей системе сигнализации преступный замысел был пресечен, хотя, к сожалению, преступнику — или преступникам — удалось скрыться.

Я чрезвычайно рад, что ни один намек на все случившееся после не стал достоянием широкой публики, и вообще с благоговейным ужасом желаю, чтобы в дальнейшем она оставалась в полном неведении. К сожалению, некоторая утечка информации вполне возможна, и я не знаю также, как поступят с этой рукописью мои душеприказчики, если что-нибудь случится со мной; но, по крайней мере, к тому времени, когда раскроются все факты, эта история уже не будет в памяти множества людей столь болезненно свежей. Кроме того, никто не поверит в ее действительность, если обо всем открыто расскажут. Такова странная реакция большинства читающей публики. Она готова проглотить что угодно, если это исходит от желтой прессы, но осмеивает и отвергает как явную ложь самые замечательные и парадоксальные откровения. Впрочем, возможно, что для поддержания нормальной психики у широкого круга людей так оно и лучше.

Я сказал, что мы назначили научное обследование ужасной мумии. Оно состоялось 8 декабря, ровно через неделю после трагической кульминации, и было проведено под руководством выдающегося ученого, доктора Уильяма Мино, которому помогал наш таксидермист доктор Уэнтворт Мур. За неделю до этого доктор Мино засвидетельствовал вскрытие трупа странным образом окаменевшего фиджийца. На процедуре присутствовали также господа Лоуренс Кабо и Дадли Солтонстолл — доверенные лица музея; персонал музея представили доктора Мэйсон, Уэллс, Карвер и я; были приглашены и двое журналистов. За последнюю неделю во внешности мумии видимых изменений не произошло, хотя, впрочем, некоторая потеря упругости в волокнах ее ткани привела к кратковременным слабым переменам в позиции остекленевших открытых глаз. Никто из персонала музея более не осмеливался взглянуть на ужасный этот экспонат — любые увещевания относиться к нему здраво и спокойно отвергались с негодованием, — да и сам я лишь значительным усилием воли принудил себя к участию в обследовании.

Доктор Мино явился вскоре после часу дня и через несколько минут уже приступил к осмотру мумии. Первые же прикосновения к ней привели к значительному разрушению тканей, а потому — учитывая также постепенную потерю упругости волокон мышц после 1 октября, о чем мы и заявили врачу — доктор решился на полное вскрытие мумии прежде, чем вещество ее претерпит дальнейшее разложение. Так как в нашем лабораторном оборудовании нашелся весь необходимый инструментарий, он сразу приступил к делу и скоро провозгласил во всеуслышание о весьма странной, волокнистой природе серого мумифицированного вещества.

Но удивленные его восклицания сделались еще громче, когда он произвел первый глубокий надрез, так как из-под ланцета начала медленно сочиться густая алая струйка, природа которой — невзирая на бесконечные века, протекшие со времени жизни этого чудовищного существа — не вызывала ни малейшего сомнения. Еще несколько искусных движений ланцета показали, что внутренние органы мумии в удивительной степени сохранились — поистине все они оказались незатронутыми гниением, за исключением участков, подвергшихся деформации или тлену из-за повреждения окаменевшей поверхности тела. Сходство состояния внутренностей мумии и убитого испугом фиджийца было столь разительным, что выдающийся врач не мог прийти в себя от изумления. Совершенная сохранность выпятившихся в ужасе глазных яблок была просто сверхъестественной, но определить в точности степень их окаменения оказалось делом крайне затруднительным.

В половине четвертого был вскрыт череп — и десятью минутами позже вся ошеломленная наша группа дала клятву вечно хранить тайну, которую сможет когда-либо нарушить только разглашение таких секретных документов как настоящая рукопись. Даже оба журналиста были рады присоединиться к клятве. Ибо вскрытие черепа мумии обнаружило живой, еще пульсирующий мозг.