Роман «Литерное дело «Ключ» посвящен специальной операции советской разведки в 60-х годах по поиску и изъятию вклада семьи Романовых в одном из швейцарских банков.
1.0 - создание
Начальник внешней разведки[1] – лет шестидесяти, в очках, с круглым, по-бабьи измятым лицом (строгий костюм из жатки как бы дополнял внешний облик: недурно сидящий пиджак, застегнутый на три пуговицы, однако брюки… Референт стоял сзади и, подавляя готовую вот-вот выскочить усмешку, вглядывался в старческий мешочек на ледащем заду генерал-полковника) – замер по стойке «смирно» в ожидании приглашения сесть. Оно следовало всегда после приветствий, обсуждения погоды и недавней (она всегда бывала недавней) охоты. Тем не менее на этот раз Генеральный медлил, сосредоточенно вглядываясь в часы со штурвалом в центре безразмерного стола ценных древесных пород.
– Кхе-кхм, – деликатно кашлянул в кулачок генерал; человек за столом встрепенулся, поднял голову:
– Продолжайте, я внимательно слушаю.
– Я… должен зачитать, – значительно произнес начразведки, бросая вопросительный взгляд на референта. Это был молчаливый вопрос: а можно ли при нем?
И, словно угадав несказанное, Генеральный кивнул:
– При товарище… – Мучился, вспоминая фамилию, но не вспомнил и вяло махнул рукой. – Не тяните. У меня через час встреча, а потом процедуры.
Генерал раскрыл папку и сразу же поймал заинтересованный взгляд Генерального.
– Это… Это… («Черт бы взял этого референта… – вяло ползло в голове, – ему такие вещи не положено знать. Впрочем…») Это так называемое литерное дело, товарищ Генеральный секретарь. – У нас… Мы заводим такие дела по… определенному направлению нашей работы. Вот и в данном случае мы собрали в этой папке все, что нам известно о…
– Тоненькая… – перебил Генеральный. – А это значит, что вам известно не слишком много. Вы сказали «литерное»? Были литерные продовольственные карточки во время войны. У меня прекрасная память. Так что же?
– Вот сообщение нашего человека…
– Человека? – изумленно повторил Генеральный. – А кого же еще? Собаки, к примеру, не разговаривают.
Подавляя раздражение, начразведки вздохнул, длинно выпустил воздух и начал объяснять:
– «Человек» на нашем языке, сленге – это агент. Тот, кто в дальнейшем будет выполнять наши поручения. Он только что завербован, то есть дал согласие работать на нас.
– Продолжайте. Только проще, проще, мы все так засоряем наш могучий и еще какой-то там язык…
– Агент уведомил, что с десятого мая он получил назначение по непосредственному обслуживанию вклада Николая Романова в банке «Империал». – Поймал недоумевающий взгляд Генерального и с нажимом, как на уроке, сказал: – В Женеве, в Швейцарии.
– Я знаю, где расположен город Женева, – скрипуче произнес Генеральный. – И что? Этот ваш человек, он же – агент, отдаст вклад Николашки лично вам? А много ли денег?
– Много. – Начразведки сглотнул вдруг подступившую слюну. Чертов маразматик… Ладно. – Речь идет о миллионах в твердой валюте.
– Вот. Теперь все понятно. И сколько же конкретно? Этой валюты?
– Двести миллионов американских долларов. – Начразведки спустил очки на нос. – Это огромные деньги, и они по праву…
– Принадлежат ограбленным царизмом рабочим и крестьянам нашей страны. Я это понимаю не хуже вас, товарищ… – Фамилия снова провалилась в небытие. – Вы меня поняли. Но – двести миллионов? Это же сумма! Доллар стоит целых шестьдесят шесть копеек. Итак?
– Итак… – Генерал замолчал, манера разговора сбивала, не давала сосредоточиться. – Итак, мне нужна ваша санкция на активную разработку.
– А зачем? – В глазах Генерального мерцало вполне детское любопытство. – Согласитесь: прошло столько лет… Денег наверняка нет. Наследники этого… Неважно… Они все проели и пропили. Он ведь был алкоголик?
– Выпивал… – согласился генерал. – Но, видимо, я был неточен…
– Или ваш этот агент, – перебил Генеральный. – А может, он врет? Убедите меня. Вы ведь понимаете: ваша раздобыча… Или как? Она ведь приведет к международному скандалу, западные щелкоперишки, сионисты эти, вновь начнут трепать светлое имя товарища… Неважно. Вы понимаете? Нужны очень веские доводы, сильные обоснования, не так ли?
Пассаж прозвучал настолько разумно и доказательно, что начразведки вновь уронил очки на нос и мелко закивал:
– Так точно! Пикантность ситуации в том… («Ч-черт… При чем здесь эта дурацкая «пикантность»? Он меня заморочил…») что перепроверить сообщение невозможно, у нас нет других… источников в этом банке!
– Не-воз-мож-но! – торжествующе подхватил Генеральный. – А вы отнимаете у меня… это. Вот что: вы все же сначала обзаведитесь этими вещами, как их там? И перепроверьте. Иначе все очень и очень… Очень. Вы понимаете? Они там готовы ухватить нас не только за горло, это ладно, – за кончик, кончик, вот что скверно. Зачем же нарываться? Найдите эту вашу… воду, источники эти, и не дурите мне голову. На пороге грандиозные решения, а вы тут с какой-то… Черт знает с чем!
– Я понял. Но я обязан предупредить, проинформировать: задержка наших активных действий реально приведет к утрате огромных денег, о которых вы только что сказали главное: они принадлежат рабочим и крестьянам нашей необъятной страны! А если нынешние Романовы – ну, те, кому удалось избежать народного суда… Я глобально имею в виду, не районного, а именно народного, понимаете? Если они начнут рыть-копать и – не дай черт – докопаются? А у нас тогда – что? По усам текло, а в этот, как его? Не попало? – Начразведки заметно нервничал и с трудом с собою справлялся.
– Н-да… – протянул Генеральный. – Иногда вам удается быть очень и очень. Как бы убедительным. Хорошо. Я вам разрешаю. Как это у вас там?
– Вы даете нам санкцию.
– Вот! – кивнул Генеральный. – И запомните: никаких международных… этих… вздрючек! Скандалов, вы поняли? Хватит трепать ваше… наше… Имя, одним словом! И еще. Я только что подумал: а почему этот ваш, как его? Источник, да? Почему он не может эти деньги тайком, так сказать… ну? Ради великого дела, ничего такого в этом нет? А?
В глазах начразведки метнулся ужас, Генеральный заметил:
– Вы боитесь пожертвовать собою ради нашей великой родины, я понял. Вы забыли о Зое, о Павлике и… кто еще там был? Вы разочаровали меня… Но вы не обижайтесь, товарищ… Ладно, я прямо скажу: в банке – охрана, как у вас, у нас, то есть в Кремле, и даже, ну… не лучше, но только немного похуже, так? Там ритуал, порядок, пароль, то-ce, без выяснения всего этого фиг нам отдадут. И агент этот фиг что возьмет, потому что сначала надо узнать кодовое слово и заиметь ключ от сейфа или в чем они там хранят свое награбленное, вот ведь как! А то – кранты на пустом месте, понимаете?.. – он задумался на мгновение и закончил: – Это слово из моего детства. Вы вспоминаете свое детство? Ладно. Вы иногда умеете убеждать. До свидания… э-э-э… Не подсказывайте, я помню, как вас зовут. Потому что забыть это дорогое для каждого из нас имя не может никто! Ступайте. И докладывайте. По мере возникновения. Вы поняли?
«Чайка» вылетела из-под башни словно пуля; начразведки успел заметить бодрые лица «своих», одетых в форму милиции, подумал вяло: «Гадкая форма. Нашим она не к лицу и не с руки. Но – конспирация… Святое слово. Граждане должны думать, что органы занимаются своим прямым делом: шпионы, диверсанты, политические разложенцы и вражеские подпевалы. А охрана Кремля… Это конечно же дело милиции. Это ей с руки…» Навалилась дремота, прикрепленный[2] на переднем сиденье взглянул с опаской: не дал бы дуба всесильный начальник – возраст все же. «Но ведь у нас… – размышлял между тем начразведки, – у нас – это у нас, этим сказано все! У нас ценят не возраст (хотя при чем здесь возраст? Вон, какой-то там немец писал стишки и женился в семьдесят пять на восемнадцатилетней…)». Охранник заметил, как вдруг затуманились глаза «дедушки», странная улыбка поползла по старческим губам. «Дед» словно говорил: эх, было время… Прикрепленный был бы очень удивлен, если бы вдруг узнал, что «дед» будто подхватил его невнятные размышления. «Эх, было время… – ползло в уставшем мозгу, – было, и какое… Какие талии! И то, что ниже. И выше, разумеется. Времечко. Или «времячко»? Надо будет аккуратно спросить. Производное от «время» – и, значит, «я». Черт с ним…»
– Ваня, ты не сверкай бровями, – произнес раздраженно, – они у тебя завалященькие. Не то что… Неважно. Я, знаешь ли, не то что некоторые. Я и послезавтра буду живее всех живых! Долго еще?
– Подъезжаем, товарищ председатель.
Поморщился:
– Ваня, я не люблю этого слова, у нас не колхоз, обращайся согласно устава… (Или «уставу»? Надо спросить.)
Свернули направо, в лесной массив, в глубине угадывались белесые строения, а дорожные знаки предупреждали сурово: еще не поздно вернуться. Непосвященным, разумеется…
Щелкнула дверца, выбрался на асфальт, проходившие мимо офицеры в штатском замерли, прикрепленный тоже вытянулся, выпятив грудь.
– Вот что, полковник… – сказал вяло, – нас еще в школе учили: не забегать вперед; основное качество Владимира Ильича, если помнишь… «Председатель»… Забудь. До времени.
– Так точно. – Прикрепленный еще больше подобрался, напоминал теперь фонарный столб в костюме. – Это, кажется, в «Двух шагах вперед»? Не помню точно.
– Неважно… – махнул рукой. – Тебя могут неправильно понять, ясно? – И скрылся в личном подъезде. Здесь был личный лифт, охрана, собственный буфет с качественными продуктами и мордастыми официантками (никаких подозрений! Вот и товарищ Сталин окружал себя дамской обслугой самого затрапезного вида. Кто бы бросил камень в товарища Сталина…).
На совещание собрались ровно в четыре. Начальник управления «С»[3] с некоторым удивлением разглядывал кривоногую официантку средних лет с плоским, словно стесанным лицом. То ли генерала шокировало ее присутствие (знал, впрочем, что женщина не покидает пределов резиденции начальника ПГУ, поэтому ей не ведомо, кто именно присутствует сейчас в кабинете. Конспирация – стальной конек высокого руководства…), то ли выраженное уродство (всегда недоумевал, когда начальник, радостно улыбаясь, произносил вслед официантке, этой или любой другой: «Какие милые птички»). «Молибденовый мужик, – проносилось в голове. – Клинки бы делать из таких…»
Между тем женщина аккуратно наполнила незатейливые фарфоровые чашки крепчайшим, почти черного цвета, чаем, поставила вазочку с румяными сушками (они хрустели и рассыпались во рту невсамделишно вкусно, – вероятно, где-то в городе была спецпекарня, снабжавшая этими сушками ЦК КПСС, а заодно, может быть, даже по блату – и начальника) и, улыбнувшись, произнесла традиционно: «Кушайте, пожалуйста!» – после чего удалилась, вильнув плоским задом влево, а потом вправо. Проводив ее взглядом и подождав, пока мощная дверь не встанет на место – тяжело и убежденно, – начальник ПГУ жестом предложил сесть и сел сам.
Долго молчали, прихлебывая ароматный чай. Начразведки не сводил темных немигающих глаз с генерал-майора, который, уткнувшись в вазочку с сушками, делал вид, что ничего не замечает.
– Ознакомьтесь… – протянул сообщение бернской резидентуры. Пока генерал читал, что-то набрасывал в блокноте, изредка кидая все те же немигающие взгляды на собеседника. – Что скажете?
– По-моему, очевидно… – Генерал пожал покатыми плечами. – Занарядим Пятый отдел[4], пусть работают. Это же азы дела…
– Вы так думаете? – холодно проговорил начальник ПГУ. – Не будем терять времени. – Поднял блокнот к глазам, сбросил очки на кончик носа и четко, будто метроном, начал произносить слова. Отсутствие ударений и акцентов, мертво-ровный голос сбивали, не позволяли сосредоточиться, генералу показалось вдруг, что кто-то читает над его отверстым гробом нечто вроде погребальной молитвы. Как звучит эта молитва, он не знал, но ассоциация возникла устрашающая…
– Вам понятно? – Очки снова оказались на переносице.
– Так точно… Только я хотел бы… уяснить: почему все-таки нельзя поручить это дело сотрудникам бернской легальной резидентуры? Они знают дело, страну, Женеву, наконец. Они справятся, я убежден! Главное – это их завербованный агент!
Убежденность собеседника не произвела впечатления.
– Вы все же не поняли… – Голос обрел интонацию. – Агент их, верно. Но я обязан предполагать, что швейцарская «каэр» тоже может кое-что знать. Итак: запретите товарищам любые контакты с агентом. Любые. Пока, конечно. И пусть тщательно проверят, в безопасности ли агент.
Начальник управления встал:
– Слушаюсь. Что требуется от нас сегодня?
– От вас? – протянул лениво, с полуулыбкой. Ох уж эти обобщающие «нас», «вас»… Как быстро прививается внешняя дурь и как медленно приходит опыт, самостоятельность. Да ведь и откуда взяться? Ему ли не знать, как дергают на каждом шагу, проверяют – по поводу и без оного, глаз не сводят, копят досье и компроматы, строчат доносы – что уж тут… Может ли решить задачу человек, если двадцать четыре часа в сутки он только о том и думает, чтобы не сказать лишнего, не проговориться, не обидеть и не дать понять, что обиделся, не нажить врагов и не стать врагом. Не Родины, разумеется (хотя и такое бывало), – товарищей по оружию, вот в чем дело… Но этого не сказал (правило-то – железное). – Все очень просто: есть кто-нибудь в Швейцарии? Нелегалы, я имею в виду.
– Так точно! Два работника. Один – третий год, второй – пятый. Фирмач и осветитель театра – в Берне. Есть еще и третий…
– А где теперь капитан Абашидзе? – перебил нетерпеливо. – Помнится мне, когда направили меня на работу в Систему, – из партийных органов, вы знаете… У нас многие кривят нижнюю губу, это мне известно, но я горжусь! Понимаете?
– Так точно!
– Да… Так вот, один из первых подписанных мною приказов – капитана Абашидзе, Василия Андреевича, направить именно к вам!
– Я как раз и хотел… – кивнул генерал. – Да. Абашидзе уже полковник, и он именно у нас. И именно в Швейцарии. И именно в Женеве! Но полем деятельности полковника до недавнего времени была Южная Франция. Он превосходно торговал рыбой! Это им вскрыто специальное учреждение французской разведки, которое готовило людей для диверсионной работы на территории Советского Союза в случае ситуации «X»! В целях личной безопасности Абашидзе (не подумайте, он и отдаленно не высвечен) мы перебросили его в Швейцарию. Там у него собственное дело, аптека в Женеве на…
– Этого не нужно, – перебил начразведки. – Вы обрадовали меня… Сколько лет, сколько зим… Мы с вами стареем (начальнику «С» было сорок, но генерал-полковник знал, как незаметно похвалить и ободрить), а молодая поросль расцветает… Но так и должно быть! Это смысл всей нашей жизни!
«А ты переборщил малость… – думал между тем начальник нелегалов. – Смысл нашей жизни в ярко выраженном геронтологическом подходе. Но раз «мы» – простим старикану все…»
– Я считаю, что Абашидзе справится с кем угодно и с чем угодно! Это не слова. Если желаете, сейчас доставят его личное дело – и вы убедитесь!
– Зачем же… Я доверяю вам, товарищ генерал. Но продолжайте, продолжайте…
И генерал рассказал, что Абашидзе (кроме специальных знаний – по аппаратуре, радиотехнике, тайнописи и прочему джентльменскому набору) владеет современным менеджментом, умеет организовать и поставить на рельсы практически любое торговое дело, а также в совершенстве освоил рукопашный бой.
– Помните? Был в нашей «сотке»[5] преподаватель, полуяпонец, мастер из мастеров! Так вот, он говорил об Абашидзе: «Этот парень…» Простите, товарищ генерал, я только цитирую… – И, уловив в глазах начальства одобрение, продолжал уверенно: – «Заткнет именно в жопу любого чемпиона карате, кунг-фу, айкидо и прочего ихнего добра…» Я вообще-то всегда говорю: а наша, русская, национальная? Я, к примеру, готов сразиться с любым мастером и – не побоюсь сказать – уложу его!
– Конечно, уложите. Только шума много, не так ли? – усмехнулся генерал-полковник, щелкнул портсигаром с дарственной надписью, снисходительно принял зажженную спичку (зажигалки здесь не разрешались: мало ли что…). – А как у полковника дела с внешним, так сказать, обликом? Раньше это был весьма красивый юноша…
Начальник «С» тонко улыбнулся:
– Товарищ генерал, вы научили нас понимать больше, нежели сказано.
– Именно? – поощрил начразведки.
– Он был красивый юноша, верно. Сейчас это уже матерый мужик, красавец, при одном взгляде на него женщины балдеют и теряют сознание!
– Откуда вам это известно?
Генерал замялся:
– Честно сказать, Абашидзе пару раз прошел по линии «К»[6]. Подробно описывались его связи с женщинами, – правда, он почти всегда оповещал о намечающемся адюльтере (бывали и замужние) или просто соитии. Так что все, с одной стороны, чисто, а с другой – я лично видел фотографии. С ума спятить!
– Суть задания, – сухо начал генерал-полковник, – проверить достоверность сообщения. Установить и проверить источник. Если позволят обстоятельства, получить документальные подтверждения вклада и проработать подходы к нему. Возможно, есть код, кодовое слово, шифр – что там еще? Подработайте и оповестите Абашидзе. Будут результаты – докладывайте.
Василий Андреевич получил послание Центра через три дня: среди почты, регулярно доставлявшейся в аптеку, Абашидзе обнаружил аккуратный конверт из ближайшего к границе французского городка. Форма конверта и, главное, марка свидетельствовали, что письмо служебное. Распечатав, вынул два листка великолепной мелованной бумаги с торопливо бегущими строчками от руки: «Мне сообщили, что только в вашей аптеке возможно приготовить лекарство, способное излечить моего дорогого Мутти от заболевания предстательной железы…» Дочитав письмо до конца, Абашидзе с некоторым трудом уяснил, что Мутти – кобель, доберман-пинчер в возрасте десяти лет. «У них как и у нас… – подумал грустно. – Впрочем, это ведь не о том…» Скрупулезно сравнив текст со специально отпечатанным в единственном экземпляре словарем новейшего французского языка, полковник записал на отдельной бумажке раскодированный текст. Покоробило: Центр запрещал искать содействия в легальной резидентуре, обращаться к трижды проверенным собственным людям, – а ведь только они одни и смогли бы, наверное, каким-то неведомым, непостижимым способом подобраться к золоту, столь желанному любезному отечеству. Теперь же ноль, безвоздушное пространство. Слава богу, банк сподобились назвать, кормильцы… Итак – «Империал». Полковник частенько проходил мимо серой громады на берегу озера. Старое здание, начала века, со всеми признаками модного тогда модерна. Построено со вкусом, для себя, на века. Прекрасно! Только вот с какого бока подступиться?.. Из окна служебной квартиры (постоянно жил при аптеке, это создавало дополнительный ореол «изумительного аптекаря») виднелись островерхие маковки русской церкви, а дальше, за гигантской струей фонтана в центре озера, объект. Банк. «Он сейчас как бы мышь… – подумал лениво. – А я? О, я кот, это не противоречит моей сути, ментальности, как принято теперь говорить. И это значит…» Оборвав течение мысли на самом интересном месте, Василий Андреевич принялся рассматривать купола. Он частенько бывал под сводами храма, на каждую Пасху стоял от звонка до звонка, много часов. Это так и называлось среди русских эмигрантов первого поколения – «стоять». «Завтра Страстная начинается, мы должны стоять», – вспомнил вдруг некогда сказанное на берегу теплого моря, в Марселе. Старичок, в чем душа держится, а вот поди ж ты… Урок усвоил и с тех пор всегда «стоял» на всех престольных праздниках, вваливаясь в служебную бездыханным. Привычка была, образовалась, а вот традиции – ее не было, откуда бы и взяться? Происхождение самое что ни на есть рабоче-крестьянское, атеистическое, безбожное.
Религиозности требовала легенда, с которой заступил некогда на поприще внешней, политической разведки: по легенде этой, созданной аналитиками управления, Абашидзе происходил из старой грузинской княжеской фамилии, которая еще до крушения независимой Грузии (растоптали проклятые большевики, захватили и изнасиловали несчастную родину), сразу же после февральского переворота, благоразумно отправилась в Южную Францию: языком владели прекрасно, в банках имели счета. Однако, когда в тридцатых родное советское правительство бросило всеэмигрантский клич: вернитесь, любимые, в пенаты, – дедушка (уже выживал из ума) радостно поверил, сердчишко забилось невместно, и, громко пукая на прощальном обеде, забывая вытереть крахмальной салфеткой слюни (счастья – как же! Родина! О-о-о…), собрал нехитрые пожитки горца: черкеску с серебряными газырями, награды, некогда врученные государем Александром III, и под вой и стенания отбыл в никуда.
Их всех встречали с оркестрами, флагами (красными, конечно), их утомляли бесконечными речами о новой светлой жизни, их уверяли, что каждый найдет свое новое «я» в возродившемся отечестве (эту часть легенды, трагическое предчувствие как бы, надобно было излагать со слезой и волнением). Вспомнил вдруг, как впервые пересказал сей красочный вымысел в Марселе, слушатели ведь знали дедушку, иссохшие старцы даже общались и дружили с ним; один подошел, взял за подбородок, приподнял: «Так ты, значит, Васико, правнук? Он мечтал так тебя назвать, я помню…» Может, и врал от старости, но управление и в самом деле воспользовалось событием подлинным, случившимся в далекие годы Великого перелома, меча, грозно опущенного на головы соотечественников кремлевским горцем, «душегубом и мужикоборцем» – как процитировал, кривя рот, начотдела, большой знаток акмеизма и декаданса. Всех, кто поверил и вернулся, рассортировали по статьям УК РСФСР. 58-я вышла каждому, только с той разницей, что большинство получило от пятнадцати до двадцати пяти, а сотне-другой (дедушка был в числе Апокалипсиса) дали ВМСЗ – «вышку», если попросту, так что наивный старец, достигнув в волнении родимых берегов, был передан для порядка родимым грузинским властям, вывезен на рассвете на окраину Тбилиси и застрелен умело в затылок. Тело, иссохшее, швырнули в заранее приготовленную яму, залили негашеной известью и забросали землей. И дедушка исчез…
Господи, как же они плакали, эти мумии, перемежая невнятными междометиями унылые свои воспоминания: «Он ведь был полковник императорской армии… Как звучит – будто Бонапарт поднялся из гроба!» «Да-да! – вторил следующий, постарше. – А как он, как… То есть я желал бы отметить его любовь к Бонапарту…» Старики невнятно улыбались, путали и вскоре забыли, зачем к ним пожаловал внук и вообще – откуда он и кто. Но эта встреча укрепила позиции и бытие новоявленного выпускника Сорбонны (здесь все было на самом деле и весьма чисто: окончил заведение среди лучших). Объявив городскому сообществу, что желает употребить деньги невинно убиенного на рыботорговлю (враждебность к Советам была уже давно не в моде, к тому же привлекла бы излишнее внимание), создал великолепное предприятие, выстроив его на остатках разорившегося заводика по переработке чешуи. Город получил множество рабочих мест, новоявленного «русского» поминали в молитвах… В разное время и в разном обществе вспоминал он свою вымышленную одиссею, всякий раз вызывая сочувствие, сопереживание и любовь. Только однажды, на вечере в честь торжественного тезоименитства мэра, нарвался вдруг на враждебное непонимание. Это случилось в тот момент, когда скромно повествовал о внезапной трагической вести из России (Грузия ведь прочно вцементировалась в СССР). «Бабка скончалась на месте, выронив телеграмму на Хорасан, великолепный коллекционный ковер ручной работы, XVII века! Она как раз на нем стояла, вспоминая, как дед вывез его из путешествия по Персидскому заливу. Слава богу, что предусмотрительный дед успел переправить все деньги из «Взаимного кредита» в парижский «Континент-банк». Иначе бы мы все просто-напросто умерли с голоду! Вы уже не помните, господа, но ведь русские офицеры работали половыми в трактирах и ресторанах, крутили баранку такси…»
Молодой человек в смокинге, со значком франко-советской дружбы на лоснящемся лацкане, ядовито улыбнулся и задал вопрос: «Кто же был исторически прав, месье?» – «О-о, – ответил не задумываясь. – Конечно же мои предки! Ведь они боролись за единую и неделимую Россию!» Молодой человек нахмурился: «Ваши предки были врагами русского народа, как, скажем, были врагами нации Бурбоны! Вы не понравились мне!»
«О, как это плохо, Базиль! – всплеснул руками владелец рыболовного траулера. – Это редактор коммунистической газеты! Он сотрет тебя с лица земли!»
И правда. Уже на следующий день в местной марсельской газетке с ностальгическим названием «Стена коммунаров» появился очерк о владельце рыбных предприятий месье Базиле Абашидзе, человеке сомнительного происхождения и сомнительных суждений. Знал бы чертов француз, о ком он сочинил свой пасквиль…
Пришлось доложить в Москву. Решение последовало немедленно: воспользоваться профессией врача-фармацевта, приобретенной в Сорбонне, купить в Женеве престижную аптеку и незамедлительно перебраться. Тем более что Франция не делала более активно-враждебных попыток против СССР. Исполнил все точно и в срок, даже повезло: в первый же день нового поприща ощутил, как швейцарцы любят свое здоровье и милейшее обхождение. Просьбы исполнял мгновенно, вернул в лексикон давно забытое «Чего изволите?». Получилось великолепно, все были в восторге, аптека начала процветать.
…Решил прогуляться, на воздухе думалось лучше. Обдумать же, а потом и придумать следовало многое. Спустился к озеру, в уютном летнем кафе велел принести чашечку черного и, уставившись немигающим взглядом на фонтан, снова погрузился в воспоминания. Они вообще часто посещали в последнее время вдали от любимой Москвы, Нины, двоих детишек («Наш пострел везде поспел!» – любил произносить шутливо по данному поводу) – старшей, Леночки (уже в седьмом, отличница), и младшего, Николая (этот пока пребывал в пятом классе и намеревался идти по стопам дорогого папы, всей правды о котором, естественно, не знал. Но главное – отец – солдат незримого фронта – повторял как молитву или заклинание, это льстило, давало внутреннее ощущение бесконечного превосходства над одноклассниками и даже друзьями). Славный мальчик, как-то сложится твоя карьера, жизнь, усмотрит ли, уследит нежная, томная Нина за нравственностью… Сам ведь прошел и Суворовское, и специальную школу, всякое там бывало, неведомое начальству. Ведь даже тупому понятно: можно увидеть и услышать (оборудуй литер – и нет проблем!), проследить – все что угодно можно, кроме одного: мысли читать. А под черепной коробкой происходит другой раз такое… Бедное начальство, никогда тебе не узнать! У Васико половина грузинской крови, но ведь человек руководствуется главным в себе… Очень, очень опасна эта взрывная смесь!
Настоящая мать Василия Андреевича была русской, настоящий отец – грузином из Тбилиси, игроком местного «Динамо». До поступления в команду отец служил в Комендантском отделе Министерства госбезопасности Грузии и, утомленный кроваво-подвальной работой, охотно внял призыву руководства спортобщества и, используя всеми признанное свое футбольное мастерство, занялся спортом, повел спокойный и здоровый образ жизни. Свою будущую жену встретил в паспортном отделе, когда дали квартиру. Нина мягко улыбнулась, тиснула в паспорт (теперь у Андрея был паспорт, как у всех, а не «красная книжечка») штамп о прописке, пожелала счастливого новоселья. Вглядываясь в ее миловидно-округлые черты, пепельные волосы, еще не тронутые пергидролем, бездонные иссиня-голубые глаза, Андрей Абашидзе рухнул мгновенно и безвозвратно: встал на колени и с истинно грузинской пылкостью предложил руку и сердце. Кто же устоит перед новой квартирой в центральном городском районе? Из окон виден дом вождей и лучших людей страны, все лучшие магазины здесь и лучшие люди рангом пониже – тоже. А бывший сотрудник комендатуры даже и не понял, что на самом деле есть удивительный закон, возникший на стыке Грузии и России: если русский перед волоокой грузинкой и может устоять, то нет такого грузина, который не рухнул бы перед голубыми глазами и вздернутым носиком русской женщины… Впрочем, Андрей – волосатый, кривоногий, с литыми бицепсами и цепким профессиональным взглядом подвального психолога последних человеческих мгновений, с огромным горбатым носом (Нина еще в юные годы узнала от более опытных подруг о том, что «в магазине всегда то, что на витрине», и, поняв сокровенный смысл поговорки, отнюдь ее не отрицала) – тоже произвел на девушку неизгладимое впечатление. Васико родился уже на следующий год и жил в атмосфере любви и заботы… А свадьбу отыграли, как и положено, в кругу горных родственников. Жужжала зурна, взлетало к беленому потолку застольное многоголосие, тосты из уважения к профессии брачующихся произносились двухчасовые. Несметное же количество красного вина, выпитого из оправленных в серебро рогов, и вообще не поддавалось учету…
…Усмехнулся: вспомнил, как однажды (было уже лет шесть или даже семь) услышал среди ночи странный шум и увидел содрогающуюся стену (квартирка была скромной – две утлых комнатенки и кухонька с ноготок), из-за которой неслись гортанные выкрики, безумное кряхтение, стук чего-то тяжелого. Одолело любопытство, тихо подобрался к дверям и заглянул в замочную скважину: то, что увидел, потрясло больше, чем страшная сказка о Вие, которую накануне прочитала вслух мать (сам читать еще не умел). Голые родители переплелись в таких причудливых позах, что подступила рвота и одолело такое отвращение, какое не испытывал даже от перловой каши – всегда от нее блевал, а беспощадная мать, подставив тарелку, сосредоточенно отправляла вторичное ее содержимое в рот сыну, приговаривая: «Трудовой народ хлебом не бросается!» Позже он понял значение того, что увидел, но ни в Суворовском, ни на первом курсе специальной школы госбезопасности о женщинах даже не помышлял. Хотя и однокашники уговаривали, и знакомые прелестницы были не против – их взгляды ощущал на себе уже с восьмого или даже с седьмого класса. Но забыть поганую сценку не мог, к тому же реальная половая жизнь требовала усилий, сосредоточенности, самоотдачи. Неохота это все было. Между тем неясный зов нарастал, туманные картинки возникали в сознании, однажды в сортире, в школе, невзначай увидел, как приятель самозабвенно занимается действом (кое между делом обозначил сложным иностранным словом). «Зачем это?» – спросил недоуменно. «А ты попробуй – узнаешь», – ответствовал приятель, доставая грязный платок. Попробовал, результат показался плевым (да и не было никакого результата – так, чепуха), однако со временем вошел во вкус и предавался пороку со страстью. Умел конспирироваться – никто никогда не заметил ничего подозрительного. Круги под глазами объяснял любознательному доктору бдением над гранитом науки. Доктор сомневался, но сказать прямо не решился. Так и шло… Когда исполнилось семнадцать (учился в последнем классе Суворовского), однажды в увольнительную распрощался с родителями пораньше и отправился в училище пешком. По пути захотелось мороженого, решил зайти в маленькое полуподвальное кафе, съесть крем-брюле и выпить газировки. Подавала молодая русская, лет двадцати на вид. Расставляя блюдечки и вазочки, она беззастенчиво зыркала по форме Василия пронзительным взглядом убойных голубых глаз и улыбалась непонятно. Наступал вечер, посетителей в кафе не было, Василий торопливо доедал мороженое и, давясь, запивал его нервными глотками. «Вы небось военный? – спросила, подбоченясь. – Вам идет…» Ничего не ответил и встал, чтобы уйти, но она неожиданно заперла двери на тяжелый засов. «Как я тебе?» – спросила, лениво поводя тугим задом и задирая край платья. Подкатила дурнота, и вдруг Васико ощутил, что дурнота эта исходит не от воспоминаний, а от ее упругого белого тела, выглядывающего из-под чулка… Дальнейшее совершилось мгновенно и длилось до утра. Он явился в училище, опоздав на шесть часов, получил арест. Вызвали отца, заместитель начальника по политчасти долго внушал притихшему Васе, что хода делу не даст исключительно в ознаменование отцовских чекистских заслуг на ниве искоренения контрреволюции и антисоветчины. «А вы, молодой человек, не срамите седины чекистов! – выкрикнул напоследок. – Ступайте! Отныне я сам буду следить за вашим поведением!»
Но не уследил. Однако рукосуйная юность прошла.
Вернувшись в служебную и достав из ящика стола шестидесятикратный цейссовский бинокль (купил еще во Франции, но никогда не пользовался), отошел в глубь комнаты (эти уроки вроде бы давно забыл, но пришло время, и оживилась память) и навел на банк. Брызги фонтана сильно мешали, размывая большую часть объекта, но волшебное приближение было столь значительно, что все выходившие из центрального подъезда казались на расстоянии вытянутой руки. Прически и губная помада женщин (можно было определить название и фирму), украшения и выражение лиц – ничто не могло укрыться от беспощадных линз. По движению губ он даже «слышал» разговор, вернее – его обрывки (недаром учили и этому). Мужчины не привлекали внимания. Манера движения, возраст, костюм и обувь выдавали должностное положение и привычки, но это не интересовало Василия Андреевича. Он был профессионалом высокого класса и знал, что сойтись дружески с чиновником крупного банка просто так, по случаю, увы, невозможно. Такой чиновник владеет секретами фирмы и ведет себя как контрразведчик: замкнуто и непримиримо во всем, что касается дела. Для шантажа, понятно, нужен компромат – и не простой (адюльтер или гомосексуальные связи, к которым здесь относятся если не сочувственно, то уж терпимо, во всяком случае), а сложный, добываемый годами каторжного труда (скользкий образ жизни, криминальные связи, выявленная нечестность) – тут даже обман уличного торговца сгодился бы, такое бывает с некоторыми, жадными. Но не было у него даже нескольких месяцев: текст приказа свидетельствовал о невероятном, невозможном нетерпении Москвы, за этим нетерпением стояли «сферы», кто же еще…
Итак, избавить от головной боли могла только женщина. Сколько бы представительницы слабого пола ни полагали себя (какой ужасающе низкий штиль) недотрогами и хранительницами банковских и иных секретов, они все равно оставались объектом утех и наслаждения, не более. Если бы Гитлер и Франко понимали это во время гражданской войны в Испании, например, – они бы подставили непримиримой Пасионарии, Долорес Ибаррури, сладчайшего и образованного агента, и республика мгновенно потеряла бы одного из самых стойких бойцов. То, что невозможно сделать с помощью денег, шантажа, «партийного» сочувствия и любого иного давления, – то открывает, подобно «сезаму», только «пылающая страсть», оргазм. Этот сладостный заряд вышибает двери любой толщины – кто бы там что ни говорил на ответственных совещаниях в главке.
Итак, метод «добычи» полезных сведений определен, теперь нужно взять бинокль и уже предметно, прицельно выбрать первую жертву.
Абашидзе не был монстром, циником, безжалостно срывающим цветы удовольствия, нисколько не заботясь о переживаниях и проблемах другой стороны. «Дело» коробило его всегда, недаром и название было воровское. В обыденной жизни – в те немногие дни и часы, когда она, эта обыденная, выпадала ему, – он являл собой высочайший образец любви и преданности жене, близким, товарищам по работе, наконец. Но «дело»… Это ведь совсем другое. И ассенизатору не всегда нравится его работа, не всегда она устраивает и прозектора или служащего общественной уборной. Есть долг, его надо выполнять вопреки всему и несмотря ни на что. Он уже давно приучил себя различать истинное и бутафорское, но только в обыденной жизни. В работе же привык погружаться «на данный отрезок времени» (так именовал процессы, возникающие в деле) в как бы истину, как бы правду, как бы любовь, наконец. Те женщины, с которыми приходилось сталкиваться по заданию – о-о, они, птички-зайчики, мгновенно утрачивали в глазах полковника абсолютно все, что думалось по их поводу в обыкновенное время, и приобретали все без исключения качества любимых. Игра, конечно, но очень натуральная… Это было трудно поначалу – отделить общественное от личного, но он научился – и в «деле» сбоя не давал никогда… Но жену, Нину, любил нежно и страстно. Иногда приходило в голову, что невежды и обыватели называют такое состояние «двойной жизнью», «аморалкой» и всяко разно еще, однако отбрасывал подобные суждения, искренне полагая, что профессия, которой обладал, исключает суд толпы. Нина… Поразило, что имя как у мамы и даже похожа чуть-чуть. Яркое юношеское знакомство. На втором курсе, перед окончанием, руководство устроило вечер. Пригласили (как и всегда) родственников, сослуживцев, – в общем, только близких. (Школа являлась совершенно секретным объектом, вывеску имела захудалую: «Военное училище тылового обеспечения», форму носили армейскую, с малиновыми курсантскими погонами. Странно: в округе все искренне полагали, что так оно и есть, вездесущая милиция – в том числе.) Здесь, на вечере, и познакомился с дочерью начальника кафедры иностранных языков – высокой, тоненькой, ясноглазой… Чувство возникло мгновенно и неистребимо, Нине он тоже понравился: хорошо сложен, блондин, лицо узкое, аристократическое, глаза голубые, широко расставленные. Только великоватый горбатый нос не то чтобы портил картину – сбивал, скорее… «Вы русский?» – спросила с улыбкой. Не обиделся, понял: в Системе национальность все равно как партбилет на партсобрании: либо войдешь, либо выйдешь безвозвратно. О, конечно, Система не страдала идиотизмом, – хотя бы потому, что в крайних обстоятельствах использовала даже евреев, присваивая им воинские звания, но это только тогда, когда нельзя было обойтись. К примеру, в переводческом деле, на постоянной основе. Идиш и иврит – дело тонкое, профессуру духовной академии или элитарную интеллигенцию (эти всегда имели склонность к обсуждению недостатков и фронде) в тонкости посвятить невозможно, посему привлекались знатоки со стороны, из среды, разумеется, но без родственных и прочих связей. Такое для евреев почти невозможно, но – находили. Страна-то огромная…
«Я русский, – ответил с пламенной, но спрятанной глубоко внутри улыбкой. – Дедушка у меня грузин…»
Это устроило, вопросов больше не возникло, хотя Василий и удивился. Ну, как же, разве мог попасть человек нежелательной национальности в святая святых? Но простил: милая, юная, папа наверняка ни во что не посвящает, краем уха слыхала о «политике» – и все. Стали встречаться. Нина свободно писала, читала и разговаривала на немецком, английском и французском, при этом весьма различала и весьма деликатно пользовалась немецкими диалектами. Позже отец Нины, полковник Кратов, сообщил своему зятю не без гордости, что немцы, англичане и французы всегда полагали, разговаривая с Ниной, что она принадлежит именно к их прекрасной нации.
Жены у Кратова не было, он, сухарь и научный червь, женщинами вообще не интересовался. С тех пор как болезнь унесла мать Нины (тому было уже десять лет), ни разу не сошелся на любовной почве ни с одной женщиной. Это удивляло Василия, но он относился к этой странности полковника даже с сочувствием.
За него, что называется, взялись. Язык учил днем и ночью, слава богу, разговорная практика была великолепная; к окончанию школы, в совершенстве овладев всеми специальностями и общими (западной литературой, например) дисциплинами, Василий, конечно же по рекомендации тестя (свадьбу сыграли тихо, без гостей, за неделю до выпуска), а также и руководства школы, был направлен на переговоры в ПГУ. Тогда-то и познакомился с ним начальник главка, только что назначенный на эту должность из высоких партийных органов. Вспомнил: самое сильное впечатление на начальника произвела не великолепная характеристика или золотой аттестат об окончании, а звание, присвоенное в связи с необыкновенными успехами: «старший лейтенант». Сам начупр звания еще не имел, только ожидал указа со дня на день, и потому поразился до глубины души.
…Подошел к зеркалу: что ж… поблекла, конечно, по сравнению с теми уже далекими днями, внешность, и глаза малость подвыцвели, а вот нос… Наследственное достояние; «что на витрине, то и в магазине». Усмехнулся. «Связи» им были довольны всегда, что же касается товарищей по оружию – о-о, они о нем складывали легенды, знал достоверно. Да вот взять хотя бы начотде-ла: однажды, прибыв в Марсель с инспекцией, усадил в кресло напротив себя, внимательно прочитал отчет (написан был так, что понять мог только посвященный), а потом, закинув нога на ногу и потягивая «Мартель» под сосиску в желе (извращение, конечно, но ведь вкусы поколения складывались не под воздействием Максима, некогда основавшего одноименный ресторан), долго выспрашивал подробности. Ах, эти подробности… мужчины и в старости глубокой сохраняют к ним невероятный интерес, хотя чего уж там…
И, устремив линзы к месту возможного действа, теперь уже прицельно высматривал ту, единственную, с которой следовало начать дорогу к победе. Увы… Прошел час, миновал второй, а она все не появлялась. Звездою севера или, может быть, юга – какая, в конце концов, разница? Мелькнет головка с трудноразличимым лицом, волна волос откроет и мгновенно спрячет изящный изгиб плеча (хотя какой может быть изгиб? Нынче в моде приподнятые прямые плечи, некая портновская затея, более похожая на протез, чем на такую значимую часть прекрасного тела). Так… Кажется, возникло нечто. Мгновенно настроив бинокль, Василий Андреевич разглядел в плывущем мареве женщину лет сорока, затянутую в модный «официальный» костюм, поля шляпки скрывали форму уха (тоже значимая часть: по овалу, изгибам ушной раковины Абашидзе безошибочно определял либидо – уровень полового влечения и даже потенции). Но вот женщина повернула лицо к фонтану, и полковник увидел приплюснутый нос, маленькие, глубоко посаженные глазки, две черные родинки синхронно расположились на правой и левой скуле – женщина являла собою то, что на бытовом русском языке принято называть витиеватым словечком «мурло». Но не смутился, не бросил бинокль, не поморщился даже: в изгибе рта незнакомки, в форме толстых, слегка припухлых губ, в едва заметном шевелении ноздрей – каждая словно вздыхала, сжимаясь и вновь распахиваясь, будто два маленьких кратера, готовых вот-вот начать невероятной силы извержение, – во всем этом скрывалась истина, которую искал… Василий Андреевич усмехнулся и положил бинокль на стол. Применительно к носу «извержение» вроде бы и не обещало ничего хорошего, но это для профанов, непосвященных. Он, изучающий науку любви, давно научившийся мыслить дискурсивно и действовать на самом что ни на есть «прикладном» уровне, – о, он-то знал: то, что тысяче обывателей от главного процесса жизни человеческой покажется чепухой, скукой невыносимой, даже извращением, – ему, гроссмейстеру, посвященному, обещает то, о чем не поется в романсах, скабрезных песенках, не рассказывается в анекдотах и даже на ухо. Эта уродливая дама несла в себе невероятный заряд. «Проведем подготовку, – решил полковник, ощущая даже некоторое волнение. – Поначалу надо выявить точное время, сопоставить, остальное – дело техники…»
Еще три дня он трудолюбиво устраивался перед окном, дожидаясь ее появления. И она появлялась – всегда в одно и то же время, все с той же умопомрачительной походкой и всегда одинаковым, с поволокой, взглядом в сторону фонтана. На третий день Василий Андреевич даже усомнился: да что же ее, черт возьми, связывает с этим идиотским фонтаном? Тут же промелькнувшая мысль свела с ума: ее поражает, ее восхищает высота струи. Длина как бы… О господи, да ведь такого просто не может быть…
На четвертый день полковник открыл тщательно замаскированный сейф, извлек грим и целый час трудился над своим безукоризненно свежим лицом. Следовало придать глазам некую загадочную усталость, наметить мешочки и прочие атрибуты мужской доблести. Закончив работу, Абашидзе появился на дальних подступах к банку. Опасность была только одна – она могла проследовать на автомобильную стоянку и благополучно уехать, оставив ловеласа в дураках, впрочем, и это было нестрашно. Сорвется в этот раз – получится в следующий. Прокатимся, это тоже приятно. Но неудача подстерегла совсем в другом…
Кандидатка (окрестил ее Стру – от струи фонтана, на которую смотрела с таким упоением) была не одна, ее сопровождал огромный негр в дорогом английском костюме, рубашке с галстуком и без всяких излишеств в остальном. «Вот это да… – подумал обреченно, – делать, пожалуй, и нечего. Лиловый негр вам подает манто… Надо же, кто бы мог предположить…» Но шел следом, никуда не сворачивая и применяя тактику наружного наблюдения так, как учили когда-то: открыто, гордо, высоко поднятая голова словно стремилась обратить на себя внимание, иногда Василий Андреевич приближался настолько, что слышал разговор – вполне ординарный, впрочем. «Что собираешься делать в отпуск?» – спрашивала она, а он отвечал, смеясь, что дел слишком много и отпуск не грозит. «А ты?» – повернул черный профиль с приплюснутым мясистым носом (этот нос мгновенно успокоил Абашидзе. Огромный рост конкурента и сразу не ввел в заблуждение, а теперь и подавно. Вспомнил, как однажды очередная пассия в порыве откровенности рассказала о том, как польстилась однажды на некоего великана, а когда дошло до дела – с недоумением и даже ужасом увидела нечто ма-а-лень-кое, ничтожное и беспринципное). «Ладно… – озорно сказал себе под нос (о, совсем другой, совсем иной – многообещающий и принципиальный), – мы еще посмотрим, чья возьмет…»
Они вошли в зеркальные двери кафе, полковник еще несколько минут видел их, щебечущих дружески, и, когда повернулся, чтобы уйти, вдруг возник где-то глубоко-глубоко и сформировался некий вывод, вызревавший, видимо, с первого мгновения: это не соперник. У нее, может быть, и есть неосознанная мыслишка попользоваться сослуживцем; ее ведь рост обманывает, как и многих; а у него – полный штиль. Она для него всего лишь милая Тутти или еще как-нибудь, слово «постель» (применительно к ней) никогда у него не возникало. И слава богу, теперь можно задержаться.
Опыт и интуиция не подвели. Выпив по чашке кофе и съев по пирожку (с креветками и луком – это определил по форме пирожков и подумал, что женщина не боится употреблять такую антилюбовную пищу и, значит, на любовь в ближайшие сутки не рассчитывает), приятели расстались у входа с дружескими улыбками. Негр направился к антикварному магазину на другой стороне улицы, Стру мгновенным движением подкрасила губы и двинулась вниз, к трамваю. Или у нее не было автомобиля, или она не желала по каким-то причинам им пользоваться. Что ж… У богатых свои причуды (вряд ли она была богата, но ведь жила в богатой стране, в этом полковник не сомневался). Теперь следовало найти предлог для знакомства, таковых в арсенале Василия Андреевича было тысяч десять, впрочем, он никогда не считал.
– Мадам, ради бога! – Он нагнал Стру и смущенно улыбнулся, коснувшись указательным пальцем уха. Этот жест всегда выходил у него трогательно и очень искренне. – Вы, должно быть, знаете, как пройти на улицу Капуцинов? Я вам так признателен… – Он смотрел незащищенно, дружески, он был готов принять любой, самый неприятный для себя ответ. Мало кто любит, когда заговаривают на улице незнакомые люди. Что ж, пусть последует наказание.
Она молча и заинтересованно всматривалась в красивое, очень мужское, выразительное лицо. Прежде ему не раз говорили, что, когда он разговаривает с женщиной, возникает в его щеках (странно, правда?) нечто по-хорошему сильное, бульдожье, а в глазах струится, нарастая, бурная река желания. «Улица Капуцинов внизу, – сказала с вдруг промелькнувшей усмешкой. – Я как раз иду туда… Если угодно…» – «О, мадам! – перебил радостно. – Вы спасли меня, это так приятно, моя признательность не имеет границ!» И, предложив руку так, как это и должен сделать порядочный человек в подобном случае, двинулся рядом, слева (справа только военные ходят, этому научили давно). «Вы не можете представить, какое невероятное впечатление производит на меня этот город! – исходил словами, чувствуя, что ей приятен этот нарастающий поток, что она хочет его и ждет. – Знаете, мне нравится спокойная и властная сила. Фонтан на озере… Вы ведь знаете?» Кивнула, соглашаясь, и едва заметно прижала его руку. Это могло произойти и случайно, но – нет! Он сразу уловил подоплеку ее движения. Оно ведь совпало, оно синхронно случилось на слове «сила». Какая женщина, какая женщина…
Вряд ли эти мысли и в самом деле сотрясали его. Он был холоден, расчетлив, действовал проверенно – много раз приходилось действовать подобным образом, да и какое, в конце концов, имело значение – искренен он или только играет? Важнее (и гораздо важнее!), что испытывает она, – здесь не могло быть ошибки…
Ее и не было. Давным-давно, после семнадцатилетнего возрастного рубежа, когда проснувшийся интерес к женщинам удовлетворялся легко и споро, услышал он во время дружеской пирушки (и такое бывало – вопреки начальственным установкам и недреманному оку приборов и людей) длинный рассказ выпускника об одном занятном знакомце того на гражданке. Знакомец был лет на восемь старше, как бы давно уже не юноша, знойный карабахский армянин, но внешне нисколько не похож (редчайший случай!), и обладал таким влиянием на женский пол, что устоять не смела ни одна (рассказчик употребил именно этот глагол). Действовал любезник просто: подойдет, бывало, на остановке к молоденькой дамочке, пусть и замужней (еще острее чувства: запретный плод – он ведь всегда слаще!), и скажет: «Вы в ту сторону?» Она повернет личико, увидит, ахнет и: «В ту!» Ну, по дороге еще пять-шесть глупостей или умностей, это от объекта зависело, и он ее… Понятно. Осечек не давал. Встретились одна за другой подряд аж две кандидатки наук – не устояли, куда там… А какой арсенал обольщения, влияния и убеждения! Улыбки, мгновенно охрипший голос (не у каждого и получится!), подрагивающие пальцы на коленях, ладони, в которых вдруг скрывается буйная головушка, и, наконец, самый веский аргумент: слезы. Они появлялись так естественно, так к месту, что самый великий актер мог взвыть от зависти.
Этим арсеналом обзавелся и полковник. Долгие, подчас бесконечные тренировки перед зеркалом принесли свои плоды. Вот только со слезами было туговато, но, если представить себе мысленно тяжкую смерть близкого человека, – появлялись и слезы.
– Мы пришли, – сказала Стру. – Вот улица Капуцинов.
– О… – Полковник будто дар речи потерял. – Я не знаю, как вас благодарить…
Боковым зрением увидел роскошный подъезд трехэтажного дома, не менее роскошный «шестисотый» у обочины. Ее… Черт возьми, это ее дом и ее автомобиль! Хорошенькое дело… На этот раз одолело вполне всамделишное волнение. С такими женщинами судьба еще не сталкивала, хотя бывали всякие: референт крупного бизнесмена, артистка балета, модель и еще сонм других, прекрасных-распрекрасных, хотя зачастую некрасивых до безобразия. У этой же некрасивость так мощно компенсировалась богатством – тем самым, о котором еще минуту назад думал с таким пренебрежением… Не «мое», конечно, и не станет, зато новый опыт, и какой! Протянула руку с улыбкой, ему следовало направить губы к внешней стороне ее ладони – эдаким быстрым, изящным движением – и, не коснувшись, отпрянуть (коснуться – о, то был дурной-дурной тон, не принято такое, разве что в «отношениях», но их пока как бы и не намечалось). И все же – рискнул, прижался на мгновение вспыхнувшими по-юношески губами (отчего они вспыхнули? Сам удивился…) к бархатистой ее коже, ощутив, как мелко-мелко дрогнула ее рука. Это был многообещающий знак…
– Вы торопитесь? – спросила вдруг безразличным голосом. («Знаем мы это ваше безразличие, – мелькнуло в голове. – Ответ последует искомый».)
– Даже если бы я торопился на тот свет, – произнес мрачно, – я бы все равно сказал «нет». Нет. Не тороплюсь.
Но произошло не совсем то, чего ожидал. Она радостно улыбнулась и взяла его под руку:
– Не знаю, захотите ли вы (при этих словах он снова подумал не без скабрезности, что так вопрос пока не стоит, – и снова ошибся), – сказала с некоторым сомнением, – дело в том, что здесь, совсем рядом, изумительная церковь шестнадцатого века, а в ней – икона итальянской работы… Я стараюсь показывать ее всем своим друзьям!
– А я… ваш друг? – спросил с тщательно продуманной заминкой. Вышло естественно.
– Пока не знаю, – улыбнулась. – Но – надеюсь. Вы мне сразу понравились. Так идемте?
– Вы мне тоже, – потупился как гимназист, получилось так натурально, что она вновь рассмеялась:
– Вы такой стеснительный… Редкостная черта в современном мужчине. Может быть, вы из прошлого века? – И снова рассмеялась серебристым («Русалочьим», – подумал полковник) смехом.
Церковь действительно находилась рядом, в соседнем переулке, в двух минутах ходьбы. Это был достаточно стандартно построенный храм с круглым куполом и прямым католическим крестом.
– В это время архитекторы уже отказываются от внешней устремленности к Богу… – задумчиво произнес Абашидзе, ощущая, как она вдруг удивленно напряглась и замерла.
– Вы… понимаете в этом? – спросила ошеломленно. – Надо же…
– Мое второе образование, – отозвался скромно. – Я экономист, с одной стороны, и искусствовед – с другой.
– Редкое сочетание… – вошла первой и, преклонив колено, перекрестилась всей ладонью, слева направо, потом приблизилась к чаше со святой водой, тронула пальцами и сразу же прикоснулась к его руке.
Полковник перекрестился, как и всегда, по-православному, щепотью. Поймав ее вопросительный взгляд, сказал тихо:
– Я ведь русский… Предки оказались во Франции в восемнадцатом, тогда был всеобщий исход…
– Я знаю… Я историк. По образованию. А служба… Увы, человек всегда ищет лучшего. – Оглянулась: – Я хотела показать вам вот эту икону…
Он сразу понял почему. За спиной Богоматери (то было «Бегство в Египет», внешне примитивная работа века четырнадцатого или даже раньше), которая держала Богомладенца на руках, стоял, взяв осла под уздцы, обручник Иосиф, в бороде и усах, с ярким нимбом вокруг головы, но разве что слепой не заметил бы удивительного сходства полковника с названым отцом Иисуса.
– Вот это да-а… – произнес восхищенно. – Знаете, дело даже не в том, что мы похожи («Хотя он – еврей, а я – русский», – подумал с некоторой даже обидой), а в том, что вы удержали в памяти это сходство. В том смысле, что мгновенно соединили, казалось бы, несоединимое…
– У меня образное мышление, – заметила с улыбкой. – Удел примитивных натур и животных. Вас не оскорбляет, что вы на одно лицо с древним евреем? – Она словно читала его мысли.
– О нет, – отозвался искренне, широко разводя руками. – Я – потомок русско-грузинских эмигрантов, слава богу, мои предки безупречны этнически. В России это всегда имело значение. И сегодня имеет. Но мне это безразлично.
Безошибочная фраза, прекрасный ход – понял это по ее умиротворенному лицу.
– Я рада, – улыбнулась почти дружески. – Широкий взгляд, это заслуживает уважения…
Он решил сменить тему разговора:
– Вы обратили внимание? Примитив, но как проникновенно! Вы видели в Падуе фрески Джотто? О-о, это шедевр, я произношу банальности, но ведь какое открытие, какой прорыв! Бог Вселенной, Спаситель Мира предстал перед изумленной паствой самым обыкновенным, страдающим, сомневающимся человеком! Не в Богоданности Своей, нет – в робкой надежде, а вдруг – ведь может случиться такое – Иуда не предаст? Как это тонко, правда?
– Правда… – ответила тихо. – Но ведь Он знал, что предаст.
– Истинное начало Возрождения, – говорил возвышенно, будто проповедь читал, – внешняя устремленность к Божеству сменяется размышлением о Нем… – Ему и самому нравилось то, что сейчас произносил. Такое и раньше с ним бывало: слова становились емкими, значительными, образными и, самое главное, искренними. По ее лицу было видно, что усилия не пропали даром… – Иногда я думаю, – сказал тихо, – что такое знание – оно ведь Божественное, правда? Пусть, говорю я себе. Пусть предаст. Но ведь это случится потом. Но сначала – поцелуй. Долгий, исполненный любви. И он важнее того, что случится потом… – Василий Андреевич стоял в свете, у высокого окна, сквозь витраж которого пробивался мир суетный, внешний, но он проницал неземной. Какие удивительные слова вдруг нашлись и как широко и прекрасно распахнулись ее глаза, как влажны они и как призывны…
– Меня зовут Клотильда, близкие друзья называют Кло, – сказала, приблизившись вплотную. – Я не хочу лицемерить. Твои слова открывают бездну. Я не вижу дна.
– Я никогда не испытывал ничего подобного… – проговорил медленно, с заминкой. Наверное, сейчас, под этим бесконечным куполом, это так и было? Мелькнула мысль и пропала. Что ж… Мгновения всякие бывают. Главное – дело. Э-э… Глупости. Первым делом – самолеты. Факт.
Возвращались, тесно прижавшись друг к другу, не отрывая глаз друг от друга, мир рухнул, исчез, они были только вдвоем…
У подъезда она сказала:
– Есть такая фраза: «Может быть, выпьем кофе?» Нет. Я не хочу оскорбить тебя. Зачем говорить о кофе? Разве ты хочешь о нем говорить?
Улыбнулся:
– Я хочу. Но совсем не кофе. Ты права: отбросим лицемерие.
Вспыхнула, даже сквозь темную кожу пробился багровый отсвет.
– Прозаично… Но я не обижаюсь. Потому что изнутри поднимается нечто, и я не понимаю, что это такое, – улыбнулась через силу. – Мне двадцать восемь, в моей жизни было все. Но ты… Твои слова… – Теперь она бледнела на глазах, пошатываясь, словно в бреду. «Еще упадет… – сочувственно подумал полковник. – Господи, какой я дурак. Такая женщина, а я будто в своем юнкерском прошлом. Что со мною? Как странно, право…» Подхватил податливое тело и сразу почувствовал, как благодарно оперлась Кло на его руку.
– Меня зовут Базиль, – легко провел ладонью по ее волосам. – В храме был спертый воздух… (О боже, я схожу с ума! Мы ведь давно идем по улице!)
– О нет… – взглянула исподлобья. – Это у меня теснит в груди. Твои прикосновения волнуют меня. Здесь лифт, скорее, скорее, прошу!
– Только… не здесь, умоляю! – вырвалось у него горячо и искренне, еще не хватало, чтобы кто-нибудь из жильцов вышел к лифту в насмешку, назло и все увидел. Здесь не Москва – подымут скандал, идиоты, и Васей звали… Но сопротивляться ее порыву было трудно, невозможно даже.
– Я заперла… входную… дверь… – почти хрипела, срывая с него пиджак, рубашку, галстук. – Это мой… дом… Мой… Здесь… никого!
«Какое счастье… – пронеслось в голове. – А с другой стороны, в лифте? Я даже не читал о таком…»
Впрочем, отдаваться посторонним мыслям он уже не мог, так как вдруг обнаружил, что, кроме ботинок и носков, на нем ничего нет. Кло оставалась в черных чулках (ч-черт ее, как это они держатся без резинок?) и модных туфлях на толстой платформе и неправдоподобно массивных, больших каблуках. «Устойчивее будет», – подумал безразлично, чувствуя, что, пожалуй, в первый раз в жизни входит в такой бурный поток, каким управлять невозможно. Открыл глаза (оказывается, и глаза у него были закрыты, вот это номер!), но в тесноте зеркал и красного дерева в первое мгновение рассмотреть ничего не смог. Клотильда стонала с подвывом, примешивая к утробным звукам еще что-то, – наверное, очень древнее, зародившееся в эротике джунглей.
– По-до-ж-ди… – выдавливал из себя, уже не владея собой, – ну подожди же… – Слова вырывались сами по себе, отдельно от его воли и рассудка, он больше не управлял ни собой, ни процессом.
– Сейчас… сейчас… – вторила она хрипло, ввинчиваясь в него словно степной смерч (видел однажды в мальчуковом возрасте и теперь сопоставил, не отдавая, впрочем, себе отчета в этом сопоставлении). – По… подвинься, милый… Вот так… Еще чуть-чуть… О, какой же ты неловкий! Но… Ах… Это такая… такая невероятная… неловкость. Повтори ее! Повтори немедленно! (Что он, несчастный, помраченный, мог «повторить»? Это только она одна сейчас знала…)
Скосил глаза (случайно, воли у него не было, все его движения были отныне рефлекторными) и увидел отражение в зеркале. О, что он увидел… Этому не было ни слов, ни эмоций, этого нельзя было объяснить, все книги по эротике, все старинные гравюры и примитивные открытки для лицеистов и гимназистов прошлого меркли и исчезали в той буре восторга, которая открылась сейчас в этой мерцающей бездне.
Крик (или вопль?) исторгло его горло, он захрипел, уже ничего не соображая и погружаясь в то, что однажды уже описал великий писатель, и не один, не один! «Об этом наш рассказал, русский!» Охватила гордость, она всегда присутствовала в нем и сейчас оставалась – пусть где-то на самом дне, по разве это имеет значение?
– Как… у… Цвейга… – стонала, выплевывая слова совсем не ко времени, но он понимал, понимал, черт возьми, о чем она говорит!
– И… у… Толстого… – отвечал, едва ворочая языком. – У… Алексея… Николаевича…
– Да! Да! Какая эрудиция… Ты… ты только взгляни! – сделала движение, их тела переместились в замкнутом пространстве, образовав некий мистический знак. – Смотри! Смотри! – уже исходила последним криком, и, вторя ей, он выбросил из глубины своего естества нечто первобытное и страшное. Несколько мгновений она стояла на кончиках пальцев, словно балерина, вдруг поменявшаяся амплуа с партнером, удерживая в себе его невероятную тяжесть, потом мягко спустилась на пол, отпуская.
Он молча и бессильно приник к стене, чувствуя, как тяжелый сон наваливается, проглатывая без остатка…
Очнулся, за окном плыли сумерки, далекий городской шум проникал сквозь стекла едва слышно.
– Ты спал четыре часа! И я привела тебя в комнаты, я сумела! – гордо сообщила Клотильда, придвигая к его креслу столик на колесиках. – Кофе, бутерброды с русской икрой, безе… Не стесняйся, тебе необходимо.
Он набросился на еду так, словно не ел неделю или больше.
– Что? Что это было? – вопрошал возбужденно, стремительно проталкивая в пищевод вкусные бутерброды. – Я потрясен!
– Я тоже, – кивнула с улыбкой. – Поверь: я никогда не испытывала ничего подобного! Никогда… – повторила задумчиво, пристально вглядываясь в его побледневшее лицо. «Боже мой, боже мой… – неслось в голове полковника. – Она, пожалуй, втюрилась не на шутку… Могут возникнуть сложности».
– Знаешь, – проговорил весело, – ты превратила меня в ничто! Мне потребуется неделя, чтобы прийти в себя!
– Может быть… – произнесла все так же задумчиво. – Знаешь что? Нам не надо расставаться. Дом огромный, я живу совершенно одна, так что все очень даже прекрасно! Ну, как моя идея?
– Изумительна! – воскликнул так искренне, как только был способен. – Я только улажу кое-какие свои дела…
– Ты оставишь телефон? По которому я найду тебя, если ты вдруг задержишься? – Сквозь щелочки век стрельнули сузившиеся зрачки, непонятно было – шутит она или… угрожает? Но почему, почему?
Эти мысли неслись стремительно, подобно эскадрилье реактивных истребителей. Ответить просто так, отмахнуться нельзя было, он это чувствовал, но тогда что сказать, что? Какой телефон? Случай, вовсе не предусмотренный инструкциями. Рискнуть и кроме аптеки дать холостяцкую? На это требуется санкция высокого руководства и, значит, время, а вот его как раз и не было, он ощущал это, медленно сникая под ее пристальным взглядом. A-а, была не была…
– Записывай, – и продиктовал два телефона: служебный и аптечный. В конце концов, деньги есть, если что – можно снять или даже купить другую, не худшую служебную квартиру. Однако она вцепилась…
Где-то в самом неприметном уголке души тлела едва осознанная мыслишка: а что? Такая женщина… Да пусть она трижды не нужна по делу, зато какой восторг! Упоение какое… Да ведь и кто знает? А если? А вдруг? Что-нибудь и проклюнется? Не гнать лошадей, не гнать лошадей, не исходить предчувствиями. Опасности и прочего, неприятного…
– Сыт, мой дорогой? – проворковала, усаживаясь рядом, на банкетку. – Ты упомянул о своем эмигрантском происхождении… Знаешь, знак судьбы – он ведь непреложен, понимаешь? Сейчас объясню…
И она рассказала – подробно и с такими удивительными деталями, что Абашидзе едва сдерживался, чтобы не выплеснуть удивление и восторг. Но лица терять никак нельзя было…
А из рассказа следовало, что ее прадед со стороны матери, французский офицер Шарль ле Руа (он не был королем и к королевской фамилии не имел никакого отношения, – объяснила, поймав его удивленный взгляд) был офицером связи в штабе Верховного главнокомандующего русской армии во время Первой мировой войны или наблюдателем от французского Генштаба, кто их там разберет, и жил в Могилеве, при русской Ставке…
– А ты знаешь, кто был Верховным? Тогда, в той России?
Он знал и, скорее по привычке, выработанной годами секретной службы, нежели по наитию, ответил с вопросом в голосе:
– Наверное, Бруцилов какой-нибудь? Честно говоря, я не слишком хорошо знаю этот период исторической родины… Неприятие большевистской революции было у меня столь велико, что я отторг Россию в целом! Даже императорскую власть – ведь она, именно она стала источником всех бед России!
– И тебе нисколько не жаль государя? Ты не сочувствуешь трагической судьбе Фамилии и лучших людей России? – В голосе прозвучал упрек.
– О нет, сочувствую, конечно! Я только хотел сказать, что вырос в другое время и не очень интересовался! («Пять, полковник, только пять, и никак не меньше! – похвалил себя. – Пустой межпостельный разговор – и все равно, все равно!») О том, что она из банка, что искомое – царское золото, билось в голове (а как же!) тоненько, но звонко!
Она продолжала рассказывать. Ле Руа постоянно бывал в штабе, был знаком с Деникиным («Знаешь, кто это?» – «Знаю! – ответствовал радостно. – Какой-то русский генерал!»). Назревала трагедия: царь вмешивался во все, хотя военным дарованием не обладал, в тылу зрела революция…
– А как ты относишься к русской революции? – Ответа ждала с трепетом, это увидел. Разве можно было ее разочаровать?
– Не знаю… – замялся. – Я ведь третье поколение, понимаешь? Их дела никак меня не задевают и не задевали никогда. А тебя, я вижу, волнует это все?
– Еще как! Ведь Шарль дружил с генералом Духониным, последним руководителем Ставки! В начале зимы семнадцатого года Ставку ликвидировали, в Могилев приехал прапорщик Крыленко…
Он смотрел на нее потрясенно, он чувствовал себя завороженным. Как? Здесь, в Женеве? В конце XX века какая-то квартеронка из банка знает русскую новейшую историю лучше, чем он, выпускник Высшей школы госбезопасности, которому преподавали лучшие люди страны! Это было непостижимо.
Но как страшно все было, как страшно… Об этом думал искренне с волнением, таких подробностей не знал и даже не подозревал об их существовании…
Матросы явились в штабной вагон, вытащили генерала на открытую площадку в конце вагона, начали избивать.
– Но этот… как его? Который приехал? Этот посланец Ульянова? (Фамилию произнес на эмигрантский лад совершенно машинально. Учили все-таки…)
– Уничтожение Духонина входило в планы Крыленко. Я думаю, таково было распоряжение Ленина… – Клотильда произносила эту фамилию по-советски. – Они раздели генерала догола, убили многими выстрелами и сабельными ударами, труп заморозили и поставили стоймя на площадке… С папироской во рту. А собаку генерала тоже убили и бросили рядом… Когда мой прадед рассказывал об этом (он ведь все видел, все!), у него тряслись руки и глохнул, исчезал голос. А ты что думаешь?
Он ничего не думал. Во-первых, если это было правдой, то случилось слишком давно, чтобы переживать и мучиться. Во-вторых…
– А зачем ты мне все это рассказываешь? Странно… Такой хороший вечер – и такие гнусные, прости, воспоминания… Зачем, Кло?
– Знаешь, – начала печально, – когда я выхожу из подъезда своего банка, я всегда смотрю на струю фонтана… («Вот! – подумал полковник – Вот! Я не ошибся! Продолжай, голубка, продолжай!») И думаю: вода так мощно взмывает вверх, она так едина, так сильна… И вдруг осыпается мелкими, ни на что не годными брызгами… Не так ли и мы, люди? Как ты считаешь, Базиль?
– Не знаю… Не знаю… – проговорил растерянно. Эк куда ее развернуло! Что за мысли, право… – Кло, ну какая разница? Зачем тебе эта странная философия, если мы рядом? Если мы нашли друг друга! Как хочешь, в те мгновения я прожил всю свою жизнь и еще две! Я был счастлив! А ты мне рассказываешь о каких-то большевистских генералах, убийствах… Зачем? Ответь.
– Не знаю… – взглянула странно. – Не знаю… Просто так, наверное. Ты обиделся?
– Нет. Просто не очень понял. Ты позвонишь мне?
– Возможно…
Простились у дверей, словно сквознячок прошелестел и остудил. Она с улыбкой подставила губы, он поцеловал и попытался сделать грустными глаза. Но не получилось…
В центр он отправил подробнейшее донесение. Все, что случилось с ним и Кло, было расписано по минутам и секундам. Ну, разве что, щадя молодые нервы шифровальщиков и старческие – руководства, описание процесса любви свел к обозначению ее простых и естественных знаков: букеты цветов, поцелуи, обещание жениться. Это не возбранялось.
Ответ последовал незамедлительно, его нужно было получить от курьера, прибывшего в ООН, – в Женеве располагался целый комплекс зданий этой организации.
Шел пешком, благо недалеко было, современные дома с обилием стекла и металла высились на зеленом взгорке, ближе к окраине. На площади увидел человек десять китайцев. Они держали плакаты с надписями, осуждающими коммунистов за расстрел студенческой демонстрации. Заметив Абашидзе, один подскочил с улыбками и попросил расписаться на опросном листе. Текст, естественно, круто ругал наследников Мао и пророчил гибель Китайского государства под властью маоистов. Прочитав, Абашидзе размашисто поставил свою подпись – мог бы и вымышленную, но что-то помешало это сделать. Голос внутренний, что ли…
В ООН у него был постоянный пропуск – там работал его стационарный аптечный киоск. Курьер уже ждал, внимательно рассматривая коробочку с лекарством и вчитываясь в аннотацию. «Это поможет от почечной колики?» – назвал пароль, и полковник мгновенно отозвался: «Разумеется, вы держите в руках самое лучшее лекарство!»
Дома, развернув упаковку, извлек «Историю южно-американских индейцев», вспорол корешок, там лежала микропленка. Заправив ее под сильное увеличительное стекло, включил свет и прочитал: «Мы получили ваше сообщение. В целом одобряем план и принятые по нему меры. Настойчивость объекта в связи с процессами советской истории настораживает, но проверка подтвердила наличие в ставке Духонина Шарля ле Руа, офицера связи французского Генерального штаба. Ни в коем случае не форсируйте события. Если объект имеет отношение к искомому, это проявится как бы само собой. Желаем успеха». Кодированная подпись принадлежала руководителю Управления «С».
«Но это уже проявилось… – размышлял, вышагивая по комнате – уже не служебной, но своей собственной квартиры при аптеке. – Ведь так не бывает: я ищу следы вклада царской семьи, знакомлюсь с женщиной из банка, и – на тебе: она на блюдечке с какой-то там каемочкой… Это подстава. Мне эту суку подставили, а я увлекся коитусом и ничегошеньки не понял. Идиоты… Вы ведь тоже ничего не поняли…» И вдруг мелькнула мыслишка – гнусная, подозрительная, попросту гадкая. Да все они поняли, все. У них ситуация безвыходная. Им надо представить самому высокому руководству самый что ни на есть благополучный отчет: реальную перспективу получения денег, а еще лучше – сами деньги, наличкой, как это называют в финчасти при выдаче зарплаты. Вот сволочи… Вот мерзавцы… Они готовы спалить без пощады самого ценного работника в стране пребывания и, кто знает, может быть, во всей Системе, лишь бы ублажить старцев в Кремле…
Это было что-то совсем новенькое. Так он никогда не думал о руководстве страны, о своих непосредственных и прямых начальниках. «Она, эта панельная девка, сглазила меня, вот в чем дело…» – тихо произнес вслух. Ч-черт… Но ведь правда в том, что не была она панельной… Тонкая штучка, и, увы, все очень похоже на вторжение швейцарцев. Но, с другой стороны, контроперация контрразведки – это свидетельство осведомленности минимум о двух моментах. Первый: разведчик должен быть засвечен. В этом случае применяют «наружку» и литерное обслуживание. Если же контрразведка знает о том, что объект получил шифровку или иное сообщение, атака может быть усилена, и можно попытаться подставить «тело», например. Но о какой засветке идет речь, если постоянные проверки всех без исключения помещений прослушки, визуального вторжения или физического проникновения не обнаружили? Ведь применял ведомственную электронную разработку, за которую Оперативно-техническое управление Государственную премию получило! Не может того статься, чтобы Запад в этом деле опередил родных технарей на две головы? Не бывает такого! Наблюдения за собой не обнаружил ни разу. Два года назад, при въезде, ни малейших сомнений, никакого ощущения опасности не возникло. И наконец, каким святым духом могли узнать они о задании, о конкретике? Это же очевидная ересь! И все это в сумме означает только одно: по-вез-ло! И больше ничего! Мистика, да, но факт остается фактом: он мгновенно, будто по велению какой-то высшей силы, вышел на нужного человека по всем параметрам, вот в чем дело! Причастна к банку – раз. Занимает далеко не последнее место – ведь богата, независима, вряд ли ей понадобилось прозябать в девочках на побегушках. К тому же, в прошлом, родственными связями причастна к тем самым российским делам, о которых печется и Москва! Можно предположить, что эта ее причастность сделала для руководства банка ее кандидатуру наиболее предпочтительной, – скажем, в делах управления романовским вкладом. Это очень, ну просто очень вероятно, и дай бог эту вероятность проявить и использовать.
Итак, встречи следует продолжить. Подождать, пока она, сгорая от нетерпения, позвонит? Нет, нет и нет! Позвонить самому, и немедленно! Это разгоревшееся пламя надобно поддерживать и лелеять. Трепетность! Нежность! Чувства высшего качества! Зачем ей, пресыщенной любовными утехами, болван? Она открыла в нем бездну, полную звезд! Увеличим их количество, раздвинем небо до необъятных пределов, пусть парит пташечка, не зная усталости и печали…
Над городом бездонно мерцала ночная чаша, благостная, умиротворенная, добрая. Наверное, под этим звездным сводом лежала земля и жили люди со своими неизбывными проблемами и заботами, огорчениями и неурядицами, здесь все было точно так же, как и в остальном мире. В остальном – кроме родины любимой, может быть…
Впервые Абашидзе задумался об этом еще в Париже, когда пересаживался на марсельский скорый, который должен был умчать к месту постоянной службы. Сорбонна, студенческий безудержный шум и гам, пирушки с легкими женщинами, строгие профессора, которые на все закрывали глаза. На все, кроме будущей профессии. Здесь строгость не имела границ, потому что из стен этого заведения выходили образованные люди. Неучей хватало везде… Он сроднился с Латинским кварталом, со средневековой строгой традицией и вдруг понял, что жизнь состоит не из одних заданий и их исполнения, призывов к труду и любви к родному советскому правительству. Здесь никто никого и никуда не призывал (разве что зазывали, но это было сиюминутно), однако люди сознавали себя и грызли гранит науки, не осложненной «светлым будущим». А родина требовала образцовой учебы, скромности, веры в идеалы 25 Октября, она отрицала неразборчивые связи, но настаивала на обретении таковых в престижных деловых кругах, среди чиновничества, в мире художников и артистов. Человек здесь должен стать другим, хорошо, что они там понимали это и не требовали, как маоисты, например, постоянного хождения в посольство, встреч с идеологами, они как бы мирились с тем, что человек Системы временно подпал под влияние и веяние капиталистической бездны. Временно, потому что ни один практически нелегал не оставался на своем посту слишком долго. Приходилось переезжать и возвращаться к родимым берегам при первой, пусть самой призрачной, опасности. Пока таких опасностей у него не возникало, слава труду…
«Я дал ей телефон аптеки и забыл сказать, что я – фармацевт… – подумал, снимая трубку телефона. – Ничего. Это не страшно». Набрал помер и сразу услышал низкий грудной голос: «Да?» – «Кло, это я…» – «Как хорошо, что ты догадался позвонить! – обрадовалась, как девочка. – Я так ждала… Ты и представить себе на можешь, как я ждала!» – «Звонка?» – пошутил слегка скабрезно. Ничего. Женщины это любят. Такая скабрезность все и сразу ставит на свои места. «Противный, – отозвалась, имитируя обиду. – О чем ты только думаешь…» – «О чем я могу думать, когда разговариваю с тобой? О философии экзистенциализма, вероятно?» – «Не трепи мне нервы. Я неважно себя чувствую…» Что ж, вот он и повод: «Кло, я забыл тебе сказать – я же фармацевт! – прокричал так, словно сообщал о том, что пожалован высшим знаком отличия республики. – Ты что принимаешь? Недомогание, сердце, голова? Что у тебя?» – «У меня… – протянула. – У меня – ты! Главное недомогание…» – «Ну эта болезнь не к смерти… – проворковал. – Она лечится легко и просто». – «Так приходи и вылечи!»
…Уже через десять минут он входил в знакомый подъезд. Теперь можно было и присмотреться. Конечно, невероятная для русского глаза чистота. Каменные плиты пола такого возраста, что заходится сердце. Какая умница, какой вкус: она их оставила как память, принцип. О, какая женщина, какая женщина… А лифт? Он ведь сделан по индивидуальному проекту. Разве серийная махина поместилась бы в этот зияющий провал XVII века? А лестница… Основа прежняя, только истертые ступени она велела заменить. Они точно из такого же мрамора, какой и прежде был, – вон сохранилась последняя ступенька марша. А перила? Этому матерому дубу – столетия. Какой цельный ансамбль, какой безупречный вкус…
Она уже ждала у дверей и, когда он вышел из лифта, повисла у него на шее, дрыгая ногами.
– О мой сюрприз, – кричала в голос. – О подарок судьбы!
– Тише, – пытался унять поцелуями, но она разошлась еще больше:
– Я люблю! И значит – я живу! – исходила криком. – Так поет ваш шансонье, и он трижды прав!
Вошли в прихожую, справа зияла раскрытая дверь и длинные вешалки со множеством верхней одежды. Перехватив его взгляд, она рассмеялась:
– Эти старые дома всегда вызывают странный восторг. Можно подумать, что наши предки жили лучше, интереснее нас…
– А что? – спросил с грустинкой в глазах. – Ты права. Помнишь? «Она ж, припав к его устам, ему промолвила: «Я вам отдать поистине хотела б в награду душу всю и тело, ведь я же знаю, что узда в мои бы руки никогда через другого не попала, и рыцарских голов немало торчит на палках над водой…»
– Эти стихи родились вместе с моим домом! – произнесла, ошеломленная то ли совпадением, то ли его познаниями.
– Это на четыреста лет раньше, дорогая. Пайен де Мезьер, начало восемнадцатого века, куртуазный роман… Ты не читала его, но ты угадала: тогда жили лучше и интереснее («На тебе, девушка, это вкусно, скушай и сойди с ума окончательно и бесповоротно»).
Взглянула странно:
– «И рыцарских голов немало торчит на палках»… Жестокое время.
Усмехнулся, взял ее за руку:
– Жестокость нашего времени абсолютна, Кло. И потому должны мы сами свое имущество хранить. У нас с тобой только одно достояние…
Обнял, она не сопротивлялась и позволила отнести себя на широкий диван.
«Вот это нам как-то привычней»… – подумал, осторожно снимая с нее платье, белье, чулки.
– Тебе не нравится, когда я полуодета? – спросила удивленно.
– Кло, ведь полуодетость – добавочный элемент возбуждения. Мне же достаточно твоего прекрасного тела…
Оно и в самом деле было прекрасным. Тонкая талия, выраженный, но не гипертрофированный зад, умеренная грудь без признака силиконового воздействия, длинная, красиво изогнутая шея, покатые плечи… Если бы все происходило в России, непременно сказал бы: лебедь белая…
– Поверни меня… – потребовала. – Это простонародный способ, но тебе понравится.
Еще бы! О юнкерские времена, о крики: «Ноги делаем так!» Кто бы мог представить, как мы «делаем» эти ноги…
И началось упоительное, непередаваемое, восторженное и бесконечное. Кло извивалась, вытанцовывая немыслимый, невозможный танец, слова, которые слетали с ее губ, казались удивительными, хотя постороннему, если бы он оказался за стеной, например, все озвученное показалось бы более чем странным:
– Не отпускай меня… Нет… Это я тебя не должна отпустить… Не должна… Я знаю: стоит всего лишь раз ошибиться и… Волшебство исчезнет! Навсегда! Боже, как удивительно! Ты облачаешь таким… таким… – Каким «таким», она не уточняла, но полковник прекрасно понимал, что именно она имеет в виду, и это возбуждало куда как больше, нежели прежняя полуодетость. Он уже не чаял занавеса, последним усилием воли удерживая в руке шнур, за который этот занавес тянут. Еще мгновение, еще… Нет, это невозможно, первый раз в жизни именно он потянет за этот шнур, хотя все предыдущие годы его тянули нежные женские руки, исходя великим криком удовлетворения и счастья. Неужели? Неужели на этот раз все произойдет иначе?.. Но в ту, последнюю долю секунды, когда он уже примирился со своим поражением, она вздрогнула, отяжелела и выбросила поток спутавшихся друг с другом слов, смысла которых он не понял, да и не старался, потому что свершилось. В две тысячи пятнадцатый раз (он считал свои победы, он вел им самый строгий учет) он оказался на высоте, и на какой… Ее можно было сравнить разве что с недалеким от этих мест Монбланом.
Он остался на диване, она бессильно распласталась на ковре, у его ног, ее подрагивающее тело все еще вызывало желание. Но сил – их больше не было.
– За все, за все тебя благодарю я! – проговорил так, будто только что сам сочинил, или вырвалось из глубины сердца, быть может… – «Восторг любви нас ждет с тобою! – запел по-русски. – Не покидай, не покидай…»
Она поняла.
– Какой красивый романс… – сказала, уже приходя в себя. – Наверное, русские – очень романтичный, светлый народ?
– Несомненно, – ответствовал бодро и уверенно. Незачем лить помои на собственный народ, пусть он и заслуживает этого. Тем более что, кто ее знает… жизнь и руководство, инструкции опять же учат, что всякое может случиться. Она не должна думать, что он являет собою классического Ивана, не помнящего родства. Это неблагородно даже для самого отъявленного антисоветчика, тем более – из бывших.
– И я так думаю… – кивнула. – Хотя то, что случилось много лет назад в России, печалит, не правда ли?
– Что ж… Ты права, печалит, вызывает гнев и неприятие. Но вправе ли мы винить в случившемся весь народ? Помнится, Пушкин – ты ведь знаешь, кто такой Пушкин? – так вот он утверждал, что и один человек есть весь народ!
– Не совсем так… – тонко улыбнулась. – Это, сколько помню, сказал по поводу «Евгения Онегина» какой-то критик? Белинский, да?
И снова захолонуло под ложечкой. Откуда она может знать? Она ведь не русистка из университета, со славянского отделения. Откуда? Это не может быть случайностью.
– Послушай… – улыбнулся простодушно, – откуда тебе известны такие подробности? Ты разве училась? Этому, я хотел сказать…
– Нет, конечно, – рассмеялась. – А почему ты разволновался, а? – смотрела игриво. – В чем дело, сознавайся!
– Да нет… – замялся, но быстро справился. – Просто так удивительно: в центре Европы – и такое! Ты только подумай! У меня чердак сдуло, можешь понять?
Ее недоумение было таким искренним, что все его страхи улетучились разом.
– Национальный идиом, нет, фразеологизм, скорее. Со мною учились советские, это – от них, – объяснил дружелюбно.
– Надо же… – покачала головой. – Я оденусь? Мы больше не будем?
Он со стоном упал к ее ногам:
– Ты полагаешь, что я Казанова? У нас в России, при Екатерине II, был такой Лука… По фамилии… Ты все равно не поймешь, это непереводимая игра слов. Так вот: он наверняка смог бы.
– Я знаю его фамилию, – сказала, смеясь. – Приков[7], да? Ох уж этот английский!
– Ты – чудо! – обнял нежно, прижал к себе. – И я счастлив! И я – верь в мою искренность, – я очень жалею, что я не Приков!
Домой возвращался ночной улицей. Светили желтые фонари («У нас-то – синие, покойницкие», – подумал с обидой), тихо было и прохладно, за прозрачными витринами антикварных магазинов золотели старинные рамы и зеркала с истлевшей амальгамой, топорщились кресла с гобеленовой обивкой, в сумраке прятались старинные картины, они словно стеснялись давно отшумевшей жизни, оставшейся на холстах умершим мгновением. «Она заметила мое смущение, – неслось в голове. – Она заметила, и это значит, что ее выходка была проверкой: как я отреагирую. И я, идиот, отреагировал глупо, трусливо, она, вероятно, этого и ждала. Теперь – если она из «службы» – я сгорел синим пламенем. И не видать мне отрадных деньков впереди, кандалы глухо стонут в тумане…»
Решил переночевать в служебной, едва открыл дверь – раздался телефонный зуммер. Бросился, схватил трубку – кто мог звонить, кроме нее? Никому ведь не давал этот телефон… «Месье?» – послышалось в трубке. «Да?» – ответил, сдерживая готовую прорваться дрожь. («Да я му…к, и больше ничего! Институтка, девочка в бюстгальтере, да что же это со мной?» – едва не завопил громко и безнадежно.) «Я туда попал?» – продолжали в трубке по-французски. «А куда ты хотел попасть, дружок? – осведомился так спокойно, как только был способен. – Может быть, ты хотел попасть в одну дырку, а попал совсем в другую?» На другой стороне захихикали: «Остроумно, даже очень. Я ошибся, простите». – И в трубке загудел отбой.
«Черт бы вас всех взял… – подумал с тоской. – Что-то я совсем не в форме…» И снова «заиграл» свою странную мелодию телефон. Теперь трубку снял медленно, спросил холодно: «Да?» – «Это я, Кло, – прошелестело на другой стороне. – Ты спишь?» – «Нет. Думаю о тебе. И о том, откуда тебе известно о Белинском? Я даже испугался, сам не знаю почему…» Безошибочный ход, два восклицательных знака – если по-шахматному. Человек из разведки ни-ког-да такого вопроса не задаст. Он будет искать обходные пути. «А что ты подумал?» – в голосе искренний интерес. «Кло, да ведь я – русский, я от-ту-да, понимаешь (кушай, милая, если ты, не дай бог, то, что я о тебе сейчас подумал, – сойди с ума! Давай!)?» – «Кажется, я поняла… Я читала, давно, что «бывшими» интересуется ГПУ, так, кажется?» – «Давно не ГПУ, – лепил напропалую, теперь уже все равно, в Системе считают, что если разведчик заговорил на подобную тему, он испепелен, без остатка. – Сейчас это КГБ, насколько я ориентируюсь в делах бывшей родины. Я огорчился, Кло». – «Базиль, я надеюсь, ты не подумал… Ты не подумал, что я… Что я из… О нет». – Она явно волновалась. «Кло, – сказал ласково и утомленно. – Я не подумал так. Это ведь слишком глупо, не так ли?» – «Да. Ты придешь завтра?» – «Конечно. Разве я смог бы отказаться? Это все равно что предать себя самого и даже хуже, Кло!» – «Я так рада… До встречи, я люблю тебя». – «Я тоже тебя люблю».
Утром он подробно зашифровал все, что произошло. «Господи… – рассуждал мрачно и самоедно. – Да почему я, в конце концов, должен грузить на свой мятый пупок всю эту ахинею? Есть «они», есть специальное подразделение анализа – с компьютерами и умниками в очках, – вот пусть они ломают свои огурцовые головы, им за это деньги платят! Всю жизнь бежим впереди паровоза, а остановки-то и нет! В коммуне остановка, и светлое будущее – вот-вот, за горизонтом! А горизонт этот, как известно, воображаемая линия!» Он не был сомневающимся, тем более – антисоветчиком. Не с чего было. Просто еще в Высшей школе, потом во время общения с самыми близкими и проверенными товарищами по работе он конечно же обсуждал – с «конструктивных позиций» – болезни любимой родины, Системы, руководства. Это помогало убедить себя в том, что все в порядке, что есть отдельные недостатки, но они преодолимы, слава богу…
Сейчас он мчался в сторону французской границы. Паспорт, принадлежность к «звездной» системе – общему европейскому дому – позволяла пересекать любые границы во всех направлениях беспрепятственно. Задача, которую теперь должен был выполнить, в общем, была не слишком сложна и опасна: добраться до давным-давно оговоренного и ни разу еще не засвеченного места, заложить в тайник шифровку. Если по каким-то причинам это будет опасно, поснимать окрестности. Фотоаппарат имел встроенный микрорадиопередатчик, который должен был выбросить в эфир в течение доли секунды его сообщение Центру. По расшифровке это сообщение заняло бы по крайней мере три четверти специального бланка. Автомобиль резво взвез на возвышенность, с нее открывался вид на лежащий далеко внизу город, там осталась Кло, загадочная женщина с некрасивым лицом и удивительным телом, такого тела он никогда прежде не встречал. Остановив автомобиль, подошел к сломанному дереву, здесь была смотровая площадка и многие останавливались – это не могло вызвать подозрений у французской контрразведки или ее осведомителей из числа местных. Всласть полюбовавшись в бинокль окрестностями, решил ускорить процесс (нервничал, чего уж скрывать) и с тайником не связываться. Пощелкав спуском фотоаппарата и запечатлев лучшие виды, повернул объектив специальным образом, и в эфир выстрелила шифровка. Конечно, служба радиоперехвата засечет передачу и даже сможет (может быть) установить точку, но это все потом. Французы знают, с чем имеют дело, и группу мгновенного реагирования даже на вертолете к месту не вышлют: несравнима доля секунды и полчаса, которые необходимы для перехвата. За эти полчаса он будет уже далеко…
Объехав для вида и приличия все магазины приграничного городка, заехал в автомастерскую и попросил заменить постукивающие амортизаторы передней подвески. Это заняло ровно час. Расплатился и, напевая: «Кто может сравниться с Клотильдой моей», направился обратно к границе. Здесь все было спокойно, зевающий жандарм проводил его машину сонным взором и вернулся в помещение поста; он даже не попытался остановить или проверить паспорт. Зачем? Этот пограничный пункт между двумя дружественными государствами «семерки» ежечасно пересекают в ту и другую сторону десятки машин…
Ближе к утру Абашидзе включил радиоприемник – обыкновенный «Грюндик-Сателлит» с диктофоном – и стал ждать. Москва передавала балет Чайковского «Щелкунчик», Прага – длинный и нудный рассказ какого-то чешского классика. Ровно в четыре часа Родина ответила (работала радиостанция «Маяк»). Это было кодированное сообщение, звучавшее как письма солдат Советской Армии своим родным. Теперь полковник воспользовался словарем русского языка Ожегова. Раскодированный текст выглядел так: «Мы получили ваше сообщение и внимательно проанализировали. В истории разведки, известной нам, во всяком случае, подобных провокаций не зафиксировано ввиду их полной и абсолютной бессмысленности. Если принять, что ваш объект провоцирует вас, пытается выбить из колеи, – это означало бы, что контрразведка провела весьма тщательную и долговременную подготовку, некоторые детали которой не могли остаться вами не замеченными. Между тем вы настаиваете на том, что внимания спецслужбы к вам не проявили даже в намеке. Вывод: в вашем случае мы имеем дело с удивительным, редкостным совпадением интересов – объекта к вам и вашего интереса к выполнению поставленной задачи. Мы просим вас продолжить усилия, сконцентрироваться – цель достижима, вы стоите на пороге успеха».
«Н-да… – только и произнес, кривя губы безрадостной усмешкой. – Вам бы, товарищи хорошие, и от обратного посчитать: я прилип к секретному агенту контрразведки, вот и все… Хотя… Зачем ей и в этом случае так настойчиво форсировать события? Она должна страстно любить меня, возводить нерушимое здание привычки – куда я тогда денусь? И ждать, ждать, пока напрямую не попрошу об услуге. Хм… Не клеится что-то отрицательный образ. Может быть, Центр прав? Дай-то бог…»
Об услуге просить не собирался ни при каких обстоятельствах. Либо яблочко упадет к ногам, либо… Зачем стремиться к камере-одиночке? И под этим небом дни проходят вполне приятно. Зачем же зреть это небо сквозь решетку или не видеть совсем?
Одной из многочисленных постоянных клиенток его аптеки была мадам Штерн, дебелая еврейка средних лет. Она всегда покупала поливитамины и презервативы с особой смазкой. («Это для мужа… – объясняла, краснея. – Он все время боится, что я забеременею».) Поначалу Абашидзе смущался и терялся, до тех пор пока вдруг не понял: она рассматривает его отнюдь не как мужчину в соку, а как врача или что-то в этом роде. Западные женщины не стесняются врачей, аптекарей и адвокатов…
Никогда не обращал на нее ни малейшего внимания: во-первых, плод давно уже перезрел и вот-вот упадет, во-вторых… Еврейка, дочь хотя и «избранного» народа, но эта национальность никогда не рекомендовалась для знакомств и вообще отношений. Стойкое предубеждение руководства, видимо, было связано с тем, что в Ленина стреляла Фанни Каплан (других версий не сообщали), а также еще и потому, что существовало некогда «дело врачей-отравителей», и, куда ни кинь, все равно и Сталин умер загадочно, и Жданов, и многие-многие другие. Пресса и радио (западные, конечно) могли исходить каким угодно праведным гневом в адрес «антисемитов» в СССР, но ему, посвященному, известно было и стремление Израиля к экспансии, и его влияние на так называемое «рассеяние» – в СССР в том числе. Нет, конечно же никто не считал евреев СССР «пятой колонной» внутри страны, все они были уважаемые люди, трудились на ниве искусства и литературы, театра и кино, врачебного дела и много еще где, но были области, где их присутствие было заказано – разве что особый талант, дарование стирали все предубеждения.
Мадам Штерн вошла в аптеку, едва полковник успел перевернуть табличку с «Закрыто» на «Открыто».
– Месье, – возбужденно начала с порога, – у нас с вами давние и прочные взаимоотношения (Абашидзе показалось, что потолок свалился ему на голову. «Вот стерва»…), только вы можете мне помочь!
Полковник вызвал провизора звонком и, оставив его вместо себя, снял халат и пригласил мадам в кабинет. Шел впереди, указывая дорогу (вспомнил, как однажды, по первости, вежливо уступил дорогу даме, здесь же, в этом самом коридоре, и она, удивленно пожав плечами, пошла первой с насмешливой улыбкой на устах), стараясь абстрагироваться от ее назойливого щебетанья.
– Вот ваши презервативы, мадам, – сказал, подвигая увесистую пачку. – Этого хватит надолго. – Смотрел не мигая. Она улыбнулась смущенно, хихикнув так, как это делают девицы, внезапно узнавшие, откуда появляются дети.
– О, я вам так благодарна, так благодарна. – Посуровела. – Но это не все…
От ее мгновенно изменившегося вида и строгого голоса Василию Андреевичу стало не по себе.
– Все, что вам будет угодно, мадам. Чего изволите?
– Да, – кивнула, словно решаясь. – Да. Именно с вами я могу быть вполне откровенной. Врачи – они, знаете ли, могут сболтнуть… Да. Дело вот в чем. У мужа очень серьезный геморрой. И не просто, дело гораздо хуже: он ходит с трудом. У него там будто целая гроздь.
– Какая… еще гроздь? – Что за многословная идиотка, право…
– Винограда, месье. Вы понимаете? Я видела собственными глазами.
– Вероятно, ваш супруг много сидит и мало ходит?
– Вы попали в точку! Он сидит двадцать четыре часа в сутки!
– Он служит?
– В байке «Империал», консультантом по невостребованным вкладам. У мужа огромный опыт, он многажды…
Полковник перестал слышать. Очередное совпадение доканало его. «Но этого просто не может быть… Черт побери, я что же, притягиваю их, что ли? Интересно, что бы посоветовал Центр? Лично я – в полной растерянности…»
– …Только в пяти случаях не удалось разыскать наследников! – гордо вещала мадам Штерн. – Нам сказали, что это – лучший в мире результат!
– Еще бы, еще бы… – оживился полковник. – Это так интересно, жаль, что я ни черта не понимаю в банковском деле!
Она всплеснула руками:
– Боже мой, это так просто! Я приведу пример: год назад у нас появился какой-то самозваный претендент из Италии. Какой-то великий князь.
Сердце оборвалось и ушло в пятки. Нет, ему определенно везет! Если, конечно, все это не продолжение операции контрразведки. Но если это так, антипрофессиональное безумие этого плана следует взять на вооружение и читать по нему лекции! Всмотрелся в ее лицо. Было в нем что-то бесконечно женственное и даже привлекательное, несмотря на возраст и ярко выраженные национальные черты. Она напоминала кого-то, и, призвав на помощь свою неординарную память, Абашидзе обнаружил, что перед ним сидит диктор московской телевизионной программы с высокой старомодной прической, толстым носом и неприятными носогубными складками. Он не любил эту «выскочку» – так ее называл. Она вела свою часть программы претенциозно, безудержно кокетничала с гостями, выходила из себя, чтобы произвести впечатление умной, образованной, афористичной дамы. Но получалось это все у нее беспомощно. Штерн была моложе, мягче, ни на что не претендовала и являла собою типичный пример загнанной в угол еврейской жены. Никогда не обращал внимания на подобных женщин, теперь же, увидев вдруг, как сдвинулась ее юбка, открывая хорошо натянутый чулок и пухлую ножку под ним, пережил нечто похожее на прилив порочного желания. Такое случалось иногда в школе, когда во время урока литературы учительница поворачивалась или нагибалась, обозначая могучее естество.
– И что же этот князь? – спросил, не в силах оторвать взгляда от чулка. Она заметила, покраснела, стыдливо поправила юбку.
– У вас такой… взгляд… – покраснела еще больше. – Да… Он оказался самозванцем, муж разоблачил его. Там, знаете, требуется специальный пароль, я не вникала, но, по-моему, это какая-то вещь, личная вещь того, кто сделал вклад.
«Уже немало… Однако нога…. Черт бы побрал твою ногу, это надо же, меня проняло, после Кло, глупость какая… Она же старуха! Я же не некрофил, мать-перемать!»
– Итак, геморрой, – произнес сурово, очень по-докторски. – Я дам вам специально приготовленные свечи – для застарелой ситуации, выпадения и прочих неудобств. Но я должен глубже понять положение. Ваш муж, судя по вашей просьбе о контрацепции, продолжает активную жизнь?
– Ну… Вы требуете откровенности… Это вряд ли такая уж активная жизнь. Вы почти врач, и я вам скажу, что оргазма он не испытывает…
– А… вы… – У полковника вдруг перехватило дыхание. – Вы, я спросил?
Она не отводила глаз от его раскалившихся вдруг зрачков.
– О… Я… не знаю… Наверное, нет? Зачем… вам это?
– Иди сюда. – Протянув руку, схватил ее и через стол подтянул к себе. Да-а, в политотделе управления по нему плакала веревка. Единственное оправдание, которое гнездилось где-то под кожей пяток, говорило, что все грядущее исключительно в интересах службы, и только. Но он не верил себе самому. Здесь было другое.
– Что… что вы делаете…
Он уже видел: готова, сомлела, разогрелась. Проблем не будет. Но ошибся.
Вырвавшись, рванулась к дверям, но сделала это так неловко, что длинная юбка зацепилась за край письменного стола и сползла, будто кожа со змеи по весне. Комбинация на ней была столь коротка, что не скрывала даже резинку трусиков. Он медленно подошел и, не отводя мрачного взора от ее смятенных глаз, приподнял тяжелое тело, усадил на стол, толчком, но мягко поддержал, уложил и мгновенно сдернул последнюю защиту.
– Боже… – лепетала она. – Что… Что теперь будет…
– Изумительно будет… – бормотнул, приступая.
Она вздрогнула, выкрикнула что-то и, наливаясь восторгом, начала помогать. Черт возьми, это было совсем не хуже, нежели с Кло. «Я просто обязан, обязан! – внушал себе мысленно. – Такие сведения! Она заслужила, заслужила. Что она видела за последние двадцать лет? (Почему именно двадцать? Он не знал. Пусть хоть тридцать.) Мадам Штерн участвовала по-своему. Она ничем на напоминала Кло. И в ощущении была даже ярче – так ему показалось. Она молчала вмертвую, вместо слов и междометий, кои испускала та, отзывалась телом, и как… В любви не бывает кальки. Это ведь не черчение…
Когда, устав окончательно, он свалился в кресло, не в силах отдышаться, она взглянула из-под длинных черных ресниц и спросила капризно:
– Все? Это – все? Что ж, месье, это действительно лучше того, что имею дома раз в три месяца, но это совсем не ай-я-яй, должна вам сказать. Вот, помню, в Берне, десять лет назад, был у меня студент-практикант…
– Послушай… – поднялся, оправляя одежду. – Мы непременно увидимся, и ты мне все расскажешь. Но чтобы не возникло подозрений, приведи сюда своего мужа. Я должен его осмотреть.
Зачем ему понадобился муж? Чтобы задать прямой вопрос на интересующую тему и получить прямой ответ, нужны совсем иные отношения, нежели те, что возникли десять минут назад. Однако – ничего. Важно познакомиться. А там – посмотрим.
Когда прощались, он нежно прикоснулся к ее губам.
Утром он послал сообщение в Центр и через день получил ответ: «Вы успешно продвигаетесь к намеченной цели. Удвойте усилия. Мы отдали распоряжение – проверить архивы и музейное хранение, а также и Гохран. Хорошо бы получить описание пароля, если он есть. Желаем успеха». Н-да… Они были в своем репертуаре. Черт возьми, они там, в уютных кабинетах, среди зелени и чистого воздуха, теряют голову. Все-то им видится из прекрасного московского далека. Знали бы, какую цену приходится платить ему… Усмехнулся: приятную цену, к чему лукавить. Но приятность их не касается. Они должны знать только о трудностях.
Вспомнился однокашник по Высшей школе, Васька Медведев, потомственный чекист. И дед Васьки, и отец, и мать – все служили в органах. Васька мечтал о разведке и был уверен, что его поступлению в ПГУ не будет препятствий. Однако, в ходе «переговорного процесса», руководство главка, видимо, основательно покопалось в родовой биографии Медведевых и выяснило, что отец претендента некогда, будучи в звании майора и служа в Камчатском территориальном управлении, в один из приездов в Москву, в отпуск, побывал на приеме у зампреда КГБ и по простоте душевной вручил тому «памятный сувенир» от камчатских чекистов: две пятикилограммовые банки красной икры и лосося метровой длины. Это не могло остаться незамеченным. Старичку зампреду – ему что, с него как с гуся вода, тем более – какие родственные связи, выходы какие! А вот майору Медведеву запомнили и в ПГУ не взяли, раз в семье есть червоточинка – периферия самое лучшее место для отступника.
Знали бы они, каким на самом деле способом достигается здесь безопасность любимой родины… Какую дорогую цену приходится платить: здоровье – оно ведь самое ценное достояние любого человека. Им там хорошо играть в непогрешимость. А каково ему, конкретному исполнителю? Слава богу, проверить досконально они ничего не могут, а он не дурак, чтобы отягощать их утомленные мозги разного рода несущественными подробностями. Все равно, когда дело будет сделано, героем станет начальник управления и начальник отдела – возможно… Ему же светит исключительно теплая благодарность руководства. Тоже, впрочем, немало, да и в благодарностях ли дело? Здесь, вдалеке от страны, многое смотрится иначе, кажется подчас смешным и даже глупым, давние лекции по «психологической выживаемости» в стане врага и вовсе детсадовский лепет, иначе не назовешь…
Как летит время, как летит… В отпуске был всего два раза, добирался дальним, кружным путем – визиты «бывших» Советы не поощряют. И Нина, жена, – как она радовалась, как стремилась угодить, а он даже и не смел блеснуть многократно возросшим мастерством. Что бы она, бедная, подумала о нем, забудься он на мгновение, потеряй контроль и обнаружь в постели любимой десятую долю того, что до сего дня дарил всем бесплатно, двум последним – в том числе…
Да, идет время, и что общего у того мальчика, что забрался по случаю в кровать пахучей продавщицы, с этим лощеным, ухоженным мужчиной, благоухающим отменными духами, в дорогом костюме (в Союзе таких никто не носит, это считается «неприличным». Ведь революционеры – а кто в целом ведомстве публично откажется от этого высокого звания? – должны, конечно, носить галстук и сорочку, отглаженные брюки и пиджак без пятен от выпавшей изо рта каши или бифштекса, туфли и носки, последние лучше без штопки, но ни в коем случае не напоминать даже отдаленно кого ни то с плаката буржуазной рекламы. Основоположник был резко скромен – вот и извольте…) и галстуке с булавкой, в которой сверкает крупный алмаз?
Наивный вопрос…
Ладно, в сторону упаднические размышлизмы. Велено сделать дело, и оно будет сделано.
Через два дня он внимательно осмотрел мужа мадам Штерн. Даже его познаний хватило, чтобы мгновенно определить: геморрой здесь совсем ни при чем. Рак простаты, выраженный и запущенный.
Пока пациент одевался, Василий Андреевич задумчиво покачивал золотым пером «Паркер» над бланком, понимая, что писать, собственно, нечего. Через месяц-другой начнутся дикие боли, он, бедный, станет исходить криком все ночи напролет и дни прихватывать, а она… Бедная баба.
– Вы мужественный человек? – положил ручку, встал. – Я не совсем врач, но меня чему-то учили… Так вот, вы способны выслушать нечто весьма неприятное?
Гость пожевал губами, застегнул «молнию» на брюках, проверил на ощупь узел на галстуке – делал все это, не отводя глаз от хмурого лица аптекаря.
– Говорите, – сказал, пожав плечами – в знак того, что понимает все.
– У вас запущенный рак простаты. Неоперабельный, я думаю. Специалист скажет точнее, но вам осталось… Два-три месяца.
– Специалист? – повторил Штерн презрительно. – У специалистов кишка тонка, я знаю! Или Инесса не велела им говорить правду? Впрочем, это одно и то же. Я должен сделать распоряжения?
– Да. Следует, видимо, окончательно сформулировать текст завещания, встретиться – если есть желание – с теми, кто далеко.
– Я понял, – протянул руку. – Вы мне очень понравились, господин Абашидзе. Я полагал, что очередной всплеск моей супруги – привычная чепуха. Нет. Вы весьма достойный господин. Инесса сказала, что вас поразил ее рассказ о великом князе из России?
– В самом деле, она рассказала вам? Это даже трогательно… Я благодарен вашей супруге. Невероятный рассказ!
– Вы еще не все знаете. Завтра, в полдень, мы ждем вас на ланч. Если вам, конечно, удобно.
– О, вы меня очень обяжете.
– Так вот, вас ожидает действительно потрясающий рассказ о наследстве русской династии. Я доставлю вам удовольствие, можете не сомневаться. – Протянул визитную карточку, улыбнулся. – Мы будем рады.
…Когда двери закрылись, полковник долго ходил из угла в угол, похрустывая пальцами. Везение? Удача? Совпадение? Невероятно, но похоже было, что «попал в случай» – как это, должно быть, называли далекие предки, некогда бежавшие от большевиков. Сейчас он готов был поверить, что они и в самом деле его предки. Других не существовало никогда…
Прыгающая трель телефона вырвала из сна, протянул руку, но промазал и свалил аппарат на пол. Чертыхаясь, подобрал трубку.
– Это ты? – послышалось. – «Без тебя ле-ететь с о-одним крыло-ом…» – безбожно коверкая слова, пропела по-русски. – Я взяла словарь и перевела. Восторг! Русский язык бездонно удивителен…
– Кло? – едва сдержал готовую прорваться зевоту. Бедная девочка, она явно в трансе, но ведь теперь… взглянул на часы. – Кло, дорогая, сейчас восемь утра!
– Днем и ночью… – почти басом пропела она.
– Кло… – Это уже было странным. – Послушай, откуда ты знаешь всю эту советскую ахинею?
– Догадайся! – засмеялась. – Дурачок, я включила приемник и поймала твою бывшую столицу!
– Моя бывшая столица – Санкт-Петербург! – нашелся и, уже довольный собой, продолжал: – Почему ты не спела мне… «Не покидай, я умоляю, побудь еще хоть час со мною, я так люблю, я так страдаю, и снова полон я тобой, о, как тяжел миг расставания, скажи, к чему разлука нам…» – Голос у него был красивый, сочный – это все знакомые отмечали, и Кло мгновенно оценила:
– Дорогой, ты поешь лучше Азнавура! Какая дивная мелодия! А слова? Я чувствую в них небытие…
– Я переведу… – Девочка склонна к экзальтации. Что ж, в данном случае это достоинство. – Вот, вникай… – И, с трудом подбирая нужные слова, проговорил: – Ты не должна уходить, я стою на коленях и плачу от любви, так грустно расставаться, да и зачем нам это делать?
– Великолепно! Ты никогда не пробовал предлагать свои переводы?
– О нет… Ты хочешь мне сказать, что…
– Что я только что выползла из ванной, и ты через десять минут должен быть у меня!
Собрался мгновенно. Как прекрасна жизнь, однако – такой напор был бы уместен еще пять лет назад. Сегодня же… Конечно, до печальной ситуации месье Штерна ему еще далеко, но все же, все же… Слишком уж бурно: из постели – на стол, со стола – в постель…
…Позвонил, открыла мгновенно и повисла на шее, традиционно дрыгая ногами. На ней был розовый прозрачный пеньюар, случайно или специально он облегал ее тело, придавая ему странный, неземной цвет.
– Я так соскучилась по твоим волосатым, сильным рукам! – пропела в ухо. – Ты – гризли! Давай потискай меня немножко!
Он исполнил и даже переусердствовал, потому что Кло вскрикнула и толкнула его в грудь:
– Милый, ты несомненно гризли, да ведь я не медведица… Иди за мной.
В комнате приказала лечь на диван, на спину (это подчеркнула) и провела средним пальцем по обеим его щекам. Безошибочный прием, он мгновенно забыл обо всех своих недомоганиях.
– Я разденусь… – привстал с дивана. Кло довольно резко толкнула ладонью в грудь.
– Для того что мы сейчас будем делать, это не нужно… – Ее опытные пальцы нащупали «молнию» на его брюках и мгновенно открыли доступ к достоинству. – В прошлый раз я обратила внимание, что ты не носишь белье…
– Да, это у меня с колледжа – в те годы белье было таким грубым, а у меня… в этом месте так нежно все… Я поэтому. Дурная привычка?
– Зачем же… Сейчас это даже упрощает… – достоинство вывалилось на свет божий и мгновенно напряглось. – О-о… – протянула. – У меня еще не было случая лицезреть… Да-а, я уважаю тебя, это искренне. – И, заметив, как он снова порывается встать, припечатала к ложу. – Лежи, шер ами. Ты когда-нибудь слышал о французской любви?
Слышал ли он? Наивный вопрос… Та, магазинщица, именно с этого и начала. Но мог ли он даже помыслить, чтобы Кло… Невероятно!
– Зачем дидактика, любимая? Приступим…
Она знала толк в том, что теперь начинала. Медленно и нежно обнажив его плоть, она провела пальцами по тыльной стороне, наиболее чувствительному месту, отчего напряжение возросло столь бурно, что выразительные глаза Кло застыли и пальцы замерли в ожидании незамедлительного окончания. Как же плохо еще она знала полковника…
– Нет-нет… – пробормотал он сквозь стиснутые зубы. – Продолжай…
Теперь она применила язык. Коснулась основания пылающего столпа и повела вверх – туда, где природа мудро образовала нечто среднее между солдатской каской и куполом общественного здания. Здесь язык затрепетал, извился и вывернулся, его мелкое дрожание было столь прекрасно, что полковник почувствовал, как теряет сознание. Такого не знал и готов не был. В его устойчивом представлении предложенный вариант был, по сути, тем же самым, что делает ребенок, добывающий материнское молоко. То, что делала Кло, было с другого берега, другой планеты, его юнкерский и даже мужской опыт не вмещал подобного. Но сколь же прекрасным и удивительным было возникшее ощущение. Где-то в подкорке всплывали и тонули в сладостной муке пустые сравнения: – «Я парю в эмпирее», «Я тону в бездне» – вся эта выспренняя чепуха не отражала и сотой доли его переживаний. Наконец она сделала последнее, неуловимое и неопределяемое движение, и он провалился… Куда? Вряд ли он смог бы это объяснить…
Потом пили кофе и чай, последний – в уважение к его происхождению. Кло щебетала, носясь по комнате в развевающемся пеньюаре, и бросала на Абашидзе загадочные взгляды. Заметив, как любимый взглянул на часы, сказала сдержанно:
– Ты торопишься? У тебя свидание?
– Нет, что ты… – замялся. Она спрашивала неспроста. Не хватало еще, чтобы начала изобличать. – Моя пациентка… – смешался. Он же аптекарь, а не доктор. – Так я в шутку называю своих постоянных покупательниц, пригласила меня на ланч. Я осматривал ее мужа и… Там не все здорово, Кло… Ее муж серьезно болен. Я бы никогда не ушел от тебя сейчас, если бы не это печальное обстоятельство.
– Я понимаю. Ты прав: я ждала – признаешься ли ты сам или мне придется тебя изобличить.
– В чем? – искренне обиделся. Да что она, в самом деле… Но она знала – к чему вела:
– Речь идет о Моше Штерне, не так ли? Это наш банковский консультант. Видишь, я все знаю. Вчера его жена Роза была здесь, у меня, она с таким восторгом рассказывала о тебе, что я мгновенно все поняла. Женщину трудно обмануть, мой милый…
– Господи… – вздохнул облегченно. Чертова идиотка, кто тянул тебя за язык, будем надеяться, что хоть подробности не изложила. – Я и не собирался обманывать. Старая пациентка (она еще, оказывается, и Роза. Надо же)…
– И женщина, добавим, – непримиримо перебила Кло.
– Ради бога! – почти закричал. – Нашла к кому ревновать! Я просто посочувствовал им…
– Не вздумай завести с нею роман… – погрозила пальцем.
– Ты с ума сошла! – изумился искренне, вскочил с дивана и заключил в объятия.
Все повторилось на ковре. На этот раз обыкновенно. В какое-то мгновение полковником овладела скука.
По дороге к Штернам он думал о непредсказуемости судьбы и о том, что умный человек выгоду получает дважды, причем от одного и того же. Причастность обеих женщин к выполнению задания не пугала: в нужный момент он извлечет максимум из той и другой, – в конце концов, два плюса всегда лучше, чем один.
Квартира Штернов располагалась в весьма пристойном жилом доме за железнодорожным вокзалом. Ехать здесь приходилось медленно, дальше третьей скорости дело не шло: через каждые сто метров асфальт под углом уходил вверх. Умное изобретение западных градостроителей… В спальном районе люди должны жить без грохота автомобильных моторов и колес.
Позвонил, его уже ждали, раскрасневшаяся Роза (вспомнилась юнкерская поговорка – «когда люблю – фамилии не спрашиваю») встретила обильным щебетанием, возгласами и всплескиванием рук: «Моше, Моше, месье Абашидзе уже пришел, встречай!» Явился Штерн, опираясь на палку (в аптеке он был без оной, форсил, должно быть, на людях), в меру весело улыбнулся, пригласил в гостиную. Сели, в комнате стояли по углам горки со старинным фарфором, перехватив взгляд гостя, хозяин объяснил, что с юных лет обожает фарфор и более всего – мейсенский и русский. «Правда, в последние годы находить предметы все труднее и труднее, хотя… – Открыл прозрачную дверцу, извлек фарфоровую шкатулку рококо, протянул: – Откройте. Только аккуратно, пожалуйста…»
Абашидзе снял крышку и ничего не увидел – фарфор как фарфор, белый, старинного замеса, это видно, так, ничего удивительного.
– Посмотрите на свет… – с дрожью в голосе произнес Штерн.
Взглянул и… упало сердце: жест в жест, позиция в позицию то же самое, что проделывали вчера с Розой на столе… Да-а, в старину предки умели не меньше, если не больше. Всмотрелся: господин в белой исподней рубахе с жатым воротником и спущенных панталонах французского образца пристроился к полной даме, возлежавшей на канапе с непомерно длинными ножками (прямо лежак для утех, специально сотворенный), и сопя – это ощущалось, несмотря на внешнюю молчаливость безделушки, – пытался утопить свой огромный предмет в ее дебелом теле.
– Возбудительно… – проговорил задумчиво, возвращая шкатулку хозяину. – Редкостная штука, это я вам как специалист говорю. Да я уже сообщил вашей супруге, что у меня несколько профессий, искусствовед – одна из них.
– Вы ничего мне не сообщали. – Роза стояла в дверях и вглядывалась с подозрением. – Вы что-то путаете, месье…
– Ах да… – довольно резко хлопнул себя по лбу ладонью. – Я вчера своему провизору сказал. Он принес серебряный кувшин со старинной монограммой и убеждал меня, что эта вещь принадлежала Людовику XIII! Нет, конечно. Он очень огорчился, очень…
– Ах вот в чем дело… – расцвела мадам. – Что ж, у вас теперь есть повод утешить и разочаровать моего дорогого супруга. Моше, покажи свою коллекцию месье. Господа, через десять минут прошу к столу. – И величественно выплыла из комнаты. «Боже, какой я м…к, – неслось в голове полковника. – Я был на грани провала. Черт бы их всех взял, их слишком много для моего возраста…» – кокетничал, конечно, потому что в то же мгновение подумал, что и десятерых было бы не слишком много. Но – промах есть промах, следует держать себя в руках, не расслабляться. А то ведь, не ровен час…
– Я расскажу вам историю одного талисмана, – заговорил Штерн. – Голда слышала ее многажды… Вы – профессионал, вам будет интересно.
– Голда? О, месье, какое прекрасное имя! Я знаю, что на окраинах России это имя в большом почете!
– Не знаю, как в России, – с сомнением произнес хозяин, – но у нас это принято. Обычай. Голда-Розалия-Инесса! Реббе очень протестовал против последнего имени, оно не каноническое. Он предлагал, чтобы в-третьих Роза была Нехамой. Когда мы сочетались, я взвился! Нехамой звали уличную проститутку моего детства! Как такое возможно, спрошу я вас? Тогда этот так называемый учитель записал только первые два! С тех пор я ни разу не был в синагоге, можете себе представить?
– Вы начали о талисмане… – осторожно вернул Штерна к искомому.
– О да! Это совершенно невероятная история!
Да, это действительно была история. Принято считать, что Николай Второй и его жена Александра все свое состояние потратили на санитарные поезда во время войны, на лазареты, врачей, оборудование и строительство так называемого Феодоровского городка в Царском Селе (слушал, неприлично приоткрыв рот – таких подробностей не знал никогда и злорадно подумал, что и умное руководство, наверное, узнает об этом только теперь, консультируясь со специалистами…) – тоже вполне врачебного учреждения. А когда прогремела революция… (Здесь перебил хмуро: какая, к черту, революция… Тривиальный и подлый государственный переворот!) – о, тогда комиссары большевиков стали вызывать к себе на допрос всех членов императорской фамилии и со всех брали официальную подписку о количестве денег на счетах. Сами Романовы были в то время уже на пути в Екатеринбург, к месту последнего упокоения, и ничего свидетельствовать не могли, но большевики все узнали окольными путями. И успокоились. На нет и суда нет. На самом же деле все было не так…
Заговорщицки подмигнув, Штерн подошел к горке с безделушками и из потайного ящика вынул старинную кожаную папку с монограммой.
– Это финансовые документы французского государственного банка, – сказал с дрожью в голосе. – Папка попала ко мне случайно – в сорок четвертом, после освобождения Парижа союзниками, я вошел в город в составе войск коалиции. Я бродил по городу, он мало напоминал довоенный Париж, но на набережных и на Монмартре по-прежнему, будто ничего не случилось, коротали часы букинисты. Я всегда любил интересные книги и с удовольствием – когда не было служебных забот (я помогал союзникам искать и оценивать похищенные немцами ценности) – рылся в развалах. И вот однажды старичок-букинист, неизвестно как выживший при немцах соплеменник, показал мне эту папку. «Это как бы и мусор, месье, – сказал он. – Но – возьмите. Как еврей еврею, я обещаю вам, что когда-нибудь вы меня вспомните добрым словом…»
В папке были документы по вкладам русской императорской фамилии в банки Франции. Бегло просмотрев их, Штерн не нашел ничего особенного: счета, перечисления, отчеты, проценты – разве что определенная принадлежность делала эти документы занятными: русские, царские. А так? Что с ними делать? Но по неизбывной страсти к старинным вещам Штерн оставил находку у себя.
– И вот прошли годы и десятилетия… – произнес грустно. – Я, как специалист, стал консультировать коллекцию художественных ценностей банка «Империал». У них прекрасные вещи, раритеты, верьте на слово. Хотя… Может быть, мне и удастся уговорить управляющего показать их вам, – взглянул гордо. – Управляющий настолько ценит мои услуги, что еще ни разу не отказал мне! Так вот, совершенно случайно, впроброс, между прочим (мы говорили о том, сколько может стоить коллекция) управляющий сказал: «Она стоит не меньше нежели деньги Романовых!» О, я знал, кто такие Романовы! Особенно хорошо я понял это тогда, когда этот итальянский макаронник заявился к нам с финтифлюшкой от часов (какой-то дурацкий брелок, голая девка) и, предъявив ее, потребовал деньги «предков» – как он выразился. Мне ничего не объяснили, но финтифлюшку показали, и я легко доказал, что она изготовлена на одной из варшавских фабрик не ранее тридцатого года! Вы ведь знаете – поляки мастера подделывать. О, сколько гуляет по свету, по аукционам, «подлинных» ваз Людовика XIV, личных предметов из туалета Наполеона Бонапарта – а ведь все это работа талантливых мошенников из варшавских предместий…
Сели за стол, мадам расстаралась на совесть: учитывая происхождение гостя, на столе появились «Московская особая» в огромной бутыли и пельмени – самые настоящие, маленькие, с ноготок. Абашидзе искренне ахнул от восторга. Но есть не мог. Рассказ хозяина задел за живое, и, когда хозяйка заглядывала в глаза, ожидая комплиментов, с трудом принуждал себя улыбаться и произносить восторженные слова.
Когда же на столе появился огромный торт со взбитыми сливками (тоже, надо полагать, в ознаменование огромного русского желудка) и хозяйка умело разлила по чашкам ароматный мокко, Штерн закурил сигару, подмигнул жене и, буркнув иронически – мол, зачем строгости? Жить-то осталось всего ничего… – продолжал свой рассказ. Мошенника-князя (или кто он там был) отправили восвояси, а консультант по антиквариату заболел проблемой вмертвую.
– Верьте на слово, я не мог ни есть, ни спать! – проговорил возбужденно.
– Я понимаю вас, – кивнул гость. – Я тоже. Ваш странный рассказ отбил аппетит. И что же?
– Представьте себе, что похвальба управляющего была абсолютной чепухой! Ну, сколько может стоить самая лучшая коллекция фарфора и даже картин? Ну – сто, ну – двести миллионов!
Абашидзе обмер:
– Сколько же… у… этих… царей? Вы шутите… Это просто невозможно.
– Отчего же… – усмехнулся Штерн. – Нет, месье. Очень даже возможно! Владельцы такой страны! Таких запасов золота и драгоценностей! Ценностей искусства, наконец!
– Владельцы, сказали вы? – удивился полковник. – Они не владельцы страны и народа! Я дворянин, ваши слова обижают меня! (Слышали бы отповедь, которую он дал этому антикварщику, там, в парткоме! Вот кто защитил честь и достоинство страны!)
– Хорошо, хорошо, – поднял руки Штерн. – Я знаю ваши обычаи? Ваш менталитет? Я не знаю его, поэтому не стоит сердиться! Итак: тот вклад Романовых, который находится в нашем банке, превышает миллиард долларов! Кто это может знать? Я? Вы? Она? – ткнул пальцем в жену. – Этого никто не может знать, кроме управляющего и хранителя вклада!
– Мороз по коже… – признался Абашидзе. – Кто же этот счастливчик, этот старик Горио, этот Гобсек, этот скупой рыцарь?
– Плюшкин, – обнаружила несомненные познания мадам. – Я всегда замираю, когда Моше излагает. Чудо что такое, не правда ли?
– Правда, – согласился. – Я потрясен!
– Я и обещал вам потрясение, – обрадовался Штерн. – Но вот вам то, о чем не знает даже моя дражайшая половина! Хотя – знает, именно знает, вот в чем парадокс!
Роза-Голда побледнела и схватилась за то место под объемистой грудыо, которое должно было обозначать сердце:
– Я, кажется, догадываюсь… О боже… О всевышний… О бог моих и твоих, Моше, предков…
– Да, – кивнул Штерн. – Этот хранитель, хранительница, точнее, совершенно очаровательное существо, прелестная женщина, квартеронка, ее красота не во внешности, а я знаю в чем? Но чертовски, чертовски обаятельна и привлекательна, убей меня Адонаи!
– Мадам Клотильда де Руа… – убито произнесла Голда-Роза. – Я так и знала…
– Но… почему, дорогая? Как ты могла это «так и знать»? Я ничего не понимаю… – развел руками Штерн.
– О, женская интуиция не имеет пределов, этих… как их там? Ну, то, через чего мы переезжаем во Францию? – вступил полковник.
– Во Францию? – удивился хозяин. – Через… Сквозь шлагбаум?
– Я была на границе с Францией, – вмешалась хозяйка, – и не видела там ни одного шлагбаума! Что за чушь? Мы, слава богу, живем в свободной стране!
– О, не протестуйте, дорогая Голда (и мой язык выговаривает это), не протестуйте! Вы все назвали точно: женская интуиция не имеет границ. Вот и все. – Повернул разгоряченное лицо к Штерну (чему бы ни учили, что бы ни говорили – бывают мгновения, когда холодность и безразличие только вредят). – И что же? Эти деньги остаются втуне? Лежат без пользы?
– Сумма образовалась за счет первоначальной, огромнейшей по тем временам, и за счет процентов. Да, втуне. А что вы предлагаете? Пустить в оборот? Но для этого нужен вход, пароль, шифр, предмет – я знаю. Вот если бы наследники царя обнаружили этот предмет и знали бы, как им пользоваться… Или Советский Союз сумел бы сделать то же самое… Вот тогда…
– Я лично голосую за наследников Романовых. Я – русский дворянин, – слукавил Абашидзе. Но лукавство как-то не осозналось, проскользнуло мимо. Все же приятнее было ощущать себя ребенком, причастным тайнам. «Причастный тайнам плакал ребенок о том, что никто не придет назад…» Пророческие слова великого поэта… А если все же… придет?
«Вы должны использовать возникшие противоречия (как и всегда, определить суть этих противоречий и лиц, между которыми они возникли, Москва предоставляла ему самому) для достижения основной цели. Предметы и документы, изученные нами в соответствующих хранилищах, не дают оснований для оптимизма: материала слишком много, чтобы наши аналитики могли вычленить нечто достоверное. Было бы очень хорошо выяснить хотя бы внешние или иные приметы пароля и т. п. Это дало бы возможность попытаться приблизиться к решению задачи здесь. Мы просим форсировать события – конечно, в самых разумных пределах – и помнить о сугубой заинтересованности высоких инстанций». Еще бы не быть им заинтересованными. Хорошенькое дело! Однако в сообщении присутствовал некий пессимизм, отнюдь не свойственный подобным документам. Показалось на мгновение, что там, в Центре, уже и не чают – как бы поскорее забыть и о нем, полковнике внешней разведки, и о чертовых Романовых, будь они трижды неладны… В то же время он прекрасно понимал, что если раньше пресловутые, пусть и высосанные из пальца, двести миллионов «зеленых» еще и могли быть похерены, то миллиард – никогда! Закон больших чисел…
Проснувшись среди ночи, он сел на кровати, закурил и стал вспоминать – секунда за секундой – «французскую любовь». Нет, что ни говори, Кло воистину получила точную кличку – по Фрейду: Стру – это струящаяся фантазия любви. Ею она обладала в совершенстве. Но как подступиться к ней, квартероночке любезной… Как подступиться и узнать приметы нужной вещи или документа. Она-то знает, знает, стервоза, как это все выглядит, знает атрибутику, цифры, шифры, коды… Не может не знать, потому что иначе невозможно выдать вклад владельцу… Итак, вопрос стоит ребром: выдаст банковскую тайну Стру-Кло или не выдаст. Увы… Чутье подсказывало полковнику, что здесь, в «свободном мире», ценности были иными. Иными и чужими. На родине бурный коитус с кем-нибудь из «ответственных работников» означал, что все и вся пошло на продажу. Потому что впавший (впавшая) в смертный грех знал: возмездие не замедлит. Не выдача государственной тайны волновала «надлежащих» людей, а возможность выдачи, обстоятельства, сопутствующие и предшествующие. Их разбирали сладострастно, их рассказывали шепотом, с хихиканьем, как самый скверный и скабрезный анекдот.
Славная девочка Кло могла заниматься с полковником любыми извращениями (увы, там, на родине, эти «способы» всегда оценивались однозначно: разврат и как угодно еще. Старцы могли делать все, но все остальные обязаны были помнить «первую заповедь»: «живот на живот – все заживет». Иное считалось происками, которыми, как известно, враг подлавливает и улавливает в широко расставленные сети всех слабых и неустойчивых…
Есть ли способ заставить Кло выложить все? Хорошо, пусть не способ – метод. Как это сделать, как?
К рассвету, окончательно измучившись, Базиль заснул сладостным сном ребенка. Увы… Кто-то бубнил ему в ухо явственно и угрожающе: «Никто не придет назад. Никто…» Проснулся разбитым, выжатым, с испариной на лбу. «Нет… – подумал. – Нет. Она ничего не знает. Не может знать. Она не видела то, что открывает банковский сейф. Скорее всего, с этим великим князем из Италии ничего и не было на самом деле. Это чистой воды блеф, сказка, сочиненная для отпугивания настойчивых авантюристов или… специально для него. Если так, дела плохи.
Что же касается заветной дверцы – вряд ли прежние владельцы банка тогда, в 1917 году, стали придумывать нечто новенькое, непривычное. Банк – традиционная структура, он никогда, ни при каких обстоятельствах не отказывается от проверенных наработок, которые ни разу не подвели. Вывод: это второй ключ. Он остался у кого-то из Романовых или их преданного слуги, приближенного. Если бы Москва нашла где-нибудь в хранении ключ, она бы сообщила об этом: переспрашивать – значит выглядеть идиотом. Нет. Надо подумать, у кого сегодня может оказаться этот ключ. Банк не откроет свой сейф по условному слову, по предъявлении безделушки или даже части банкноты, открытки или еще чего-нибудь, порванного пополам. Это все в кино эффектно, но не в жизни. Да, похоже, что Клу и Штерны (с ее подачи) завлекают его в капкан. Значит, он раскрыт? Посмотрим…
Днем отправил в Москву шифровку: «Убежден, что деньги или ценности лежат в банковском сейфе. Сейф заперт на один-два-три и более ключей. В местных банках не практикуется новомодная технология выдачи вкладов. Проверьте архивы еще раз. Возможно, в переписке Романовых упоминается ключ, место и лицо, которому он доверен. По некоторым данным, я допускаю, что меня хотят подставить. Возможно, кому-то здесь или на Западе вообще нужен очередной скандал. Проверьте по вашим каналам и такую возможность». Далее он сообщил анкетные данные супругов Штерн. Теперь оставалось ждать.
Прошла томительная неделя, Москва молчала, Абашидзе механически выполнял свои обязанности в аптеке (слава богу, они были чисто поминальными), игриво отзывался на звонки Кло (каких невероятных усилий это ему стоило, и даже страданий), один раз заявилась Голда, купила дорогое лекарство от болей в желудке и повела странный разговор. Только под конец догадался полковник, что она ждала продолжения «настольных игр»; стоило большого труда убедить ее, что сам принимает только что купленное ею вещество, а посему ни на что не годен. Иногда он выходил из дома на прогулку и бродил по старым кварталам, здесь были фирменные магазины, торгующие точной техникой ручной, ювелирной работы, эта техника – морские приборы, например, – существовала всего в одном экземпляре и предназначалась тем коллекционерам, кто создавал свое собрание для правнуков. Но вещи и в самом деле были удивительно красивы, они сверкали позолотой и вставками из драгоценных камней, они даже на витринах вызывали радость и удивление, каково же было держать их в руках… А в антикварных лавках с порога предлагали подлинную мебель XVII века, строгую, отполированную временем, или XVIII, с полуистлевшими шелками и потертой позолотой – эту потертость истинные ценители ощущали всеми фибрами души. Подумал: «Вот пылится где-то в таком магазинчике секретер или столик работы Рентгена с потайным ящиком под столешницей, а там томится заветный ключ и, кто знает, записка, писанная мелким почерком – о том, как этим ключом воспользоваться. Мечты, мечты…»
На следующее утро позвонил представитель лондонской фармацевтической фирмы, назвал пароль – Абашидзе понял, что на этот раз Москва доверила специальному курьеру нечто важное. Встретились в аптечном кабинете, представитель вывалил на стол кучу проспектов и справочников, отметил фломастером наиболее перспективные лекарства. «Информация о снотворных – в этом справочнике, я заложил страницу», – ткнул пальцем и, любезно откланявшись, удалился. «Остроумно… – подумал, открывая сто пятьдесят вторую страницу. – Действительно, снотворные. Мы совершенствуемся. Кто догадается, что именно на этой странице кодированный текст?» Запер двери на два оборота, предупредил секретаршу, что будет очень занят, и приступил к раскодировке. Ее проводил с помощью многотомного фармацевтического справочника. В итоге получился текст: «Резидентура в Риме (среди прочих, которым были даны аналогичные задания) провела работу по выявлению в Италии причастных лиц. В Венеции установлен некий Эндрю Волков, внук последнего камердинера Николая Второго. Волков содержит в Венеции, на площади Святого Марка, магазинчик по реализации на комиссионных началах старинных драгоценностей. Дело в последнее время идет плохо – современная публика предпочитает не старинную, приблизительную огранку, а современную, точную, основанную на компьютерном принципе. При насыщенности рынка современными качественными вещами Волкову все труднее и труднее конкурировать с ювелирными фирмами. Нам удалось также выяснить у компетентных лиц и организаций, специально изучающих новейшую историю России, что дед интересующего нас лица почти до последнего мгновения находился рядом с царской семьей. Мы допускаем, что царь мог передать именно Волкову ключ от сейфа и поручить хранить этот ключ до востребования реальными претендентами. Судя по всему, таковых не оказалось или, во всяком случае, Волков-старший их не обнаружил, возможно, счел недостойными царского подарка. С учетом изложенного вам необходимо отбыть в Венецию, найти подходы и вступить в контакт. О проводимых вами мероприятиях докладывайте». Косноязычно, скучно, все как всегда: кто-то заставляет рисковать, кто-то рискует. Смысл жизни именно в этом. Та-ак… Квитанция. Приклеена на обороте справочника. Идиот курьер ничего не сказал. А может быть, не доверили? Чепуха… О каком доверии может идти речь в таком деле? Человек проверен и перепроверен тысячу раз! Устал и забыл, бедняга. О чем здесь? Забавно: посылка находится на почте в Венеции. Ясно: то, что внутри, курьеру не стоило везти через границу.
Уведомив, что уезжает по делам, приказал отвечать, что будет через неделю-две, и отправился в аэропорт. Он находился на самой границе с Францией – бывшая ее территория, не так давно обменянная кантонами на привлекательный для лягушатников кусок собственной земли. Самолет до Милана (оттуда до Венеции три часа на поезде и полтора – на автомобиле) уходил через час, полковник лишний раз подивился прелестям западной цивилизации (в Москве подобный билет надо было заказывать за месяц-два) и, отыскав свободный столик в ресторане, приказал бутылку бордо и порцию сыра «Бри». Жизнь делала очередной крутой поворот, куда-то он приведет…
Венеция встретила тишиной, безлюдьем (начинался вечер), иногда попадались карабинеры в черном, они медленно двигались парами, – некий стаффаж удивительной декорации: узенькие улочки, древние дома со ставнями, каналы со сваями, мостики, выгнувшиеся над зеленой водой, безмолвные храмы. Катер довез до причала, над которым возвышался светящийся куб гостиницы, – казалось, ее инородное тело торчит среди сказочного прошлого словно космический корабль, свалившийся сюда из неведомых глубин мироздания, но это столь острое, первое впечатление исчезало, по мере того как приближался к зданию. Вблизи оказалось, что конструкция тактично вписана и даже подчеркивает красоту исчезнувшей эпохи. Заняв номер с видом на остров, Абашидзе отдал квитанцию на посылку гостиничному бою и отправился ужинать. В просторном зале ресторана он был почти один, разве что где-то в глубине виднелись головы трех молодых англичан, они разговаривали громко, перебивая друг друга и размахивая руками. А может, то были африканцы с хорошим произношением – полковника все это не интересовало. С удовольствием поглощая пиццу с тонкими листами копченого мяса, он думал о том, что сулит ему встреча с Волковым и какую еще гадость припасла Москва в своей посылке. Бой нашел его за столом в тот момент, когда полковник с наслаждением вдыхал аромат черного кофе и пригубливал из рюмки с ликером. Протянул объемистый пакет в плотной, негнущейся бумаге, получил чаевые и, улыбнувшись деревянно, растворился в сумраке зала. К чему откладывать восторг огорчения? Базиль распечатал пакет прямо на обеденном столе. Это было, конечно, озорством чистой воды, но… А если? Вот и пусть. Когда противник видит детскую простоту «фигуранта», он сникает, ибо убеждается в том, что грозные предположения необоснованны и вся затея обернулась чепухой.
Раскрыл, аккуратно и неторопливо разрезав бумагу, внутри оказалась плоская коробка красного дерева, а под крышкой, выложенной тонким багровым бархатом, – ключи, их было штук сто на круг, самых разных по форме, назначению и материалу, из которого они были изготовлены. Но было и одно, общее для всех этих творений рук человеческих качество: высочайшее мастерство тех, кто некогда изготовил эти предметы быта. «Коллекция… – несколько растерянно подумал полковник. – И какая… Должно быть, их там крепко приперло, если они сумели достать у коллекционеров, купить или позаимствовать в музее такую коллекцию… Так, а это что?» Под верхней крышкой лежало письмо: «Эти ключи – коллекция известного в России и мире собирателя раритетов Цветкова (в его особняке на набережной Москвы-реки теперь французское посольство). Используйте в работе с максимальной осторожностью и столь же максимальной эффективностью». Но не эти взаимоисключающие рекомендации поразили Абашидзе до глубины души. Может быть, первый раз в жизни, прочитав наивный комментарий отправителя об особняке Цветкова (коммерсант какой-то, купец – с трудом вспомнил), подумал полковник о том, что вот был некогда преуспевающий, уважаемый московский гражданин, наверняка почетный, собрал коллекцию картин (это тоже вспомнилось, услужливая, емкая память много чего хранила), вероятно, для забавы собрал и эти ключи, потом новая власть обратила собственность в пользу народа (хотя народ тут вовсе и ни при чем – крамольно пронеслось), и вот теперь, спустя десятилетия, забавная безделка должна послужить охране государственной безопасности, а если на простом человеческом языке – удовлетворению амбиций, присвоению непринадлежащего, и всяко-разно еще… Как грустно, однако.
Эти мысли или подобные часто одолевали Абашидзе в последнее время. Но у него был стойкий, непробиваемый иммунитет к подобным перепадам собственного настроения. «Я дал присягу, – говорил себе, – я служу, а не работаю, и, до тех пор пока меня от этой присяги не освободили, – я верю и я – верный». Но ключи матово поблескивали на бархате, с ними надо было что-то делать. Идти в атаку, скорее всего.
Утром, позавтракав наскоро, он отправился на поиски лавки господина Волкова. От гостиницы прошел по узкой, усеянной магазинами улочке к каналу, перешел мостик над зеленоватой водой (она сегодня смотрелась не столь романтично, она была просто-напросто грязной) и сквозь аркады увидел огромную площадь с невероятно вычерченным в глубине собором. Казалось, архитектор, предвидя, что через триста лет все строительные линии сначала потекут, а потом выпрямятся – угрюмо и скучно, вложил всю свою радостную фантазию в Божий дом: человечество свидетельствовало Господу свою к Нему принадлежность. Этим собором. Красотой.
«Заслуживает… – пробормотал себе под нос. – А вообще-то молодцы. И ничего не разрушают для спасения нации… Как некоторые». Сколько здесь обреталось лавок, магазинчиков и огромных (это было наиболее удивительно!) магазинов. Торговали золотом, серебром, фарфором, камеями, вырезанными столь тщательно и профессионально, что ничем не уступали работам мастеров далекого прошлого. Здесь же продавали огромных гусей и индюков из фарфора, колонны-подставки из удивительно красивого мрамора, безделушки и предметы культа: подсвечники, кресты, иконки и много-много чего еще. Он привык к европейским магазинам, они давно уже не вызывали шока, но здесь все вертелось и крутилось, сверкало и по-своему удивляло – не так, как везде.
Магазинчик Волкова нашел в углу площади; тщательно сделанная вывеска утверждала, что здесь продается самый высококачественный антиквариат из Европы, России и Китая. Вошел, серебристо звякнул колокольчик, появилась молодая женщина, лет тридцати на вид, в английского покроя костюме с визиткой на лацкане, улыбнулась заученно («Вам бы только деньги с трудящихся содрать, приумножить свой капитал», – подумал несколько ернически).
– Я к вашим услугам, – произнесла дружелюбно. – Вам нужен подарок или что-нибудь в собственную коллекцию?
– У вас замечательный магазин, – ответил со всею искренностью, на которую только был способен. – Я приехал в Венецию по делу. Но вы угадали: я собираю подобные вещи и думаю, что знаю в них толк!
Она покачала головой:
– Здесь достаточно редко говорят такие слова, коллекционное дело и всегда-то было уделом избранных, а теперь и подавно. Вас интересует что-нибудь конкретное?
– Да вот хотя бы этот серебряный стаканчик… – вытянул руку.
Она взглянула внимательнее, Абашидзе показалось, что глаза ее сразу сделались заинтересованными и потемнели. «Красивая женщина… – неслось где-то на краю. – Глаза голубые, русая, а какой овал лица… Ног не видно, ну да ничего: еще будет случай…
– Вы… русский? – спросила с заминкой. – Знаете, вы показали на лучшую нашу русскую вещь. Это работа придворного ювелира Елизаветы Петровны.
– О, Николай Дом! Я видел на вещах только его личное клеймо и никогда – подпись. Как интересно… Да. Я русский. Мои предки некогда эмигрировали. Тогда это со многими случилось. Меня зовут Василием Андреевичем.
– А я – Кэт… То есть Екатерина Алексеевна. Мой отец… Он, знаете, тоже…
– Бежал из России? – рассмеялся.
– Нет, что вы… Он слишком молод для этого. А вот наш дед…
– Да, впрочем, как давно это было? Не правда ли? Но я рад найти здесь соотечественников.
Незаметно перешли с английского на русский. Она говорила хорошо, почти без акцента, только некоторые слова затруднялась произнести с правильным ударением.
– Вы желаете купить этот стакан? Он достаточно дорог для такой вещи.
– Сколько же?
– Два миллиона.
– Рублей? – пошутил.
Она рассмеялась:
– Как мило! Нет, лир, конечно. Так что же?
– Я беру, – широко улыбнулся. – Мои предки вывезли из России всего ничего, несколько серебряных ложек, ордена отца моего отца… Дедушки то есть. Я тоже не всегда нахожу слова сразу. Всю свою коллекцию я собрал сам, это только русские вещи. Их очень много на аукционах Сотби.
– Я знаю, мы с отцом бываем на этих аукционах. Хотите, я покажу вам то, что мы купили – для себя – в прошлом году? – исчезла в дверях, оставив его одного со стаканом в руках.
«Взять и уйти, – подумал вдруг чисто по русско-советски. – А что? Она выйдет, а я – тю-тю! Вот весело будет!» – однако отогнал эту несколько мальчишескую, с Марьиной Рощи, мысль.
Кэт вернулась, держа в руках золотой портсигар с алмазным двуглавым орлом и такой же монограммой – «H II». Протянула, внимательно, не отрывая взора, смотрела, как он берет в руки.
– О-о… – воскликнул с ненаигранным благоговением. – Государя? Этого не может быть… Неужели кто-то расстался с такой памятью…
– Людям надо на что-то жить, – вздохнула, принимая вещицу. – Не все благоденствуют, как мы с вами. Некоторые всего лишь существуют, увы…
– Бедный государь, бедная родина… – вздохнул, с недоумением чувствуя, что не играет, – все искренне, на самом деле. «Началось мое буржуазное перерождение. Психологический парадокс налицо!» – Вы что-нибудь знаете об истории этой вещи?
– Да. Начальник русского отдела Сотби – он сам, представьте, королевского происхождения, – узнав, кто мой отец, рассказал нам всю историю. Она страшна…
Он слышал такие истории, знал о них, приходилось читать и документы. Видимо, кто-то из охраны Смертного дома в Екатеринбурге подобрал этот портсигар на окровавленном полу, а потом, неисповедимыми путями Гражданской войны, вещица оказалась в Лондоне и вот – здесь.
– Как мало мы еще знаем о трагедии Ипатьевского дома… – вздохнул. – О родственниках, приближенных… Да и вещей пропало сколько. Увы, навсегда. Ваш батюшка дома ли? Я желал бы засвидетельствовать ему свое почтение…
– К сожалению, отец в Париже, на аукционе. Но я жду его днями. Вы долго здесь будете?
– Еще не знаю… – вгляделся в ее миловидное лицо. А что… А почему бы и нет? – Не знаю, удобно ли… Мы, русские, так стеснительны и так деликатны… (Знала бы она!) Что, если нам сегодня поужинать вместе?
– О, я рада! – вспыхнула, как маков цвет. – Я знаю превосходный китайский ресторан!
– Ну да, – пошутил, – несуразность русской кухни приближает ее к китайской. Если я зайду за вами часов в семь, ничего?
– Замечательно! – захлопала в ладоши. – Для стакана вам нужна хорошая коробка?
Держа в руках покупку, упакованную в футляр и бумагу, бросил прощальный взгляд на хозяйку. Она вышла из-за прилавка, чтобы проводить, теперь были видны ее ноги – фигура тяжеловата для европейки, но для русской… В самый раз! Как давно не видел он, не обнимал таких плотненьких, таких миленьких, таких… сладеньких, чего уж там…
…Весь день, до вечера, бродил он по городу и, случайно выйдя на пристань, вновь увидел недавний зеленый остров в глубине лагуны. Кипарисовые деревья и мирты накрывали старые стены, башенки, высокие ворота вечнозеленым покровом последнего упокоения. «Да ведь это кладбище, – догадался грустно. – Приют печали и несбывшихся надежд…» Показалось на мгновение, что слышанная когда-то фраза «Суета сует и всяческая суета» рождена именно этим местом, где исчезают амбиции и прекращается исполнение приказов, таких глупых подчас… Зачем им понадобился этот нелепый миллиард долларов? Золото? Ведь плохо живут люди и вряд ли станут жить лучше, даже если десять и сто таких миллиардов верные слуги вроде него предоставят любимой родине. Что-то явно не так в последнее время в Датском королевстве, да и всегда было не так, чего уж лукавить, никто не слышит этих мыслей и не подслушает, такого долго еще не изобретут. Безысходно. И что же? Плюнуть, сослаться на невозможность, утерянные следы? Нет. Они там, в Москве, могут быть какими угодно. Он здесь может осознавать это – ради бога! Но есть присяга, дисциплина, убеждение, что, несмотря ни на что и вопреки всему, должно остаться верным. Какое прекрасное слово…
Сел в катер и через несколько минут сошел на разбитой деревянной пристани. Тяжелая калитка в мощных, кованных железом воротах оказалась открытой, перешагнул порог. Ни души… На отечественных кладбищах (приходилось бывать) всегда суетились люди. Здесь – никого, и от этой пустоты, бесконечного ряда крестов над могилами, стен с плитами, прикрывавшими гробы, которые были вставлены в ниши словно бутылки в винном погребе, – от всего этого сделалось вдруг не по себе. Но, решительно преодолев слабость (что же еще?), двинулся в глубь кладбища. Дорожка привела на отдельный, огороженный низкой кирпичной стеной, просторный участок со знакомыми восьмиконечными крестами. Надгробия покосились, а некоторые и скрылись под обильно проросшей зеленью, мраморные кресты валялись на земле, стертые, с трудом читаемые надписи свидетельствовали, что здесь лежат бывшие русские люди. Великий исход привел их сюда, здесь они нашли последний свой приют, здесь постепенно исчезли их некогда славные имена… «Я ищу то же самое, – подумал вдруг. – Вчерашний день, то, чего уже нет… Но зачем…» В мыслях своих он шел по кругу и, вдруг осознав это, устыдился, но стыд этот был похож на школьный, давний, востребованный дурной традицией, но не внутренним ощущением. Следовало успокоиться, прийти в себя. Весь день, до вечера, провел на мосту Академии, наблюдая, как бойко рисуют художники канал и дома, а ровно в семь вошел в знакомый магазин на площади Святого Марка. Катя уже ждала, она по-новому уложила волосы, надела драгоценности – теперь она напоминала и лицом, и одеждой, и всем своим обликом даму Серебряного века, странное видение с картины Мусатова.
– Знаете… – сказал задумчиво, – вы удивительно похожи… Ну, так удивительно, что делается дурно…
– Не вы первый говорите об этом, – улыбнулась весело. – Ну? Так на кого же? Если вы и в самом деле уловили сходство?
– Я никогда не обманываю. Милых дам. В известном смысле.
Вышло путано, и, чтобы исправить неловкость, запел вполголоса:
– Вы правы. Анастасия Вяльцева. Все, кто видел ее портреты и фотографии, говорят мне, что я похожа. Но ведь это грустно?
– Отчего же? (Когда ему приходилось вести подобные разговоры, в языке появлялись неведомо откуда возникающие обороты далекого прошлого. «Может, я и в самом деле потомок?» – удивлялся собственной бойкости и находчивости.)
– Да оттого, что Вяльцева давно умерла, а я хожу по земле. Это странно.
Вдруг показалось, что женщина, которую вел сейчас под руку, – давняя мечта, звезда, милый идеал, к которому стремился всю жизнь. Такие ощущения не первый раз возникали, но, когда позже анализировал свои чувства, всегда приходил к выводу, что работает психологическая выучка, не более. Любой объект должен растворяться в его ауре. Для этого аура должна быть как бы абсолютно прозрачной.
В китайском ресторане (он находился неподалеку от театра, в который решили пойти на следующий день) сидели долго, Базиль с детским любопытством передвигал круг с экзотической едой; когда от сытости заболела голова и мысли потекли вяло, Катя, взглянув с улыбкой, сказала:
– Я знаю, чем вас взбодрить. – И приказала два сухих мартини.
– Это что же такое? – удивился Абашидзе. – Никогда раньше даже не слыхал!
– Это изобретение ресторана, – отвечала загадочно. – Для объевшихся. Вы ведь объелись, сознавайтесь!
В ее устах все это звучало милой шуткой. Официантка в кимоно принесла и поставила на круг поднос с двумя маленькими стаканчиками, наполненными белой прозрачной жидкостью, и ушла, улыбнувшись.
– Пейте, – Катя поднесла к губам свой стаканчик. – Сейчас вы вновь станете молодым и красивым. И, лихо запрокинув голову, осушила.
С некоторым сомнением полковник проделал то же самое и вдруг ощутил, как пол под ногами взлетает, словно реактивный истребитель, а потолок опоясывает шею, словно испанский воротник XVI века.
– Что… это? – прохрипел сквозь спазм, удивленно чувствуя, что голова становится чистой и ясной, мысли выстраиваются, как парадный строй почетного караула, и отчего-то хочется петь и по-детски смеяться.
– Ну вот, я же говорила! – Катя прикоснулась губами к кончику его носа, заставив вздрогнуть и покраснеть.
– О-о, – сказал с дрожью в голосе, – вы опасная женщина…
– Просто вы мне нравитесь. И я… я не женщина еще.
«Это круто меняет дело… – подумал с тревогой. – Так бы оно и ничего, вполне, вон какая яркая, прелестная, зовущая. А с другой стороны? Девица – она может прилипнуть, как суперклей, и тогда ты спекся, полковник. Нельзя же жениться в каждой стране по каждому поводу?»
К дому шли знакомой дорогой, город вымер, попадались только веселые владельцы собак и их питомцы, трудолюбиво выкладывающие обильные подарки для утренней уборки. Мимо пропрыгал юноша в очках, напевая арию из «Паяцев»; наступив на только испеченный пирожок, удивленно осмотрел подошву ботинка с великолепным наростом и сказал: «О, кажется, кал?» Тряхнув ногой, певец удалился, а Катя рассмеялась: «Собаки здесь неприкасаемы. Как священные коровы в Индии. Вы… зайдете?»
Абашидзе почувствовал себя скверно. Теснило в груди, слова не находились, может быть, первый раз в жизни он по-настоящему испугался. Чего? Вряд ли ответил бы. Ее искренность, ничем не прикрытый порыв – все это было так ново, так странно. Будто на выпускном вечере в десятом классе, когда знакомая девочка прикоснулась по-особенному и ты вдруг понял, что все отныне стало иным…
– Катя… – замялся. – Вы… прелестны, не скрою. Но мы так мало еще знаем друг друга… Я смущен, не торопите меня… – («Что это я несу, о идиот несчастный! Кретин! Болван и дурак! У меня же за-да-ние, при чем здесь «чуйства», осел?») Но поделать с собой ничего не мог. Кажется, она поняла:
– Хорошо… – Опустила глаза. – Вы старше меня, вам виднее. Но вы мне так понравились! – И скрылась за дверями.
Он возвращался в гостиницу, не чуя под ногами земли, что-то напевал себе под нос, без причины смеялся. «Я влюбился, вот в чем дело. Надо немедленно сворачивать контакт, пусть пришлют кого ни то стойкого и безразличного, из парткома например. А я – пошел». В номере он с чувством исполнил романс «Забыть тебя». И даже ночью, просыпаясь, но не выходя из забытья, напевал: «…забыть твой смех – обман… Жить одному без тебя невозможно, не верю я…» Здесь пение оборвалось, и в сладостной истоме полковник с трудом дождался утра.
Он крепился два дня, уговаривая себя, что честный человек не имеет права портить жизнь наивной девочке и должен незамедлительно покинуть упоительные пределы древнего города. К концу второго вечера ему в голову пришла странная мысль о том, что финтифлюшки и «чуйства» – прерогатива воскресной школы, но не службы внешней разведки СССР. «Нечего тут, – бубнил себе под нос, надевая костюм, за которым спустился в магазин накануне. – Партия велела – комсомол ответил: «Есть!» Вот и вся правда моего нынешнего положения. Да! Если потребует святое дело, я испорчу жизнь тысяче других, ей подобных! Я – солдат! Я не человек! Все человеческое чуждо мне и ни при чем, вот так!» Уже через пять минут он звонил в знакомую дверь.
Она открыла и остановилась на пороге, прижав руки к груди. В неярком свете прихожей – огромной, великолепно обставленной изысканной мебелью модерн, с большой картиной художника Сомова на центральном месте (фавн с напряженным вниманием вглядывался из-за кустов в лица мужчины и женщины, оба замерли, то был последний миг перед поцелуем), Катя казалась естественным продолжением картины. По логике художника, третьему здесь не было места, но почему-то мнилось Василию Андреевичу, что не хватает на этой заросшей аллее его самого. И тогда картина будет закончена.
– Я так ждала вас… – стараясь подавить волнение, сказала Катя. – Папа в гостиной, он тоже взволнован, просто вы первый русский за долгие годы…
– Но как это может быть? – удивился. – Люди из СССР, наверное, часто посещают Венецию?
– Вы так хорошо сказали: «люди из СССР». Но ведь мы с вами – из России. А это бывает все реже и реже…
Взяла за руку и через длинный коридор привела к стеклянным дверям. Распахнула:
– Папа, вот Базиль, Василий, я тебе много говорила о нем.
Зал на четыре окна, под высоким потолком принятые здесь издавна деревянные балки со следами тления. Перехватив взгляд гостя, Волков сказал:
– Дому четыреста лет. Я купил его после смерти отца. Меня зовут Алексеем Владимировичем. Рад. Очень рад.
На вид ему было не более сорока, стройный, с хорошим русским лицом, вряд ли его можно было назвать красивым, но было что-то в его глазах и облике благородное и доброе. И снова угадал мысли гостя: «Вы спрашиваете себя: в кого же Катя? О, это совсем просто: в покойную мать. Вот ее портрет…
В простенке висел большой портрет молодой женщины в платье Серебряного века, с высокой прической, вздернутым носиком и роскошными жемчужными бусами в три ряда.
– Подарок государыни моей бабке. Ну, что ж, мы все выяснили, прошу садиться.
Усевшись в кресло, ошеломленный Базиль подумал о том, что аристократизм этих людей (откуда он только взялся, ведь камердинер – это только камердинер, времена Меншиковых давно прошли) подавляет даже его, ко всему привыкшего. Здесь надо держать ухо востро, иначе самозванство и благородные предки в кавычках мгновенно будут обнаружены.
– Удивительный портрет… – произнес задумчиво. – Екатерина Алексеевна – я уже сказал ей об этом – на одно лицо с Анастасией Вяльцевой. Странно, правда? А ваша супруга… Но здесь это и вообще напоминает Зинаиду Юсупову, помните?
– О, еще бы! – обрадовался Волков. – Знаете, я был в Петербурге, на выставке Серова – специально поехал, – и там видел этот портрет. Представьте, я подумал то же самое! Ну что ж? По русскому обычаю – к столу?
Направились в столовую. Наверное, это была самая скромная комната, внешне во всяком случае. Дубовый большой стол, такие же стулья, такой же поставец в углу. Портрет на стене, единственный здесь, все объяснил. Это была «петровская» комната, тщательно и с любовью обставленная вещами того времени.
– Господи… – Абашидзе потрясенно развел руками. – Но этого и в музее не увидишь… А портрет? Послушайте, я не знаю этот тип? Я видел работы Таннауэра, Верфа, Верколье и Каравакка, я все знаю о типах и мастерах, но это… невероятно, ей-богу! Петр с богиней Славы! Кажется, в Эрмитаже есть похожий?
Катя захлопала в ладоши:
– Папа, я говорила тебе! Василий Андреевич – уникум! Только в Эрмитаже плохой вариант работы Амикони, он написал его через тридцать лет после нашего!
– Ну, что ж… – улыбнулся хозяин. – Распорядись, дочка, чтобы Анисья несла пельмени, а мы продолжим разговор…
Катя ушла, полковник потерял дар речи. С ним редко такое бывало.
– А… Анисья? Вы не шутите? Но, помилуйте, откуда? Здесь?
– О, это целая история! Пять лет назад в Италии был кто-то из СССР, из высокого руководства, эта женщина – из обслуги, она взяла и осталась! Я понимаю ее мотивы. Я думаю, что в современной России все то же самое. Помните – у Бальмонта? «Россия казней, пыток, тюрем, смерти…» Разве не так?
– Я редко бываю в России… – пожал плечами Абашидзе. – Редко. Но газеты пишут. Никогда не задумывался, если честно, но почему не верить газетам? (А за шиворотом полз холодный пот и во рту все заморозило – не понимал, как и язык провернулся, чтобы произнести какие-то пустые слова, – Анисья… Сволочь, вот где всплыла… Но почему она не работает со спецслужбами? Ее место там! Она – офицер «Девятки» – Главного управления охраны, она была здесь, в Италии, два года назад вместе с заведующим Иностранным отделом ЦК, гугнивым шатеном, тайным собирателем картин, – все о нем знали, о делишках и проделках, но Главному лицу страны он нравился, ведь этим все определялось. Интересно, знает ли Волков настоящее имя доблестной чекистки? И еще: лучше бы с ней не встретиться. Она, конечно, никогда его не видела, не могла, да ведь чем черт не шутит…) О, вот и наши, русские…
Вошла Анисья с огромным фарфоровым вместилищем в руках, Катя, улыбаясь, несла специальную серебряную ложку. «Кушайте на здоровье!» – поклонилась, бросив быстрый взгляд на гостя, и ушла. Мордоворот чертов… Да ведь «охрана» никогда и не держала других баб. Сталинская традиция…
– Нет, это сибирские, уральские даже… – улыбнулся Волков. – Когда дед оказался на Урале, он всласть их там поел… Я думаю, и семье царской их варили. В общем – в воспоминание, и первую рюмку, господа, не чокаясь, в их светлую память… – Встал, молча осушил рюмку. Базиль сделал то же самое с усмешливой мыслишкой: «А что? И майор Федотов из «Подвига разведчика» – глупейший фильм, но раннее-раннее детство под его знаком прошло – пил среди немцев «За нашу победу». Ничего…»
– Анисья – она ведь выстрадала свое отступничество. Знаете, когда она начинает рассказывать о нравах, царящих в Кремле, холодно делается… Ну, да бог с ними со всеми… Вы какими судьбами в Италии?
Долго рассказывал о своих предках, об аптечном деле и об увлечении с юности антиквариатом, коллекционированием. «Я вот и стакан серебряный у вас купил, потому что вещи Николая Дома у меня есть, а вот с такой гравированной подписью – увы… Я благодарен».
Волков улыбнулся:
– Знаете, собирательство – академия жизни. Другой раз с такими историями сталкиваешься… А вы только быт собираете? Или и картины тоже?
– Я все собираю. Кстати… Я хочу показать вам свою коллекцию ключей. Это особо ценная коллекция, она дорога мне, я никогда с нею не расстаюсь. Вы позволите? – И, вернувшись за кейсом в прихожую, принес и достал ящик красного дерева.
– О, монограмма Цветкова? – удивился Волков. – Неисповедимы пути русских вещей…
– Я думаю, что в России не понимают их ценности, – сказал с упреком. – Я всего два раза был в турах на исторической родине – и вот… В Москве, на Арбате, есть удивительный магазин.
– Ну, как же, знаю! – закричал Волков. – Там «Петербург» Добужинского, который я купил и через приятеля в посольстве переправил сюда, стоил всего ничего. Стыдно сказать: восемьсот рублей!
– Они… пускают вас?
– О да! Я думаю, восемнадцатый год давно уже стал пустым звуком истории… Кстати. О ключах. Катюша, принеси, если не трудно.
Катя молча удалилась и вернулась с ключом в руках. Довольно большого размера, потемневший, с выраженно-сложной бородкой и плоской овальной ручкой, он заставил полковника несдержанно проглотить вдруг подступивший ком. Причин для этого вроде бы не было никаких, разве что латинская надпись: «Do ut des» – «Даю, чтобы ты дал».
– Но вы не видели еще моих! – крикнул, открывая ящик. Да, эти, где-то найденные чекистами в Москве, не уступали принесенному ничем.
– Заслуживает… – только и сказал Волков и, переглянувшись с дочерью, заметил загадочно: – Сейчас будет сюрприз! О, ничего особенного! Просто мы решили в знак дружбы преподнести этот ключ вам! Он у нас случайно – я купил его в Лондоне, тоже на аукционе Сотби, за гроши, это чтобы вас не мучила совесть. Давно это было. В пятидесятом году!
– Я счастлив! – с чувством произнес полковник, ощущая, как разочарование давит на сердце, словно надвигающийся инфаркт. – Вы угадали мое сокровеннейшее желание! – нежно приложившись к ручке Кати, протянул свою Волкову: – Не знаю, как и благодарить!
– Ну, жизнь еще не кончается, – философски заметил хозяин. – Сейчас мы поедим, – кстати, стынут, стынут! А потом я расскажу вам одну историю. Она тоже связана с ключом. Ешьте, умоляю!
«Еще не все потеряно, не все…» – думал полковник, отправляя в рот «уральский» пельмень.
Сделаны они были умело, мастерски даже, – наверное, эта Анисья или как ее там и вправду была мастерица…
После обеда, как и полагается, расположились с кофе в кабинете Волкова. Здесь висели портреты всех последних Романовых, отдельно, под стеклянным колпаком на подставке чернел странный кусок чего-то непонятного и страшноватого даже. «Это остаток бутерброда, который не доел государь по дороге из Тобольска в Тюмень. Они ехали тогда на лошадях, по проселку. Что это такое – нам, современным людям, остается только предполагать… Дед хранил это до последнего часа и, умирая, приказал сохранить навсегда».
– Это производит впечатление… – Странное чувство охватило полковника – будто не просто прикоснулся к саркофагу в мавзолее – тронул то, что истлевало в нем. Вдруг понял, уловив напряженный взгляд хозяев, чего от него ждут, и перекрестился на образ в углу. Волков достал из ящика стола пожелтевший лист бумаги, исписанный нервным, невыработанным почерком, сказал, мельком взглянув на гостя:
– Это почти то же самое, что рассказал позже мой дедушка следователю Соколову. Это общеизвестно. Вот что никому не ведомо…
Из рассказа следовали в общем известные Абашидзе подробности. Еще когда учился в Высшей школе, в лекциях по истории ВЧК-КГБ преподаватель подробно рассказывал об операции по уничтожению Романовых и о так называемом чекистском обеспечении этой операции. В этих лекциях упоминался и Волков. Дело в том, что сразу же по прибытии Семьи в Екатеринбург Волкова, графиню Гендрикову и гофлектриссу Шнейдер отделили от Романовых и отправили в Пермскую тюрьму. Все это было малоинтересно, но, когда гостеприимный хозяин, заглянув в мемуарный лист, начал рассказывать о последних мгновениях Гендриковой и Шнейдер, Абашидзе мгновенно навострил уши.
…Темнело, женщины и камердинер поняли, что ведут их не к поезду на вокзал – как сообщили поначалу, а совсем в противоположном направлении – тяжелый запах с фекальных полей подтверждал это. Женщины несли пожитки в узлах, Волков – чемодан и саквояж. «Вот что, Алексей Андреевич… – успела шепнуть Гендрикова. – Если жив будешь – скажи государыне, что ее ключ цел. Не забудь, потому что…» Она не договорила – раздались выстрелы, Волков, пользуясь темнотой и подпитием конвоя, бросился в кусты и убежал. Голодный, холодный, полуодетый (придворную верхнюю одежду пришлось сразу же выбросить, каинова печать получалась), двинулся вдоль полотна железной дороги. Только через полтора месяца вышел к своим – слава богу, крестьяне одели и помогали едой. Но о словах Гендриковой не сказал ни начальным следователям, ни Соколову.
– Почему же? – осторожно спросил Абашидзе.
– Да потому, что ключ этот – сугубое дело Семьи, – усмехнулся Волков. – Дед ничего и никогда не рассказывал об этом «семейном» деле. Таково было воспитание тех, кто служил Семье.
– Потрясающий рассказ… – только и сказал полковник.
Добрый вечер, славные люди, но всему приходит конец: Абашидзе откланялся. Катя проводила его до порога, спросила, опустив глаза: «Мы еще встретимся? Вы не безразличны мне, и верьте – это впервые…» Он молча и целомудренно прикоснулся к ее лбу. «Впервые в жизни, – сказал ей мысленно. – Это непонятно, это невозможно, но я тебя отпустил. Сам не знаю почему…»
…В Москву отправил следующее сообщение: «У Волкова нет интересующего предмета (о подарке умолчал, в конце концов, это его, Абашидзе, частное дело). Однако из рассказа внука царского камердинера следует, что графиня Гендрикова упомянула перед расстрелом в Перми о каком-то очень важном для А.Ф. ключе. Проверьте». Еще через день, уже в Женеве, Абашидзе получил ответ: «Вам надлежит незамедлительно прибыть в Москву. На всякий случай: в качестве причины отъезда сообщите заинтересованным лицам, что в Грузии у вас умерла ваша очень дальняя родственница, у которой сохранились семейные документы. Это достоверное объяснение для ваших знакомых и полиции»…
Когда позвонил Кло и сказал, что уезжает на две-три недели, та зарыдала: «Я так мечтала, что после вынужденного поста мы наконец-то сольемся в экстазе!» – «Непременно! Я днем и ночью мечтаю об этом! Но – семейные документы. Ты ведь понимаешь…» Да, это она поняла.
А мадам Штерн сказала: «Ой! Вы не понимаете, что делаете! Я приготовила такой обед… И не только…» Голос ее задрожал, но это уже не волновало Абашидзе. Катя – вот кто мерцал и пылал в душе загадочным образом неразделенной любви. Ах, как задела сердце эта милая, скромная русская девушка, как задела… «А Нина? – спрашивал себя. – А дети?» И понимал, что ответа нет, потому что время и расстояние угрюмо и неизбежно делают свое черное дело, отправляя в небытие все и вся…
От Москвы Абашидзе успел (в который уже раз!) отвыкнуть и поэтому с некоторым недоумением увидел у трапа черную «Волгу» с двумя в штатском. «Никто и никогда не переделает, родненькую; там, у «них», даже премьер-министр идет вместе со всеми к своей машине у обочины, а здесь… Подошел, поздоровались, клерков этих он не знал, поэтому всю дорогу до гостиницы на окраине молчали. В номер провели мимо портье и горничных с каменными лицами, все было как всегда. Не успел расположиться – вошел замнач управления, пухленький, веселенький (всегда казалось, что нарочито) и с порога объявил радостно клокочущим басом:
– Завтра идем в архив, мы там уже все просмотрели, да вот – звонок последовал: у них есть еще какой-то «заграничный» архив, ну, система, сам черт ногу сломит! Так вот, якобы там искомое.
– Понял, – кивнул, хотя речь замнача была неясной и убогой. – Собственно, что мы там ищем?
– Ну как? Ты же сам сообщил, что эта… как ее? Шмондрикова. Да?
– Гендрикова.
– Ну, вот… Имена, я тебе скажу! Сам был немцем до мозга костей и прислугу держал немецкую. Николашка…
– Графиня Гендрикова – русская.
– Ага! Как твой прадедушка! Ну, извини, я ничего не имел в виду. Значит, так: если она, графиня эта, по сведениям источника, заявила в последнем слове, что хранит ключ…
– Она не произносила последнего слова, товарищ генерал. Ее просто убили, вот и все. Она успела сказать, что ключ императрицы в порядке.
– Ну вот! А я о чем? Только, Василий Андреевич… Я, конечно, понимаю, что ты там поневоле набрался и так далее, однако здесь не «свободный мир», видал я их свободу… Здесь ты обязан все называть своими именами: свершился суд народа над одним из угнетателей. Разве не так?
«Не хватало еще навсегда остаться здесь и перекладывать бумажки. Да черт с вами со всеми…» – подумал Абашидзе, а вслух сказал:
– Товарищ генерал, вы абсолютно правы, случился суд истории…
– Народа! – сурово перебил.
– Так точно! Хорошо… Я так понял, что вы хотите установить место погребения и… провести эксгумацию, так?
– Гений! За что тебя начальство и любит. Что тебе непонятно? Я по твоему лицу вижу. Могил этих давно нету, разве не догадался?
– Мне непонятно… У нас сносят надгробия?
– Глупости, полковник. Эти надгробия просто утрачены. Короче, рад тебя видеть, и едем в архив!
Знакомое серое здание напротив Военной академии, приходилось бывать. В Высшей школе писал реферат по истории «органов» и темой взял как раз романовскую эпопею. Здесь досконально изучил фонд царя и Семьи, в итоге пришел к выводу, что дезинформационное отвлечение противника от сути дела было – по тому времени – проведено достаточно. Ведь не специалисты работали – малограмотные… Правда – убежденные, а это первый залог успеха. Может, еще остались сотрудники того времени. Вот будет встреча… Но направились в «Заграничный архив», он располагался на другом этаже. Женщина в сером, с насмешливым лицом, молча положила на стол папку с тесемочками и ушла. «Это так называемая Папка Колчака», – шепотом, из уважения к месту, наверное, произнес генерал. Развязал тесемки: пожелтевшие бумаги, письма, одно, без конверта, начиналось словами: «Голубка моя…» Стало неуютно. Этого человека давно уже нет на свете; вот остались его мысли, суждения, обиды, теперь в них роются, пытаясь отыскать вчерашний день. Зачем?..
– Смотри! – крикнул генерал, не сдерживая чувств. Он давно уже не имел отношения к оперативной работе и, видимо, вспомнил далекую молодость. Две фотографии на картоне: гробы с телами – две женщины, вместо лиц – оскал, черты искажены и разрушены. Здесь же объяснение: тела найдены… Как назвать? Не белыми, не зелеными, это ведь только начало борьбы против Советов. Взяли город Пермь от большевиков; на фекальных полях обнаружили останки мучениц и решили похоронить достойно. Что ж, надгробия с белыми мраморными крестами очень даже пристойные. В глубине, слева, виден храм. Он наверняка сохранился, будет ориентиром. Интересно, куда делись надгробия? Разбили, наверное, на куски. От злобы и ненависти.
Никогда раньше не слышал в своей душе подобных слов, никогда не давал таких оценок. Что-то произошло…
– Я приказал завтра с шести утра оцепить кладбище войсками и милицией. Смотри на план… – Генерал разложил на столе план города. Хорошо была видна тюрьма на окраине и кладбище рядом, на пологом холме. – Вот угол тюрьмы. Прямо напротив него, наискосок от этой церквушки – а она сохранилась, слава богу, – и были эти могилы. Я думаю, цоколи мы найдем легко, а так как это склеп – то все, что внутри, должно хорошо сохраниться. С телами ничего не делали. Нашли – и положили в гробы.
– Думаете, ключ при Гендриковой?
– Проверим… – буркнул односложно. – Да, вот еще что: рабочими будут сотрудники территориального управления. Что искать – они знают. И больше – ничего. В разговоре будь осторожен!
– «Под крыло-ом самоле-ета о че-е-м-то поет…» – мурлыкал себе под нос генерал, поглядывая в иллюминатор. – А что, Василий Андреевич, богат и разнообразен природный мир нашей страны… Разве нет?
– Вы, товарищ генерал, раньше учителем географии были? – спросил с улыбочкой.
Замнач насмешки не заметил, искренне обрадовался:
– Верно! А как ты догадался?
– Да вы песню поете учительскую… – съязвил, но тот опять ничего не понял.
А под крылом и вправду разворачивалась безмерная тайга, и Абашидзе – то ли от простора безысходности внизу, то ли еще от чего – загрустил. Вспомнилась Катя – очаровательная, тонкая, голубоглазая и прекрасная. «Маша, да не наша… Мы-ста больше по Кло крутим… Проклятая какая жизнь… Дар напрасный, дар случайный…»
– А что, товарищ генерал, была ли в нашей жизни настоящая любовь?
Тот взглянул с испугом – как будто голого застали, но нашелся:
– Знаешь, полковник, ты вот угадал мою прошлую профессию. Да ведь и я твою сейчас угадаю.
– Как это? – растерялся Абашидзе. Генерал занимался кадрами управления и не мог не знать подлинных биографий подчиненных.
– Да так… – протянул насмешливо. – Ты в прошлом, поди, кино снимал. А знаешь – почему? Да потому, что в каждом нашем кино кто-то кому-то задает такой вопрос! Уел я тебя?
– Так точно… – ответил грустно. Знал бы он, бедный, что сейчас разоблачил, над чем надсмеялся… Но как точно, как верно! Все же служба разведки заостряет мозги. Чего уж тут… Когда нет ни-че-го настоящего, подлинного, тогда такие суррогатные вопросы в кино о счастливой жизни призваны убедить, что именно песня нам строить и жить помогает…
Сели вовремя, у трапа все повторилось, конспирация и скромность были не для них: стояла, замерев, черная «Волга», двое в штатском радостно улыбались, как будто генерал привез каждому из них приказ председателя о повышении в звании до «полковника». В гостиницу не заезжали – так распорядился, едва успели расположиться на мягких сиденьях, генерал. Ехали быстро, город показался дымным и грязным. «Завтрак привезут прямо на кладбище, – сообщил сопровождающий. – Хотел доложить: у нас – по пятой линии – были данные на местных комсомольцев: решили, понимаешь, Михаила Романова отыскать! Это надо же! Вы в курсе, что наши его здесь грохнули? В восемнадцатом?»
– В курсе, – односложно отозвался Абашидзе, заметив, что генералу отвечать не хочется. – А что, – спросил без тени насмешки. – Завтрак на кладбище – это у вас… мода такая?
– Ну, что вы… – покраснел сопровождающий. – Это в интересах дела, чтобы время не терять.
Выехали на окраину, громада тюрьмы из традиционного красного кирпича охватывала кладбище, продолжала его, только за решетками были еще живые.
– Здесь, – провозгласил чекист, бодро взбираясь по тропе, уходившей вверх. – Тут минут пять, не больше.
Оцепление (солдаты зевали, открывая рты словно птенцы, просящие есть, и провожали откровенно равнодушными взглядами) осталось позади, миновали церковь, впереди обозначились люди в штатском, с лопатами и ломами.
– Мы не стали вас затруднять, – объяснил чекист. – На плане все определяется легко и просто – спасибо фотографиям Верховного правителя…
Подошли, под слоем земли – ее сняли почти на метр – обозначился проломленный кирпичный свод.
– Конечно же – обчистили, – улыбнулся один из тех, что держали лопаты. – Вряд ли вы найдете то, что ищете… Начали?
Генерал кивнул, свод мгновенно убрали, в склеп спустился Абашидзе. Ничего отвратительнее и страшнее того, что увидел здесь, ранее не знал и даже в книжках не читал. Оба гроба были разбиты на куски – валялись доски, остатки крепа, медные ручки. Кости – разбросаны. Оба черепа – по углам, нижних челюстей нет. Кто Гендрикова, кто Шнейдер – здесь и экспертиза призадумалась бы. На стене, замшелом кирпиче, увидел не то кусок волнистой шелковой ткани, легкой и прозрачной, не то…
Тронул с опаской, это были длинные русые волосы… Следовало выйти наружу, чтобы обсудить процесс исследования, но вдруг почувствовал, как обмякли руки и ноги и язык присох к нёбу. Что-то не так. В голове, поднимаясь бурно и страстно, сшибались мысли, словно две враждующие армии. И первая – она уже отступала, обращаясь в трусливое и позорное бегство, пыталась нелепо и скудно противостоять второй, молодой, уверенной в себе, наступающей безоглядно. «Ведь такое могли сделать только подонки… – сказал тихо. – И этих подонков взметнула к небу революция, а потом воспитали мы, чтобы усидеть на том, на чем сидеть не предназначено: на слезах, горе, подлости и зависти. Классический пример переосмысления, товарищ полковник. Если сейчас там, наверху, сказать все, о чем думаю, – в Москву отправят в наручниках, а дальше – скорбный дом и уколы до конца дней. Что же выходит? Заканчивается легкая, бездумная жизнь на службе Родине, и начинается другая, неведомая. Теперь только бы не выдать себя…»
Вероятно, он уже давно шел к тому, что сейчас соделалось в его душе. Диалектика существует все же, и скачок из царства необходимости в царство свободы происходит иногда, но только не осознанная необходимость – свобода. Она есть избавление от ненависти, шаг к любви. Ко всему прекрасному, что в мире сущем…
– Что ты там застрял? – услышал нервный крик генерала. – Черт возьми, тебе хорошо, ты конфеты в самолете ел, а у меня маковой росинки во рту не было!
– Вот, товарищ генерал, возьмите… – Это сопровождающий, наверное, бутерброд протянул.
– Только не здесь, товарищи! Мы ведь не поминки по белогвардейцам справляем!
«Поминки… – повторил грустно. – Жаль, что не могу теперь «Со святыми упокой» вам прочитать, мученицы-страстотерпицы, бедные женщины… Бог с вами». Он уже хотел вылезать, как вдруг заметил в ошметках материи, разбросанной по грязному полу, уголок полуистлевшей бумаги. Осторожно выпростав весь кусок, увидел изумленно, что держит в руках записку, довольно хорошо сохранившуюся. Бумага была измята, надорвана, в пятнах, но – цела. «Чудо! – подумал. – Чудо… Значит, это зачем-то нужно… Теперь – наверх».
Выдернули мгновенно, генерал уставился на бумажку, словно на привидение, громыхающее костями. «Товарищи! – крикнул, – всем отойти на пять шагов!» Исполнили послушно, замнач, заглядывая в глаза Василию Андреевичу с мистическим ужасом, спросил дрогнувшим голосом:
– Разбираешь? Чего там… написано?
– Разбираю… – отозвался, просматривая текст. – Женский почерк, эксперты потом точнее скажут. Написано: ве-ве… Это, видимо, ваше величество… Известный Вам… кл… Ключ? Да, именно… Я рискну… Здесь стерто, так, отдать… Получается: рискнул отдать… без… в… снова «В. В.» Я думаю, это ясно: «Ведома вашего величества». Кому же? Т… А кто эта Т?
– «Кто», «кто»… Не тяни кота за… хвост! – Генерал исходил детским восторгом. Наверное, и в его пионерской юности не случалось подобной игры.
– Я думаю, что это кто-то из приближенных – из тех, кто был с ними в Тобольске… Может быть, Боткина?
– А… это кто? Из больницы? – неуверенно спросил генерал. – Из Боткинской, да?
– Больница названа в честь Сергея Петровича Боткина, клинициста, – сообщил полковник. – У него были братья: художник и критик, кажется… И был сын, тоже врач, Евгений Сергеевич, он погиб вместе с царской семьей (произнося это слово – «царской», полковник мысленно поставил заглавную букву, но голосом не обозначил). Так вот: с Евгением Сергеевичем в Тобольске была его дочь, Татьяна… Может быть, это она? Знаете, она так проникновенно рассказала об отъезде из Тобольска: «Я стояла, прикрыв глаза ладонью от света, а возок с Ними (на этот раз заглавная буква и мысленно и внешне возникла как бы сама собой) уходил и уходил и наконец скрылся совсем, и мне показалось, что я никогда больше Их не увижу…» Я был потрясен, когда прочитал это…
Генерал слушал словно завороженный, глаза мигали мелко-мелко, стало вдруг заметно полное отсутствие ресниц.
– Ты меня ошеломил… – сказал удивленно. – Да откуда ты все это знаешь?
– Лекции по истории ВЧК внимательно слушал, товарищ генерал. – Улыбнулся. – Читали нам об обеспечении операции этой… И литературу рекомендовали, документы. Я и в архиве тогда был.
– Любознательный… – проговорил генерал, и непонятно было – восхищается он полковником или предостерегает. – Все, товарищи, – повернулся к местным. – Склеп закопать без следа, оцепление убрать. Мы уезжаем в Москву.
В этом кабинете Абашидзе был давно – так давно, что уже и не помнил ни мебели, ни портретов, кажется, тогда они были другие. Начальник ПГУ привычно сбросил очки на кончик носа и вышел из-за стола, протягивая руку:
– Рад, что мы в вас не ошиблись.
Фраза выстроилась неуправляемая – единственное число в начале никак не корреспондировало с последующими, множественными. Но Абашидзе сделал вид, что ничего не заметил. Вглядываясь в прекрасно изготовленную ксерокопию документа, генерал по-детски двигал губами и улыбался неизвестно чему – может быть, победе, которую он – кто знает? – считал совершившейся. Замнач притулился в углу, у стены, и, так как разрешения сесть не последовало, стоял, поводя головой, словно застоявшийся конь.
– Слушайте боевой приказ, – начал с полуулыбкой главный разведчик, у него было, очевидно, хорошее настроение, поэтому употребил неуставную, времен Отечественной войны, форму, коя к госбезопасности отношения не имела никакого. – Первое: мы отмечаем, что подразделение в целом действовало в целом хорошо. – Замолчал, осмысливая, каким это образом два раза подряд прозвучало «в целом». Улыбнулся: – Надо избавляться от канцеляризмов, товарищи. Еще Корней Чуковский призывал уничтожить «канцелярит», помните? А мы? Хорошо. Я доложил там, наверху, о проделанной работе. Нам предложено продолжать до конкретного результата. Товарищ генерал и вы, товарищ полковник, – разработайте план мероприятий и доложите. Главное внимание уделите выходу на потомков Боткиной-Мельник. – Заглянул в бумажку: – Да, именно так, я не ошибся. По установлению – все контакты поручаются вам, Василий Андреевич. Я вот смотрю на вас, а вы мало изменились с той далекой поры, когда мы с вами встретились в этом кабинете? А?
– Вы тоже, товарищ генерал.
– А он льстец! – засмеялся искренне. – Спасибо на добром слове. Но – наше дело уже прошлое, а вам – цвести и пахнуть. Так, кажется, сказал поэт?
Душа пела и радовалась, испуская мальчишеские вопли, – слава богу, их никто не слышал.
«Свобода, свобода, свобода», – кричал в пространство. В это трудно, невозможно даже поверить, но это так. Не выдал себя, «они» ничего не заподозрили – добрый знак. То, что зрело в глубинах души и сердца по одному поводу, вдруг разрешилось совсем по другому. Той свободы желал изнеженный, пустой человек, окунувшийся в цивилизацию, забывший о культуре, нравственности и добре. Этой, настоящей, истинной даже, хотел совсем другой – повзрослевший, понявший, всплакнувший. Это – разница. Это – другое. Оно не подлежит осуждению, пусть и назовут грязным словом потом. «Предатель». Н-да… Лучше не слышать. Лучше не знать.
Что будет делать и как поступит, еще не знал. В одном был уверен твердо: туда, к ним, к этим гробам поваленным, – не вернется никогда! А кости мучеников… Что ж, они дождутся своего часа, потому что и диктатура, и «общенародное государство» (та же диктатура) – они не вечны. Переболеет Россия, Русь, выпрямится, и мы еще встретимся, бог даст…
Из Берна поездом добрался до Женевы. Самолет был поздний, электричка тащилась, будто ехал не из столицы кантонов в главный, после нее, город, а нудно возвращался из Мытищ в Москву. «Бешеный, как электричка…» – вспомнил стихи Окуджавы. Наверное, и автору она больше не кажется столь быстрой, летящей. Возраст дает себя знать, и время замедляет свой бег вовне, а внутри ускоряет и ускоряет. Что поделаешь…
На такси добрался до квартиры при аптеке, служащих не было, горничная, видимо, уже все убрала и ушла. Сел к письменному столу, включил лампу. Итак…
Вклад или клад – кому что нравится – отопрет ключ императрицы. Скорее всего – он остался у Мельник-Боткиной. Если остался… Теперь надо ждать, что они там выяснят и какое задание дадут. Судя по разговору перед отъездом, они намерены принять самые решительные меры к возвращению «народной собственности» восвояси. Ну что ж… Поможем, чем сможем.
Погасил свет, улегся на диван, и сразу же раздался звонок: «Это ты?» Клотильда, будь она неладна… Гадко было так думать о той, которая вывела к успеху, дала первые, решительно важные координаты. Пусть и неосознанно. Но еще гаже – о женщине, с которой испытал танталовы муки страсти. Что за комсомольский подход, что за гадость (Косарев, секретарь возбужденного юношества, вослед контрразведчику Бокию тащил на свой кабинетный диван всех подряд. В сером доме КИМа после того возникла стойкая и неизбывная традиция). Тем более не резон уподобляться! «Кло, счастье мое, я потерял дар дыхания». – «Ты хочешь сказать «речи», любимый?» – «Что «речь», чего она стоит, человек без речи – жив, а без дыхания…» – «Я сейчас приду к тебе». – «О, не станем нарушать традицию, Кло. Горничная спит в своей конуре, а если что?» – «Да плевать на горничную, что за мальчишеский подход? Впрочем… Традиция – это так прекрасно. Но я приготовила тебе сюрприз, понервничай немножко». Зачем соврал о горничной? Подумал: «Я определенно впадаю в детство». Но следовало идти, поднялся с трудом, ожидаемое казалось карающим мечом, возмездием. «И сам, покорный общему закону, переменился я…» – проговорил трагическим голосом.
…И снова, проторенной дорожкой, входил в холл, поднимался на лифте, звонил в роскошные двери красного дерева и убеждал себя, что неизбежность дрыгающегося у него на шее существа лучше иной, страшной неизбежности, когда линия «К» выявляет в тебе нечто неприемлемое, объявляет врагом, и боевики приводят приговор в исполнение. Бедные, бедные деточки, Нина, это все вас ждет в лучшем виде… Папа ушел, розовые детки, папочка не мог. Папа умер… Тьфу. Все повторилось с точностью до микрона. «Ты настроился, милый?» – «Когда я вижу тебя, я бью копытами, словно боевой конь!» – «О нет, только не конь!» – «Хорошо. Жеребец». – «О, это совсем иное, согласись. А ты в самом деле… Ты уверен? Я ведь видела… это. У него». – «Кло, я предлагаю поскорее добраться до сути. Я пылаю, я сгораю».
Но в голосе было равнодушие, которое можно скрыть где угодно и по любому поводу, но не на пороге страсти. Ее ведь нет больше…
Она почувствовала: «Ты какой-то не такой, Базиль…» – прикасаясь языком к его губам, кончику носа, мочкам ушей, снимала с него рубашку, расстегивала брюки. «Ее веселые и ласковые руки расстегивали миленькому брюки…» – печально продекламировал по-русски. Она вспыхнула. Не поняв сути, догадалась по тону. «Немедленно переведи. Я требую. Ты сказал гадость!» Растерялся даже: «О, что ты… В твой адрес? Никогда! Ну, хорошо, хорошо, перевожу». Это было даже забавно – найти во французском точные слова, способные передать смысл скабрезной частушки. «Понимаешь, она обладает шаловливыми ручками. Эти ручки скользят по «молнии» на его брючках. Вот и все». – «Да, это совсем не обидно. Ты рассказал о том, что я делала. Ну? Приступим?» Пришлось приступить. На этот раз Кло привела его в спортивную комнату и расположилась на тренажере. «Любя тебя, я должен поднимать тяжести?» – пошутил с вымученной улыбкой. «Нет, просто я нашла французский перевод месье Быкова – помнишь, ты говорил о господине по имени Лука?» – «Разве я назвал фамилию?» – «Неважно. Я догадалась. Так вот, любимый: исполни строчку поэмы о Луке. Повтори его подвиг с гирей. Помнишь? Царь смеялся до слез, видя это…» Змея… Змеюка. Послать подальше? Нельзя…
– Кло, если я сначала подниму гирю, тебе останется тряпочка. Если же потом… Я ведь не Геракл.
– Пошел вон. Я вообще не понимаю, что в тебе нашла.
Слез с тренажера, вздохнул и развел руками:
– Налей нам вина, виночерпий. Всему приходит конец. Я надеюсь, что ты осталась довольна хотя бы прошлым…
Сунув ему в руки брюки, рубашку и пиджак, толкнула к выходу:
– Ничтожество!
«Еще в Тобольске, – сообщала Москва, – Татьяна Евгеньевна Боткина сочеталась законным браком с подпоручиком Мельником, Константином Семеновичем. Брак – со стороны Мельника, во всяком случае, – был заключен по расчету. Мельник надеялся на возвращение ситуации в первоначальное состояние и выбрал в жены девушку из числа приближенных императрицы. Вряд ли этот брак обещал быть счастливым, однако уже в эмиграции у четы родились дети. Стало быть, и в настоящее время имеются наследники. Искомый предмет традиционно является семейной реликвией. Поэтому есть все основания полагать, что наследники хранят его в память о родителях, не догадываясь об истинном предназначении. Эти предположения наших аналитиков достаточно вероятны. Следы T. Е. теряются в Южной Америке – там окончил свои дни великий князь Николай Михайлович, двоюродный брат царя. Нас уведомили, что некто Д. Мельник проживает в настоящее время в Лондоне. Дабы не передавать исполнение даже частностей в другие руки – просим вас отбыть в Лондон и проверить сообщение. Действуйте по обстановке». Сбивчивое и, в общем, пустое сообщение. Информация умещается в одной строке. А накрутили, накрутили… Имитаторы. Мысли полковника в последнее время носили традиционно критическое направление. В Лондоне бывать приходилось, в тот же день Абашидзе сел в самолет и направился в столицу Соединенного Королевства, захватив с собой – на всякий случай – ящик с коллекцией ключей.
В мягком кресле было удобно, мысли приняли устойчиво-спокойный, аналитический характер; под крылом быстробегущие тени облаков и безнадежно погрязшая в накоплении и разврате Европа, а также и НАТО, Бундеснахрихтендинст, МИ-5 и МИ-6, о том, что сам не безгрешен, – это мимо, мимо, не о полковнике Абашидзе речь. Они внизу сейчас, прогнившие демократии, на почве которых вырос Шикльгрубер и вырастет еще бог знает что… «Бедный я, бедный… – скребло в мозгу, не без некоторой самоиронии, – совсем запутался между демократией и «направляющей силой». А чего? Критерий прост: где живут лучше – там и лучше. Но ведь это взгляд коровы? Не хлебом единым жив человек. Как быть? Кто осознает себя столпом веры и преданности на грани измены? Сумасшедший. А с другой стороны? Зачем измена?»
Вдруг подумалось: голубоглазая, нежная Катя и так не откажет. Голубые глаза, в вас горит бирюза… Н-да. Ведь есть тревожное, печальное, возвышенное чувство. Есть непроизвольные слезы ночью, когда просыпаешься. Есть бесконечный поток мыслей, и все о ней. Ведь это любовь, полковник. Она затмила бывшее чувство к далекой жене, детям – они потеряны навсегда, чего уж… Ну? Так стоит ли? Бог даст, руководство поможет, операция завершится с блеском, ответственные товарищи – «эй, кто там, наверху?» – получат долгожданные деньги, все будут счастливы, прекратится нелегальная работа, дадут следующее звание – уж курносенький в очочках постарается, чтобы Генеральный подписал, и тогда… Легальный резидент, генерал-майор Абашидзе, с большим аппаратом обслуги, сотрудников станет щелкать задания как скорлупу от орешков, а Нина и дети будут рядом, детей можно будет отдать в Оксфорд, например, получат образование, и Генеральный, узнав о нашей такой дружбе, пожалует нас в председатели. Или председателем? Неважно…»
Рассмеялся: маниловщина, глупость. Ничего этого не будет. Никогда. Но ведь это недостаточное основание для измены? И чувство к Кате – тоже? Трезвая голова, чистые руки, сердце опять же… Добыть вклад Романовых – это значит войти в историю разведки. Войти в общечеловеческую историю. Не это ли зовет и манит каждого? Любовь, жена, дети – это все ценности на уровне земли. А вот когда твой портрет и несколько (пусть всего несколько, ради бога!) строк в учебнике – вот триумф! Вот итог! Вот наслаждение самим собой и всем, что вокруг! Подошла стюардесса, мило-дежурно улыбнулась:
– Что будете пить, месье?
Мгновенно определила в нем француза, опытная девочка… Только откуда ей знать?
– Бокал шампанского, мадемуазель, «Вдову», если не трудно.
Налила и подала, мелькнул из-под густых ресниц небезразличный взгляд – он распознавал такие взгляды моментально. И сразу вспомнилось – с некоторым стыдом, увы, что близости с женщиной у него не было давно-давно.
– Выпьете со мной? – Этого нельзя было, знал и все же спровоцировал, в надежде. А почему бы и нет? Правила, штучки-дрючки, всякое-разное, одно глупее другого, а человек живет и должен жить…
– О, месье… – опустила ресницы. – Вы знаете, нельзя.
– Глупости. Вы такая… такая… – сделал вид, что с трудом справляется с вдруг нахлынувшими чувствами. – Здесь есть… какое-нибудь местечко, где мы могли бы… поболтать?
– У меня отдых на пять минут… – Взглянула на часы: – Через две минуты. В хвосте самолета – занавеска и табличка, «Вход воспрещен». Заходите смело. – И удалилась, покачивая узкими плывущими бедрами. Полковнику стало дурно от вдруг нахлынувшего желания. «Кобел, ты, братец… – пробормотал горестно. – Коблом и помрешь». Встал, мило улыбнулся соседке лет пятидесяти (ты уже бабушка, дорогая, тебя ждет твой дедушка) и направился в указанном дивой направлении. Здесь и в самом деле была занавеска, отодвинул и… словно лбом налетел на дверь. Табличка «ОО» ударила в лоб словно хоккейная клюшка. «Надо же… – думал смущенно-возбужденно, – такого еще не было. Как будто вернулись девятнадцать лет». Ни в девятнадцать, ни позже ничего подобного не случалось, просто сил и остроты, безнравственности было несколько больше. «A-а… Была не была!» И толкнул двери, они разъехались, девица ждала, медленно расстегивая лифчик. «Как же мы тут разместимся? – спросил искренне, сдергивая пиджак и прыгая на одной ноге, чтобы снять брюки. Она услужливо протянула вешалку… Действо продолжалось гораздо более пяти минут. Сквозь музыку стонов и полукриков до него долетали и понятные слова: «Меня… меня… станут искать… Скорее… Быстрее…» – «Я не кот», – отвечал первое, что пришло на ум. В юности кто-то объяснил, что у кошек все получается быстро. «О-о… – трепещущие губы исторгали восторг, – о-о… И еще какой! Кот!» Когда исчерпал себя до дна и даже глубже, отпустил ее и нежно поцеловал. «Я не был в Лондоне пять лет, – сказал, деловито натягивая брюки. – Где остановиться, счастье мое?» Она улыбнулась: «Застегни… Спасибо. На Курзон-стрит есть отличный недорогой отель, ты не ошибешься, там мозаика с Андреевским крестом. Не беспокойся: четыре звездочки – и только потому, что перестроен недавно из весьма старого. Чистота, тишина, великолепный ресторан, ты останешься доволен. Послушай… – взглянула из-под ресниц (они были настоящие, это видел). – Мы больше никогда не увидимся, но ты был великолепен!» – «Ты тоже, – чмокнул в кончик носа. – Прощай. А действительно – жаль…» К креслу возвращался в лирическом отчуждении, мимолетность жизни и ощущений, даже самых прекрасных, угнетала немного, но ведь завтра настанет другой день? Это утешало.
Отель и в самом деле оказался милейшим – традиционным для прежней, старой Англии, с тихими горничными-негритянками, портье-турчанками с безукоризненным английским, лаковыми полами, дорожками и рестораном под лестницей с неслышно скользящим метрдотелем и выводком официантов. Несмотря на поздний час, с наслаждением откушал горячего ростбифа (силы требовалось восстановить), запил чисто английским темным пивом и, выслушав очень искреннее пожелание спокойной ночи, отправился спать, прежде поручив портье отыскать в городе «Д. Мельник». «Это дама или сэр?» – игриво улыбнулась турчанка. «Право, не знаю. Просьба знакомых, я забыл спросить», – улыбнулся в ответ.
До поздней ночи смотрел, борясь со сном, фильм о Сиднее Рейли, одесском еврее, вдруг решившем задушить старую родину в новом ее обличье. Актер был выраженный этнический англосакс и вызывал абсолютное сопереживание. Ведь он боролся со злом – так, во всяком случае, это выглядело в фильме. Однако, как и всегда в заграничных фильмах на русскую тему, одолевали несуразности: все руководители ВЧК и сам Сталин носили на френчах Золотую Звезду Героя Социалистического Труда. «А что, – подумал вдруг. – Мы ведь испокон трудимся ради социализма. Режиссер, можно сказать, создал интересный образ…»
Ночью снилась стюардесса. Она всмерть дралась с Катей, таскала ее за волосы, но Катя успешно отбивалась и даже поставила сопернице фингал под глазом. В итоге оказалось, что стюардесса – это Нина.
Утром улыбающаяся турчанка-портье (уже другая) мило произнесла «морнинг» и вручила записку с адресом Дэвида Мельника, служащего Би-би-си, он проживал неподалеку от места службы. «Вы легко найдете, – объяснила портье. – Там стоит старая церковь, мы зовем ее традиционно – Олд-черч, а напротив – дом в четыре этажа. То, что вам нужно». Поймал такси, шагнул с тротуара на сиденье (удобные машины, черт возьми, не то что затраханные «Волги»), объяснил, куда следует ехать. Шофер, бросив недоброжелательный взгляд (видимо, в английском пассажира был неприятный акцент), переспросил, нарочито ломая язык под местный блатной выговор кокни. «Расист чертов…» – подумал зло и повторил еще раз: – «Вы по-английски говорите?» – «А вы?» – не мигая смотрел шофер. «Ах ты сволочь…» – «Я француз, из Женевы, почему вы так невежливы?» – «Плевал я, – все тот же немигающий взгляд. – Черт с вами, поехали». На чай не дал и ушел, ощущая, как спину подталкивает ненавистный взгляд. И вот четырехэтажный дом с отдельными входами в каждую квартиру – как повсюду здесь, потертый, давно не ремонтированный, матово поблескивает немытыми окнами, всем своим обликом вызывая тревогу. «Это не дом пугает – подумал. – Это другое…» Ощущение, вдруг возникшее, было похоже на давнее, ученическое – когда в Высшей школе отрабатывали способы и методы «наружки»: непосредственное наблюдение и уход от него с минимальной проверкой. «Тех, кто проверяется, – из страны высылают, – объяснил преподаватель. – По докладу бригады». А ощущение тревожно нарастало, будто в спину вдруг уперлись два вертикальных ствола стендового бокфлинта. «Неужели – контрраз? – соображал нервно. – С чего бы? Поводов у них нет! Так… Не они. Тогда – кто?» И вдруг словно рассвет над озером, разгоняющим низко плывущий туман, обозначил явственно-явственно: это свои. Это местная резидентура разведки. Это ее люди взяли его в е…с, получив приказ из Москвы. Они считают, что начался выход на финишную прямую, и не желают никаких случайностей. Так… Это следует проверить, плевать на последствия! Ему повезло: когда входил (представившись по домофону) в стеклянные двери подъезда, заметил в стекле отражение двоих на другой стороне улицы – они стояли у мощной «БМВ» и о чем-то разговаривали. «Э-э, ребятки, вы еще говнюки… – улыбнулся. – Если вы просто наблюдаете, вы плохо это делаете, а если ваши глупости – демонстрация (чтобы я не «вздумал», так?), тогда и вы и все над вами ошиблись по-крупному. Стаканчик-то ведь всклянь наполнился, а ваше появление – последняя капелька, после которой течет по стенкам…»
Поднимаясь по лестнице на третий этаж, пел довольно громко и мелодично: «Я люблю тебя, жизнь, я люблю тебя снова и снова…» Пусть доложат, стервецы. Там должны знать, что идеологическая суть ни на минуту не исчезает. Идиоты…
Дэвид уже ждал, покуривая у дверей, окинул быстрым взглядом и заинтересованно выслушал цель визита, еще с большим интересом – подробный рассказ о предках во Франции, погибшем в застенках ЧК дедушке. Рассказывая легенду, Абашидзе на этот раз растерял весь пафос, говорил сухо, скучно, один раз даже зевнул. Может, именно это и убедило Мельника больше всего. Пригласив войти (наконец-то), пошел, указывая дорогу; полковник оглядывался по сторонам, потому что, по его расчетам, от него этого ждали, на самом же деле не чаял, когда вся эта смертная скука кончится и можно будет задать вопрос о ключе. Не понравился Дэвид: сухой как палка, молчаливый до немоты, рыжий с веснушками, узколицый – что в нем осталось от трагедии бабки или прабабки, кем ему там приходилась Татьяна?
– Вы служите на Би-би-си… – протянул уважительно (черт его знает! Может, это заденет? И разговорится, черт нерусский…).
– Да. Уборщиком. Мои орудия – пылесос и тряпка. Вы это хотели узнать?
– О нет, я просто подумал, что мы, бывшие русские…
– Я настоящий англичанин, и на русских мне глубоко наплевать. Я не вижу смысла в том, что делала моя бабка (ага, все же бабка, хотя… А что это, собственно, меняет?), мой странный отец, но я не скажу вам, что именно она делала – вам это все равно, – а также в чем заключалась странность отца. У вас специальная цель. Выкладывайте.
Смущенный таким афронтом, полковник достал из сумки коробку с ключами:
– Вот, если угодно… – раскрыл. – Это часть моей коллекции ключей. Я собираю всю жизнь. Понимаете, некий символ: людей, событий давно уже нет, все миновало, остался только ключ, несущий отпечатки пальцев – не в криминологическом, разумеется, смысле, вы понимаете. Тепло рук своих бывших владельцев…
– «Тепло рук»… – хмыкнул Мельник. – Это, наверное, чисто русский оборот, наши газеты таких выражений не употребляют.
– Но почему? – удивился искренне.
– Потому что это общее место, штамп. Что вам угодно?
– О… я ведь сказал: все, что хоть как-то связано с прошлым подпоручика Мельника и Татьяны Евгеньевны, с царской семьей.
Дэвид пожал плечами:
– Знаете, подобные вопросы исчерпались еще при жизни отца. Осмотритесь. Вы видите следы императорского быта? Глупейший вопрос, мистер. Но вы показались мне наивным идиотом, который ищет вчерашний день. Сегодня это редкость, у меня это вызывает сочувствие. Так… Вас интересуют ключи… – Задумался, прошелся по комнате взад-вперед, Абашидзе ждал, как ждут в суде приговора. Наконец хозяин сощурился и ковырнул в ноздре: – Ладно. Один ключ у меня все же остался. От секретера тех гнусных времен. Замок никогда не работал, и этим ключом пользовались как ручкой. Стойте здесь.
Удалился в соседнюю комнату и сразу же вернулся.
– Вот. Бабка под конец жизни все к Вырубовой мечтала съездить, в Финляндию, «поболтать» – как она выражалась. Да милейшая Аня дала дуба первой – и поездка не состоялась. У бабки с этим не все в порядке было, – тронул пальцем лоб. – Хотела ей этот ключ зачем-то подарить. Возьмите. Может быть… – улыбнулся, обнажив желтые лошадиные зубы. – Вы этим ключом откроете клетку с птицей завтрашнего дня. Бай-бай, сэр. Мне было весьма неинтересно.
Спускаясь по лестнице, полковник держал ключ в трясущихся от возбуждения пальцах и повторял как безумный: «Я нашел. Я нашел его!» Он был уже около выхода, когда сверху позвал знакомый, слегка скрипучий голос: «Мистер, прошу вас, сэр, подняться снова. Если, конечно, вас это не слишком затруднит». Вприпрыжку взлетев на верхний этаж, полковник увидел мрачную физиономию своего недавнего собеседника.
– Сэр, – начал тот скучным голосом, – я позволил себе вновь вас побеспокоить, потому что вспомнил, – окинул полковника внимательным взглядом и пожевал губами («До чего же ты нуден, братец…» – с тоской подумал Абашидзе), – вспомнил нечто забавное. У нас был еще один ключ из прошлого. Бабка хотела показать его Анечке…
– Так какой, черт возьми, она хотела показать? – не выдержал Абашидзе. – Тот или этот? – сунул под нос Дэвиду ключ от секретера.
– Именно другой, – отозвался Дэвид. – Дело в том, что память меня подводит в последнее время, сэр… Пью-с. – Последнее слово прозвучало по-русски, это было так удивительно, что Абашидзе дар речи потерял. – Именно другой, – продолжал Мельник. – Но накануне отъезда бабки в Финляндию, в Гельсингфорс, – а вы представляете, что мы нищенствовали и деньги на поездку прислала Аня, хотя и сама была бедна? – так вот, дед, о, он так и остался армейским подпоручиком, бурбоном и кретином, черт бы его взял! Он, представляете, прямо накануне бабкиной поездки ключик-то возьми и укради! Когда бабка спохватилась – поздно было. Дедушка, конечно, и лавочку назвал, куда загнал реликвию, бабка туда на занятые у соседей деньги помчалась на такси, но… – Показал фиг со съеденным ногтем большого пальца. – Она: «Отдайте ключ!» А хозяин лавки, в ответ: «Продан. Еще вчера». Она, конечно, спросила – кто же купил, хозяин только посмеялся: «Я, – говорит – не обязан раскрывать коммерческую тайну!» На этом все и кончилось.
– Это когда случилось? – спросил, ощущая, как догадка медленно поглощает мозг и все естество. Да неужели же… Неужели же бывают в жизни такие совпадения?
– О, это лет тридцать назад было… – ответил со вздохом.
«Значит, не тот… – подумал огорченно. – Хотя… Разбираться надо. Посмотрим. Пути Господни неисповедимы…» Мысленно поставил заглавную букву, но побоялся признаться в том, что просит, просит о снисхождении и удаче.
На улице, едва вышел, подошли старые знакомцы – те двое, от «БМВ».
– Василий Андреевич… – На чистом русском, да как нагло, неприкрыто. – Василий Андреевич, поедем с нами, тут недалеко…
– Кто вы? – Уже все понял: из резидентуры мальчики, получили приказ Москвы и отловили. А приказ последовал, потому что не нужен больше полковник. Москва считает инцидент исчерпанным, ключ-то в кармане…
– Непрофессиональный вопрос… – лениво отозвался тот, что ростом был повыше. – Если мы, ха-ха-ха, из учреждения Грейт Бритн, вам все равно, а если свои… Мы свои, Василий Андреевич.
– Я так и понял, потому что робята вы дурковатые, ага? – Долго петляли по узким улочкам (движение идиотское, мозги из ушей лезут), наконец припарковались около замшелого трехэтажного домишки прошлого века. Высокий открыл наружную дверь своим ключом, поднялись по длинной скрипучей деревянной лестнице, вошли в прихожую или приемную, мгновенно появился мордатый, средних лет, в хорошем костюме, ботинках со шнурками и носках не в расцветку, как все в Москве носили, а черных, стильных. Окинул внимательным взглядом: «Мы встречались в главке, помните?» Кажется, вспомнил, действительно видел мельком у начупра, на совещании, давно, правда, это было… «Встречались, и что же?» – «У меня приказ: изъять у вас ключ. Дальнейшую операцию с этим ключом Москва проведет непосредственно». – «Почему такое решение?» – «Замечена «наружка», они еще не знают чья». – «Колоссально! Мне ехать с вами? В Москву?» – «Нет. Только ключ». – «Хорошо, товарищи. А ключик – вот он…» – Протянул и улыбнулся. «Убогая бухгалтерия… Нет, жилищно-коммунальное управление. На большее они не тянут…»
В самолете мгновенно заснул, а проснувшись во время посадки, решил – окончательно и бесповоротно – игра окончена. Как это сказал поэт? «Кончено время игры…» Он даже не приводил себе каких-то дополнительных оснований – и так все было предельно ясно. Страна рабов, страна господ…
Если бы много лет назад, во время учебы в Высшей, преподаватель привел бы яркий пример обеспечения безопасности разведчика и рассказал бы буквально то же самое, что с ним только что произошло, – воспринял бы это как должное. Теперь же и тени сомнений не было: они не безопасность обеспечивали. Они хапали – любой ценой. Они себя и только себя возводили на пьедестал почета… Нет. Не предназначено любимое отечество для людей. Только для аппаратных монстров. Ну, и черт с вами со всеми… Что станет делать – не знал, мысли крутились вокруг злополучного ключа. Так, они в самое ближайшее время проверят и поймут, что этот ключ не подходит к банковскому сейфу, и тогда…. Кстати, да неужто они рискнут просто так явиться в «Империал» и предъявить ключ от имени державы? Вряд ли… Они же не идиоты в плюс бесконечности. Тогда как? Предъявят от имени частного лица. Но ведь служба безопасности банка может это легко проверить. Служба безопасности связана с контрразведкой, а там мгновенно найдут способ перекрыть клапана в случае малейших подозрений… И что же? Тупик?
Нет. Никаких тупиков. У них есть завербованный (скорее всего!) агент внутри банка! Именно он сначала проверит ключ, а уж потом дорогие товарищи заявят свои права. Ладно. Ключ у них не тот, это очевидно. Когда поймут, снова займутся проблемой и узнают, например, что Абашидзе получил от Волкова еще какой-то ключ. Найдут способ познакомиться, порасспросить. Ведь Волков скрывать встречу, разговор не станет, какой ему резон? Он ведь даже не подозревает о том, что было у него в руках! Если, конечно, все эти построения вообще имеют под собой хоть какую-то почву. И если Москва не надумает еще раз обратиться к отцу милой Катеньки. Н-да – хорошо хоть, не оповестил Центр о волковском подарке, а то и шансов никаких. А так… Подумаем… А что, если предположить (осторожно-осторожно, нe дыша!): ключ Волкова, купленный им на аукционе Сотби в 1950 году, и искомый, Боткиной-Мельник, проданный семейством неизвестно когда и неизвестно кому (болван, болван, вполне очевидная недоработка, следовало пошевелить мозгами вовремя!), – эти ключи соединяет не так уж и мало: город, в котором Волков купил (возможно, этот самый ключ) и в котором продал (это точно!) свой ключ Мельник. А если эти ключи – близнецы-братья или даже один и тот же ключ? Проверить-то можно?
Интересно, а кто у нас (у них – поправился тут же) агент в банке? А вдруг – любезная Стру-Кло? Или Штерн? Слишком много совпадений, конечно, но ведь история переполнена совпадениями, они – часть жизни, они возникают на неведомом стыке желания или отрицания и воли, – неведомой, незнаемой, непредсказуемой. Романовы погибли в результате совпадения: Керенский отправил их в Тобольск, чтобы спасти от разъяренной толпы, подальше отправил; надеялся, что утекут через Северное море. Не предположил, что властители обладают иной – нежели временщики – психологией и со своей страной не расстанутся просто так! А потом наивный революционер-убийца Яковлев перевез их в Екатеринбург, исполнив волю друга юности, аптекарского сына Яшки, – никак ведь не думал, что на смерть везет, стоял в их присутствии, говорил им «вы». И тут же алкоголики из Уралсовета смещают с должности коменданта, своего дружка по распитию спиртных напитков, Авдеева. Ворюгу. И назначают представителя избранного народа[8] на должность, понимая, что тот вспомнит Романовым все: и погромы, и «черту оседлости», и бесправие. Метко… Все это на самом деле не «совпадения», а «поступательный шаг истории». Локомотив. Паровоз…
– «Наш паровоз, вперед лети…» – пропел негромко. Итак: выяснить. Если Кло, задача упрощается. Нет на целом свете такого – завербованного хоть самим чертом – агента, которого он, Абашидзе, не перевербовал бы в свою пользу, естественно. Особенно – Кло. Ничего, девочка. Объяснимся. И продолжим. На тренажере. На диване. На столе. Тебе нравится методология Баркова. Ты обиделась, что твой любезник вдруг почему-то не смог. Ничего. Мы это поправим…
Он учитывал присутствие в городе бывших товарищей по работе. Понимал, что, если его предположения верны, Кло попадет в поле их зрения. Оставив в аптеке старшего провизора вместо себя, объявил, что дела призывают в Марсель. Через десять минут уже входил в двери служебной, на ходу обдумывая, с чего начать. Когда подошел к окну и увидел вдалеке «Империал» – понял: начинать надо с самого простого. Никто не знает об этой его квартире – разве что Стру успел, пылая страстью, проговориться, намекнуть, что есть у него холостяцкая. Но места она не знает и, если на самом деле служит Системе, указать все равно не сможет. Тем более оба Штерна. Ну и слава богу. Теперь: следить, обнаружить, есть ли у Кло сопровождение и, если есть, посмотреть, чего они, субчики, хотят. Скорее всего, они будут ждать новой встречи. Они захотят установить литерное оборудование и прослушать, просмотреть все, что происходит во время свиданий. Так. Но зачем это ей? Да просто: если она завербованный агент, легко предположить, что вербовка состоялась отнюдь не на единстве взглядов на мировую революцию. Кло подловили на мерзости, причем такой, за какую здесь, в обостренно-формальном нравственном мире, могут не просто спросить жестко, а изгнать, сделать парией, что, естественно, для Кло более чем физическая смерть. Но, допустим, что он к ней не придет, искать встречи не станет. Значит, они прикажут ей или Голде Штерн – если это она – создать повод для встречи: разговора, близости – если получится, а в итоге – получение нужной информации. О, это совсем просто: затащат куда ни то, вколют шприц специальной наркотической дряни, пригонят из Москвы гипнотизера – нате-будьте! Все станет ясно, известно, открыто. И тогда, полковник, – в расход. А куда же еще?
Открыл тщательно замаскированный за тяжелой фальшивой стеной сейф. С этим сейфом была особая история. Когда искал служебную – с особой охотой осматривал квартиры с потайными ящиками, сейфами, вмонтированными в стены. Видимо, посредник заметил это и однажды привел в выморочную квартиру, именно эту. Прежние владельцы умерли – что могло быть безопаснее? Купил и никогда не жалел.
Достал из сейфа бинокль и набор несмываемого грима, парики, усы, бакенбарды и в мгновение ока превратил себя в мужчину преклонного возраста, в очках, с палочкой; теперь следовало подобрать одежду – для этого существовал целый гардероб. Отобрал пиджак образца 1952 года с длинными узкими лацканами и удлиненной талией, узкие до неприличия брюки и белую рубашку с воротником, у которого уголки были непомерно велики, дополнил костюм узеньким китайским галстуком с узелком в булавочную головку и, взглянув в зеркало, обнаружил не то московского стилягу образца 1949–1950 года, не то выжившего из ума старичка, тоскующего по далекому прошлому. И хотя костюм и облик привлекут наверняка внимание, умудренно пожал покатыми плечами: завтра будет другой костюм и другой облик. Это не страшно и бывшим товарищам по оружию не по зубам.
Кло обнаружил в то же самое время, что и в первый раз. Снова рядом с ней шел веселой походкой лиловый негр, она вовсю щебетала и улыбалась, стало даже обидно: ну, неужели не оставил он в ее сердце ни малейшей зарубки?
Мгновенно спустившись к подъезду, сел в автомобиль и через несколько минут оказался напротив ее дома. Взглянул на часы: они будут здесь минут через десять. Отогнав автомобиль за угол, вернулся и вошел в закусочную напротив. В зеркальное окно хорошо был виден вход с латунными ручками, окна лестницы, крыша. Закурил, приказал пива и креветок и стал ждать. Когда мимо ее дверей прошли два человека – не торопясь, на расстоянии двадцати шагов друг от друга, понял: они. Ошибки здесь не могло и быть. Это для швейцарской и прочих полиций, привыкших работать артистично, вдохновенно, творчески, этот выработанный, неторопливый шаг, застывшая шея, тупой взгляд – это для них наши убогие «наружники», местные или прибывавшие из Москвы в долгосрочные командировки, не умеющие – несмотря на все усилия преподавателей – наблюдать, фиксировать, казались неразрешимой загадкой, – на противоречии, должно быть. Для него же все эти тумбы в топорно сидящих костюмах были открытым листом. Не умеют носить хорошие костюмы товарищи чекисты всех поколений.
Оба перешли на другую сторону улицы и замерли, покуривая, у витрины закусочной, в которой он ел и пил. Все это напоминало дурно разыгрываемую комедию на заданную тему. Что ж, тем лучше. Появилась Кло, негр двигался в двух шагах позади и о чем-то весело рассказывал, жестикулируя и подрыгивая правой ногой. Поцеловав прелестнице руку, он тоже перешел улицу, подошел к «наружникам», попросил прикурить и, весело звякнув дверным колокольчиком, появился в зале. «Вы позволите, месье?» – спросил, отодвигая стул. Нервы у полковника были крепкие, но в тот момент, когда в ответ на просьбу как бы безразлично кивнул, почувствовал вдруг, как душа вполне по-русски уходит в пятки. Здесь не могло быть совпадения, он сильно их недооценил. Но получилось иначе. Негр велел рюмку коньяку, смачно, с выдохом, выпил, потом взглянул черными зрачками бездонных глаз, улыбнулся:
– Месье, они не знают, что это вы. А Кло – знает. Она просила сказать, что ее взяли в работу. Что она любит и помнит вас, несмотря ни на что. Что даже смерть не заставит ее предать вас. Она просит о встрече. Назначьте день и час, она отмотается от этих идиотов и придет.
– Кто… вы? – спросил через силу. Губы словно заморозило.
– О, вам не надо бояться. Я родной брат Клотильды. Почему чернее в два раза? – Он будто читал мысли. – Да потому, что Клотильда никакая не квартеронка, а чистокровная негритянка из Конго! Генетический порок, месье. Это бывает. Я не вешаю вам спагетти на воротник, верьте мне.
– Хорошо… – ответил хмуро. Что еще мог ответить? – Пусть завтра после службы, в это же время, придет в русскую церковь. Только я предупреждаю вас…
– О, это без надобности. Она придет, никого не приведет, вы можете быть совершенно спокойны.
– Хорошо. Что вам сказала Клотильда обо мне? Как объяснила эту идиотскую конспирацию?
– О, она честная девушка, она не должна врать родственнику, она рассказала чистейшую правду! Вы скрываетесь от полиции за финансовые махинации, она боится за себя и за вас – полиция уже приходила, а Кло ценит свое место. Это весьма престижное место, месье!
– Хорошо, – повеселел полковник. – Скажите Кло, что она – умница!
Негр улыбчиво кивнул и ушел. Двое у стекла продолжали молча курить.
Негр, видимо, не лгал: когда полковник вышел из закусочной и двинулся вверх по улице, они остались на месте и даже не новели головами в его сторону. Это был хороший знак. Негр сказал правду. Кло – тоже. Что делать теперь? Абашидзе начал просчитывать варианты. Получалось так, что оператор Кло (сотрудник разведки, у которого она была на связи) проинформировал ее о ключе. Кло этот ключ проверила, естественно – рьен[9]. И тогда взялись за него, это тоже естественно. О том, что у него есть еще один ключ, они не знают. Это дает шанс, но только в том случае, если ключ настоящий. Как это узнать? Попросить Кло? Очень смешно… Тогда как быть?
Он вдруг подумал, что затея с вкладом, похожая больше на лотерею в любезном отечестве, когда только рабочий-передовик может выиграть «Волгу» или в крайнем случае «Москвич», – это не игра на самом деле, а самый верный проигрыш. Может быть, плюнуть на все и тихо раствориться в мире, который не подвластен ни службе разведки, ни ее «К», ни даже «В», которая уничтожает врагов и изменников. Поищут-поищут и перестанут. А ведь есть Катя, милая, добрая девушка с ясными голубыми глазами. Правда, Нина, дети… Ну, им помогут. Это сегодня традиция – помогать непричастным женам изменников. Это как бы весьма добрый жест, ну и слава богу. Всякая любовь исчезает со временем, вот она и прошла. А детки розовые… Последний раз видел их три года назад, они наверняка выросли, стали другими. Неизбежное феминистское воспитание вряд ли украсило их, зачем им отец и они отцу? Если у Нины и нет сейчас любовника или претендента на должность супруга, он появится в самое ближайшее время, свято место пусто не бывает, тем более что Нина – красивая, привлекательная и еще сравнительно молодая. Десять лет разницы у них, ему теперь сорок три, ей, стало быть, – восторг! – всего-то тридцать три. Кто хочешь умрет…
Но все эти выкладки были пустыми. Чувствовал, куда деться, ничего не прошло – к чему убеждать себя в обратном, и дети отнюдь не звук пустой… А Катя? Ну что – Катя… Мелькнуло хорошенькое личико, это еще ни о чем не говорит. Правда, она рвалась, она желала, ведь это ощущалось, это не может обмануть. Господи… Стюардесса тоже стремилась и получила все, чего хотела. Это ведь не любовь… А может быть, бесконечные связи, легкие, непринужденные, ослабили чувство истинное, глубокое, и он просто-напросто не способен любить по-настоящему? Запах воды доносился от озера, влажный запах жизни. Там, за окном, человечество живет и радуется, как и во всем мире. Даже в отечестве есть люди: мужчины и женщины, дети, и даже счастливые. Или думающие, что счастье посетило их. Сравнивать-то не с чем…
Бессмысленные, пустые реминисценции, первый признак слабости и растерянности. Ну уж нет. Пока в легкие проникает воздух и сердце не остыло – вперед. Дома у Кло никого нет, и, следовательно, можно установить прослушку. Проникнуть в ее дом, защищенный всего лишь от воров, – это плевое дело. Сфотографировать ее ближайшие связи – и того проще. Правда, она со своим негром переодетого дедушку срисовала мгновенно… Может быть, плохо положил грим? Одежда подвела? Только в эту минуту ему пришло в голову, что дело нечисто. Она, сколь бы сильно ни любила, ни страдала, ни ощущала его, любимого, все равно преодолеть профессионально отработанную защиту такого рода не смогла бы. Значит? Значит, надо признать свое поражение. Значит, она, расставшись однажды, скрытно проводила его до служебной и установила ее, как это называется на служебном же языке. А раз так – субчики все знали и действовали наверняка. Надо думать – они и сейчас стоят поблизости…
И снова смутное беспокойство овладело им, какая-то неуловимая мысль бродила и не давалась, будто верткий карась в садке. Так-так-так… Это связано с Кло. Вот: суть наших взаимоотношений заключалась не в изощренной любви, а в разговорах. Эмоциональных разговорах. О Романовых. Их уничтожении. Тепла и света во все добавляла угадываемая, а потом и подтвержденная причастность Кло к их деньгам. И это означает… Это означает, что уже тогда служба приступила к проверке. Окончательной проверке через подставленного агента. Слишком уж велика ставка, слишком велика… Какой же я идиот… Ведь эта мысль плавала на поверхности! Она сто раз приходила в голову, и я, кретин несчастный, отбрасывал ее! Как наивняк и придурок, я запрашивал совета у своих… Ничтожество. Ничтожество, и больше ничего. Но теперь, ребята, мы посмотрим, чьи в лесу шишки. Вы, детки, из легальной резидентуры. Посольские крысята в упаковке из газеты. Вам ли равняться с опытным, прожженным нелегалом? Мы проверим это…
Забрав из сейфа аппаратуру и специальные ключи, вышел через запасной ход; над решетчатой калиткой маячила шляпа – они… Вернулся и спустился по парадной лестнице. С предпоследней площадки увидел в глубине нижнего холла еще две шляпы. Разведчики «наружки» делали вид, что с головой погрузились в прессу. Что ж, путь отступления как бы отрезан, тратить время на отрыв от них – занятие для профессионала глупое и недостойное. Дурачье… Они даже не понимают, что, случись с ними сердечная колика, например, резидентура и пальцем не пошевелит. Провал никому не нужен. Итак…
Насвистывая, вприпрыжку спустился с лестницы, направился к дверям. По дороге поймал безразличный взгляд того, что стоял ближе. «Вы не скажете, который теперь час?» – осведомился безразличным голосом, идиот поднял руку с часами к глазам и мгновенно оказался на каменном полу – без сознания. Второй рванул на помощь, попытался достать ногой в ухо – легко прикоснулся ладонью к ступне, повернул слегка, незадачливый дурак врезался головой в стену и рухнул недвижим. «Учиться надо, ребятки…» За ноги затащил обоих в привратницкую, прикрыл двери. Раньше чем через час не очухаются. Тот, что у калитки с тыла, не рюхнется до тех пор, пока часа два-три не пройдет. Что будет дальше? Соберутся втроем и обсудят ситуацию. Кто-нибудь предложит идти сознаваться. Двое упрутся. В конце концов, может быть, фигурант удалился вниз из окна, по вертикальной стене – кто это проверит? Не видели – и все! Пожурят, накажут, отправят на родину. А если сознаться, что упустили? Тут такое подгадать может, не о копейках речь… Сел в автомобиль, включил стартер, вдруг понял, что мосты сожжены, берега вдалеке, назад пути нет. «Вы мне не оставили его… – подумал вяло. – Ваша ошибка: с 20 декабря вы никому не доверяете, и главным образом – себе самим. Это расплата, дорогие товарищи…»
Автомобиль оставил внаглую неподалеку от подъезда Кло. «Сил у вас, архаровцы, раз-два и обчелся! Не на Красной площади, куда вы можете стянуть хоть дивизию. Нет вас здесь и часа два точно не будет. А мне всего-то и надо – сорок минут по часам». Парадные двери открыл легко, сигнализации не опасался – Кло работала неподалеку и никогда на его памяти ею не пользовалась. Но где заветная кнопка – знал. Вот она, замаскирована под выключатель. Все на месте, все в порядке. Поднялся на этаж. Входная дверь обладала достаточно сложным замком, но ведь инструмент в Москве не лохи слесарили. Мгновенно нашел в сцепке подходящую отмычку, вставил, повернул – всего на один замок закрыла, вот ведь какая молодец… остальное было делом навыка, техники и, главное, умения выбрать место для прибора. Один приладил к ножке декоративного цветка в вазе, второй укрепил в спальне, за зеркальной рамой. Включил приемник: все работало на ять.
И, подчиняясь странному, неведомо откуда пришедшему импульсу, достал из кармана ключ, подарок Волкова, и сунул его на самое дно баночки с кремом. Замазал тщательно дыру, закрыл крышку. Если что, ключ в надежном месте. Чепуха, конечно, шнз, да ведь кто знает истину… А как красив туалетный прибор… Французская работа третьей четверти XVIII века, расцвет Севрской мануфактуры. В Павловске убеждены, что у них уникум, единственный экземпляр, а вот и нет! Здесь не хуже и, может быть, даже дубликат!.. А это что? Из высокой вазы торчали длинные трехгранные спицы с тяжелыми круглыми головками. Их было штук десять, вытащив одну, полковник с удивлением обнаружил, что женщина того времени вполне могла воспользоваться такой заколкой как боевым оружием. А может быть, так и было предусмотрено?
В автомобиле снова включил прослушку: фон слышен, теперь дело за людьми. Они появились через час примерно, точного времени не засекал – не для отчета, для себя ведь… Кло вышагивала первой, за ней, шагах в пяти, шкандылял мужичок лет сорока пяти, рослый, безликий, такие играют в кино секретарей обкомов, успел еще подумать: «Ровесник мой. У нее определенно склонность к зрелым мужчинам». Они скрылись в подъезде, не обратив на него ни малейшего внимания. Лишний раз убедился, что давно сказанные слова преподавателя и собственный опыт еще ни разу не были опровергнуты. Объект ничего не видит за спиной, даже специально подготовленный, тем более если подготовка хреновая или царит убежденность, что все в полном порядке. Здесь было и то, и другое. Ведь олухи, которые стерегли, на все запросы по рации сообщали, что все в порядке. И вот – звук, чистый, ясный, будто слова долетают из-за плохо прикрытых дверей. «С чего начнем?» – это ровесник. «С чего хотите…» – у Кло усталый голос и безразличные слова. Бедная девочка, ты сама напоролась когда-то. Не надо было минеты в подъездах делать, долю и свободу ищут не в постели или тем более на батарее под лестницей, которую мыли в последний раз еще при Тиле Уленшпигеле. «Тогда начнем с дела. Делу – время, потехе – час. Ха-ха-ха». – «Ха-ха-хи…» – поддержала вяло. «Ключ подошел?» – «Я не входила в хранилище, это фиксируется видеокамерой, но у меня есть «дело» на этот сейф и абрис ключа. Ничего общего, как я вам и сказала сразу». – «Сразу не сразу, проверка – всему делу венец. Ты сможешь выдать вклад, если в наших руках окажется подлинный ключ?» – «Тут нечего мочь. По закону вклад выдается предъявителю, это обусловлено договором с клиентом. Правда…» – «Что?» – «Требуется еще и слово, пароль». – «Мы знаем это слово». – «Он мне его ни разу не назвал». – «Он его не знает. Будь начеку. Если встретится с тобою, вытяни из него максимум». – «Он настороже, я думаю». – «Тебе нечего думать. Он ни о чем не догадывается. У нас комар носу не подточит. Ладно. Раздевайся…» Насколько же он, Абашидзе, был нежнее, воспитаннее этих хамов… Бедная… Послышались звуки, они нарастали, стало противно. Ну вас к чертовой матери! Однако – слово…
Что же это за слово такое? Незадача…
Включил скорость, машина плавно тронулась. Кто он, этот бурбон, навалившийся на бедную Кло… Человек линии «Н» – поддержки нелегалов? Или активист из «ПР», прямой разведывательной линии всех направлений? А может быть, это сам товарищ резидент? Черт с ними, Кло и в самом деле сама все выбрала. Теперь надо ехать к Штернам; мысль, недавно мелькнувшая, взбудораженно, нервно подсказывала: ответ на вопрос может оказаться у них, славной парочки, именно в потертой папке, купленной некогда Моше на развалах набережной Сены.
Знакомый путь преодолел мгновенно, скорость пришлось снизить, как только въехал в спальный район, вот и их дом, справа, в глубине… Остановил автомобиль, знакомой асфальтовой дорожкой направился к подъезду. Здесь стояли две полицейские машины с включенными мигалками и «скорая помощь». Возбужденно переговаривались жильцы, детектив в штатском делал пометки в записной книжке, сердце полковника сделало скачок и покатилось в глубь живота. Понял: не случайно это все. И еще понял: они, Штерны. Кажется, служба активных действий (или кто там у них решил позабавиться) кончили старичков. Бедная Голда. Успела ли вспомнить в последнюю минуту о столе? О месье? Чушь какая… И гнусность… Откуда бы? Да все оттуда. Сам на пороге того же самого. А что делать? С волками общаемся…
Вынесли носилки, за ними вторые. Увы. Трупы в пластмассовых мешках, надежды никакой. Что же теперь делать? Не сунуться же в воду голым? Брод необходим. Папка господина Штерна. Какую же глупость совершил, не заглянув в нее, когда была возможность, когда держал в руках, и хозяин, Штерн, был бы счастлив таким вниманием. Не довелось. Профессиональное любопытство не сработало, а природного у русского человека нет. Нелюбопытен.
Печальный груз вкатили на носилках в чрево машин, полицейские поехали первыми, тела незадачливых супругов – следом. Кажется, здесь все. Квартира опечатана, в нее вряд ли можно проникнуть. Да и зачем? Мокрушники знали, что искать, ради чего мочить. Им крайне важно, чтобы их бывший сотоварищ, полковник (тоже бывший, увы) Абашидзе не нашел верного слова, открывающего сейф банка «Империал». Раскрыв папку Штерна, они, гады, это слово, несомненно, обнаружили и папку изъяли. Делать в квартире нечего…
Теперь пойдет охота за ключом. Проверить, тот ли ключ вручил ему, не подозревая ни о чем, Волков, нет возможности: Кло не сможет, не захочет, она связана обязательствами, подпиской, которую дала резиденту ПГУ, наконец, пароль должен быть выслушан не только ею, слишком велика ставка. И что же делать? Впрочем, сейчас есть некоторый простор для маневра: они пошли на мокруху, теперь их активность надолго сникнет. Лягут на дно, субчики…
– Месье?
Повернул голову. Тупое лицо, стертая физиономия. Робот.
– Да? Что вам угодно?
Безукоризненный французский. Вряд ли это «свой».
– Я прошу вас пройти вот в эту машину. – Палец обозначил направление. – Вашу машину поведет один из наших людей.
– Кто вы?
– Вот, – показал карточку. – Уголовная полиция.
– Я подозреваюсь в чем-либо?
– О нет, просто нам известно о том, что вы общались с покойными, они, кажется, заказывали у вас лекарство?
– Да. – Что толку отпираться… Однако откуда они знают? Здесь что-то не так… – Да, я общался. Надеюсь, это не криминал? – Вышел, отметив про себя, как вежливо распахнул «человек» дверцу «вольво», как напряженно улыбнулся. Сел. – Куда мы поедем?
– В отделение полиции. Это недалеко, вас не утомит. Два-три вопроса, месье, – и вы свободны как ветер! – Снова улыбнулся. Тут определенно что-то не так. Но ведь теперь не уйти. Слишком много народа вокруг…
Двинулись, выехали на «трясущую» дорогу, потом она сменилась гладкой и городские кварталы остались позади. Поле, лесок, куда они везут? Нет, автомобиль возвращается, вот и знакомые здания ООН показались, свернули на узкий асфальт, в глубине сада старый дом, больше похожий на крепость.
– Неужели вы помещаетесь в такой развалюхе?
– Это не развалюха, месье. Вы сейчас убедитесь. – И какой-то нехороший оттенок в голосе. Остановились. Стертый вылез, предупредительно обошел автомобиль, распахнул дверцу: – Следуйте за мной.
Окна с решетками – наверное, действительно полиция. Вдалеке видна дорога, движутся автомобили, как-то все странно. Ага, вот и помещение. Угрюмое, однако. И ни одного человека в форме. Даже если это криминальная полиция – так не должно быть.
– Вы уверены, что это полицейское помещение? – Боже, какой идиотский вопрос, трусливый и слабый. Да ведь ясно же! Это не полиция. Это…
– Василий Андреевич, дружище, ты уж извини! – Рослый, хорошо причесанный, лицо актерское. Такие играют в кино руководителей высшего ранга. И повадки те же, как будто не в чужой стране, на достаточно скользкой работе, а на съемочной площадке. – Я говорю: распоряжение Центра, ты свое сделал и отправляешься в Москву. Мне поручено сообщить, что руководство приняло решение ходатайствовать. О награждении, значит.
Если бы и не представился, все равно наш в доску. Манеры выдают: будто на перекуре в райкоме партии. Никакой иностранец этого не изобразит.
– Вы – резидент советской разведки в Берне?
– Ну… – растерялся. – Ты уж нас до такой степени не раздевай, чужая страна все же, и хотя я думаю, что «жучков» они тут не понаставили – фирма чистая, деловая, подозрений не вызывает, – все же ты традицию-то соблюдай…
– Как бы «перила-то грызи…». Нет?
Выпучил глаза, задохнулся от хохота. Свой. Местные этого мерзкого анекдота не знают и в переводе на свой язык не поймут. Русская дикость…
– Значит, так, Василий Андреевич, ключ у тебя…
– Вы установили его принадлежность?
– Да чего уж там… Пустяки. Основную работу ты сделал, согласись.
Придуриваются или все, что здесь происходит, – это на самом деле серьезно? Проверим.
– Зачем надо было подобным способом изымать меня с улицы? Никакой изобретательности у вас. Все до одного колуны. Увы.
– Ну ты чудак! – выкрикнул обидчиво. – Да ты же в логово шел, как было тебя не остановить? Там же полиция! Начнутся вопросы, то-се…
– Я бы нашел, что ответить. Штерны – клиенты моей аптеки.
– Так-то оно так… – протянул смущенно. – Да ведь копейка – она рубль бережет! Какие деньги готовимся передать! Какие деньги…
– Значит, вы принадлежность ключа установили.
Вздохнул, развел пухлыми ручками:
– Василий Андреевич, ведь Волков тебе еще один ключик отдал. Ты ведь не станешь этого отрицать?
– Волковский второй? Не понимаю, с какого бока он интересен? Совершенно случайная вещь…
– И в Центре так считают. Но проверить обязаны, согласись. Да что это я тебя, опытного и обожженного, можно сказать, убеждаю, как девочку! Правила знаешь: все, что прикосновенно к операции, принадлежит операции. Так?
– Так, мой друг (чтобы тебя разорвало), вы абсолютно правы. Только откройте секрет полишинеля: с какого момента операция вышла из-под моего контроля и перешла под ваш?
– Нет никакого секрета. Вчера мне приказали встретить самолет из Лондона, ну и так далее.
– Н-да, ребяты… Вы все как близнецы-братья. Не знаю, кто матери-истории более ценен…
– И я не знаю. История все расставит по местам. Итак – где ключ?
Рассмеялся искренне, и в самом деле стало смешно:
– Потерял по дороге. Волков, этот хороший парень, подарил по пьяному делу, от души, да ведь пустяк, согласись? Почему я должен был беречь эту железку как зеницу ока?
Долго молчал, сомкнув руки на брюках спереди.
– Я как бы не имею права сомневаться в твоих словах, полковник. Посмотрим, что скажет Москва. Пока можешь отдохнуть.
– Хорошо. Вы найдете меня в аптеке. – Встал, чтобы уйти, но тот, у дверей, нарочито раздвинул ноги, словно хотел именно ими преградить путь.
Актер Актерыч – так мысленно окрестил резидента (или кем он там был?) – тонко улыбнулся:
– Вы не поняли, товарищ полковник. Впредь до особого распоряжения Москвы вы останетесь здесь, в этом доме…
Провели по лестнице вниз, тяжелая дверь раскрылась мягко и вкрадчиво, словно приглашая в будуар; куда там… Комната в три шага, койка в углу, ведро (о, как это по-русски!), кувшин фаянсовый с водой и такой же таз. «Централ… – подумал вяло. – Орловский, что ли? Только зачем они угробили Штернов? Альбомчик можно было и так изъять, без трупов и скандала. Может быть, побоялись, что супруги устно изложат суть дела? Назовут «слово». Ужели слово найдено?» – вспомнилась вдруг школа, урок литературы и учительница, лет двадцати с небольшим, – ей каждый стремился заглянуть под юбку, каждый мечтал о самом главном в жизни.
Но о таких мечтах на собраниях не рассказывают.
Счет времени вел примитивно, часы отобрали. Часа через четыре (так показалось) принесли еду: два бутерброда с копченой колбасой московского производства (запах выдавал особый) и кружку с крепким чаем. Молодой человек в штатском аккуратно расставил все на тумбочке и удалился молча. Перекусил, не замечая, как исчезают бутерброды и чай. Следовало придумать что-то, найти способ выйти отсюда и исчезнуть без следа. Неучтенный (не раскрытый перед Москвой) капитал у него был, сорок тысяч долларов, накопились еще от операций с рыбой в Марселе. Не бог весть что, но для начала вполне достаточно. Ведь можно и помечтать: Венеция, лагуна, мостики и площадь Святого Марка, и Катя улыбается на берегу, а Волков подходит, берет за руку и подводит к дочери. И улыбки, улыбки, море цветов, колокольный звон и – счастье без берегов. Нина все поймет, поплачет, но развод пришлет мгновенно, другое дело – дети. Жаль, конечно. Славный мальчик, девочка. Их воспитает государство. Твердыми. Честными. Вряд ли они и помнят своего непутевого отца. Такова се ля ви…
Как отсюда выйти? Можно уложить «пропитателя», надеть его костюм и выскользнуть. Обратиться в полицию или даже в контрразведку, чего уж там, все равно теперь; они помогут. Правда, запрут минимум на полгода, объяснят, что для его же собственной безопасности, и будут потрошить до костяка. Денег царских в этом случае не удержать… «Какие деньги, какие деньги? – прервал себя яростно. – Это же Лукоморье все, мечты детства об острове сокровищ, а на самом деле – не про нашу честь! Но тогда чего я трепещу? Все можно вернуть на круги своя. Покаяться искренне, слезно. Фактов, кои компрометируют, у них нет. Ключа – тоже. И пока это так – за жизнь (во всяком случае) беспокоиться нечего. А там поглядим».
Утро прошло пусто и бессодержательно, в бесплодных размышлениях. Одно понял: надо ждать. В психологической схватке выигрывает терпеливый. У них время пока есть, а вот у него – гораздо больше, навалом. Посмотрим. Вспомнил: в первые годы жизни с Ниной семейные неурядицы, а затем и скандалы всегда начинались по одному и тому же поводу. Он начинал рассуждать о будущем, аналитически выстраивал целые бастионы, она же поджимала губы и всегда произносила одно и то же слово: «Посмотрим». Вначале он хмурился, потом стал дергаться, потом и вовсе с губ слетали отнюдь не слова любви. Но словечко въелось… Двери открылись, появился кормилец с подносом, от тарелок исходил умопомрачительный запах, вдруг понял, что зверски голоден. Когда начал уплетать за обе щеки, появился Актер Актерыч и грустно уставился, сложив руки пониже ремня.
– Ты ешь, ешь, пока горячее… – произнес сочувственно. – Я так зашел, проведать.
– Спасибо, – кивнул. – Только почему ты держишь руки как Адольф?
– Какой еще Адольф? – напрягся. – Что ты несешь?
– Да ладно… – ковырнул в зубе вилкой. – Гитлер, естественно. Он не знал, куда девать руки, понимаешь? Они там, в партии, все держали руки по образу и подобию вождя.
Набычился:
– Слушай, Абашидзе, тебе не кажется, что твои аналогии неуместны? Тебе, брат, о душе думать надо, прими совет.
– И ты прими: ключа нет. Вы теряете время. Что в Москву доложишь, брат? Там ведь не обладают ангельским терпением…
Покачал головой:
– Что у тебя все какая-то церковная лексика? Ладно… Давай о деле. Что предлагаешь?
– Я? Ни-че-го. А ты?
– Выйдите, – подтолкнул кормильца к дверям. Подождал терпеливо, пока дверь встанет на место. – Я скажу тебе просто: ставка велика. Простую вещь пойми, полковник: на этом деле завязаны все верхние люди – и наши, и прочие. Что это означает?
Хмыкнул:
– Ты мне лекций не читай, я уже не юноша, так что давай по делу, ладно?
Лицо Актерыча сделалось красным:
– Как знаешь, я хотел по-товарищески. Так… Видишь это кресло, в углу? Мы тебя привяжем, там есть специальные ремни. Наш доктор сделает тебе укол, второй, третий – до тех пор, пока ты не расколешься до голой жопы! Я этих слов не люблю, но ты вынудил. Подумай…
Рассмеялся, правда, натужно вышло, это почувствовал:
– А как помру? Не боисся?
– Боюсь, еще как боюсь! – закивал мелко-мелко. – Карьера у нас у всех одна, другой не будет! И ты пойми: какие мои возможности? У меня приказ: то, что находится в банке, должно быть переправлено в Москву не позднее десяти дней! Один уже прошел…
Это удар, это охо-хо-хо… Серьезно. И что делать? У-хо-дить. Они, конечно, уверены, что выйти без их ведома отсюда нельзя, да ведь на всякую хитрую задницу всегда найдется подходящий винт… Решено. Без возврата.
– «Я покину родные поля… – начал читать вслух. – Уж не будут листвою крылатой надо мною шуметь тополя…»
Актерыч пожал плечами, сплюнул под ноги и вышел, громко хлопнув дверью.
К вечеру он снова пришел – их явно поджимало – и долго выстраивал турусы на колесах, суть которых сводилась все к тому же: психологи проанализировали, всем ясно, что такой человек, как полковник Василий Андреевич, ключ утерять никак не мог. Не вписывается. И потому – пробил последний, двенадцатый час. Что это означает? Да просто все: никто и не станет выпытывать и пытать. Применят соответствующие средства, не оставляющие следов, сообщат жене и детям: «погиб при исполнении долга и т. д.», груз «200» перевезут в качественном цинковом гробу в Москву и там опустят в землю на вполне престижном кладбище, со знаменем (полковник все же), залпами и прочими положенными в таких случаях почестями. Это припахивало сугубой реальностью. Это, как ни крути, получалось достоверно.
– Времени тебе до утра, больше нельзя, – похоже было, что Актерыч сам дергается и не знает, что делать. Впервые в жизни законы службы и судьбы подвели его вплотную к выполнению страшного приказа. О котором не останется ни малейшего следа в делах и архивах, и если через икс времени власть сменится (о, не дай бог, это просто анализ), он ведь никому не докажет, что выполнял приказ. Знакомая формула… Все выполняют, и все потом отвечают. Как быть?
– Послушай… – спросил, с дрожью осознавая, что шутки кончились. – Ты… что же? На самом деле это… сделаешь?
Издал нечто вроде рычания:
– Посмотри на меня, полковник. Не сделаю – со мной сделают. Ты порядок знаешь. Учился.
Он учился и помнил, как поступил муж знаменитой поэтессы в Бельгии, кажется… Совсем неподалеку отсюда. Показалось кому-то в Москве, что «человек» выкаблучивает, – муженек его и чпокнул. И вся недолга.
– Давно это было… – произнес вслух, и, словно угадывая его мысли, Актерыч почти горестно развел руками:
– Давно не давно… Органы есть органы. Мало ли что говорят, лапшу на уши вешают… Наши законы незыблемы, их никто и никогда не изменит.
– Мы же не воровская малина… – сказал с упреком.
– Мы? Мы крепче в тысячу раз, дурак… – Последнее словцо прозвучало с некоторым даже сожалением.
Что ж, теперь – крути не крути – следовало начи-нать. Представил, как цинковый гроб, засунутый в деревянную тару, медленно выгружают из самолета, как стоит Нина, вытирая слезы платочком… Ну уж нет! А вообще-то – идиот, конечно. Непрофессионал. Чего стоило, например, изготовить дубликат, без надписи… Стоп: надпись! А если… А если этот латинский пассаж и есть, черт возьми, искомое? Произнес, протягивая ключик: «Даю». А когда ключик взяли – добавил: «Чтобы ты дал». Как просто все… Как гениально! Да-а… Ошибка всех без исключения простых людей состоит в том, что они забыли или не знают: гомо гомини люпус эст[10]. Все «верхние» люди всасывают эту сентенцию с молоком любимой мамочки… План сложился и созрел в долю минуты: ночью, утомив охраняющего храпом, а затем перестав храпеть (безотказный прием: намучившийся человек засыпает мгновенно), стуком поднять, а когда подойдет к дверям и спросит, в чем дело, ответить приятное. Мол, решил сообщить руководству интересующие сведения. Буди, мол… И здесь два варианта. Первый: не откроет и уйдет за Актерычем. Это трудноватый вариант, придется положить обоих. И второй, маловероятный: откроет, спросит, в чем дело. И тогда… Все выверено. Судя по тому, что Актерыч ни словом, ни намеком не сказал об уложенных на асфальт «наружниках», – те, негодяи, промолчали. На что и был расчет. Что ни говори. Система – штука, десятилетиями отработанная, но вот нюансы… Они всегда губили, погубят и на этот раз. Улегся рано. Уже стал засыпать, когда вдруг вспомнил, что не за этим сюда пришел. Не по своей воле, конечно. Захрапел тяжело, отвратительно, беспрерывно. Так храпят умирающие – слышал однажды. Уже через минуту в дверь постучали, и юный мужской голос взмолился искренне: «Ради бога! Я ведь тоже живой!» – «У меня повреждена носоглотка…» – отозвался угрюмо. Замолчал минут на десять, и – снова, так повторилось несколько раз. Когда понял, что адекватных действий от охранника ждать не приходится (недаром расстреливают перед рассветом!), тихо, согнутым мизинчиком постучал в дверь: «Мне надо переговорить». – «Хорошо, – отозвался заспанно, – я сейчас». Не открыл. Ладно. Вариант предусмотренный. Через несколько минут послышались шаги – тяжелые, двух мужчин, и легкие, женские. «Да что они, Нину сюда пригнали?» – подумал не без содрогания.
С Ниной все осложнялось многажды. Ни кулаков не применишь, ни юродства. Строгая женщина… Двери открылись. На пороге стоял Актерыч, за ним – охранник, в глубине холла, в сигаретном мареве, просматривалась легкая женская фигурка. «Это не Нина…» – подумал, яростно пытаясь определить, кто бы это мог быть. Женщина шагнула вперед и улыбнулась. О господи… Кло. Можно было догадаться… Додуматься. О, идиот, кретин, недоумок…
– Как тебе здесь, дорогой? – проворковала, ничуть не стесняясь.
– О, дорогая… Мысли и картины, картины и ощущения прошлого помогают жить и в камере смертников. Ты пришла проститься?
Пожала плечами:
– Твое положение как у Карла I на эшафоте, дорогой. Маски сброшены, карты на стол. Итак? Где ключ?
Холодное бешенство поднялось из глубины, ненависть хлестнула открыто и непримиримо. Как? Эта б…, эта падшая смеет открывать рот, поднимать голос?
– Сколько тебе обещали за продажу банка?
– А тебе? За продажу родины? Где ключ?
Ее не проймешь. Пустой разговор, дорога в никуда. Хватит.
– Либо зайдите сюда все, либо проваливайте. Заходите, если желаете, чтобы разговор состоялся.
Чего им было опасаться внутри надежно охраняемого помещения? Они вошли, Клотильда еще успела произнести угрожающе: «Ты был у меня. Аналитики считают, что ты и ключ спрятал у…» Не договорила, бедняжка. Удар был столь силен, что посыпалась штукатурка от воткнувшейся в стену головы. Молодой был наиболее опасен. Он не пытался применить прием, а стремился направить в лицо баллончик – с отравляющим, наверное. Но не сориентировался, упал рядом с Кло. Ребро ладони мгновенно сломало гортань. Оставался Актер Актерыч, на секунду Абашидзе заколебался – очень уж растерянные, наполненные ужасом были у бедняги глаза. Но сказавший «а»… Хлопнул по ушам, а когда осел – зацепил голову с двух сторон и холодно, неторопливо, но резко, как на тренировке, повернул. Хрустнуло. Борьба заняла чуть больше минуты, ординарный случай. Вот если бы они были подготовлены…
Теперь план: что делать дальше? Всех троих можно оставить на полу. Никто никуда не заявит. Ночью осторожно вывезут в заранее присмотренное место и закопают или – того лучше – привяжут железо и утопят, хоть посередине озера с фонтаном. Клотильды банк долго не хватится, гибель своих Москве объяснят просто, отсутствие трупов – еще проще… Вышел в сад, ни души, ни звука вокруг, черное небо с яркими звездами опрокинулось над спящим городом, пахло мокрой травой, только в зданиях ООН горел кое-где в окнах неяркий свет. Выбрался на дорогу, почти сразу подъехало такси, назвал адрес и через пять минут вышел у дома Кло. Окна были темны, на улице, круто уходившей в нижнюю часть города, – ни души. Тронул ручку дверей – надо было еще придумать, как попасть к бывшей любовнице, ведь все, что было в карманах, отобрали. И наверняка оставили охрану у служебной. Этих, положим, можно и не опасаться, да ведь много, слишком много будет трупов, шума. И так все на грани. Потянул, дверь неожиданно отошла. Логика и здравый смысл подсказывали, что это неспроста – Кло наверняка заперла дверь и даже включила сигнализацию – она ведь не предполагала в эту ночь вернуться домой… Но сирена молчала, и это был дурной знак.
В лифт не стал садиться – зачем шуметь? Если кто-то там, наверху, прислушивается тревожно, пусть получит приятную неожиданность. Кто там может быть? Свои? Вряд ли… Для такой предусмотрительности надо верить не себе, а ему, Абашидзе. Верить в его ловкость, силу, умение. В это никто и никогда не верит. Если бы службы оценивали противника адекватно – они всегда бы выигрывали. Между тем проигрышей хватает, история об этом свидетельствует, и происходят эти проигрыши от неизбывной гордыни: мы-де самые-самые…
Дверь в квартиру распахнулась легко, Абашидзе даже усомнился на мгновение: а вдруг Кло, подыгрывая Актерычу, на самом деле все сделала так, чтобы выиграл он, любимый? Тяжкая мысль, страшное предположение… Тогда получается, что убил ни в чем не повинную женщину, и не какую-нибудь, а ту, с которой спал, если это можно назвать таким забытым советским словом… Она хотела спасти, помочь, она предвидела его шаги, а он ни в чем не разобрался, действовал как мальчик-первогодок… Гнусная штука эта совесть или как ее там? Когда вошел в спальню – увидел в кресле у кровати знакомого негра, «братика». Тот держал в пальцах приготовленную сигару и, взглянув на Абашидзе, не спеша закурил. «Я не зажигал сигару, чтобы вы по запаху не догадались. А что… Игра сыграна беспроигрышная. Что вы от них выберетесь, я знал. Что Кло погибнет – тоже. Что будем делать?»
– И что я приду сюда, вы тоже знали…
– Глупости какие! А ключ? Показывайте…
Молча закурил, слава богу – сигареты не отобрали. А зря. Некоторые в них яд носят. Ладно. Посмотрим. Ниггер чертов…
– Почему вы все так уверены, что ключ здесь? Что Клотильда – убита?
Засмеялся, по-женски всплеснув ладошками:
– Да ладно вам! За Кло я проследил. Что касается ключа… Логика, мой друг. Вы такое слово знаете?
Иронизирует еще… Откуда он? В самом деле брат Кло? Или полиция? А может быть – контрразведка?
– Последнее, – кивнул негр. – У вас выразительное лицо, когда вы просчитываете варианты – на вашем лбу возникают буквы. Вы считали Кло завербованным агентом? Не отвечайте, я же сказал – буквы. Кло действительно агент, чего уж там, все в прошлом. Только наш. Мы подставили ее вашим. Лично на вас бедная девочка вышла самостоятельно. Я думаю, что случайно. Или ваши посоветовали – тут уж вы сами выбирайте. Ключ.
Ошеломляющие сведения. Хотя… Если бы дал себе труд подумать вовремя, мог бы и догадаться. Но комбинация хорошая.
– Поздравляю. Но ключа у меня нет. Тот, что был, я отдал. Своим. Моя ли вина, что он оказался туфтой?
– У нас не получается разговор… – с сожалением произнес негр. – Если я приглашу своих – они на улице, – мы не повезем вас к себе. Мы все выбьем здесь. Решайте…
– Значит, мне отсюда не выйти? Даже если, помечтаем, уложу вас?
Молча пожал плечами. По черному лицу расползлась скука. Он был не просто уверен в победе. Она уже совершилась, вот и все…
– Ладно… Поменяемся местами.
Ошеломленно вздернул брови:
– Это еще зачем?
Идиот… Кретин, с дерева слезь, придурок…
– Даже в Средние века давали возможность умереть самому… Давайте так: или я отдам ключ сам – из рук в руки, или зовите своих. Вы ничего не найдете…
Похоже, он понял.
– Черт с вами. Но предупреждаю, что…
Махнул рукой, сморщился:
– Да вы мужчина ли? А правда, что у вас в детстве мальчикам проращивают детородный орган овсом, чтобы…
Налился синью:
– Заткнись, иначе договора не будет. Медленно. Ты – сюда. Я – к дверям. Начали…
По стенкам переместились на выбранные позиции. «Только бы эти чертовы спицы оказались на месте… – молился почти вслух. – Господи, помоги».
– Что вы бормочете? – подозрительно уставился.
– Сочиняю текст декларации. Вот уже сочинил: высокие договаривающиеся стороны…
– Вы не «высокая сторона». Вы шпион, взятый с поличным. Двадцать пять лет каторги – это вам светит в лучшем случае.
– Значит, ключ не нужен?
– Сволочь… Ты меня достал! Ладно, выкладывай, сутенер чертов!
– Итак: высокие договаривающиеся стороны пришли к очевидной мысли – без одной из сторон вторая не получит искомого: я – свободы, ты – ключа. Посему: мне наличными пятьдесят тысяч «зеленых». Это даже не гроши, если учесть, что остается в вашей благословенной стране! Включай рацию, я хочу иметь подтверждение.
Покорно кивнул, обнаружился наушник в ухе, что-то сказал негромко.
– Тебе придется поверить на слово. Они там согласны. Давай… – протянул черную ладонь. С тыльной стороны она была почти нормально-розовой.
Скосил глаз: на месте. Торчат, миленькие… Медленно, чтобы усыпить осторожность черного, начал перемещать банки и склянки, наборы для ногтей и флаконы с духами. Тот стоял не шелохнувшись, в лице явственно обозначался детский интерес. И тогда, мгновенно выхватив спицу из вазы, переместил ее острие в кончики пальцев и метнул, как когда-то на занятиях. Слава создателю, позже регулярно повторял это упражнение.
Контрразведчик захрипел и медленно осел, ведя спиной по стене. Спица вошла в кадык, бедняга даже не успел вскрикнуть. Подскочил к нему – рация была включена, теперь оставалось надеяться только на то, что там, внизу, отвлеклись и не услышали странного, смертного звука. Проверил карманы: в правом обнаружил пачку франков и глушитель от пистолета. Под мышкой – кобуру со стандартным кольтом. Мгновенно навинтив глушитель, поднес рацию к уху, там уже спрашивали: «Жан, Жан, отвечай, ты получил вещь?» «Он, оказывается, Жан… – сказал вслух недоуменно, – надо же, какое распространенное имя…» Ткнул пальцем в крем, ключ оказался на месте, завинтил крышку, сунул достояние в карман. Оттопырилось немного, ну да ничего… «Поднимайтесь… – прохрипел в микрофон. – Он заупрямился снова. Русский пидор…» – «Идем», – отозвались бодро. Теперь следовало выбрать безошибочную позицию. Приоткрыл двери и встал за ними. «Сотоварищи покойного ничего не подозревают, психологически расслаблены, когда втянутся в комнату – тогда и амба». Ждать пришлось недолго, они и в самом деле втягивались по одному, они ничего дурного не ожидали. Сейчас вы поймете, что такое «ворошиловский стрелок». Бедные парни. Белокурые, наверное, голубоглазые – все трое стояли перед туалетным столиком спиной, кто-то, видимо старший, раздраженно выкрикнул:
– Жан! Где ты и куда ты запихнул русского?
– Сюда… – сказал негромко, выходя из-за дверей. Беспроигрышная игра… «Старший» свалился как подкошенный, двое других рухнули на кровать и переплелись неприлично. Рефлекторные движения другой раз фиксируют тела крайне ужасно. Страшно смотреть… Подошел, все были мертвее мертвого, но для убедительности выстрелил каждому за ухо. Все. Патроны кончились, можно и нужно уходить. Будем надеяться, что шоферов в их лимузинах нет. Это не принято. Итак – вперед.
Обыскивать трупы не стал – оружие не нужно, документы дома. Даже если около служебной крутится кто-нибудь, это не угроза. Да и не должно никого быть. Они ведь, товарищи, так уверены в себе…
И вправду – у входа в родную и такую необходимую теперь квартиру никого не оказалось. Вряд ли они были и внутри. И вряд ли нашли сейф. Времечко… Откуда его взять.
В квартире все было перевернуто вверх дном, но сейф, как и предполагал, оказался цел. Ни простукивание, ни приборы взять этот сейф не смогли. Так вам и надо, ребята. Достал бланк французского паспорта, заполненного на имя месье Жоржа Бропте, тщательно выстриг виски, убрал отросшие волосы. Сравнил с фотографией: похож. Паспорт был московской работы, какой же еще? И они конечно же могли объявить розыск – через Интерпол, тогда месье Бропте не прогулял бы дольше двух недель. Но они доки, большие мастера своего дела во всем, что касается разоблачения неблаговидных делишек любезных собственных спецслужб, они понимают: он обезопасит себя. Например, положит в сейф того же «Империала» подробное описание всей истории, своего участия, положит и бланки паспортов, расшифровки; «по прочтении – сжечь», сжигать – это было давно не для него. Словно предвидя печальный финал, он не сжигал, а копил, складывая в сейф. Для суда этого всего выше крыши. И это гранд-скандал для КГБ.
…Уже через полчаса входил в здание, увы, «невыработанного» банка, загримированный надежно, не узнать никому и никогда. Свои здесь не ждут, по их жлобским представлениям, он должен быть где-то у китайско-монгольской границы, не ближе; что касается чужих… Вряд ли. Они еще ничего не знают о мертвецах, они ждут окончания операции – ну и пусть себе…
Пакет и главное достояние – ключ положили в ящик с кодовым замком и попросили набрать пароль. Не задумываясь, набрал «credo» – верую.
Хорошее слово, редкое в подлой жизни. Теперь содержимое сможет получить либо сам, либо кто-то по доверенности нотариуса. Свои, бывшие, исключаются.
Беспрепятственно покинув банк, сел во взятый по новым документам напрокат автомобиль и уже через час пересек французскую границу. В запасе у него было еще три паспорта. Весь фокус заключался в том, что один из этих паспортов принадлежал агенту, услугами которого пользовался крайне редко. Агент был белокурый, стройный, чем-то даже похожий. Это была целая история. Завербован он был случайно, в пивнушке, где устроил скандал и драку. Связываться с подобными типами было категорически запрещено, но Абашидзе понадобилось осмотреть загородный дом местного крупного политика, выступавшего тогда против финансовых займов для СССР. Надеялся найти компромат и красиво подыграть усилиям своих. Парень тогда нашел две видеопленки, на которых сладострастный гомосексуалист запечатлел свои художества с партнерами. Шантаж (его провел другой работник) сработал, займы были выданы, Москва трепетала от счастья и благодарила. С тех пор оказавшийся на крючке драчун исправно получал каждый месяц свои франки и в ус не дул. А паспорт этот он, Абашидзе, подобрал на полу, в той самой пивной, и не возвратил. Мало ли что…
Спокойная, красивая дорога навевала грезы. Чувствовал себя бодро, уверенно. Запас времени есть, деньги – тоже, по первому требованию любой банк выдаст сорок тысяч. Можно начинать новую, счастливую жизнь. Первым шагом в этой жизни должно стать сладкое свидание с Катей. На второй день добрался до Венеции. Город казался сказочным, милым, трогательным сном, такое ощущение посещает только раз в жизни, после выпускного вечера, когда так красив и многообещающ рассвет и шелест бального платья рядом заставляет вздрагивать и надеяться на чудо…
От вокзала пошел пешком (из аэропорта ехал на электричке, как самый обыкновенный служащий, дорога пугала немного, на автомобиле – еще больше), вечерний город разворачивался вокруг знакомо и странно, сердце билось все сильней и сильней: вот сейчас мелькнет за поворотом знакомый, настежь раскрытый простор площади Святого Марка и выбежит Катя, единственная, нежная, любимая. Как сладко ожидание, как теснит грудь…
С недоумением смотрел он на зеркальную витрину, знакомые двери, вывеску. Впрочем… Где она, эта вывеска, которую так хорошо помнил, она стояла в глазах как якорь надежды. Трое хорошо одетых господ с рулеткой в руках измеряли, записывая результат на листок бумаги, еще один рисовал в блокноте, изредка бросая взгляды на бывший волковский магазин.
– Господа, ради бога… – пропадали слова, и дар речи исчезал, потому что язык одеревенел и спазм в горле перекрыл воздух. Они взглянули удивленно, наверное, он показался им сумасшедшим. – Господа, – повторил с усилием, – я ехал сюда, к господину Волкову, с другой стороны Земли. Что случилось? Поймите, это вопрос жизни и смерти! – Вышло глупо, театрально, недостоверно. Один из них взглянул сочувственно:
– Увы, синьор… И сам Волков, и его дочь попали в автомобильную катастрофу. Их нет больше. Мы сочувствуем вам.
Мир рухнул. Эх, Василий Андреевич, Василий Андреевич… В сорок три года начинать новую – тем более счастливую – жизнь глупо и поздно. Катя-Катечка, огонек небесный, ясный. Мелькнул и погас безвозвратно. И что делать, что…
Еще через день он вернулся в Женеву и получил в банке свои сорок тысяч «зеленых». Там, где совсем еще недавно посетил он несчастных Штернов, был небольшой, в глубине парка, жилой дом с харчевней. Ее содержал еще один агент, бывший торговец оружием, прожженный делец, связанный с криминалитетом. Жозеф был сравнительно молод, тридцать лет всего, независим, мелкие услуги оказывал охотно, так как Абашидзе подцепил его в смутное время: торговля оружием рухнула, участники дела все, как один, сели в тюрьму. Полковник в то время выполнял задание весьма занятное: искал тропинки, по которым уходило из любимой страны золото – в песке, самородках и даже самопальных слитках. Искал одно, вышел на другое – на оружейников. Жозефу требовалась крупная сумма на подкуп специального отдела полиции, который занимался делом. Абашидзе дал деньги и получил подробную расписку – за что именно получена сумма. Крючок верный, действенный и безотказный. К Жозефу и направился, предварительно изъяв тайник, в котором хранил все компроматы.
Парня застал за работой: вместе с напарником стояли у плиты (она была видна всем посетителям, и в этом заключался главный фокус заведения), клиенты словно завороженные наблюдали за тем, как лихо раскатывается и разбалтывается тесто – до почти прозрачного огромного листа, как заполняют готовую плоскость всем, по выбору, и опускают на раскаленную до определенной температуры плиту. Пицца сходила с нее непрерывным потоком, и таким же потоком валил народ: вкусно, недорого – первое условие успеха в общественном питании. Когда-то еще что-нибудь подобное возникнет в России, на родине? Всегда думал об этом, когда заходил на огонек. Жозеф увидел, что-то шепнул на ухо напарнику и подошел: «Пойдем ко мне», – в белом колпаке и переднике, с буйным черным волосом и стреляющим взглядом пройдохи, он производил впечатление разбойника с большой дороги. Сели, закурили. «Какая нужда, друг?» – спросил, пододвигая кружку с пивом, мгновенно принесенную. – Излагай». Объяснил, что собирается покинуть Женеву навсегда, есть обстоятельства, нужна определенная помощь. Жозеф ответил, что обстоятельства есть у всех и не надо ходить вокруг да около. Конечно же он говорил просто так, ведь подобный разговор был ритуалом, без которого ничего не могло состояться. Объяснил: есть паспорт, добротный, настоящий, с чужой, хотя и похожей фотографией. Надо изготовить точно такой же, но качественно, без сучка без задоринки. Цена: он, Базиль, вернет известную расписку. Такое возможно?
Жозеф рассмеялся: «Паспорт – это тьфу! Но будет лучше, если я заплачу в полиции ровно десять тысяч баксов и выдам тебе подлинный документ с твоею собственной фотографией. Всего-то сфотографироваться и получить. Десять минут. А потом пойдем на место, и через двадцать минут все произойдет». – «Хорошо. Я тебе всегда верил и верю сейчас. У меня неприятности с полицией. Это ничего?» – «Это чепуха. Тот, кто получает деньги, гарантирует свою и нашу безопасность. Расписка с тобой?» – «Ты меня обижаешь. Кто же так делает? Когда мы выйдем из полиции – паспорт будет у тебя. Мы пойдем к моему тайнику. Ты подождешь в сторонке, принесу расписку, мы обменяемся. Идет?» Ударили по рукам.
Полицейское учреждение находилось в пятнадцати минутах езды. Фотография – через улицу напротив. «Преимущества капиталистической системы», – ернически подумал, усаживаясь на стул. Фотограф угрюмо исполнил, словно танец станцевал, необходимые манипуляции и через несколько минут вынес цветную, довольно качественно изготовленную фотографию. На полковника смотрел застывшими глазами некто издерганный, утомленный и, пожалуй, много старше подлинных лет. «Что делает с нами жизнь… – заметил Жозеф, забирая фотографию и паспорт. – Ждите здесь и ничего не боитесь». Остался ждать, хотя и опыт и выучка требовали незамедлительно удалиться хотя бы за угол. Но сдержался. Чему быть – того не миновать. Устал… Время шло, Жозеф не появлялся, волнение нарастало. Хотя успокаивал себя: если вдруг контрразведке или полиции каким-то чудом удалось выйти на Жозефа и перевербовать его, давно уже должны были выскочить, выпрыгнуть и разнести клочки по закоулочкам. Видимо, продажного полицейского нет на месте или с бланком что-то не так. Но все опасения рассеялись, когда на ступенях появился сияющий Жозеф. Вприпрыжку перебежав через дорогу, показал раскрытый паспорт, протянул руку: «Деньги». Отдал и, когда Жозеф расположился на сиденье, еще раз внимательно проверил бланк; убедившись, что все исполнено точно, протянул расписку: «Не обижайся. Как в кино – работа у нас с тобою такая. Прощай».
Расстались даже с грустью. И решение вдруг пришло – окончательное и бесповоротное.
Вернувшись к тайнику, заложил в него государственную фальшивку и оставшиеся деньги, а ненужный подлинник тщательно сжег на огоньке зажигалки. Итак, окончательное решение: сдаться. Местным властям. Все объяснить, присяжные поймут, смертной казни не будет – ее и вообще здесь нет. Жалеть не о ком и не о чем, как сказал поэт – каждый в мире странник… Искать Катю бессмысленно, земной шар велик. И хотя оставался очень сильный ход, пусть и трудноисполнимый, – получить царский вклад, – что-то внутри, в душе, в сердце, мешало исполнению такого замысла. Вдруг почувствовал, что изменился, стал другим. Это ведь чужие деньги. Они Мученикам принадлежали, и это не слова, не звук пустой.
Вспомнилось кладбище в Перми, глуповатые лица солдат оцепления, напряженные – местных сотрудников и разбитый, обворованный склеп, разбросанные кости… Виноваты мы перед умершими в те страшные годы. Ох виноваты. И деньги эти – на крови, их нельзя брать. Ну, что? Шагом марш в полицию и руки вверх? Странный, не кончающийся сон, когда изо всех сил хочешь и не можешь проснуться. Паспорт получил и сжег. Деньги заложил в тайник… Зачем? Рефлекторные подергивания умирающего. Бессмысленные действия. Лишь бы занять себя чем-нибудь… К чертовой матери. Есть еще один путь. СССР. Приехать, как ни в чем не бывало заявиться к жене, детям. Здравствуйте вам. Это я. Ваш муж и папа. Как будем строить жизнь? Чепуха… Идет охота, красные флажки – за спиной, кольцо замкнулось, и это, к несчастью, печальная быль…
Тяжелый запах эфира и чей-то голос, странное эхо, складывающееся в непонятные слова: «Кажется, он приходит в себя…» И хочется спросить – кто? Откуда? Не сразу доходит значимость местоимения «себя». Самого то есть. Это что же – о нем? Куда же он уходил и откуда возвращается? И снова голос: «Открыл глаза. Пожалуйста, можете начинать».
– Василий Андреевич, товарищ полковник…
Сквозь веки, которые не размыкаются, не разрываются, не расходятся – как еще обозначить? Сквозь них плохо видно, почти ничего. Сравнительно молодой, в штатском, да где это все происходит?!
– Вы дома, товарищ полковник, дома! Это госпиталь – ну, знаете, наверное, в зеленом месте, Покровском-Стрешневе, чудо какое! Деревья прямо в окна, воздух прозрачен и чист, как поцелуй ребенка!
– Любите Лермонтова… Вы русский? Эмигрант? Вы из полиции?
– Ну, слава богу, заговорил… Я русский, из КГБ, из вашего управления. Мне поручили, чтобы я…
– Не стану разговаривать. Я вас не знаю. КГБ, полиция – сказать можно все что угодно. – Приходил в себя, словно поднимался со дна океана.
– Хорошо. Только не надо нервничать. Я сейчас позвоню, приедет тот, кого вы наверняка знаете. Вы поспите пока…
Незнакомец скрылся за дверьми, сразу же появилась женщина в белом. Наверное, и вправду врач.
– Вы доктор?
Улыбнулась мило, с некоторым напрягом:
– Да. Я сейчас сделаю вам укол, вы придете в себя. – Появился шприц, струйка взвилась к потолку, укол, он почти нечувствителен, она умеет…
– Спасибо. Что со мною? Где я?
– Это госпиталь, вам уже сказали. – Сделала вид, что занимается шприцем. Отчего oнa так напряжена?
– Вы не ответили: что со мной?
– Вы… заболели. Сейчас приедет ваше руководство, вам все объяснят.
Забавно… Объяснить случившееся может только «руководство». Какое милое, сильно подзабытое вдалеке от Москвы словечко… Вдалеке от Москвы. Так. Значит, сейчас, здесь – Москва? Как же оказался в ней, неужели…
Как все ясно, как все прозрачно… Теперь в багажнике автомобиля возят. Наверное, укол, потом упаковали в дипломатический багаж, под видом купленной мебели для МИДа привезли, «возвратили». Значит, нужен еще. Значит, станут спрашивать о ключе. Прекрасно! Вспомнил все… В дверях появился человек в халате. Какое знакомое лицо…
– Ну? Василий Андреевич? Слава богу, мы уж не чаяли… Как самочувствие? Я, знаешь ли, сразу сказал: товарищи врачи! К вам обращаюсь я.
– Друзья мои, – перебил вяло. – Ладно, товарищ генерал. Требуется ясность. Что случилось?
Замнач управления, веселый попутчик по командировке в Пермь. Мнется чего-то товарищ генерал. Сверху врут легко. Во вранье же контактном у них получается плохо.
– Крепись, Василий Андреевич. Тебя нашли без сознания около нашего пункта, невдалеке от ООН, от тебя секретов нет, ты, поди, и без меня знал эту нашу точку… Так вот, товарищи тебя увидели, хотели вызвать «скорую помощь», отправить в больницу, тут старший догадался проверить твои документы, и… опять же слава богу, хотя я, как ты понимаешь, сугубый атеист, ну, все равно. Как раз они получили – ввиду накалившейся вокруг тебя обстановки – нашу шифровку: оказать максимальную помощь. Ты ведь вышел с этим банком на финишную прямую, Василий Андреевич, мы, естественно, беспокоились, хотели помочь. Вот ты оказался здесь, в Москве.
– А к окну подойти можно?
– Знаешь, как выглядит двор нашего госпиталя в Москве? – улыбнулся несколько вымученно. – Вставай, смотри…
Решеток на окне нет. Уже хорошо… Но это не госпиталь. И это не Москва. И в контейнере никто никого не вез, они не идиоты, это рискованно. Значит, не госпиталь. Скорее всего – посольство в Берне. Помещение амбулатории. Сюда доставить могли беспрепятственно и без особого риска. Сунули в карман советский паспорт – и все. Теперь: есть ли смысл выстроить на лице идиотическую наивность, согласиться с предложенными обстоятельствами, подыграть? За окном и вправду много зелени, птицы щебечут, живи и радуйся. Ладно. Сменить пластинку никогда не поздно. Начнем, благословясь…
Голос доброжелательный, тихий:
– Спасибо, палата хорошая, терпеть не могу скученности, соседей. Нина с детьми, надеюсь, пришла, ждет? – Как быстро, однако, действует их укол… Возвращение к жизни нарастает со скоростью взлетающего самолета. А вообще-то трудный вопрос, не правда ли? О Нине. Доставить ее в Берн, с детьми… Традиционная жадность службы должна помешать.
Замнач улыбнулся, как тесть любимый в первый день после свадьбы:
– А как же! Мы позаботились. – Бросился к дверям со всех ног. – Нина Петровна, голубушка, пожалуйте, супруг истомился отчаянием!
Фигляр… Для таких разведка – это театр, в котором каждый из них Станиславский, кукловод.
Так… Нина. Стоит на пороге. Держит за руки детишек. Изо всех сил старается обозначить волнение на лице. А дети испуганы, это видно. Ладно…
– Вася… – бросилась, обняла, дети стоят в сторонке, наблюдают. И, судя по всему, им все равно.
– Нина… Давно не виделись… Ты странная какая-то… Чужая, что ли? – Нет… тянуть эту волынку невозможно. Да и глупо. Финал тот же.
– Василий… Я должна с тобою поговорить…
– А у нас дома уже год живет генерал Мозгованцев, – вдруг сказал мальчик. – Он из АХУ и член парткома. Скучный и глупый. А ты заболел?
«Как Тиль-Тиль из «Синей птицы»… – подумал вдруг. – Произносит слова и не понимает их смысла».
– Мы летели сюда два часа, – сказала девочка. – Нас учили, чтобы мы тебе не говорили, но я всегда говорю правду.
Театр абсурда…
– Ладно, Василий, – хмуро начала Нина. – Все произошло – это факт, на заботы твоих начальников мне глубоко наплевать, Сеня увольняется из органов, он мне нужен рядом, каждый день, а не как ты, в вечно-почетной ссылке. Я живая женщина, мне нужны крепкие мужские руки и… и…
– Ступай… – отвернулся. – Ты права: что быть должно – то случилось. Мы в посольстве? В Берне?
– Я им сразу сказала: глупости. У меня другой мужчина, все кончено, зачем тянуть? Он, то есть ты, не дурак, все поймет сразу, я не актриса, и вообще – выброшенные для государства деньги наша поездка сюда.
– Для тебя совсем не выброшенные. Хорошие магазины. Деньги-то у тебя есть?
– Дядя Семен дал маме пятьсот долларов, – снова вступил мальчик. – Мы их уже обменяли на местную валюту.
– Мне мама обещала ауди, – сказала девочка.
Что ж, все правильно. Они ни в чем не виноваты. Виноват сам. Во всем.
– Зовите руководство и… Я желаю тебе счастья, Нина. Наверное, ты заслужила его…
Поблекшая, невыразительная, да было ли в ней что-нибудь? А что станет с детьми? Ничего. Дядя Сеня воспитает комильфо. А вообще-то занятно: папа за рубежом оргирует в интересах службы, а мама должна вырастить интеллигентов и остаться при этом сугубой монашкой. Не бывает…
Вошел замнач, хмуро бросил:
– Нина Петровна, свободны… – сел в кресло, закинул нога на ногу. – Василий… Мы хотели мягче. Лучше как бы… Ты ведь наш. Наш в доску! Мне руководство поручило, учти, тебе верят, тебя уважают, от тебя ждут, чтобы ты напрягся, вспомнил, где этот ключ, и все будет тип-топ!
Невольно хмыкнул, так уж был забавен в своем усердии замнач.
– У меня нет ключа. Тот, что был, я отдал. Этому я не придал ни малейшего значения! Это ведь сувенир был, пустяковый сувенир! Постарайтесь понять: мы топчемся на пятачке…
– Значит, ты не желаешь прислушаться к совету старшего товарища? – В голосе зазвучала угроза. – Вот что: ты ведь понимаешь, что сам никогда не сможешь воспользоваться этим ключом. Даже если знаешь пароль и знаешь, как им пользоваться, – я тебе все говорю, потому что выхода нет, участь твоя будет решена плохо, ты это пойми!
– Ладно. Допустим – я пойму. Я это говорю потому, что мне интересен ход вашей мысли. Ну? Я понял. И что?
– Руководство отпустит тебя на все четыре стороны. Деньги у тебя есть. Живи…
– Деньги… Все-то вы знаете-понимаете. Откуда бы взяться этим деньгам? Я отчитывался…
– Бухгалтерия – штука точная. Проверили. Излишек у тебя образовался. Двадцать тысяч. Но тебе оставят эти деньги. Верни ключ.
Скука, какая смертная скука. Если бы генерал сейчас разговаривал не с человеком Системы, познавшим все и вся, опустившимся до дна и вновь взметнувшимся, – и то мог бы солгать убедительнее и красочнее. А так…
– Бросьте. Мы с вами профессионалы (ты, конечно, м…к, а не профессионал). Мы все понимаем и зрим в корень. Если бы ключ был, а я его не отдавал, тогда понятно. Но ключа нет. На трибунале (вы ведь обязаны предать меня суду?) будет доказана моя невиновность.
– «На трибунале»… – повторил не без иронии. – А ты в это веришь? Ты что? В ХОЗУ служишь, как твой преемник? Трибуналы – там. За воровство! А у нас разговор короткий. Ладно. Думай. Мы все равно узнаем, что к чему. Есть средства, ты уж поверь…
Это он прав.
– Все бы ничего… Да ведь я ученый. Никогда, никого, никуда вы не отпускали и не отпустите. Это я так, к слову…
– Ну, знаешь… Верить кому-то надо. Как жить без веры? Ты не волк.
Красочно говорит. И ведь не лжет. Вернее – считает, что не лжет. Хотя знает – однажды товарищ Маркс сказал: людьми движут интересы. Не вера, надежда, любовь, а интересы, и только они одни. Интереса отпустить нет ни при каких условиях. И значит – убьют.
Он будто понял:
– Напрасно всех меряешь под себя. Ну, да ладно. Ты, Абашидзе, только одно учти: бежать отсюда невозможно. Это раз. Но мы допускаем теоретически: мало ли что. Но тогда мы заготовили телеграмму Интерполу и местной полиции. У них тоже трупы…
– Что значит «тоже»? Я никого не тронул пальцем. А если что – вам потребуются доказательства.
– Брось… – протянул лениво. – Наши трупы. Их трупы. Это и есть самое надежное доказательство. Не надейся, Абашидзе. Тебя не станут брать живым.
Это он прав. Бе-зыс-ход-ность. Отдать ключ? Трагедия в том, что договориться нельзя. Ключ – гарантия того, что не убьют, – пока верят, что смогут его получить. А признание… Оно подтверждает предательство. С предателями не договариваются. Их истребляют. Значит, смириться с неизбежной и скорой смертью. Но ведь здоров. Их уколы – это ерунда. Усыпили, чтобы сюда перевезти. Нет. Надо искать выход. Путь.
Проснулся в другой комнате. Уютно, чисто, мягкая кровать. Но дневного света нет, и это значит, что опять дали что-то, в пищу наверное, и сонного перевели. В подвал – это в традициях. А что? Ведь и в самом деле подвал. Коробка без окон и без дверей. Вон только люк в углу, на потолке. Люк приоткрылся, показалось чье-то лицо, в полутьме невозможно рассмотреть – мужское или женское. Опустился поднос на веревках, продетых по углам, однако как заботливо… Кофейник, сливки, бутерброды с красной икрой. Они пока еще верят. А это что?
В ручке кофейника белела свернутая в рулон бумажка. Осторожно вытащил, развернул: «Прочтете – и съешьте, если не хотите, чтобы меня убили. Я работаю официанткой в столовой. Ваш люк запирается сверху на засов. Замков нет. Я постараюсь вам помочь». Ошеломленно сжевал и, давясь, проглотил сухой (слюны почему-то не было) комочек. Везение? Вряд ли… Войдя сюда, про упования забудь. Подстава. Грубоватая, но – с их точки зрения – надежная. Они проговорили проблему с психологом. Их уверили, что дама хороших внешних форм – кредо полковника Абашидзе. Что он, полковник, свихнулся на влечении к коитусу. Что этот коитус не просто свет в окошке, а светящаяся ярко звезда. Теперь станут кормить препаратами, возбуждающими желание, – осторожно, не торопясь, чтобы не догадался. А когда станет невмочь – спустится с потолка фея, нежно и вкусно удовлетворит все желания и покажется полковничку на диком безрыбье овеществленным зовом души и сердца. С такой хоть на Алтай, хоть в дикие забайкальские степи. А дальше…
Ну, понятно, что дальше. Рано или поздно он захочет поделиться с любимой достоянием республики, тут-то их обоих и к ногтю! Вроде так. Но ведь они не могут не понимать, что и он, насладившись, сбросив жар, оклемается и любимую в лучшем случае удавит или просто бросит. На что расчет? Прихлопнуть раньше? А как ключ, еще не обнаружился? Черт с вами. Забава всегда лучше скуки. Пусть аппарат спускается. Воспользуемся. Вождь учил, что ввязаться – вот главное. А там – посмотрим. Хороший глагол…
На следующий день он получил записку внутри куска хлеба – едва не подавился. «Кроме засова теперь наверху и специальный кодовый замок. Но это решаемо. Хуже, что появился и вооруженный охранник. Не унывай, я помогу». Ел скудный (на этот раз) завтрак и думал, что события, развивающиеся над потолком, становятся похожими на правду. Либо правду, либо достаточно сложную комбинацию. Когда-то учили: чем меньше людей задействовано, чем проще по сути – тем надежнее, тем вернее результат. Вряд ли комбинация. Во всяком случае – пока. Интересно, с чего бы это официанточка (или сотрудник Системы?) решила помочь? Видела? Втрескалась? Такое случается, однако вряд ли это реально. Посмотреть бы на нее одним глазком. Словно угадывая его мысли, она прислала очень четкую цветную ксерокопию со своей (?) фотографии, – наверное, чтобы легче было съесть. Фотобумагой и отравиться можно…
Гладко причесанные волосы, узел на затылке, красивая улыбка, ровные, словно на рекламном плакате, зубы. Светлые глаза, овальное лицо – почти красива или «чертовски симпатична», как об этом поют в оперетке. Судя по фото, лет тридцать. Заманивает? На обороте карандашом, торопливо, нервно: «Вы все поймете. Прошла секретная информация о разоблачении и аресте в Москве сотрудника Второго главка. Предупреждал диссидентов. Провалил несколько мероприятий. Когда Система умирает – начинается не предательство. Осмысление». Вот так официантка… Загадочная девушка. Язык, мышление скорее студентки вуза, нежели подавальщицы. Подумал: «А я-то, грешным делом, загадал, что влюбилась. Выраженный нарциссизм. Пора лечиться». Он не просто подумал. Будто из воздуха материализовалась картина: осторожно, на цыпочках, подкрадывается к дверям славная девочка и подглядывает в щелочку. И видит: дяденьки, утомленные разведработой, сладострастно изучают фотографии известного свойства. На них, конечно, Абашидзе (сумели, суки, заснять). И вот одну фотографию несет сквозняком к дверям, дурачки замерли, ничего не видят, потому что активно завидуют полковнику. А девица подобрала, сунула за лифчик и убежала в светелку, чтобы неторопливо и с достоинством на досуге изучить. И погрузиться. Без дна.
Три дня подряд она молчала, в пище весточек не находил и начал беспокоиться. «Забрало меня, – подумал с тревогой. – Это опасно». Скверные мысли развеял охранник – свесив голову, сообщил: мол, вызывают, а посему сейчас будет спущена лестница и надобно по ней подняться. «Куда еще?..» – спросил нарочито лениво. Парень вставил обе руки в люк и смешно ими развел: не знаю.
Вели под охраной по нулевому этажу, его зиндон[11], оказывается, был еще на один уровень ниже. Интересно, кто это предусмотрел подобные изоляторы временного содержания? Выходит, заказчик, оборудовавший здание под свои нужды, никому изначально не верил и полагал, что узники все равно появятся, а посему, чтобы не решать вопрос дилетантски, приготовился без всяких интеллигентских штучек-дрючек. Помещение, в которое привели, окон не имело, но освещалось теплым светильником под потолком. Стол, кресло за ним, две табуретки, привинченные к полу. Почти как в знаменитом сериале покойного знатока доблестных органов, который иначе как «солдатом госбезопасности» себя не называл. Что за манера… Что за дешевизна… Они, должно быть, тоже смотрели этот фильм и все сделали по образу и подобию. А это кто?
За столом сидел незнакомый толстяк в образцовом костюме и белой рубашке, только великоват был костюмчик, рукава налезали на костяшки пальцев, так носили во времена стародавние, почти довоенные. Явление…
– И мы, и вы понимаем, – без предисловий проговорило «явление», – что мы не можем вас ликвидировать, пока не выполнено ваше задание – наше общее, иначе говоря. Все это так, но, если вы думаете, что время нас поджимает и мы вынуждены искать компромисс, вы…
– Представьтесь, – перебил сухо, тоном приказа.
Он ошалело привстал, но тут же виновато заулыбался и тяжело грохнулся в кресло.
– Не надо… – протянул со знакомой интонацией героя-победителя. – Я никто и звать никак. А вас, бывший полковник, и вовсе на свете нет, а?
– Стихи такие есть… – сказал грустно. – Не слыхали? «Но кто мы и откуда, когда от всех тех лет остались пересуды, а нас на свете – нет». Не встречали? Таких стихов?
– Я не читаю стихов, но мгновенно угадываю суть. У вас очевидная склонность к пессимизму. Как у вырожденцев из известного слоя интеллигенции. У вас в роду не было евреев? Ладно, объясняю: я сказал, что время у нас есть. Ваш расчет на то, что высшее политическое руководство страны не поймет наших проблем, ошибочно. Первое, что мы сделаем, – мы перестанем вас нормально кормить. Это сломает рано или поздно вашу волю. Вы ведь не Камо, не Зоя Космодемьянская, не Муса Джалиль…
– А говорите, что не читаете стихов… – перебил угрюмо.
– Заткнитесь и слушайте. Вы – обыкновеннейший продукт эпохи, страны, Системы. Вас научили выполнять приказы, научили специальным методам и приемам, помогающим выполнять задания, но вы всегда, как и все в вашей службе, – пустое место – с высокой, нравственной, человеческой точки зрения. Тех, кого я перечислил, вел заурядный фанатизм, привитый им советской школой, комсомолом, обществом. Что поведет вас? Поза нумер 3025? Вы пусты, как использованный презерватив, пока еще вас держит на поверхности зауряднейшая жадность, – ну как же! Ведь вы уже не раз примерили царские деньги к собственному кошельку! Не поместится, батенька. – В голосе «пиджака» появились ленинские интонации из фильмов. – Так… Когда вы сникнете без еды и воды, мы продлим удовольствие, накачаем вас наркотиками. Подумайте – стоит ли? Ведь это – гибель, разве нет?
– «Лучше гибель, но со славой, чем бесславных дней позор…» – усмешливо бросил в лицо обидчику. Чего там… Верно. Но мы еще поглядим…
– Товарищ Сталин, – проговорил сочувственно «пиджак», – утверждал, что кровь человеческая ничего не стоит. А величие! А честь! Слава! Вот светочи жизни.
– Обманете, – сказал вдруг. Захотелось услышать, что ответит.
– Нет… – Цербер покачал головой. – Мне удастся убедить вас, что нам выгоднее отпустить, нежели удавить. Пример: глупая затея привезти сюда вашу жену и детей – кстати, ясно же всем было, что все у вас кончено! – завершилась крахом, чем же еще? Но в памяти останется встреча, дети запомнили – кстати, дети у вас пустые, кругозор нулевой. Нам что же, и бывшую жену, и детей… А? – слишком много, вот что. Бросьте. Вы и так все скажете. Все говорят. Исключений не бывает. И Ежов рыдал, и Абакумов плакал. И до них, и после них, и всегда. Есть сила, которую не переспоришь.
– А я не заплачу. Не дождетесь. Прикажите увести.
«Пиджак» проводил молчаливым взглядом. В глазах все: сожаление, удивление и сочувствие даже. Но это, наверное, так, самообман. Обратная дорога показалась короткой, опускаясь в люк под настороженным взглядом охранника, подумал, что наладившийся было записочно-односторонний роман наверняка прекратится. Не в чем будет записки пересылать…
Со следующего утра рацион уменьшился вдвое, никаких посланий не последовало. Равнодушно сжевал кусок черствого хлеба и выпил стакан несладкого чая. Они начинали исполнять свои угрозы. Лампочка под потолком погасла, еще один день прошел совсем без пищи. Слова лениво перекатывались, словно мелкая галька под ударом волны, но мыслей не возникало. Разве что стихи старые звучали в ушах, Есенина, некогда любимого поэта. «Да, теперь решено: без возврата я покинул…» Что? Кого? Почему? В один момент, нет – в миг единый жизнь рассыпалась кубиками, которых более не собрать. И что она была, жизнь эта… Всегда без малейших сомнений казалось, что на острие борьбы и что ох как важно и ох как здорово, есть в государстве действительно серьезные, озабоченные люди, не жалеющие, не щадящие себя ради великих, вечных истин, ради великой и столь же высокой идеи, ради мальчиков и девочек, по утрам идущих в школу, ради их пап и мам, бабушек и дедушек, ради всего того, что зовется удивительно звучным словом «отчизна», и он, Василий Абашидзе, – один из них… Так всегда казалось – нет, в этом была уверенность, неизбывная, гордая… Вот, все пришло к тому, с чего некогда началось: подвал ЧК.
Складывалась формула, ее только не хотелось обосновывать. Чего там… Все было. Беспристрастная история Системы еще не написана. Может быть, ее и не напишут никогда. Да и кто положит на чашу весов то огромное… Нет – немногое, что и в самом деле удалось сделать. Или сделать и вообще ничего не удалось? И Система существовала только для того, чтобы прикрывать собой горстку бездельников и авантюристов? Неумных вещателей и чревовещателей, жуиров, любвеобильных козлов, которые менее всего думали о пасомом стаде и более всего – о морковке, которая качалась впереди их носа и звала… В бездну она звала, вот что.
Стало обидно. И стыдно. Вот бы эти самые мысли – раньше. Понять. Осмыслить. И помочь тем, кто без причины загнан в угол, как это сделал неведомый и бесстрашный парень из Москвы. А теперь – поздно. Пусть даже случится чудо, и все выйдет, и получит он миллионы Романовых. Стать новым мировым благотворителем? Потчевать науку, искусство, приходить на помощь бедным и сирым, спасать животный мир – благородная деятельность… Или зажить жирной, скучной жизнью рантье – с виллами, авто, личным самолетом, – только ведь что может быть скучнее? Ворье пишет на груди: «Нет счастья в жизни». Великая, пусть и мрачная правда. Впору самому написать. На чем бы только…
Люк на потолке открылся, забрезжил свет, повисла веревочная лестница. И девичий голос проговорил испуганно: «Мне вас не поднять. Постарайтесь сами…» Был слаб, но взлетел, как мартовский кот. Убьют на месте? Все равно – выход. Вера Фигнер тридцать лет гнила в Шлиссельбурге, потому что верила: придет настоящий день. Человек, который не верит больше ни во что, должен умереть, и чем скорее, тем лучше. Вот она, Мата Хари местного значения. Испуганная, руки дрожат, но выглядит ничего, даже лучше, чем на оттиске. «Идите за мной, только тихо. Сбросьте ваши ботинки, у них каблуки стучат…» Безропотно пошел следом, некстати вспоминая о козле, идущем за морковкой. Плевать. Иного выхода нет. Если она провокатор, подстава, выйдем – сейчас это главное – на волю. А там посмотрим. Какое прекрасное слово…
– Торопись… – шипела, оглядываясь. Коридоры были сонными, невнятно светлели лампочки под потолком, она шагала уверенно, будто знала, что не встретит никого. Вошли в коридор, свернули на лестницу, поднялись куда-то наверх. Открыла дверь: «Моя комната. Переодевайтесь». На спинке кресла темно-серый костюм, рубашка, галстук, даже носки не забыла – модные, темные. В мгновение ока, забыв обо всех недомоганиях, натянул одежду. «Бритва, безопасная, не бойтесь, в ванной. Быстро брейтесь и – вперед!» – «А это… куда?» Должно быть, вид у него был на редкость глупый, потому что она весело рассмеялась: «Туда, полковник, туда, где за тучей белеет гора. Быстро!» Исполнил послушно, даже нравилось, что вдруг не надо понукать, убеждать, все делается усилием чужой воли, как бы само собой. На бритье ушло три минуты. Осмотрела внимательно: «Ты даже вполне мужественный полковник». – «Послушай, я знаю, что не время и на место, но… Почему ты мне помогаешь?» – «Хороший вопрос, как говорится. Давай в открытую: если ты в дурных снах увидел меня голой, в непристойной позе, а себя… – ну, в общем, понятно, – то ты ошибся. Мужчина вроде тебя мне не нужен, другие вкусы. Мне нужны деньги. Чем больше – тем лучше! Никакой романтики! Я прагматик. Почему подавальщица? Глупый вопрос…» – «Я его не задавал», – сказал, скромно потупив глаза. «Он у тебя на лбу написан. Охранник твой спит как бы не вечным сном, если я переборщила… О чем мы? Да, причины… Я окончила иняз, понял? Училкой в школе? Ха-ха-ха… На эту зарплату можно купить одну шпильку, и то с трудом! Ясны мотивы? Тогда вперед, пока тихо. – Пошла первой, указывая путь. – На выходе дежурный, тебе придется его обезвредить. Только не хулигань, аккуратненько». – «Займи его разговором…» Отстал, когда услышал ее правдоподобно раздраженный голос (от такого голоса мужчины теряют человеческий облик), вошел в привратницкую, она стояла, уперев руку в бок, и орала в лицо молодому человеку без внешности, бедный парень втягивал голову в плечи, словно черепаха, и отбивался невнятными междометиями. Подошел и резко, тренированно, надавил большими пальцами под уши. Он сполз без стона. «Поедем на моей машине, но во Франции ее лучше сменить». – «Учишь, как писать слово «корова»?» Ночью дорога была свободной, через полтора часа въехали в Женеву. Оставил ее в машине и, клятвенно пообещав вернуться, изъял из тайника ключи от служебной, деньги, паспорт. Остальное не тронул. Заколебался: а стоит ли вместе? Потом вспомнил свое отчаяние, подвал – стало неловко. «Неужели я такой же, как все? Она жизнью рисковала, спасла меня…» Понимал, что подобные рассуждения в подобной ситуации – атавизм средневековый. Закон джунглей морали не знает, но, кляня себя за бесхребетность, вернулся к машине. Она это приняла как должное. Когда пошутил: «А если бы я не пришел?» – «Я изучила тебя, – был ответ. – Ты кто угодно, только не подонок». Захотелось заплакать детскими, счастливыми слезами. Такого ему еще никто не говорил.
Еще через два часа удобно сели в мягкие самолетные кресла. Летели в Милан, потом в Венецию, объяснил, что есть связь, с которой необходимо встретиться. Она не возражала, только, не поворачивая головы, скосила насмешливый глаз: «Ну-ну… Ты ведь понимаешь, что тебя расстреляют сразу, до Москвы не довезут». – «А тебя? – набычился. – Ладно, суд примет во внимание, что ты женщина как-никак, но срок о-очень большой выйдет. Ты думала об этом?» – «Мне все равно». – «Почему?» – «Потому что. Спи». – «В твоем советском служебном паспорте все визы, я видел. Ты кто? Кем была?» Усмехнулась: «Василий Андреевич, это праздное любопытство. Мы договорились: получим, разделим – и в стороны».
Странная дама… Черт ее знает, что у нее на уме на самом деле…
– Ты знаешь обо мне много. Я о тебе – ничего. Ладно. Как тебя зовут? Трудно общаться.
– А ты сократи общение до минимума. Еще вопросы?
– Ты никогда не выйдешь замуж, деточка. Откуда в тебе такая стервозность? Черт с тобой… По делу: ты предъявила служебный паспорт, родные уже идут по следу, как дальше?
– Не знаю.
– А я знаю. Направят в Интерпол запрос, долго не проживем.
– Думай. Ты из разведки, у тебя специальная голова. Представь, что на занятиях. Задачка неразрешимая. А ты – герой. Взял и удивил всех.
Она будто нарочно вызывала на скандал. Странная. А странность – всегда повод для раздумий. Особенно в сложившейся ситуации.
– У нас минут сорок до посадки. Я тебе лекцию прочту. О способах выживания. Решать будем вместе, большинством голосов.
– А ты не без юмора… – хмыкнула, покачала головой. – Излагай, Спиноза.
Круг действий был ограничен до минимума и простора для маневра не давал. Убийство с изъятиям документов. Кража. Приобретение – через преступников, через продажную полицию. С помощью связи. Здесь он врал – так, на всякий случай. На самом деле в Италии никого не знал. Волковы исчезли, то же, что на сленге зовется связью, и вовсе отсутствовало. На этой территории дел у него никогда не было.
В Милане поселились в гостинице, неподалеку от стилизованной под XVI век церкви, белой, острой, сотворенной на три века позже неизвестно зачем. Пристанище тоже не вдохновляло: номера – клетушки без сортира и ванной комнаты. По-русски это называлось «заезжий дом». Внешне все было достаточно прилично; по коридорам шастали негритянские семьи, – вероятно, искали в Италии лучшей жизни. Кроватей в номере не было – двухэтажные нары, как иногда практикуется большими семьями для детских комнат.
Вошли, осмотрелись, спутница сморщила кончик носа:
– Полезное место. Образует привычку.
– К дурной жизни? – пошутил грустно.
– К нарам, месье, только к ним. Меня зовут Валентиной Ивановной, можете сокращенно. Я буду спать наверху. Это на тот случай, если ты, мил-друг, поддашься рефлекторным моментам. Чтобы успеть дать тебе отпор.
Лег на нижнюю, вытянулся с хрустом, широко улыбнулся:
– «Жучков» здесь нет, и вообще – плевать. От нашего ареста Кремль не рухнет, остальное значения не имеет. Я желаю знать, каким образом ты, официантка, вышла на проблему. И давай сократим: не надо мне рассказывать о том, как однажды они «смотрели и обсуждали», а ты «принесла им чай», – это все побоку. Ты сотрудник резидентуры? Давай, красавица, иначе я скажу тебе спасибо, честно отдам половину долларов, а дальше – плыви. Ты у меня не медаль на шее.
Долго молчала, уставившись в стену.
– Ты, месье, торопишь события. Я бы сказала. Позже. Черт с тобой. Я офицер безопасности посольства. Мог бы догадаться: приносить пищу такому узнику просто официантке никто не доверил бы. Теперь все?
– Нет… – нехорошо улыбнулся. – Нет, девочка. Теперь-то и начинается. Я знаю наших людей – вино, бабы, все что угодно, но вот чтобы предать…
– Ты же предал… – Глаза стеклянные и усмешка как у параноика.
– У меня ясные и звонкие обстоятельства. И договоримся: я не «предал». Я переосмыслил. Твой же довод об американской мечте, деньгах в устах подавальщицы еще и сошел бы. В твоих… Никогда! Звание какое?
– Была майором.
– О! Товаристч майор. Не пойдет-с. Колись, девочка. Иначе разбежимся, не доходя до кассы.
Ее история была заурядной. Родителей не знала. Выросла в детдоме – послевоенном и потому особенно нищем. Недоедание, недопивание – все как у всех. Спасибо, истощенные мальчики не лезли, у них были другие заботы. Добыть кусок хлеба. Летом – обчистить сад. О том, что воруют у таких же нищих, даже не помышляли. Но песни о Сталине знали и пели с искренним чувством. Лирика закончилась в 1962-м, когда и тирана давно разоблачили, и жить стало посытнее. Исполнилось шестнадцать, выглядела привлекательной девицей, только сиреневые трусы в резинку мешали заняться стоящим делом, на панели. Тогда сексуальные услуги еще только принимали индустриальный характер, милиция – не понимая до конца, в чем дело, – гоняла девчонок с вокзалов, из кинотеатров, самые ретивые жрицы любви уже зарабатывали по полторы-две тысячи – зарплата ответственных работников. Когда первый раз вышла на пробу к Клубу строителей, самому злачному месту, – замела милиция, продержали сутки в КПЗ, поставили на учет. Еще через две недели пришла, как девушка дисциплинированная, еще не развращенная отрицанием устоев, к оперу, в отделение милиции, чтобы выслушать проповедь и расписаться в специальной книге, и увидела в комнате женщину в строгом костюме, кофточке с закрытым воротом и хорошо натянутых чулках. Та оглядела внимательно, спросила о родственниках, о вкусах и пристрастиях, потом слегка повела головой – и опер испарился. «Поедешь со мною в Москву?» Обомлела: «Зачем? Мне и здесь хорошо». Та прошлась по кабинету, закурила. «Не куришь?» – «От них воняет. Не люблю». – «Это хорошо, – погасила папироску, улыбнулась. – Ты кем хочешь стать?» Ответила не задумываясь: «У нас текстильный город. Ткачихой. Наверное, у меня и мама была ткачихой, а папа – мастером. Кем же еще мне быть». Похвалила искренне. «Ты наша девочка, советская, ты хорошо ответила. Но ты знаешь о том, что стране нашей завидует весь мир? И, завидуя, очень хочет напакостить? О том, что у нас крадут секреты на заводах и фабриках, а наших людей хотят превратить в рабов? Что самых нестойких обращают в свою веру? Делают врагами рабочих и крестьян?» Ответила с сомнением: «Вы странно говорите. Так давно говорили. Разве ничего не изменилось?» Рассмеялась, правда – несколько натянуто: «Я скажу тебе правду. Товарищ Хрущев очень умный руководитель. Он тонко чувствует настроение в обществе. То, о чем говорил Сталин, – это верно. Но Сталин не всегда верно поступал. Мы же стремимся сохранить главное: советскую власть. И ты, Валя, нам подходишь». – «А кто это «мы»?» Ответила сурово: «Мы – это Комитет государственной безопасности СССР. Поняла? Если согласна, ты окончишь десятый класс в Москве, в школе, а потом поступишь в нашу Высшую школу…»
– Так я попала в ПГУ. Но это не все. Вы догадались, месье, что меня угнетало прошлое, судьба родителей, могли уже заметить, что я пунктуальна и дотошна. В один из отпусков я взяла литер в Сочи, а сама поехала в городок наш, который – как поется в песне – ничего… Я явилась в областное управление, сочинила историю, которой интересуемся мы в Центральном аппарате. Я попросила посмотреть архивы за сорок четвертый – сорок шестой годы. Я не знала подлинной фамилии своих родителей, но мне казалось, что я на верном пути. Через два часа оперуполномоченный Второго отдела принес мне официальную справку: родители – имярек, вам это ни к чему, – состояли в аппарате секретной агентуры областного МГБ. Оба работали на комбинате. Мать – ткачихой, отец – мастером. У меня есть дар. Провидения. Я попросила их личные дела. Что ж… Мир предательства и доносов, понятное дело, для меня был открытой книгой. По милости родителей сели в тюрьмы, были этапированы в концлагеря, расстреляны десятки людей. Наверное, у меня что-то сделалось с лицом, потому что опер принес мне стакан воды и был крайне испуган.
– Как вы убедились, что это были именно ваши родители?
– Просто. Совпадало время рождения, город, моя фамилия, новая конечно. Она была составлена из имени отца и фамилии матери. Так было принято в детдомах того времени. Кроме того, в деле матери лежала выцветшая фотография: они с отцом, обнявшись, на довоенном курорте в Сочи, у пальмы. Я похожа на мать, ошибиться было невозможно.
– Допустим. И что? Что тебя, детка, могло подвигнуть к измене? Пусть пока и мысленной?
– А то, что все наполнение дела, все агентурные донесения и записки, справки, мнения – все это было чепухой, сочиненной начальником управления для отчетности. Там справка была приобщена. Правительственной комиссии. Знаешь, я думаю, что за мной приехали из чувства вины. Хотя… Вряд ли. Кто и когда у нас ее ощущал?
Невероятная история… Почти невозможно поверить.
– И… родителей после проверки обвинили и расстреляли? А начальника пожурили за малоактивные агентурные связи, а у него и вообще ничего не было? Все дела высосаны из пальца на реальных лиц, не имеющих отношения к деятельности госбезопасности? Он создал себе мифическую агентуру перед проверкой, а после нее ликвидировал физически, чтобы не открылась истина. Я угадал?
Молча кивнула.
– Понимаешь, я не смогла этого простить. Я понимала, что бывшего начальника можно разоблачить и даже наказать, но еще яснее мне было, что мои родители – только щепоть в огромной миске с фаршем. Что Система – гнусна. Что она не подлежит реформированию. Что она – преемственна и эту преемственность никто и никогда не уничтожит. Я решила нанести самый болезненный удар, какой только смогу придумать. Стала проситься на нелегальную работу, но руководство побоялось создать прецедент. Женщин-нелегалов не существует. И тогда я активно провела себя в легальную структуру. Это все.
Легенда? С целью усыпить, войти в доверие, а на решающем этапе – предать? Но ведь правдивый рассказ, не подкопаешься. По-человечески все понятно. Бедная девочка…
Разве что язык, слова странные немного. Как будто выучила наизусть печатный текст, а его, текст этот, сочинил отнюдь не Алексей Толстой. Но – померещилось. Скорее всего – так. Да и зачем им это… Ведь риск, как ни крути, есть. Она молода, красива. Но ведь и он – ничего… Не молибденовая же она, да и любой металл плавится, все зависит от температуры.
Электричка мчалась к Венеции, знакомый путь… За окном подмосковные пейзажи, только архитектура другая, дома и поля собственные, ухоженные, вид иной. Валентина смотрела в окно, иногда поворачиваясь, кося глазом. «Знаете, о чем я думаю? – сказала вдруг. – Безнадежное у нас с вами мероприятие… Ну, поездим, ну, порассуждаем всласть, а толку? У вас есть алгоритм?» Понял, о чем. Сказал спокойно: «Порассуждаем. Приходим мы с ключом и текстом в банк. Все правильно делаем и произносим. Там улыбаются выжидательно. В чем дело? Оказывается, нужна еще доверенность – от Романовых. Нет?» – «Не знаю. И никто не знает». – «Вот! – обрадовался. – Вот почему мне так спокойно и благостно. Кей-джи-би, Политбюро желает обрести денежки, как мальчик – девочку. Разве рискнут госорганы, любые, сами вторгнуться в банк с не выясненной до конца программой? Нет, это ясно. Это мы можем, нам-то что? Не выдадут деньги? Не смертельно». Покачала задумчиво красиво посаженной головкой: «Не скажите, Василий Андреевич. А как наши – ну, бывшие, конечно, – предупредят банк?» – «Глупость. Предупредить банк – самим ничего не получить. Романовы ни при каких условиях содействия не окажут. Разве что обстановка в стране перевернется». – «Этого не случится, не надейтесь». – «Тогда – швах дело. Бог с ним… Кто убрал Штернов? И зачем?» – «Со мной не консультировались. Случайно знаю, что там была какая-то тетрадка или что-то в этом роде… Якобы человек влез, хотел взять, а они явились некстати». – «Помогла тетрадочка?» – «Не знаю. По-моему, в ней ничего существенного не нашли». – «Где она?» – «В Москве». – «Жаль… Мне кажется, я бы обнаружил суть. Вряд ли царь делал свои вклады каждый раз по-новому. Это ведь значительно усложнило бы их получение. Он должен был об этом подумать. Жаль… – поймал ее напряженный, выжидающий взгляд. Она будто что-то хотела сказать и не решалась. – Все еще не можешь привыкнуть к выдаче гостайн?» – пошутил. Валентина вспыхнула: «Не могу. Нечего насмехаться». – «Вы надсмеялись надо мною, а я любила вас всегда. Я так хотела стать женою. А вышла просто ерунда. Есть копия? У резидента в сейфе? Или где?» – «Или где. Резидент приказал компьютерщикам разложить текст и выявить суть. Если получится, конечно». И пришло озарение. Воровское, какое еще? Сейф – это сейф. А помещение компьютеров – это не крепость Моссад, взять можно. Даже если девочка не знает входа в эти компьютеры.
– Где это находится?
– В посольстве, где же еще… Последний этаж, специальный вход, окна бронированные. Хочешь влезть? А толку? Пароль для входа в компьютер тебе известен?
– А тебе?
– Они меняют его каждый день, это у них игра такая…
Так… Влезть не удастся. Остается выяснить, кто работает на ЭВМ, возможно, есть семья, возможно, семья живет не на территории посольства. Остальное – понятно. Грязь, конечно, уголовщина, а что сделать?
– Вася, а зачем мы едем в Венецию?
Вот дрянь… Насмешница. У таких баб характера нет. Только жестокое свинство во всем. Ладно, Валечка, перейдем на Валю-Васю. Тебе так легче? Мне лично все равно.
– Приедем – узнаешь.
Он и сам не знал, зачем вновь оказался в этом городе на воде, печальном видении прошлого… Может быть, Катя? Ее милое, доброе русское лицо, как редко такие лица встречаются у современных женщин. Да чего там… Их вовсе нет, разве что мелькнет иногда в толпе, да и то чистая видимость – вон хоть Валентина. Ангел божий, а заглянешь в душу – и крокодил удивится. Что искал, к чему стремился? Счастье, которое было так близко и так возможно, осталось во вчерашнем дне безвозвратно. Может быть, отыщутся хоть какие-нибудь следы? Ну, дай-то бог… На этот раз нашли себе пристанище за мостом Академии, в бедном районе, в гостинице, которая была похожа на миланскую как сестра-близнец. «Теперь – для разнообразия – я вверху, ты – внизу». – «Только учтите, вы не в моем вкусе, полезете – пришибу!» – «Окстись, матушка… Мне и в кошмарном сне такое не приснится. Ты меня спасла, допустим – не без корысти, но если ты ждешь чисто мужской благодарности…» – «Не продолжай, Вася. Я рассержусь». До следующего утра проспали как убитые, поутру же властно потянуло на остров. Рассказал Валентине о необыкновенном кладбище – вдохновенно, со слезой, она даже заволновалась: «Я с вами».
И снова все повторилось, но теперь это было всего лишь горькое, безрадостное воспоминание. Моторная лодка рассекала зеленые волны лагуны, все ближе и ближе Сан-Мигель, остров забвения, и крепостные башенки вдруг обветшали, и осыпались кирпичи – в прошлый раз не видел этого. «Мы близимся к началу своему». Лучше не скажешь. Валя заметила его вдруг нахлынувшую печаль, и поняла что-то, – слава богу, с расспросами не полезла. Вышли на пристань, вот и калитка, и дорожка за ней. Валентина остановилась, в недоумении вздохнула:
– Боже, как печально, как безысходно. И как красиво…
– У нас, там, далеко, тоже было красиво. Когда-то… – сказал вдруг. – А что мы сохранили, Валентина Ивановна…
Она промолчала, буркнула что-то неразборчивое и быстрым шагом ушла вперед.
– Заблудишься! – крикнул вслед, но она не отвечала.
Догнал, взял за руку:
– Ты что? Брось, это все так, лирика… Нам с тобою о жизни думать надо. Делать бы жизнь с кого…
– Знакомый текст… – хмыкнула. – Мастер трудового обучения повторял как молитву, каждый день. Куда идем?
Вошли на русское кладбище, заросшие могилы, кресты и два свежих холмика рядом с белым мавзолеем. И огромный дубовый восьмиконечный крест. Подошел и долго стоял перед медной табличкой на поперечнике креста, не в силах поднять глаз.
– Волковы… – задумчиво сказала Валентина. – Отец и дочь. А надпись – вот это да… «Погибли от руки врагов». Ты что-нибудь понял?
Теперь посмотрел. Дата смерти – за пять дней до второго приезда. И эпитафия: «Не мстите за себя, о возлюбленные…» Тогда кто же отомстит?
– Знаешь что, – сказала вдруг Валентина. – Это эпиграф к Анне Карениной. Там и продолжение есть: «… Говорит Господь. Мне отмщение и аз воздам». Я никогда не понимала, что имел в виду Толстой. А ты? Ты понимаешь?
– Я понимаю… – проговорил вдруг севшим голосом, с трудом давя подступивший ком. Бедные вы мои… – Господь отомстит убийцам. – И мысленно добавил: я ведь тоже убийца.
Растерянно улыбнулась:
– Взгляни на свое лицо, Василий Андреевич. Оно у тебя сейчас как у монаха. Ты ведь не монах? Или ты умело скрывал свою суть? Молодец… – Искреннее недоумение прозвучало в ее словах, на лице застыла обида. – Ты что, знал этих людей? – будто догадалась вдруг.
– Нет. Пошли отсюда… – И зашагал размашистым курсантским шагом.
– Не держишь удара, полковник, – сказала в спину. – Я думала, ты мне доверяешь – хотя бы немного.
– Что? Что это значит? – подскочил, схватил за плечи. – Говори?
Молча отбивалась.
– Ты мне синяков наставил… Ладно. Дело прошлое. С ними… Ну, как со Штернами. Мог бы догадаться. – И повторила то, что так часто говорил себе сам: – Ставка больше чем жизнь, полковник. Поди, видел это дурацкое кино?..
Ночью он просыпался, прислушиваясь к ее неровному дыханию, и, свесив голову, наблюдал, как мечется под простыней нечто угловатое и совсем не привлекательное. Наверное, уговаривал себя…
Утром встал раньше и принес из буфета кофе, багет, масло и джем. Обыкновенно это делал портье, но в этот раз почему-то захотелось обрадовать ее хотя бы капелькой внимания. Бедная баба…
Вместо того чтобы радоваться любви и свету, дому и семье, торчит здесь с ним, без надежды, без радости, без ничего… Что может быть страшнее для женщины, совсем еще молодой, увы…
Потом он стал думать о путях, которые бессмысленно выбирает человек, то ли надеясь на чудо, то ли вообще ни о чем не думая. И вот приближается итог. Жизнь обманула? Что еще можно сказать…
Валентина проснулась и, сладко потянувшись, взглянула на его всклокоченную голову:
– Наблюдаешь? Подглядываешь? Ах ты озорник… – Злости в голосе не было, так, нечто увещевательное скорее.
– Послушай, – сказал, – я вспомнил кусочек стихотворения, оно красивое и непонятное. Всякий раз, когда произношу эти строки, удивляюсь… – Спрыгнул на пол, прислонился к стене. Наверное, он являл собою нечто очень забавное, потому что Валентина вдруг весело рассмеялась:
– Знаешь, у тебя очень спортивная фигура, ты красив, и все равно нелепо.
– Ладно, слушай и попробуй отгадать. «Немного красного вина, немного солнечного мая, и, тоненький бисквит ломая, – тончайших пальцев белизна», – читал монотонно, удлиняя звук «с».
Она смотрела удивленно, широко раскрыв глаза, – казалось, уже давно должна была привыкнуть к его неожиданным пассажам, но – нет.
– Это не твои стихи, – только и сказала.
– Почему? – стало даже обидно.
– Потому что это стихи гения. А что тебя удивляет в этих стихах?
– Кто ломает бисквит? Пальцы? Тончайшая белизна? Объясни…
– Поэт мог бы написать еще одну строчку. Например… – Сморщила губы. – Скажем, так: и, тоненький бисквит ломая, вдруг удивленно возникает тончайших пальцев белизна. Ничего?
– Гениально! – вырвалось искренне. – Почему же он так не написал?
– Потому что он обращался не к читателю, а к себе самому. Или к тем, кто не ощущает вопроса, услышав. Круг таких же гениев. Моя строчка не нужна, понял? Это кто-то из Серебряного века, да?
Она оказалась вдруг далеко не простушкой из детского дома…
– Странно… – сказал с упреком. – Тебе надо было учиться в Литературном институте, а не в школе разведки. Господи… Зачем ты сделал так, что мы все занимаемся не своим делом? Это Мандельштам, сударыня.
Встала, закутавшись в простыню, прошлась по комнате.
– А у нас и вообще не дело, месье. У нас – случайный нарост, не более. Разведка, Система вообще… Что же, смешно и глупо на самом деле. Это оковы на человечестве, рожденном в свободе и любви, – ты никогда не думал об этом?
– Грустно… Знаешь, я сейчас подумал о другом… Тебе, наверное, тяжело будет исполнить свой долг…
– Отвернись, – надела халат, остановилась в дверях. – Это не долг, голубчик. Это о-бя-зан-ность, понял?
Загадочная фраза… Но почему-то появилась надежда. Прижался лбом к холодному утреннему стеклу. За окном еще зеленело лето и шелестели листья, полные сил, но все заканчивалось, неуловимые приметы надвигающейся осени – желтый лист вдруг мелькнет, пожухшая местами трава, неумолимый глагол времен…
И снова Милан, но теперь уже мимо, все мимо, впереди аэропорт, потом любимый город, возвращение на круги своя. «Представляешь, – сказал, когда самолет взмыл в пасмурное небо. – Раз, два, три – и буммм… Все закончилось. Денежки лежали много-много лет и еще полежат. Как тебе такая перспектива?» Смотрела в иллюминатор, там рвались о крыло облака, превращаясь в хлопья тумана. Ответила, не повернув головы: «Примем с достоинством. А как иначе, Вася?» Этот «Вася» в ее устах звучал почти оскорбительно, словно блатная кличка. «Ладно, Валечка, видишь, там, за окном, становится ветром разорванный на куски воздух, и мы тоже… Станем ветром. Это романтично, правда?» – «Пытаешься напугать? Не хватает собственных слов? Гоголя цитируешь? Такой ты молодец, Вася…» – «Не произноси моего имени таким похабным тоном. Слушай, а ты даже школьного Гоголя помнишь? С чего бы это?» – «С того. Самого. Вася. Знаешь, а ты не бойся. Я знаю: страх заползает, как мокрый уж за воротник, бр-р, но ты терпелив, у тебя есть достоинство, ты ведь знаешь такое слово? Ну, вот. Дос-то-ин-ство. Великое слово, правда? Давай серьезно. Ты не захотел вернуть достояние республики. Хотя именно республика выучила тебя и послала защищать свои интересы. Может быть, она и несовершенна, эта республика, но ты в ней родился, образовался, стал. Разве не так? И разве не подлость воспользоваться доверием? Кто бы тебе его ни оказал, Вася. Хоть вор в законе. Он – вор, пусть. Но ведь ты – человек порядочный. Разве не так?»
– Забавно… Что же ты называешь словом «республика»? СССР?
– Да брось ты… Это кино такое было: «Достояние республики». Не ищи дна там, где плоско. Ответь по существу.
– Хм… Упростим и очистим все, чтобы обнажить суть. Ты меня сдашь. Для того и послана. Будешь отрицать?
– Сегодня ты уже никому не нужен. Твой расстрел останется секретом для страны, для мира, ты умрешь в подвале, с пулей в затылке, и никто не узнает, где могилка твоя. Ты ведь убеждал себя, что ты герой? Нет. Ты не герой. Ты шкодлив, корыстен, труслив и подл, вот и все, – почему ты не слышишь? Воображаешь себя одним из чужих, не твоих, предков, что, не дрогнув, стояли у стенки ЧК? Это не твои предки. Твои стреляли тех, кто у этой стенки стоял. Тебе нечем гордиться.
Как будто рухнула на голову скала. Как долго она таилась, стерва. Но ведь – чего уж там – ни словом, ни жестом не поддержала разговор о якобы «нравственном» выходе, о присвоении денег. Подыгрывала – да. Но душевно не поддержала. Мастер, мать ее так.
– Не понимаю. Мой отец расстреливал врагов советвласти. Разве этим нельзя гордиться? Ты ведь вела к тому, что меня послала нравственная Система, разве нет?
– Ах, оставьте, полковник. Я вела только к тому, что если ты, я, он, она заключили союз с самим Сатаной и подписали контракт о верной службе, этот контракт надобно исполнять, вот и все. Ссылки на мерихлюндии – де «я переосмыслил», «понял», «до меня дошло», «я познал истину» – это все оп-рав-да-ни-е, разве не так? Знаешь, я просто очень хотела побудить тебя к раскаянию. К возвращению к себе самому. Отдал то, что не принадлежит тебе, и прими наказание. Даю слово: я умолчу о многом – из наших разговоров, например. Я буду свидетельствовать, что твое раскаяние нарастало. Тебе скостят и срок, и многое. Решайся…
Лес внизу стал мгновенно ближе, заскользили поля, вот и дорога с бешено мчащимися автомобилями. Вот бы оказаться теперь в одном из них.
– Нас будут встречать? Автомобиль с бронированным кузовом, конвой. Так?
Молча кивнула.
– Но… это ведь было уже. Я ничего не сказал тогда, не скажу и теперь.
– Брось. Тогда тебя щадили. Тебе подставляли людей, обстоятельства, от тебя мягко, очень мягко, заметь, ожидали верного решения. Теперь – иначе. Уколы, психотропные средства, руки и ноги ремнями к кровати или креслу, звон в ушах, кап-кап-кап на темечко – мало ли что сможет придумать изощренная фантазия? Мы садимся, решай…
Самолет мягко коснулся полосы и заскользил, притормаживая, к зданию аэропорта. Автомобиль со светящейся надписью обозначился впереди, и еще один, огромный, черный, покатил навстречу лайнеру, опережая трап.
– Кажется, и в самом деле все… – буркнул, отрываясь от иллюминатора.
Она смотрела с таким ожиданием, с таким напряжением во взгляде – словно признания в любви ждала или, наоборот, приговора. Самолет остановился, умолкли двигатели, пассажиры разом поднялись и, галдя, двинулись к выходу.
– Пойдем… – встала первой.
Как просто все заканчивается… Усадят в наручниках на заднее сиденье, по амбалу справа и слева, привезут во двор, наверняка он будет пуст, только любопытные головы в окнах. А может быть, и к окнам никого не подпустят. И что же? Выдать под пыткой? даже не золото, черт с ним! Мысли, душу, переосмысление… Что бы она там ни несла – ведь переосмыслил. Долго к этому шел, не сознавая, не понимая. Какой, к чертовой матери, пахан? Какая «малина»? Да все эти воровские дела – праздник по сравнению с милыми делами родного государства! Пусть не мелет девочка. Да! Лучше сдохнуть под пыткой! Лучше – как о том свидетельствует школьная программа – три дня пить свежую кровь, нежели всю жизнь питаться собранием сочинений… Спасибо тебе, Валечка. Ты открыла глаза…
Вышел на трап, внизу тарахтел едва слышно огромный автобус – в ожидании оставшихся пассажиров. Недавнее пугало, огромный черный катафалк, отъезжал куда-то в сторону, Валентина стояла внизу и… улыбалась.
Скатился по ступенькам, теснило дыхание, слова исчезли, только хрип.
– Ты… Ты, стерва… Ты зачем… это все? Зачем?
– Я должна быть уверена в тебе. А ты – во мне. Авто я не заказывала, это совпадение в чистом виде. Но согласись – как удачно!
Так хотелось влепить ей пощечину – смачно, от души, пусть заплачет, завизжит, беспощадная тварь…
– Идем. Ты ведь понимаешь: часы останавливаются. Круг сужается. Нам не может везти очень долго. Поверь – если за годы отлучки позабыл: там большие мастера. Не хуже нас с тобой. Не преуменьшай, пожалуйста.
Первым делом решили осмотреть подходы к служебной и – если все в порядке – зайти в квартиру и изъять деньги, аппаратуру, документы. Валентина взяла осмотр на себя и через несколько минут вернулась: приборов скрытого наблюдения поблизости нет, людей тоже, на лестнице – от чердака до нижнего холла – никого. Можно идти.
Поднялись пешком (лифт может заглохнуть, придется вызывать людей, это ни к чему). Вошли, Валентина по-хозяйски огляделась: «А у тебя ничего, даже с некоторым вкусом». «Я старался… – буркнул. – Знал бы, что ты появишься, – постарался бы еще больше. Вот сейф…» – показал и открыл, ее восторгу не было предела. Чмокнула в щеку: «Вася-Васечка, ты просто чудо, я серьезно! Ну, наконец-то поверил, слава богу… Что у нас здесь, – восхищенно рассматривала фотоаппараты, телеобъективы, диктофоны обыкновенные и специальные, «жучки» тоже не обошла вниманием. – Пользуешься японскими? Неучтенными? Все равно молодец! Смотри, и деньги… – Тронула пальцем пачку долларов, но считать не стала. – Много?» – «Три с чем-то тысячи. Кошкины слезы». – «А в тайнике? Там, где ключ от счастья, Вася?» Глаза узкие, зрачков не видно, но улыбка искренняя, дружеская.
– Там еще десять. И, ты права, ключ. Помнишь, уезжали, я отходил? Это я к тайнику.
– Да уж догадалась… Что предлагаешь, полковник?
Задумался. Непростой вопрос… Может быть, взять и прийти? Предъявить ключ, произнести пароль или лозунг – как его там? Произнести, как логика подсказывает. А там – что бог даст.
Выслушала, качнула головой:
– Неверно. Если ритуал будет нарушен, они ничего не отдадут. Может выйти скандал, явится полиция. Это конец. Нас выдадут и – сам понимаешь. Попробуем получить компьютерный анализ альбома Штернов. Или распечатку. По репликам и междометиям руководства я догадывалась, что они знают этот ритуал. Смешно вообще-то… Ключ у тебя, ритуал – у них. Дурной детектив. Не находишь?
Ему было не до отвлеченных осмыслений. Удача – долго искомая оперативная удача, результат активной разработки – он же на пороге, черт возьми! Зачем обсуждать детективы? В старости сочиним…
– У тебя есть методика, алгоритм? – спросил просто так, зная ответ.
– Есть.
Она знала весь распорядок резидентуры. Кто и когда обедает. Ходит в сауну. В город – развлечься невинно и недолго. Операторы направления «И», компьютерщики, – их было два – все лежали как на ладошке. День-другой потребуется, чтобы проверить и подготовиться, а дальше…
– Один из них – ему двадцать пять, он с меня глаз не сводил, только мне ни к чему – у него жена должна приехать и сменить его. Осенью. У нее такая же специальность, работает у нас. Теперь представь: я приведу его сюда… А что? – обвела глазами комнату, открыла двери в спальню, в столовую. – Прекрасно! Ложе ставим сюда.
– Какое… ложе? – все понял, но в голове не укладывалось. – Она? Чушь какая…
– Простое. «Станок» называется в просторечии. – Заметила выражение его лица, помрачнела: – Да ты никак… Тебе не все равно?
– Мне все равно, ты не в моем вкусе…
– Ну и врешь. Я давно заметила, что бросаешь быстрые взгляды. Шучу. Ладно, мил-друг. Сначала – дело. Потеха позже, согласись. Я права? Значит, станок – сюда.
– Бога ради! – крикнул обиженно. – Давай без этих гнусных слов!
– Ладно. Ты – там. С фотоаппаратом. В минуту тридцать шесть кадров.
– Пятнадцать.
– Хватит и этого. Выберем. На следующей встрече я ему предъявлю, напомним о прибывающей супруге, в общем – обсудим. Как?
– А если он… стойкий? – Улыбнулся через силу. – Вроде меня?
– Вроде тебя – только я. Других нет. Не волнуйся. Родины мало кто боится. Жены и парткома – все! Он выдаст распечатку. И будем надеяться, что нужный текст там окажется. Вперед?
Только сейчас, вдруг опомнившись, Абашидзе вспомнил, что компьютерщик в посольстве, в Берне, а разговор они с Валентиной ведут в другом городе, имя которому Женева. «Что за тарабарщина… – подумал с некоторым даже испугом. – В чем дело?»
– Валя… – подошел вплотную, взял за руки. – Твой ухажер – в Берне, мы здесь. Ты собираешься привезти его оттуда?
– Ты болен? – ничуть не смутилась и даже разозлилась немного. – Ты утратил способность мыслить здраво и оперативно-грамотно. О боже, с кем я связалась… – Вырвала руки, отскочила, словно разъяренная кошка. – Ну естественно! Я поеду в Берн. Я отловлю его. Он ведь ничего не знает о том, что со мною происходит. Ничего! Ты ведь догадываешься, что я, офицер безопасности, отчета никому, кроме резидента, не даю! Приеду, постараюсь не напороться, я знаю, где парень обедает – он точен, будет здесь, не дергайся. Завтра же! Ты позабыл, что такое психология, давление, неизбежность? Он обязан подчиниться моим распоряжениям, и он жаждет. Последнее гораздо важнее. Впрочем, тебе этого не понять. Для тебя женщины всегда были только аппаратом, не так ли?
– Каким еще… аппаратом? – удивился. – Что ты несешь?
– Мягким. Из мяса и костей. Для любви. Все на этом, давай работать.
Перенесли мебель, дыру в стене пробили примитивную, но достаточную, установили фотоаппарат на штативе. Снимки выйдут по всем правилам. Ночь провели в разных комнатах, почти не разговаривали, напряжение росло, это ощущали оба. Утром Валентина два часа просидела в ванной и появилась с кинопрической, накрашенная, красивая, с загадочной полуулыбкой записной обольстительницы.
– Вот это да… – не сдержался Абашидзе. – Я и не представлял…
– Косметика… – бросила небрежно. – Как я тебе?
– Я готов изменить свое мнение!
– А я – нет. Обозначим предел наслаждения. Когда я крикну: «Ты мне сделал больно!» – появишься ты. Остальное понятно…
– А… тебе может быть… больно? – изумился искренне.
– Почему нет? Мужики – они такие неумехи. Жди и не дергайся. Как только услышишь лязганье замков – занимай позицию. Сверим часы…
– Ты как на фронте… – искривил губы. – Какая гадость…
– Теперь главное, – продолжала деловито. – Я могу рассчитывать на то, что ты не увлечешься картинами, не рухнешь в обморок, и вообще – сделаешь работу?
– Как мало ты меня знаешь… – сказал мрачно. – То, что видел и делал, уж не взыщи, я, тебе не приснится в самом сладком сне. Езжай. Дело общее, я надеюсь на тебя.
– Ключи от машины, – чмокнула в щеку, убежала. Негромко стукнула входная дверь.
Нервно ходил по комнате. Ощущения спокойствия, уверенности не было, и оно не появлялось – сколько ни призывал, ни настаивал, убеждал себя, что все в порядке. Включил радиоприемник, настроился на Москву, сел в кресло поудобнее. Москва передавала – словно в насмешку – песню из «Семнадцати мгновений»: «Летят они, как пули у виска…» Это сразу вызвало нервный смех. Великий Штирлиц-Исаев… Все так похоже на правду, даже свидание с женой в ресторане. Только одного нет: женщин. Если бы Максим Максимович существовал реально – он бы не только играл в шахматы и вел интеллектуальные разговоры. Бедный автор… Разве могли позволить ему подсмотреть в замочную скважину? Чекист – это не только горячее сердце, чистые руки и холодная голова. Это и большой, напряженный пенис, никогда не остающийся без дела. А ведь многие на родине любимой уверены, что этот орган имеется только у бандитов и воров, а у партработников и прочих только плохо подвешенный язык… Зачем им пенис? Ладно. Все в порядке. Если бы она хотела предать (выполнить задание, точнее), она сделала бы это на аэродроме, при выходе из самолета. Ладно. А если это все – хорошо организованная, продуманная, исходя из его, Абашидзе, психологии, операция-комбинация? Да ради бога! Толку-то что? Арест предателя? А на засладочку? Фиг? Нет. Похоже, что она имеет свой интерес. Конечно, лучше бы ощутить ее искреннюю, горячую, преданную любовь. Сумасшествие. Бред наяву. Такая женщина очень опасна, но она никогда не предаст. Как это она сказала? Ставка больше чем жизнь? Вот и ответ. Ставка. Де-неж-ки. Деньги советские ровными пачками с полок глядели на нас. Она не откажется от такого зрелища ради выдумок, мифов, прямой лжи. Она – прагматик, этим сказано все.
И все же тревожное предчувствие овладевало им, лишая жизнерадостной активности, которой обладал всегда. Вдруг захотелось вдохнуть свежего воздуха, бодро прошагать по городским тротуарам – как еще совсем недавно. Апатия, начало болезни, от которой не избавиться. Она обволакивает, она сжимает сердце странной, неведомой болью, и уже не хочется ничего. Жизнь пуста и бессмысленна, темно-зеленые кипарисы острова Сан-Мигель ждут. Это было бы прекрасно. Но этого не будет. Никогда.
Спустился по лестнице. Мертвая тишина. Никого. Толкнул двери – улица убегала вниз, к озеру, над крышами домов жизнерадостно струящийся кончик, фонтан весело взлетает и падает, чтобы через мгновение снова взвиться и доказать всем, что жизнь не кончается, как бы того ни захотелось вдруг.
Подозвал такси, велел ехать к аптеке. Перед железной дорогой, пересекающей город, у вокзала, решил идти дальше пешком. У стеклянного магазинчика сгрудились мексиканцы, их было человек двадцать, а может, и больше, одетые подчеркнуто национально – в огромных соломенных шляпах, размашистых цветных брюках, накидках-пончо, платках, облегающих смуглые шеи, – они поднялись с асфальта, будто по команде, у женщин, одетых столь же забористо и цветасто, появились в руках бубны, у мужчин – гитары, грянула нездешняя, раздирающая душу мелодия, и голоса слились в один, невероятного тембра, расходясь и вновь сливаясь. Слов не понимал, но о смысле догадаться нетрудно было: тоска, несбывшееся, которое уже не зовет, не манит, потому что его просто нет. Они слаженно, ритмично пританцовывали, дробь от высоких каблуков будто дырявила асфальт, завороженные зрители слаженно били в ладоши и подпевали от души, ничего не понимая. Великое единство человечества…
Зашел в аптеку, ему обрадовались, бросились обнимать, с трудом отбивался от радостно прослезившихся сотрудников. Сцена напоминала нечто из романа прошлого века, и, чтобы поддержать эту вдруг возникшую атмосферу, поднял руку, призывая к молчанию, и произнес взволнованно-благодарный спич. «Я уезжаю надолго. – Слова находились точные, единственно возможные. – Я оставляю вместо себя месье Крюшана, любите его и подчиняйтесь ему. Он – старший провизор, знаток лекарств и человеческих душ. С ним вы не пропадете. Я должен ехать. Простите меня, друзья».
Они не задавали вопросов, женщины утирали глаза платочками, когда двери закрылись, подумал, что сюда уже больше никогда не вернется. Оставалось еще часа три до ее предполагаемого возвращения, решил зайти в кинотеатр. Зал был пуст – только где-то посередине сидели два человека. Погас свет, замерцал экран, то была французская шпионская комедия, герои стреляли, целовались, занимались любовью, за ними следила контрразведка, отсекая от главного героя всех по очереди. Когда остался совсем один, на бульваре догнали двое в штатском: «Все кончено, месье Жако». – «Да». Жако молча протянул руки, замкнулись наручники. Эта дурная постановка и слово «конец» отозвались в сердце почти отчаянием. «Да что со мною?..» – спрашивал и не находил ответа; возвращаться в квартиру, которая грозила вот-вот превратиться в отвратительный театр жизни, не хотелось, на мгновение засомневался даже: а стоит ли идти? Но представил себе суровое лицо Валентины, обиду во взгляде – и, кляня себя за неведомо откуда взявшееся малодушие, направился к служебной. Время еще оставалась, решил зайти в храм. И вдруг ощутил пустоту и равнодушие. «Господь, – подумал. – Зачем он мне? Он – сам по себе, я – сам. Нас ничто не соединяет и, сказать по совести, никогда не соединяло. Все, что бывало прежде, – это ведь сплошное притворство, прикрытие гнусной сути». Почему-то стало легче, словно покаялся.
У дверей дома тихо было, ни души, поднялся на лифте без опаски. Тщательно осмотрел все комнаты, проверил фотоаппарат, штатив, даже к ложу любви подошел и брезгливо тронул указательным пальцем. Потом достал из холодильника банку пива и выпил с невиданным прежде наслаждением – залпом. На последнем глотке и прозвучал мелодичный дверной звонок. «Ага… – догадался, – это она убеждает его и себя, что здесь никого нет. Но – зачем? В такой квартире и в самом деле никого не должно быть». Через минуту понял: она хитрее и осторожнее, нежели могло бы показаться. Слышал только голоса: «Это квартира моей «связи», она одолжила мне ее. Я и позвонила – а вдруг она еще не ушла?»
Понял: это она ему объясняет свой звонок в двери – чтобы не сомневался. «Милый, милый, нежный, родной, любимый, я так ждала этого сладостного мгновения!» – «Я тоже, я тоже, дорогая, единственная, я тоже так ждал! О, наконец-то! Можно, я раздену тебя?» – «А я – тебя?» Послышался слабый шум от сбрасываемой одежды. «Боже, – говорил себе убито и безнадежно, – какая гадость… Какие чудовищные слова… Как это все глупо и пошло, в конце концов…» Они уже хрипели, гыкали, сопели – комната наполнилась отвратительно звериными всхлипами и рычанием, рука потянулась к затвору фотоаппарата и замерла бессильно. Зачем? Этот кобель и так поверит, что запечатлен на пленке, делать же это реально… Да пошли вы все к черту, вот и все! Между тем пламя любви разгоралось, пылало, превращаясь в безумный пожар, который не остановить.
А смотреть в дырочку не хотелось. Не потому, что – не дай бог – завидовал или вдруг ощутил к Валентине какие-то чувства, нет… Просто на редкость противно стало. Оказывается, то, чем питал душу, – так казалось с давних-давних пор – всего лишь заурядная мерзость. «Ой! – послышалось. – Ты сделал мне больно!» Идиотка… Крикни еще раз, не умрешь. Там молчали, и тогда, руководствуясь вдруг возникшим недоумением, не любопытством, нет, приложился наконец к объективу. Они сидели на диване рядом, переглядываясь, как два нашкодивших школьника. «Ой. Мне больно, – повторила, словно диктор московского радио, объявляющий прогноз погоды. Что-то было не так… Почему Валентина повела себя столь непрофессионально в самый последний момент? И вдруг понял: она не слышала слабых щелчков, жужжания фотоаппарата и, наверное, подумала – ошеломленно и отчаянно, – что весь спектакль провела со своим партнером зазря.
Спектакль. Спектакль… Конечно же это был самый обыкновенный спектакль. То, что они творили на диване перед ним, они делали спокойно и, наверное, бесстрастно много-много раз. Это запрещено правилами, да ведь кто не находит лазеек, кто соблюдает правила. Значит – подстава. На самом деле ни черта у них нет, сейчас станут лепить горбатого о несуществующем ритуале получения вклада, якобы обнаруженного в альбоме покойного Штерна. А на самом деле ничего и нет. И Штернов, возможно, убили обыкновенные бандиты, из-за их барахла, а уж резидентура просто примазалась к событию в своих интересах. Как просто и как гениально… Вынул из-под подушки пистолет, из сейфа мгновенно достал две пары наручников – скорее, скорее, даже запирать не стал, – они там, наверное, уже одеваются, сейчас начнут шастать по квартире. «Он нас обманул… – услышал вдруг словно треснувший голос Валентины. – Сволочь… Ушел. Он только не понимает, что ненадолго…»
Влетел в комнату, ее гиббон усердно натягивал брючину, прыгая на одной ноге. Валентина пудрила перед зеркалом нос, она уже была одета.
– Руки на стену… – приказал негромко. У нее отвалился подбородок, парень выронил штанину из рук, брюки сползли, мешая двигаться. Это было прекрасно. Бросил ему наручники: – Возьми. Прикажи ей руки за спину. Так… Молодец, хороший Вова…
– Меня зовут Петром… – буркнул обиженно. – Валя, давай руки…
Она сложила ладони за спиной, наручники щелкнули.
– Значит, ты и вправду – Валя? – спросил, приближаясь. – Ладно, это даже удобнее, не буду сбиваться. Теперь ты…
Он не спорил, наручники замкнулись. Приказал лечь на пол лицом вниз, принес джутовую веревку – всегда была, на всякий случай, мало ли, потребуется упаковать вещи, которые никому нельзя доверить? Связал им ноги, накрепко, беспощадно. Теперь все.
– Ты понимаешь, что развязаться мы не сумеем, – сказала Валентина задушенным голосом. – Кто и когда сюда придет? Наши? Разве что через неделю. Мы же сдохнем!
– Я тоже, – отозвался равнодушно. – Каждому свое. В альбоме Штерна ничего не было?
– Догадлив… – Голос у нее сел.
– Это твой муж? Вместе учились, вместе работаете…
– Догадлив. Ладно, отваливай, не береди душу.
– У нас, товарищи, души нет. Не положено.
Закрывая дверной замок на все обороты и задвижки, подумал равнодушно: «А ведь и в самом деле… Помрут». По лестнице спустился молодо, вприпрыжку.
«Наружников» увидел сразу же: один притулился у дерева и ковырялся в моторе мотоцикла, второй с тупым лицом допивал пиво – успел заметить, как тот встрепенулся, увидев объект, и лихо запрокинул банку. Ладно, робяты… Сейчас вам придется туго, терять больше нечего, финал неумолимо приближается. Подбежал к мотоциклисту, тот встретил улыбкой, но видно было, что с трудом подавляет страх. В руке – пистолет, слова внятные, только интонация не соответствует смыслу: «Стой. Пристрелю». А губы прыгают, должно быть, в спокойной стране такая ситуация в первый раз. «Да ну? – подошел вплотную. – Придурок… Тебе велено себя не обнаруживать и меня проводить на ту сторону. Чего трясешься?» – «Я не трясусь. Тебе лучше идти. И не рыпаться. Я ведь выстрелю, если что…» – «В самом деле? Ну, давай, комсомол, бей, круши! Чего же ты?» Ответа не ждал, достал в ухо пяткой. Когда рухнул, увидел за спиной второго, тот молча и яростно приближался, намерения у него были, судя по красному лицу, агрессивные.
«Сопляк… – подумал почти жалостливо. – Чемпион детского сада…» Они – там, наверху – вряд ли рассчитывали, что их люди вступят в открытый бой, а он, объект, захочет этого боя.
Что ж, жизнь глупа, она вносит непредусмотренные расписанием поправки. Не дал подойти, прыгнул навстречу – легко, как когда-то на показательных боях, и из фуэте нанес беспощадный удар в лицо. И с этим покончено. Теперь пусть очухиваются, достают радиотелефоны и докладывают. На всю суету уйдет еще минут пятнадцать – двадцать. Резерв у них есть, они его через эти пятнадцать – двадцать и задействуют.
Мотоцикл был в рабочем состоянии. Завел, с места рванул так, что заднее колесо мгновенно прорыло канаву в полметра, машина мчалась ходко, колкий встречный ветер рвал полы пиджака, задувая их на спину. Вот и фонарный столб, тайник внутри, за дверцей. Заглушил, рванул дверцу, сунул руку глубоко, по локоть наверх, там, под клейкой лентой, все… Пальцы двигались словно щупальца спрута, он еще не отдавал себе отчета…
Ни-че-го… Абзац. Финиш. И если по-русски – п…ц. Когда они успели? Как сильно недооценил товарищей по работе… Что ж… Дураков наказывают. Жаловаться не на что.
– Василий Андреевич… – послышалось сзади. Негромко. Спокойно. Вот гады… Медленно, с достоинством обернулся. Нечего теперь труса праздновать. Позора не дождутся. Странно… Всего один? Решительные товарищи… А лицо? Как оно знакомо, черт возьми! Кто же это, кто, ну? Ускользает опознание. Видимо, что-то изменилось в этом человеке…
– Не напрягайтесь… – И речь знакомая. Такой милый, такой легкий акцент.
– Я вас знаю…
– Очень хорошо! – обрадовался, снял шляпу. Да это же Дэвид, мать его так… Дэвид Мельник. Ничего себе… Какой сумел, как выследил, швейцар чертов… Или кто он там? Уборщик? – Честь имею, полковник… Вы не ошиблись, это я. Десять лет в Скотленд-Ярде, спецотдел. Контрразведка, если по-русски. Разве я мог упустить свой шанс? А уборщик… Пил-с. Много-с. Вышибли-с.
Удар был столь велик, что Абашидзе вдруг перестал соображать. Такого нет и в учебниках…
– У вас на плаще – прибор. Мне этого было достаточно, чтобы не отпускать ни на минуту. А с того момента, когда прибор сдох – или вы сменили одежду? – неважно, я здесь. Я ждал вас. С надеждой ждал. Что решим?
– За мной идут – это раз. Времени ни минуты. Если я все правильно рассчитал, мы победим. Вперед.
– Нет. – Широко заулыбался, словно услышал самую радостную в жизни весть. – Нет… Это деньги. У нас в семье говорили по-русски: они любят счет.
– Ладно. Я открыл, я выстрадал, я доказал. Шестьдесят на сорок.
– Согласен. Только наоборот. В моих руках неоспоримое преимущество. Нападать не пытайтесь. В отличие от ваших – пристрелю, не задумываясь.
– Черт с вами. Пошли. Только быстрее…
Ходу было пустяки, минут пять. Сели на мотоцикл, помчались. Вот оно… Справа – струя фонтана, слева – громада банка. И вход. Старинные, похожие на витражи переплетения стекол в дверях. Турникет – тоже стеклянный. Выкрутили. Вошли.
И мгновенно подскочил юркий менеджер:
– Господа? Чем могу помочь?
– Нам нужен депозит, – сказал Абашидзе.
– Прошу за мной. – Менеджер двинулся первым, указывая дорогу.
Миновали нижний зал, больше похожий на старинный вокзал, не хватало только паровозного гудка и носильщиков с чемоданами, по узенькой железной лестнице спустились в подвал. Первое, что увидел, – большой портрет Кло с траурным крепом на углу рамы. Кло смотрела ясным взором, улыбалась и будто ждала чего-то…
Протянул паспорт:
– Мой ящик, пожалуйста…
Служащий удалился, миновав тяжелую дверь, и сразу же вернулся:
– Вот, извольте.
Открыл, набрав код. Вот он, ключ… Взять описание их делишек и документы? Нет, пожалуй. Пусть ждут своего часа. Кто знает…
– Я готов. – Запер ящик, вернул, еще один служащий, появившись будто призрак из небытия, унес.
Первый подошел к деревянным дверям с цифровым замком, набрал, открылся проем в стене, навстречу вышел человек без примет в темном костюме, поклонился:
– Пожалуйста.
Дэвид молча протянул ключ. Служащий внимательно осмотрел его и снова поклонился – все это напоминало японские церемонии перед чаем.
Абашидзе мягко отобрал ключ и вновь протянул:
– Do ut des, – сказал, бросив незаметный взгляд на Дэвида. Видно было, как англичанин покачнулся и, с трудом удерживая равновесие, довольно громко сказал по-русски: «Какой же я кретин…»
Между тем служащий уже открывал массивную дверцу сейфа. Оглянувшись на посетителей, вытащил металлическое, довольно большого размера хранилище и жестом пригласил следовать за собой.
Вошли в небольшую комнату без окон, с потолка лился мягкий желтый свет, служащий удалился, молча указав на кнопку звонка.
– Открывайте! – Дэвид уже не сдерживался.
Абашидзе повернул ключ в замке, крышка открылась. Трясущимися руками вытащил и поставил на стол картонную коробку, завязанную шелковой лентой крест-накрест.
– Ну? – шипел Дэвид. – Ну? – Голос у него явно пропал.
Потянул узел, лента упала. Внутри коробки стояла очень красивая лошадка из папье-маше, с гривой, седлом – настоящим, кожаным, стременами, уздой и роскошным хвостом. Крутанул колесико на подставке – оно тихо зажужжало и крутилось долго.
– Новомодная штучка… – Голос у Дэвида прорезался. – По тем временам, конечно. Там, внутри колесика, – подшипник, вот что…
Абашидзе с недоумением и растерянностью вынул из коробки конверт с золотым императорским гербом и надписью чуть ломаным, таким знакомым почерком царя: «Моему сыну Алексею Николаевичу». Внутри лежала обыкновенная страница в прямую линейку, – наверное, царь вырвал ее из своего дневника. «Милый Алеша! Я делаю этот подарок своему внуку, я уверен, он непременно появится. Может быть, меня давно уже не будет на свете и ты передашь это будущему Императору Всероссийскому – от меня. Крещу тебя несчетно раз, твой Никки. Так любила называть меня твоя любящая мама». И подпись стояла – традиционная, как на государственных документах.
– Ну? – спросил, опуская бумагу. – Что скажете, сэр?
– Это все равно стоит денег, – угрюмо произнес Дэвид. – На аукционе Сотби мы сможем получить до миллиона фунтов! Это же так трогательно!
– Это трогательно… – сказал тихо. – Мы вдруг выяснили, что цари тоже люди и они так же, как и мы, любят своих близких… Прощайте, сэр. Я русский дворянин… Нет. Я – русский хам. Но мне не надобно этих денег. Оставьте себе. А если еще хоть чуть-чуть помните бабку, Татьяну Евгеньевну, сохраните для музея. Он все равно появится когда-нибудь…
…Вышел на ступени, двери позади тихо поскрипывали, внизу увидел автомобиль и напряженные лица вчерашних товарищей по оружию…
Первое Главное управление КГБ СССР, политическая разведка.
Сотрудник личной охраны.
Управление «С» ПГУ – нелегальная разведка, нелегалы.
Пятый отдел ПГУ работал по Франции, Швейцарии, Италии, Югославии.
Школа «100» – специальное подготовительное подразделение ПГУ.
«К» – контрразведка, специальное подразделение ПГУ.
От англ, prick – половой член (
Яков Юровский – еврей по национальности.
Нет (
Человек человеку волк (
Яма, тюрьма в Туркестане и Афганистане.