— Так что пропали два мальчика по улице Генерала Рахимова; один по имени Володя, другой — Агзам, — докладывал начальнику отдела милиции города Ташкента участковый уполномоченный Назаров, стоя навытяжку. Обстоятельства, по моему мнению, удивительные: один мальчик пропал вместе с постелью и даже с кроватью.

— Не городите чепуху, товарищ Назаров! — прервал участкового начальник отдела. — Рассказывайте подробнее.

— Я опросил родителей и соседей, — переступая с ноги на ногу и рассматривая носки сапог, чтобы скрыть обиду, продолжал участковый. Мальчики с вечера собирались на рыбалку, приготовили все, что полагается…

— Вот и надо их искать на речке.

— Никак нет, товарищ майор. Удочки, хлеб, червяки остались на месте, значит ребята на речку не пошли, а скрылись где-то.

— И утащили с собой кровать? — усмехнулся майор.

— В этом-то и загвоздка, товарищ майор. Ума не приложу, как все могло случиться и по каким причинам. Обследование, проведенное мной, показывает, что ребята кровать не увозили и не тащили через ворота — остался бы след. Кровать была железная и здорово тяжелая.

— Значит, она испарилась!

— Вы шутите, товарищ майор, а мне не до шуток. Там одна религиозная старушка уже агитацию развела, всякие вредные предположения делает…

— И что же она говорит? — заинтересовался майор.

— По ее версии, мальчишек забрал антихрист или Христос. Она вроде перед утром не спала и видела, как мальчика Агзама кто-то накрыл белым покрывалом и унес на небо…

— У вас на участке всегда случается что-нибудь невероятное, — сердито сказал майор и встал из-за стола. — Поехали!

Володя проснулся рано. Над крышами ярко блестели золотистые веснушки звезд. На карагаче испуганно чирикнул ранний воробей и замолк. Белое полотенце, забытое на веревке, светлым пятном выделялось на фоне стены соседнего здания, черной глыбой закрывшего половину двора. В полутьме настороженно колебались тени крыш, деревьев; матовые отблески стекол в мерцающем свете звезд таили неразгаданные, тревожные чудеса.

«Проснулся Агзамка или нет? — подумал Володя, окидывая взглядом звездный небосвод. — Наверное, дрыхнет. Любит он поспать».

Еще с вечера Володя все приготовил для рыбной ловли: удочки, червячков, два яйца, огурец и кусок хлеба. Спать он лег во дворе, под акацией, чтобы утром не тревожить сборами родителей. Пора было вставать и будить Агзама, с ним Володя вчера договорился идти на рыбалку. Володя рывком сел, потянулся, но тут же застыл пораженный. Нет, он не испугался: он замер от чрезвычайного любопытства.

Перед ним, шагах в десяти, под круглой шапкой карагача, у темной стены соседнего дома, стояли два удивительных человека. Володя, думая, что ему снится что-то невероятное, протер кулаками глаза, моргнул, еще раз протер глаза, но люди не пропадали, по-прежнему стояли рядышком. Одеты они были в широкие комбинезоны и просторные пушистые унты, какие носят летчики на дальнем Севере; их одежда блестела, даже искрилась, будто вся была покрыта фосфорисцирующим составом; на головы таинственных незнакомцев были накинуты капюшоны, сделанные из неизвестного Володе прозрачного материала.

Молчание продолжалось минуты две. Володя не решился заговорить первым, у него дрожали губы и онемел язык. Никогда ему не приходилось встречаться с людьми, так странно одетыми, а появление их в такой ранний час, конечно же, могло привести в изумление кого угодно.

Наконец один из незнакомцев заговорил, растягивая слова, нараспев, приятным воркующим голосом, приветливо глядя на Володю:

— Ты не испугался, дорогой мальчик?

Услышав русскую речь, хотя и со странным акцентом, но все же родную, Володя приободрился, откинул ногой одеяло и ответил с задором:

— Я не трусливый, как некоторые…

Это была правда. Среди своих сверстников Володя отличался храбростью и любознательностью. Он облазил все высокие деревья в округе, смело защищал своих товарищей, если надо было. Незнакомцы пошевелились.

— Очень хорошо, — сказали они вместе. — Тогда разреши подойти к тебе, мальчик.

Голоса у них были чистые, очень приятные, певучие. «Прямо как у Лемешева», — подумал Володя.

— Ладно, подойдите, — совсем осмелел он. Его жгло нестерпимое любопытство. У него уже мелькнула радостная мысль о том, как он ошарашит ребят рассказом об этой удивительной встрече.

Ступая неслышно, словно не касаясь земли, переваливаясь с боку на бок, незнакомцы подошли к кровати, но сесть не захотели, хотя Володя предупредительно отодвинулся. Теперь он имел возможность рассматривать незнакомцев вблизи.

Прежде всего поражали их костюмы: ткань, сделанная не то из стекла, не то из белой резины, при ходьбе не издавала никакого звука. Унты, отороченные сверху светлым пухом, у ступней походили на ичиги. Лица незнакомцев — красивые, свежие, как у девушек: маленькие, пухлые губы, овальные щеки. Но в больших темных глазах светился хитроватый ум. Высокие и широкие лбы незнакомцев были окаймлены шапками кудрей — у одного пепельного, у другого бронзового цвета с золотистым отливом.

— Давай, мальчик, познакомимся, — заговорил пепельный, — меня зовут Пео, а моего товарища — Баили.

— А меня — Володей Орловым, — отрекомендовался Володя, стеснительно пряча под одеяло ноги, которые вчера не особенно чисто вымыл.

— Вот и хорошо, — продолжал Пео. — Ты не пугайся, Володя. Мы тебе ничего плохого не сделаем. Мы с Баили такие же люди, только живем на другой планете…

При этом известии Володя почувствовал, как у него похолодела спина, тревожно, как после быстрого бега, заколотилось сердце, и двор, казалось, на мгновенье осветился голубым мягким светом. Володя огляделся. Может быть, это сон? Нет. Справа хорошо виден темный провал окна соседней квартиры, над крышей маячат шесты натянутой им антенны, острые верхушки тополей вонзаются в серебристую полосу Млечного Пути. Знакомые предметы.

Володя несколько успокоился. Да и нельзя было показаться трусом перед такими неожиданными и, признаться, желанными гостями.

— Вот это да!.. — восхищенно проговорил Володя. Пео неторопливо затоптался на месте, когда Баили пропел ему какую-то фразу на незнакомом языке.

— У нас время на исходе, дорогой Володя. Мы могли бы рассказать тебе много интересного, но нам нельзя задерживаться. Это наш пробный полет на вашу планету, и он строго рассчитан по минутам. Мы знаем, что эта удивительная встреча тебя пугает, как все, что трудно себе представить, и все же я и мой коллега, уважаемый Баили, решаемся предложить тебе полететь с нами. Обещаем вскоре доставить тебя домой, во второй наш прилет сюда. А как сообщить родителям — придумаем.

У Володи перехватило дыхание. Какое предложение! Неужели все это наяву? Неужели не мерещится?

Почти каждую ночь Володя наблюдал за звездами, мерцающими в темном небе, и думал: «Где-то там кружится планета, на которой есть живые существа. Какие они, как живут, чем занимаются? Вот бы побывать там, посмотреть своими глазами!» Несколько раз он ходил в обсерваторию, его приметили научные работники, показали телескоп, много рассказали интересного о рождении и смерти звезд, о кометах, туманностях, о метеоритных дождях. Уже давно Володя подумывал отослать заявление в Академию наук с просьбой зачислить его в экипаж, если не первого, то хоть второго или третьего межпланетного корабля, который — Володя был уверен- полетит в скором времени на Луну или на Марс. Задержка с отсылкой заявления получилась оттого, что Володя не сумел закончить седьмой класс отлично, перешел в восьмой хорошистом. Математика и физика давались ему легко, он даже интересовался интегральными и дифференциальными исчислениями, а вот русский язык… Соваться в команду межпланетного корабля с такими отметками — наверняка получить отказ. Правда, он перечитал все, какие нашел в библиотеке, научно-фантастические романы и повести, изучал «Занимательную астрономию», регулярно читал журналы «Техника молодежи» и «Знание — сила», собирал популярные брошюры ученых, но он не был уверен, что эти знания будут учтены в Академии наук.

Успокаивало одно: судя по сообщениям в газетах, полет межпланетного корабля можно было ожидать по крайней мере через два-три года, не раньше.

И, решив в восьмом классе во что бы то ни стало добиться круглых пятерок, Володя и во время каникул часто заглядывал в учебники.

И вот невероятное предложение — лететь на далекую и неизвестную планету! Люди, конечно, незнакомые, странные, но они говорят по-русски и вежливы. Надо ли опасаться подвоха? Нет, не могут разумные существа, построившие звездолет, сделать что-либо плохое мальчику! Не могут!

Пепельный с беспокойством посматривал поверх крыши сарая. Володя тоже взглянул туда: рядом с расплывчатыми ветками акации и штыком шеста, торчавшего наискосок, небо закрывало блеклое яйцевидное пятно, будто на двор наплыло пушистое облачко.

И тут — как это получилось, Володя потом не мог вспомнить — его, очевидно, обуяло такое любопытство, что он забыл про рыбалку, про своего дружка Агзама и воскликнул:

— Будь что будет, лечу!

— Замечательно! Прекрасно! Идем скорее, — обрадовались Баили и Пео и заспешили в сторону сарая.

Пео шел впереди, за ним шествовал Володя, и замыкал группу, вышагивая, как гусь, тяжеловатый Баили. Вокруг вздрагивала предрассветная тишина, город задремал на несколько минут — ни звона трамваев, ни шума автомашини Володя всем существом ощутил эту загадочную тишину. Но отступать уже было поздно: он дал слово.

За кладовкой был пролом в дувале, за ним пустырь. Здесь когда-то рос яблоневый сад, но он вымерз, и деревья пришлось спилить. Сюда и направился Пео, к белому облачку, повисшему над пустырем.

Пео начал медленно подниматься наверх, и тут только Володя заметил прозрачную стекловидную лесенку, спущенную откуда-то сверху, будто с воздуха. Он было остановился в нерешительности, но Баили легонько подтолкнул его:

— Лезь, мальчик, не бойся. Это совсем невысоко. Смелее!

Володя схватился за гладкую поперечину. Метрах в трех от земли оказалась темная дыра, в нее вошел Пео и пропал. Но голос его раздался рядом.

— Заходи, Володя! Вот сюда.

Сдерживая дрожь, Володя сначала просунул в дыру голову. Пео стоял, отдуваясь, посредине маленькой полукруглой каюты с гладко отполированными стенами, с чуть заметными разноцветными кружочками и квадратиками.

— Не стесняйся, Володя. Мы тебе все объясним, только дай нам отдышаться, добавил Пео.

Володя влез в каюту и вдруг почувствовал, что тело его потеряло вес.

Ощущение необычайной легкости было настолько неожиданным, что Володя усомнился, целы ли у него ноги и стоит ли он на полу, и он с испугом посмотрел вниз. Ноги были на месте, а пол вдруг закачался — и у Володи закружилась голова. Он прислонился к стенке и с трудом пересилил головокружение.

В каюту забрался и Баили, шумно дыша.

Пео продолжал:

— На Земле сильное притяжение и большое атмосферное давление. Мы, не привыкшие к таким условиям, чувствуем себя плоховато. Нам трудно подняться даже на несколько метров. Посмотри, Володя, на Баили, у него совсем израсходованы силы. И виноват во всем он сам. Можно было его подтянуть вместе с лесенкой, вот так, — Пео нажал на одну из кнопок у двери, и лесенка начала уходить куда-то под ноги. — Но мой коллега решил попробовать свои силы и теперь, вероятно, раскаивается.

— Жалеть-то я не особенно жалею, — возразил уже отдышавшийся Баили, — но в будущем подобные прогулки на три метра высоты совершать отказываюсь.

Предоставляю такие прогулки Володе.

Незнакомцы засмеялись нежным воркующим смехом. Глядя на них, улыбнулся и Володя. Он хотел спросить что-то, но его голос так оглушительно загремел в этой маленькой каюте, будто они находились в огромном пустом здании. Володя с испугом огляделся. Он заметил, как Пео несколько раз прижал руку к груди и, продолжая улыбаться, вздохнул. Потом он положил Володе на плечо ладонь и тем же ровным голосом сказал:

— Не бойся, мальчик, мы в своей машине установили самый обыкновенный микрофон с усилителем, чтобы можно было разговаривать очень тихо и все же слышать друг друга. А ты можешь выражать свои чувства как тебе захочется, во всяком случае нас не оглушишь.

— А для чего вы прижимали руку к груди? — осмелев, спросил Володя, теперь уже с удовольствием вслушиваясь в бурные раскаты своего голоса.

— У нас нет времени, дорогой мальчик, объяснять тебе все. Время- золото, говорят у вас, а для нас — цена жизни. В пути мы тебе все расскажем. Сейчас же мы проделаем маленькую процедуру, она займет не больше пятнадцати секунд. Необходима дезинфекция.

— Знаю, — сказал Володя. — Читал. Это для того, чтобы не занести на корабль земные микробы.

— Ты сообразительный мальчик. К сожалению, в атмосфере твоей планеты так много вредных мелких организмов, что нас удивляет, как это люди Земли до сих пор не вымерли. Но разговоры потом. Дыши, Володя, поглубже.

— Человек — такое существо, что иногда и к пакости привыкает, — с ехидством заметил Баили.

Пео повернул маленький рычажок, дверь захлопнулась. И тут же в стене вспыхнули два ряда синих и желтых кружков, в каюте зашумел такой вихрь, что Володя схватился за мягкий шелковистый комбинезон Пео, боясь, как бы его не унес куда-нибудь этот бушующий теплый ветер. Появился приятный запах ландышей. Все тело Володи покрылось потом. Пот мгновенно испарился, и Володе стало холодно.

Вихрь продолжался с полминуты. Открылась высокая дверь, и Володя увидел небольшой, прекрасно обставленный кабинет. Два широких кресла, стоявшие справа и слева от входа, были обтянуты шкурами верблюжьего цвета, в спинки их вставлены зеркала, вокруг зеркал налеплено по десятку перламутровых кнопок. Гладко отполированные стены были расписаны причудливыми пейзажами: горные вершины излучали голубой свет, деревья, усыпанные огромными цветами, разрослись густо, словно в джунглях. Но ни на одной картине Володя не обнаружил жилья. Почти дневной и очень мягкий свет пробивался с потолка и со стен, отчего, казалось, и потолок, и стены, и картины просвечивают насквозь. Однако за ними ничего не было видно.

— Проходи, проходи, мальчик, — пригласил Пео.

Володя шагнул смело и сразу очутился у противоположной стены. Если бы он не протянул вперед руки, то обязательно бы стукнулся лбом о стенку с нарисованными синими горами.

Незнакомцы охнули.

— Какой же я недогадливый! — воскликнул Пео, украдкой подмигнув Баили- Не ушибся? Не успел я тебя предупредить. На нашей машине стоит опытная антигравитационная система, попросту говоря, мы попытались противопоставить энергии притяжения планеты другую, противоположного знака энергию. Поэтому, Володя, здесь ходить надо осторожнее.

— Проблема строго научная и весьма серьезная. Не надо мальчику все это объяснять, уважаемый Пео. Не поймет, — сердито вмешался Баили.

— Почему же? Я читал, у нас ученые тоже начали заниматься этой проблемой… — сказал Володя и смутился: «Не слишком ли много я взял на себя?» — О! — вместе воскликнули незнакомцы, и даже под капюшонами было видно, как приподнялись у них брови и повеселели глаза.

— Прекрасно! — продолжал восхищаться Пео. — Первое испытание наш мальчик выдержал блестяще. Сверх всяких ожиданий. Ты, милый Володя, и сам не представляешь, какой ты и как нас радуешь…

— Испытание… — проговорил Володя, хмурясь. — Это чего… А вот когда мы будем отрываться от Земли… У меня ведь нет никакой тренировки…

— Об этом не беспокойся. Мы сумеем обеспечить тебе самые лучшие условия.

— Постараемся, — заверил и Баили и добавил с усмешкой:- Постараемся, чтобы ты ничего не видел и не чувствовал.

— А теперь мы займемся практическими вопросами, — поспешно, как показалось Володе, перевел на другую тему разговор Пео. — Чем мы будем кормить тебя, Володя? Идем со мной, только не прыгай, как козел.

Пео вывел мальчика в узкий коридор и подвел к прозрачной стене. В полукруглом помещении со стенами молочного цвета Володя увидел корову, верблюда, двух баранов, кошку, собаку, кучки помидоров и яблок, снопы клевера и пшеницы. Пео объяснил, что они с Баили должны были собрать с планеты как можно больше экспонатов, и теперь он хочет знать, какими продуктами питаются люди Земли, чтобы кормить его, Володю. Но Володя не ответил, он увидел в углу распластанного человека и с тревогой спросил:

— А этот человек тоже экспонат?..

По испуганным глазам и побледневшему лицу пепельный незнакомец, видимо, понял, отчего перепугался мальчик, и погладил его по голове.

— Не пугайся, милый мой Володя. Я тебе все объясню. У нас с Баили не было задания опускаться на Землю и вступать в контакт с разумными существами. Для этого требуется много времени, а мы его не имеем. Причину я тебе расскажу как-нибудь после, на досуге. Пролетая ночью над населенными пунктами, мы, конечно, увидели людей и решили взять одного на борт, чтобы уговорить его полететь с нами. Но нам эксперимент не удался.

Человек этот так перепугался, что лишился дара речи и, возможно, заболел.

Отпустить его в таком виде мы не решились — надо же человека вначале вылечить — и оставили его на корабле. Удастся нам вылечить его или нет неизвестно. Это обстоятельство и привело нас к встрече с тобой. И вот этот человек и все животные сейчас находятся в инертном состоянии, в таком виде нам легче доставить их в сохранности на звездолет.

— Вы замораживаете? — спросил уже оправившийся от испуга Володя. На этот раз он вел себя скромнее, не стал хвастаться своими знаниями, просто задал вопрос.

— Нет, милый мальчик. — Пео нахмурился и оглядел Володю с ног до головы беспокойным изучающим взглядом. Заговорил он сухим тоном ученого:- Я знаю, что на твоей планете сейчас разрабатывается метод предельного охлаждения организмов, когда прекращаются почти все физиологические процессы. Это хороший метод для производства хирургических операций, но он весьма неэффективен в тех случаях, когда необходимо сохранить организм без изменений продолжительное время. Ученые нашей планеты отказались от этого метода и решили проблему проще. На одной из ближайших к нам планет, где жизнь замерла много веков назад, мы с великим трудом и большими потерями обнаружили инертный газ, в атмосфере которого прекращаются все биологические и химические процессы, а из этого следует, что в атмосфере такого газа мы можем сохранить любой организм или вещество беспредельное время.

Пео помедлил, потом улыбнулся и сказал:

— Я начал читать лекцию, а времени у нас в обрез. Потом я расскажу тебе, как нашли мы этот газ. Интересная и страшная история. Потерпи малость. А сейчас все-таки нам надо подумать о твоем питании. Ты говоришь, что в нашем запасе нет съедобных птиц и их можно найти севернее города?

Попытаемся это сделать. Иди садись в кресло, нажми крайнюю кнопку и наблюдай за городом с высоты. Занятная картина. Кстати, как твой город называется?

— Ташкент, — ответил Володя.

— Ташкент… — нараспев повторил Пео и выразительно взглянул на Баили, молчаливо стоявшего позади.

Володя плюхнулся в мягкое кресло и с удовольствием нажал пальцем перламутровую пуговку. В стенке открылось квадратное окошечко, в которое был виден карагач, а в глубине двора — половина кровати-раскладушки.

Баили и Пео прошли в дверь, окрашенную в бордовый цвет. Дверь открылась и закрылась бесшумно. В каюте, куда прошли астронавты, Володя мельком увидел множество различных приборов, вделанных в стену, освещенных изнутри и расцвеченных световыми стрелками и цифрами, массу не то кнопок, не то верньеров, блестящих и прозрачных, как хрусталь.

Журчащий звук появился где-то под ногами, и дворик начал медленно уплывать. Корабль поднимался вверх и уходил в сторону. В окошечко стали видны плывущие крыши домов: железные, черепичные, плоские глиняные, покрытые выгоревшей травой. Длинные золотые цепи электрических лампочек, освещающих улицы, сходились в центре города у сквера. Деревья нависли над домами огромными темными грибами. И только сейчас Володя увидел, как много в городе деревьев, как разрослись дубы, клены, акации, тополи: некоторые улицы они закрывали полностью, и уличные фонари подрагивали в темной листве, словно светляки в густой траве.

Володя грустно улыбнулся. Он подумал о том, что Агзам, может быть, пришел к нему, стоит у пустой кровати и в недоумении ерошит свой кудрявый чуб и негодует. Разбудит он маму или нет? Если разбудит, то она начнет искать его, Володьку, потом так разволнуется, что, пожалуй, заплачет. Папа будет хмуриться…

А он — суматошный и любопытный Володька — летит неизвестно куда, со странными, хотя и интересными людьми, и даже брюки позабыл на кровати. Что же будет дальше? «Может быть, записку бросить вниз? Кто-нибудь подберет и передаст маме… Но разве записка маму успокоит? Ведь нельзя же сообщить, что он улетел на другую планету, еще посчитают сумасшедшим…» Тоскливо, очень тоскливо стало Володе. Он взглянул в окошко — внизу распласталась широкая река. Корабль снижался.

— Ты загрустил, мой мальчик? — спросил вернувшийся Пео. По его ласковому голосу нельзя было судить, сочувствует он или посмеивается. — Вот мы и прилетели на реку, чтобы поохотиться. Наблюдай, начинаем ловлю рыбы.

Корабль висел почти над самой водой. Волны перекатывались тугими жгутами, тело реки дышало, и казалось — это морщится гладкая кожа распластанной змеи. На берегу колыхались метелки густых камышей.

Володя увидел на воде всплеснутый круг, словно кто-то высыпал в реку мелкие камешки. Прошло всего несколько секунд, и из воды начала подниматься куча трепещущей рыбы. Как она держалась в воздухе, нельзя было понять.

— Почему рыба сама поднимается? — удивился Володя.

— Мы ее поймали, — засмеялся Пео. — Она попала в сети, которые ты не видишь.

Володя вспомнил, что где-то он читал о тонких — тоньше волоса — очень крепких капроновых нитях. Как истый рыбак, не способный равнодушно смотреть на живую рыбу, он загорелся и попросил:

— А мне можно половить?

— Надо попросить Баили, — сказал Пео.

Они направились к одной из дверей. В маленьком отделении, тесно заставленном белыми шкафами с блестящими ручками на дверцах, Володя прежде всего почувствовал сильный холод. В полу отделения было много мелких круглых крышек, отделанных под ореховое дерево. Свет лился с прозрачного потолка. Баили сидел на корточках и смотрел в окошко.

— Мальчик захотел половить рыбу, — сказал, входя, Пео и, смеясь, добавил: Ради этого он готов даже замерзнуть в нашем холодильнике.

— О! Значит, Володя — мой коллега по рыбалке, — обрадовался Баили и поднялся с полу. — Я как раз собирался повторить это удовольствие, и тебе, мой мальчик, нашему гостю, могу его предоставить. Мерзнуть никому не запрещено.

Баили объяснил, как действовать. Володя повернул верньер с нанесенными зазубринками делений, и на воде опять показался круг пузырей.

Сине-бурые волны бесшумно накатывались одна на другую, и, казалось, вода в реке не течет, а только бегут и бегут водяные валики, длинные и короткие, крупные и мелкие. Володя крутнул стеклянный маховичок, и через некоторое время из воды выплыла куча рыбы. Полуметровый усач смешно подпрыгнул вверх, изогнув гладкое белое упругое тело, упал на мелкую рыбешку и в недоумении застыл полусогнутый. Рыба скрылась под днищем корабля.

— Нет, лучше удочками ловить, — разочарованно сказал Володя.

— Ты, молодой человек, я вижу, вполне разделяешь мое научное мнение: всякая автоматика на охоте и отдыхе — скучнейшее занятие людей без воображения. Однако мы имеем возможность исправить создавшееся положение, перейти, так сказать, к первобытному образу охоты, и сейчас займемся этим интересным делом, — пообещал Баили и вышел из отделения.

Послышалось жужжание, и корабль медленно полетел над камышами.

Мыльными пузырями засверкали озерки. У камышей вода застыла темно-синими полосами. Сизым дымом поднимался от нее пар На одном из озерков плавали дикие утки. Над ними и повис корабль. Баили появился с тремя короткими ружьями в руках.

— Проверим, друзья, у кого из нас острее глаза, кто точнее рассчитывает, иначе говоря, кто из нас лучший стрелок, — весело проговорил он, подавая ружье Володе и Пео. — Премия — моя похвала.

— Это я люблю, — усмехнулся Пео.

— Надо не только любить, но и уметь, — ехидно поддел товарища Баили и нахмурил свои золотистые брови, считая, видно, пустячный разговор законченным.

Переговариваясь, охотники принялись за дело, открыли в полу три иллюминатора и встали на колени — стрельба оказалась необычной: сверху вниз. Выстрелы были беззвучными, утки спокойно плавали возле камышей, окуная головы, не подозревая, что в них летят пули.

Вначале Володя не поверил, что на самом деле стреляет в птиц, подумал, что незнакомцы захотели над ним подшутить, но, увидев, как некоторые утки переворачиваются вверх лапками, а две с криком полетели в камыши, сказал:

— Я знаю: это ультразвуковое ружье.

— Да? Как же оно стреляет? — поинтересовался Пео и опять подмигнул Баили.

— А вот как. Наше ухо не улавливает звук, у которого менее двадцати колебаний в секунду. Ученые говорят: это инфразвуки. Не слышим мы звуки и свыше двадцати тысяч колебаний в секунду — ультразвуки. Есть звук, а мы не слышим. — Володя перестал стрелять и начал выкладывать свои знания. Возьмем, для примера, струну какого-нибудь музыкального инструмента. Если струну тронуть тихонько, она как будто звук не издает, не играет, а на самом деле звук есть, только мы его не слышим. Такие звуки хорошо распространяются в море — это доказал наш академик Шулейкин. Он назвал этот звук «голосом моря». А академик Крылов говорит, что некоторые морские животные слышат «голос моря», по нему узнают о приближении бури и заблаговременно уходят от опасности. А еще интереснее ультразвуки. Они такой силы и такие хитрые, что и представить трудно. С помощью их можно узнать, есть ли внутри металлического бруса трещина или пустота, пробить стальную пластину…

— Правильно, молодой человек, — прервал Володю Баили. — Но ты не обратил внимания, почему мы не пробили эти вот окошечки?

Володя засопел. Он понял, что допустил ошибку, и покраснел. Но Баили не стал донимать его вопросами.

— У нас ультразвуки используются гораздо шире, чем у вас, молодой человек: например, для дробления материалов, прорытия колодцев шахт, ускорения роста растений. Но ружье это не ультразвуковое. Мы вообще не убиваем таким диким способом. Наши ружья лучевые, если выразиться неточно, применительно к вашим терминам. Они не убивают — лишь парализуют организмы на определенное время. Через полчаса наши утки проснутся и будут здоровехоньки. Так-то, любезный Володя. А настрелял ты маловато, хотя я подозреваю, что ты усердно занимался в стрелковом кружке.

— Я лучший стрелок нашей школы, — теперь уже смущенно сообщил Володя.

Вскоре все утки были усыплены.

— А как же мы их поднимем? — спросил Володя, поеживаясь, так как холод давал себя знать.

— Это проще пареной репы, как у вас говорят, — пошутил Пео. — Выловим их той же сетью. Однако ты, милый мальчик, совсем замерз, иди-ка на свое место, а мы тут с Баили все оборудуем, кстати приготовим тебе завтрак.

Володя прошел в каюту и сел в то же кресло, на котором сидел до охоты. Было еще очень раннее утро, есть ему не хотелось, и обещанный, приготовляемый неземными людьми завтрак его не радовал. Он снова почувствовал свое одиночество и, как ни пытался, не мог представить себе свое будущее. Куда завезут его Пео и Баили? Вернется ли он домой? В нем боролись любопытство и страх. Но страх перед неизвестным будущим не особенно донимал Володю — все же он был храбрым мальчиком, — его пугало одиночество. Трудно расстаться с родителями и товарищами, а еще труднее несколько лет не слышать их голоса, не иметь возможности дать о себе знать, находиться среди чужих людей да еще с далекой неизвестной планеты.

Тоска по близким людям сильнее многих других чувств.

Искрились краски на стенах. Под ногами жужжал какой-то мотор. Володя смотрел на картины, вслушивался в убаюкивающие звуки и тоскливо думал об одном и том же: «Как же быть?» Неожиданно возникшая мысль заставила его вскочить, и он бросился обратно в холодильник.

Баили сидел на стульчике и что-то нараспев говорил, а Пео стоял у белого шкафа сосредоточенный и важный. Под прозрачным колпаком лежала ощипанная утка, она жарилась, на ней выступили капельки жира. Володя не обратил внимания на утку, хотя способ обработки живности мог бы его заинтересовать.

— Товарищ Баили и товарищ Пео, — сказал Володя просительно, — возьмите, пожалуйста, на корабль моего друга Агзама…

Пео и Баили переглянулись.

— Мне одному будет очень скучно… — добавил Володя.

— Этого мы не учли, — покачал головой Баили и тяжело, покряхтывая, поднялся. — Человеку всегда нужен товарищ, хотя бы такой, с которым нередко ссоришься. — Баили с усмешкой посмотрел на Пео.

— С вашим характером я бы преспокойно прожил и один, — усмехнулся Пео, видимо продолжая какой-то давно начатый и неоконченный спор, — разве только пригласил бы женщину для полноты ансамбля.

— Это уже было бы два человека. Арифметика доисторического человека.

Но вы, дорогой Пео, затянули старую песенку. Не забудьте, что ваша песенка пользовалась популярностью у меня не менее полусотни лет назад. Возможно, мы еще способны ее запеть, но сейчас перед нами другая проблема. Я согласен взять на борт второго мальчика.

— Вы же рассчитывали на одного человека, — напомнил Пео.

— Да, но на взрослого.

— Вы всегда найдете выход. — Пео отвернулся и крутнул пурпуровый верньер. Утка на глазах стала розоветь.

Володя с надеждой смотрел на Баили: он понял, что от Баили зависит решение — будет ли на корабле Агзам.

— Если не секрет, то разрешите узнать, как вы намереваетесь еще раз опуститься, с кем встретиться и на какое время? — не оборачиваясь, спросил Пео.

— Да, это задача. На исходе время и запас энергии антигравитационной системы. И там ждут. — Баили поднял голову, посмотрел на потолок и нахмурился. — Мы не можем, молодой человек, еще раз приземлиться, — виновато сказал он Володе, но тут же засмеялся и хлопнул себя ладонью по груди.

— Но… — он поднял палец, — мы можем выловить твоего Агзама сетью, как рыбу, и для этого воспользуемся услугами наших тюти. Идите, уважаемый Пео, с мальчиком в отсек и разыскивайте незнакомого еще гостя.

Не помня себя от радости, Володя выскочил в отсек и опять не рассчитал — с одного прыжка плюхнулся в кресло. Агзам будет с ним, Агзам будет на корабле! Было от чего прийти в восторг.

Пео опустился в соседнее кресло.

— Смотри, Володя, в зеркало, — сказал он.

Володя глянул в зеркало — оно оказалось экраном.

Корабль летел быстро: промелькнули разграфленные хлопковые поля, запестрели окраинные сады, а за ними уже четко вырисовывались улицы и дома. Вдруг Володя в испуге отшатнулся от зеркала: город резко пододвинулся к днищу корабля, и Володя подумал, что они падают. Но Пео наблюдал спокойно, и Володя, смущенно улыбнувшись, снова повернулся к экрану.

— Вот он, Агзамка! — закричал Володя. — Еще спит, засоня!

— Вон там, под деревом? — спросил Баили, будто находился рядом, хотя в каюте его не было.

— Ну да!

— Сейчас мы его поднимем.

От корабля отделилось маленькое облачко неправильной формы и понеслось к земле. В Володином дворе и в том, в котором спал Агзам, не было никакого движения: родители и соседи еще не поднимались. На улицах уже рассветало, но еще не звенели трамваи, машины пробегали редко. А под деревьями было совсем темно.

Облачко опустилось около кровати Агзама, и из-под него вынырнули две пластмассовые розовые куклы, каждая ростом с семилетнего ребенка. Одна из них встала у ног Агзама, другая — у изголовья. Они быстро и ловко накинули на кровать серое покрывало и сами тут же юркнули под него. И вот на земле не осталось ни кровати, ни кукол, а вверх стремительно поднималось облачко, гораздо больше того, которое опускалось.

— Где же Агзам?! — закричал Володя.

— Не беспокойся, милый мальчик, сейчас он будет здесь, — отозвался Баили, а Пео засмеялся, подошел к Володе и обнял его за плечи.

— Удивлен? — спросил он. — Наш Баили — настоящий фокусник.

— Вы спрятали Агзама?

— Да.

— Зачем?

— Чтобы не привлекать внимания горожан.

— Но ваш корабль все равно заметят, — авторитетно заявил Володя.

— Кто?

— Служба ПВО. У них есть локаторы. И самолеты, которые летают быстрее звука.

— Это мы предвидели, дорогой Володя. Локаторы нас не обнаружат, радиолучи от корабля не отражаются, обтекают его. А если нас и обнаружат, это ничего не изменит. Нам и самолеты не страшны. Взгляни-ка в иллюминатор.

Володя нажал пальцем кнопку и прильнул к открывшемуся окошечку, однако не увидел не только двора, но и города. Внизу колыхалась серая муть облаков. Видимо, корабль уже летел на огромной высоте, и Земля, дорогая Земля, уплывала молча и надолго. По иллюминатору скользили огненные лучи.

Володя повернулся к Пео и хотел было задать вопрос, но в это время открылась дверь и те же две куклы внесли в каюту кровать с Агзамом, поставили ее посредине пола и поспешно юркнули в соседнее помещение.

Володя успел только заметить глаза кукол, горящие зеленым огоньком, как лампочки настройки у радиоприемника. Да и не до кукол ему было: на корабле очутился Агзам, дружок, сейчас особенно необходимый и желанный.

Агзам спокойно спал, разбросав руки, свесив лохматую голову. Из-под подушки торчал уголок свернутой вчетверо чустской тюбетейки. Агзам сладко посапывал и улыбался во сне. Черные густые брови приподняты — мальчишка чему-то удивлялся и радовался.

— Агзам, вставай, — тихо позвал Володя.

Мальчик пошевелился, кулаками протер глаза и, увидев товарища, рывком поднялся и закричал:

— Ой, проспал! — но голос его так загремел, что он испуганно заморгал и снова потянул на себя одеяло, — Я уйду, а ты успокой его и все расскажи, шепнул Пео Володе и поспешно вышел.

Володя потянул за край одеяла.

— Вставай, Агзам, не бойся. Это я!..

— Ты… снишься? — спросил из-под одеяла Агзам, 

— Нет… Я всамделишный…

— А почему у меня голос, как карнай?

— Да ты встань, я тебе все расскажу.

Агзам приподнял уголок одеяла и одним глазом осмотрел Володю, потом высунул голову, обвел глазами каюту и, протянув руку, дотронулся до товарища. На смуглом курносом лице его отражались два чувства: удивление и страх, а в глазах мелькало недоверие. И в самом деле, нелегко было догадаться, по какой причине привычный двор вдруг превратился в странную каюту, где голос гремит, как в большом пустом зале, с потолка и стен льется бледный свет…

— Мы… в больницу попали? — спросил он, но теперь уже шепотом.

— Чудак ты, Агзамка, — рассердился Володя. — Какая там больница!

Вставай. Я тебе все расскажу, и ты все поймешь.

Агзам сел на кровати и почесал затылок, косясь на яркие пейзажи, нарисованные на стенах.

— Садись сюда! — приказал Володя, указывая на кресло, на спинке которого блестели пуговки.

Агзам молча подчинился. Но шагнул осторожно, крадучись. Он был тоже в майке и трусах, как и Володя.

Ребята уселись в одно кресло. Володя подробно рассказал о встрече с незнакомцами, о рыбной ловле, охоте и о том, как Агзам вместе с кроватью был поднят на корабль. Любопытство и страх так часто сменялись на лице Агзама, что трудно было понять: боится он или удивляется. У Агзама вздернутый нос, широкие черные брови, смоляные кудри, пытливые глаза, жадные и любопытные. В школе он ужасно надоедал учителям и ребятам бесконечными расспросами, и его нередко называли Почемучкой. Но на этот раз, к удивлению Володи, он не задал ни одного вопроса, только воскликнул:

— Ой-бой! — и настороженно покосился на кнопки.

— Здорово меня будешь ругать? — спросил Володя, зная заранее, что у друга любопытство во всех случаях берет верх.

Агзам посерьезнел, оглядел каюту, посмотрел в иллюминатор, за которым серой тенью распластались облака, снова почесал затылок и сказал, вскинув брови:

— Зачем ругаться? Если нос прищемили, крик не поможет, — говорит мой дедушка. Вместе залезли в капкан.

Володя порывисто схватил руку друга и пожал.

В каюту вошел Пео с двумя подносами в руках. На одном из них лоснились жирные куски усача, на другом — целая зарумяненная утка.

— Договорились, Володя? — спросил он.

— Все в порядке.

— Прекрасно. А теперь завтракайте.

Рядом с одним из кресел Пео выдвинул из стенки стол и поставил подносы.

— Может быть, я не совсем правильно приготовил, не специалист…

Прошу не обижаться, — попросил Пео.

— Скажите, пожалуйста, что это за куклы, которые меня тащили? — не преминул спросить Агзам.

— Тюти? Потом, потом, дорогие ребята. Пока скажу только, что это автоматы. Нас ждут. — Пео прошел в каюту, в которой Володя уже видел уйму приборов.

Ребята старательно обгладывали косточки утки, тихо переговаривались, поглядывали в иллюминатор. Земля, казалось, не удалялась, лишь становилась все бледнее и все расплывчатей. Вокруг нее разлилось нежно-голубое сияние, переходившее в оранжевую дымку. И это голубое кольцо, и контуры океанов и материков переливались разными красками, и во всем этом было что-то такое родное, что сжималось сердце и на глазах выступали слезы. Володя попробовал было включить экран, но он почему-то сейчас не действовал. А потом иллюминатор закрылся и больше не открывался, хотя Володя настойчиво тыкал пальцем в кнопку.

— Все, — вздохнул Володя. — Теперь мы долго не увидим Землю.

— Наверное, мы ее совсем не увидим, — вздохнул и Агзам. Он положил на поднос косточку и вытер ладонью губы. — Мой папа говорил, что когда он высоко поднимался на самолете, то у него болели уши. А я ничего не чувствую.

— Разреженный воздух действовал, — пояснил Володя. — А мы находимся в камере и дышим нормально. Это они так сделали, — кивнул головой Володя в сторону двери, в которую ушел Пео, — воздуху нам накачали достаточно.

Помощь пришла вовремя. Ошеломленные перегрузкой, астронавты несколько минут лежали без сознания, пока вторая космическая скорость не стала постоянной. Атомарный двигатель, получив дополнительную порцию горючего, оказался в состоянии оторвать корабль от планеты и повести его по заданной трассе.

Придя в себя, астронавты прежде всего удостоверились, что зайчик на месте, и только потом, взглянув друг на друга, улыбнулись усталой счастливой улыбкой. Пео порывисто обнял Баили, который проговорил капризно: «Ну, ну!»- но не стал сопротивляться и в свою очередь пожал руку коллеге.

— Надо разбудить мальчиков, — сказал Баили.

Пео включил экран внутренней связи. Розовый луч обошел ребят, и они стали сонно потягиваться. Луч погас, когда Володя открыл глаза.

— Здорово я поспал! — проговорил Володя, вытирая лицо ладонью. — И вспотел, будто после бани.

В каюту вошел Пео в накинутом на голову капюшоне: он все еще опасался близости земных людей.

— Ну и сон я видел: вроде мы были на рыбалке и поймали такую рыбу, что не могли вытащить, — сказал Володя.

— И я такой же сон видел, — удивился совпадению Агзам. — Мы к себе тянем, а рыба нас в воду тащит…

Улыбаясь, Пео сел в кресло, обнял Володю. Движения у него были плавными, прикоснулся он ласково. Кожа и руки астронавта были нежными, как у ребенка, но под тонкой эластичной материей сжимались крепкие, как сучки, мышцы.

— У вас, дорогие мои мальчики, конечно, наготове тысячи вопросов ко мне, заговорил весело Пео, откидываясь на спинку кресла. — Кое-какие из них я предполагаю. Например, что представляют из себя наши маленькие роботы. Так?

— Куклы? Расскажите о них! — Агзам от нетерпения даже привскочил.

— Ну что ж, слушайте. Собственно, зачатки таких механизмов есть уже и у вас, на Земле. Недавно я слышал по радио рассказ о Брюссельской выставке. Там была представлена механическая рука, которая приходила в движение от одной мысли человека. Правда, этой руке передавались только мышечные биотоки, да и те по проводу, но все же эти биотоки возникали у человека при определенной мысли и передавались механической руке. Наши роботы гораздо совершеннее. В корпусе их и в «черепе» установлены такие приборы, которые могут воспринимать биотоки, возникающие в мозгу человека на определенном расстоянии и без проводов. Мы можем командовать этими роботами в довольно большом отдалении. Правда, для того, чтобы человек смог подавать команды, а роботы их принимать, приборы роботов должны быть настроены именно на этого человека. Наши исследования показали, что биотоки, возникающие у людей, неодинаковы, они разнятся по силе и по характеру колебаний. Понятно вам это, мои дорогие мальчики?

Пео погладил голову Володи.

— Почти понятно, — сказал Володя. — Я читал о Брюссельской выставке. Но для того, чтобы улавливать очень слабые токи, возникающие у человека, нужны чувствительные приборы…

— А мне непонятно, — сознался Агзам. — Значит, у человека в голове тоже есть электрический ток?

— Есть, мой мальчик, — засмеялся Пео. — Вся природа насыщена огромным количеством разных видов энергии. Электричество возникает повсюду в результате всевозможных механических и химических воздействий. А чувствительные приборы, улавливающие слабые биотоки, мы создали на основе молекулярных усилителей. Такие усилители есть уже и на Земле, но они еще мало разработаны.

— Настройте на меня хоть одну куклу, — попросил Володя.

— Обязательно, когда прилетим на нашу планету.

— Расскажите о корабле.

— Что вам рассказать? — задумался Пео и, как земной человек, потер висок. Этот корабль — не звездолет. Он, так сказать, подсобный. Дальность полета его незначительная, он приспособлен для спуска на планеты. Движется он с помощью трех моторов: атомно-реактивного, атомарного и антигравитационной системы, использование которой у нас разработано еще слабо. Тот или иной двигатель мы включаем по мере необходимости.

— Но ведь атомный мотор испускает вредные лучи, — заметил Володя, опять не сумев сдержаться.

— Правильно, для жителей Земли они вредны. Вы еще не научились бороться с лучевой болезнью, а мы, люди планеты Уам, не страдаем этой болезнью, мы нашли способ вызывать иммунитет. Мотор работает по известному вам, правда только теоретически, принципу управляемой реакции цепных превращений. Если выразиться по-вашему, то мы производим огромное количество очень маленьких водородных бомб, и сила этих взрывов толкает корабль вперед. Мы умеем делать реакторы маленькие, иногда умещающиеся в спичечной коробке. Атомарный двигатель — он работает сейчас — может действовать только в определенных высоких слоях атмосферы, там, где очень сильна ионизация. Ионизированный газ, возвращаясь в свое первоначальное состояние, выделяет много энергии, вот мы ее и используем. Чтобы ускорить, усилить это превращение, мы применяем различные катализаторы. По своей конструкции двигатель очень прост. Топливом для него служит атомарный газ.

Что это такое? Вокруг планет, где есть атмосфера, излучения солнца, звезд, космических лучей и метеориты, ионизируют газы — отрывают от атомов по одному или несколько электронов, а также расщепляют молекулы газов на атомы — диссоциируют их. И вот, скажем, ионизированный кислород втекает в заборное отверстие широкого сечения, затем отверстие сужается, и газ уплотняется. В этом месте — рабочем пространстве — вспрыскивается катализатор, в струе газа происходит рекомбинация: диссоциированный газ почти мгновенно превращается в молекулярный, выделяя при этом большое количество энергии. Сильно нагретый и расширившийся газ устремляется по постепенно расширяющемуся каналу сопла. Скорость течения его увеличивается во много раз, отчего и создается реактивная тяга.

— А у нас тоже есть проект такого двигателя! — воскликнул Володя. — Я читал статью. Где только эта статья была напечатана, забыл.

— Очень хорошо, — похвалил Пео и продолжал: — Я рассказываю вам, мои мальчики, не очень верно, так как ваши названия и определения не совсем точны для нашей техники, но другие термины я применять боюсь: вы ничего не поймете. Теперь об антигравитационной системе. Как я уже сказал, мы ее еще плохо разработали. Она действует у нас пока только на небольшом расстоянии от планет. Под днищем корабля мы создаем этакий электромагнитный фильтр, специальные установки испускают особые лучи, которые противостоят гравитационным силам — силам притяжения. Вот так. Ну, о чем же еще вам рассказать? — Пео посмотрел в потолок и поморщил нос. — Да, вот еще. Наш корабль сделан из такого материала, который с точки зрения землян имеет весьма незначительный вес, но сломать его почти невозможно.

— В общем понятно, — сказал, хмуря брови и оттирая пальцем на коленке грязное пятно, Володя. — Объясните нам, пожалуйста, еще, почему не виден корабль.

— Это простая шутка нашего уважаемого Баили. Почему мы видим предметы? На сетчатке наших глаз проецируется изображение предмета с помощью световых лучей. Так? Вы это изучали в школе. Баили предложил покрасить корабль такой краской, которая частью поглощает свет, частью рассеивает, и поэтому на сетчатке наших глаз получается расплывчатое изображение. И мы видим только яйцевидное облачко, а не корабль, Сделано это было, конечно, еще и во избежание непредвиденных неприятностей.

— А почему пропадали кукла и кровать?

— По той же причине. Наши тюти закутывали себя и покрывали кровать материалом, выкрашенным той же краской.

— Понятно, — не особенно уверенно сказал Володя и воскликнул:- Значит, у вас есть человек-невидимка?

— Не совсем так, — засмеялся Пео, — облачко все же видно, а если смотреть в прибор, то краска вообще не действует.

— А почему вы так хорошо говорите по-русски? — с подозрением спросил Агзам. Почемучка на этот раз был удивительно молчалив. Ему все еще не верилось, что перед ним житель другой планеты, ему казалось, что с ним кто-то сыграл шутку.

— О, это длинная история, — развел руками Пео, словно показывая, какая это история. Он некоторое время смотрел на дверь, за которой сидел Баили, и о чем-то сосредоточенно думал. И вдруг ребята почувствовали, что труднее становится дышать, не хватает воздуха.

«Может быть, испортились приборы, не подают кислород? — старался догадаться Володя, тоже посматривая на дверь отсека управления. — А если?.. — Вдруг у него мелькнула страшная мысль, — а если они хотят нас задушить?.. Сам-то он в комбинезоне…» Но Володя не успел как следует испугаться. Пео вздохнул и посмотрел на ребят с прищуром.

— Милые мальчики, вам тяжело? — спросил он соболезнующе. — Потерпите, дорогие. Мы с Баили решили специально создать такую разреженную атмосферу, чтобы вы постепенно привыкали к более жидкому воздуху планеты Уам.

Нехорошо будет, если вам придется ходить в шлемах. Потерпите немного, я уверен, вы привыкнете. В полете все равно делать нечего, ходить необязательно, и вообще я вам советую первое время двигаться поменьше.

— Ничего, — проговорил уже отдышавшийся Володя, — как-нибудь выдержим.

— Конечно, — подтвердил и Агзам. — Но вы не ответили на наш вопрос.

— Да, да, — оживился Пео. — Но вначале я введу вас в общий курс дела. Я говорю с вами на том деревянном языке, на котором часто слушал радиопередачи. У нас так не говорят. Но по-другому я еще не умею, хотя знаю и уже полюбил ваших поэтов: Пушкина, Маяковского. Так вот, примерно сто лет назад на нашей планете Уам существовал почти такой же общественный строй, какой сейчас на Земле. Материя стремится к гармонии, стремятся к гармонии и общества творящих существ вселенной. Возможно, совпадение внешнего облика и основных исторических этапов общественного развития разумных существ наших планет совершенно случайное, но мне кажется, просторы космоса необъятны, миры неисчислимы, и такому совпадению не следует удивляться. Будем считать, что нам повезло. Были и у нас капиталисты, только назывались они по-другому, — вуали, так же вспыхивали кровопролитные войны. И вот — таковы законы истории — власть была взята народом, и мы десятки лет строим жизнь с одинаковыми правами для всех людей.

После того, как вся власть перешла к народу, конечно, прекратились войны, вся техника была двинута на удовлетворение культурных и бытовых нужд и получила невиданный размах.

Лет тридцать назад (по земному исчислению) с помощью очень чувствительных молекулярных приборов мы начали слушать радиопередачи с вашей планеты и еще одной планеты, которая находится от нас гораздо дальше. Нам удалось создать переводные машины, и мы изучили основные языки народов Земли. Я постарался основательнее изучить русский язык, так как считаю общественную формацию Советского Союза более близкой к общественной формации нашего народа. Мы продолжали прием радиопередач и во время межзвездного перелета. К сожалению, мы не могли определить точно направление полета — слабые радиоизлучения очень ненадежные маяки, — и поэтому мы отклонились далеко в сторону. Запас горючего материала на нашем звездолете ограниченный, и мы не можем задерживаться на вашей планете.

Жаль, но ничего не поделаешь. Будем надеяться, что следующий полет будет благополучнее. Мы делали попытки послать Земле радиограммы с нашей планеты, но ваши станции не приняли их. Полагаем, что ваши станции обладают очень небольшой чувствительностью, а через атмосферу пробиваются весьма слабые радиолучи. Спутники же ваши пока не приспособлены к приему радиосигналов из космоса. — Пео весело оглядел ребят и вскинул руку. — И мы с Баили горды тем, что первыми осуществили связь с собратьями, и ваш прилет, дорогие мальчики, будет лучшим доказательством, что мы были на вашей интересной планете. Нам придется испытать много прекрасных минут, когда мы прилетим на нашу планету Уам. Уверяю вас, мои мальчики, все условия для полета вам будут созданы, и вы не пожалеете о том, что совершите такую невиданную межпланетную прогулку. Скоро, очень скоро мы наладим регулярное сообщение между нашими планетами.

Пео улыбнулся и замолчал.

Ребята сидели одни. Володя смотрел в иллюминатор и то и дело подталкивал локтем Агзама. Земля прилипла к бархатному небу огромным серебряным кругом, и трудно было теперь поверить, что на этом круге живут люди, что там есть реки и океаны, леса и горы, села и города.

По очереди поглядев на родную Землю, ребята вдвоем уселись в одно кресло и притихли. Тревожно сжималось сердце и от тоски по родному дому, и от восторга — они первые межпланетные путешественники из всех жителей Земли! В иллюминатор не видно было солнца, оно плавало по другую сторону корабля и, может быть, именно поэтому им стало особенно грустно. Школа, товарищи, мама, папа — какое все это сейчас близкое и какое далекое! И нет ничего на свете желанней и нет ничего более невыполнимого, чем очутиться сейчас дома. Там удочки стоят у стенки… И Володины брюки лежат под подушкой…

Володя ладонью провел по глазам и снова приник к иллюминатору. На серебряный круг стала наплывать синяя тень, она двигалась быстро, неотвратимо. Тень на мгновенье приняла форму двух соединенных трубой огромных конусов и расплылась.

— Агзам, посмотри! — закричал Володя.

Прильнув к иллюминатору, Агзам спросил, хватая товарища за руку:

— Что это?

— Не знаю, — растерянно ответил Володя. — Надо спросить Пео.

Но Пео уже сам входил в каюту, за ним два тюти тащили тяжелые скафандры.

— Ну, дорогие ребятки, — сказал он с задором, — переходим на звездолет. Надевайте поскорее костюмы, придется пройти небольшой путь, этакий космический переулок…

Одевались молча. Ребята уже догадались, в чем дело, и не задавали вопросов. Им помогали тюти, да так ловко, словно они были живыми существами.

Пео вышел из каюты, но вскоре вернулся. Он был тоже в скафандре.

— Мы готовы, уважаемый Баили, — сказал он.

И несмотря на то что на головах ребят были непроницаемые колпаки, они услышали голос Пео так, как если бы стояли без костюмов.

— Можете выходить, — отозвался Баили.

Тюти шагали впереди, чуть вразвалку и в ногу, как солдаты.

Задержались в тесном коридоре, пока выкачивался воздух, миновали дверь и очутились на ровной, залитой розовым светом площадке. Нестерпимо яркое солнце полыхало бушующим пламенем на черном с багровыми отблесками небе и, наверное, его жгучий свет попортил бы глаза, если бы не защитные стекла скафандров. Вокруг площадки вилась решетчатая изгородь, серебристо поблескивали полукруглые башни.

Пео, зная любопытство ребят, объяснил, что они ступили на магнитную площадку звездолета, которая служит для приема корабля. Под полыхающими лучами солнца звездолет казался серебряным, вперед и назад, насколько хватал глаз, уходили острия конусов. Наши путешественники находились на основании одного из конусов.

Тюти шли уверенно, направляясь к одной из башен. Володя и Агзам не отставали ни на шаг, они даже и не почувствовали, что находятся между Солнцем и Землей в безвоздушном пространстве, где можно броситься в любую сторону и никуда не улететь, повиснуть вниз головой и чувствовать себя прекрасно, хотя и непривычно.

— Смотри, Агзам, — сказал Володя и подпрыгнул. Ему очень захотелось испытать закон тяготения именно здесь, в просторах космоса, а не в тесном отсеке звездолета: ведь другого случая могло и не представиться.

Когда Агзам обернулся, Володя, растопырив руки, уже висел над его головой.

— И я… — собрался было подпрыгнуть и Агзам, но в шлеме раздался сердитый голос Баили:

— Мальчики, не надо баловаться!

Володя почувствовал, что его кто-то тянет за ногу. Он был привязан тонкой, но крепкой нитью, за которую и тянул его Пео. Агзам заразительно засмеялся, подставляя руки, чтобы поймать товарища.

— Эх и здорово! — похвалился Володя.

— У меня нет желания ловить вас где-то в мировом пространстве, поэтому прошу вести себя спокойнее, — бурчал Баили. А Пео с улыбкой поглядывал на ребят и ничего не говорил.

Они вошли в открывшийся перед ними люк и очутились в узком отсеке с гладкими блестящими стенами и светящимся потолком — таком же дезинфекционном отделении, какое было на корабле. После знакомой уже процедуры вслед за тюти они направились по длинному хорошо освещенному коридору. Вошли в одну из многочисленных дверей, таких массивных, что на Земле их можно было сдвинуть только краном.

В глубине большого зала, сплошь обитого коврами верблюжьего цвета, за овальным столом сидел старик со взъерошенными совершенно белыми волосами.

Вокруг стола — мягкие кресла. Свет зеленоватый, сумеречный.

Старик поднялся, вышел из-за стола и тяжело пошел навстречу прибывшим, чуть припадая на правую ногу. На нем была такая же блестящая и мягкая шелковистая одежда, как на Пео и Баили. Он что-то пропел на своем языке хрипловатым голосом, подошел к Пео, успевшему уже сбросить с головы капюшон, и обнял его. Поздоровавшись таким же образом и с Баили, старик подошел к мальчикам и принялся их пристально рассматривать холодными, утопленными в глубоких глазницах стального цвета главами. Сухой, изучающий взгляд его смутил ребят.

— Здрасьтье, мальчьики! — поздоровался он, плохо выговаривая русские слова.

— Здравствуйте! — нерешительно ответили ребята.

— Как вьи себья чувстьвуетье?

— Хорошо, — ответил Володя. Агзам промолчал. Ему старик не понравился: в пепельных глазах старца таился холод, хотя он и улыбался и говорил нежным голосом.

— Ты не особенно доверяйся этому деду, — сказал Агзам Володе по-узбекски. У него глаза, как у шакала.

— Ладно, — отмахнулся Володя. — Посмотрим.

Пео восторженно захлопал резиновыми рукавицами и пропел:

— Мальчики — хитрецы, они знают другой язык. Это превосходно!

Лицо Баили было непроницаемо, а старец вдруг нахмурился и пошел к столу, бросив на ходу сердитое слово, от которого и Пео перестал улыбаться.

В зал вошла женщина, как показалось ребятам, молодая: она была тонкая в талии, с миловидным девичьим лицом, но когда она приблизилась, они заметили на голове ее пряди седых волос. Женщина была красиво и изящно одета. Мальчики с интересом разглядывали плетенные из какой-то искрящейся кожи миниатюрные туфельки, словно осыпанное бисером ярко-голубое платье, мягко облегавшее стройную фигуру женщины. Оголенные руки и шея ее были покрыты легким загаром. Но большие голубые глаза смотрели пронзительно, они походили на холодные льдинки. А на ее красивом лице, чистом, румяном, словно лежала маска, — никакого движения, никакого чувства.

Мужчины поклонились женщине, и старец что-то сказал ей. Женщина кивнула головой, подошла к ребятам. Видно, по ее приказанию тюти сбросили с ребят скафандры, и она бесцеремонно ощупала и осмотрела вначале Володю, потом Агзама. Движения рук ее были плавными, прикасалась она нежно, и поэтому Агзам сказал Володе:

— Она ласковая.

— Ты обожди радоваться, — теперь предупредил Володя.

Пео опять восторженно засмеялся, на этот раз и губы Баили тронула улыбка, только старец сидел за столом насупившийся, неприступный.

Ребят отвели в хорошо обставленный отдельный отсек. «Здесь, как в сказке», — определил Володя, когда увидел роскошные покрывала на плоских кроватях, стол и два стула, сделанные из какого-то прозрачного материала.

Стены разрисованы необычно: ребятам показалось, что они вышли на опушку леса, по одну сторону которого раскинулась светло-зеленая долина, по другую — что-то оранжево-синее, не то море, не то озеро. Впечатление было настолько сильное, что ребята подошли к стенкам и пощупали их руками, вполне резонно считая, что спать на роскошных кроватях на опушке леса не совсем удобно. Но стены были настоящие и гладкие, как стекло. И хотя ребята довольно тщательно обследовали свое жилище, они не заметили нескольких крохотных отверстий в стенах, сквозь которые особые аппараты запечатлевали на лентах каждое их движение, а другие аппараты записывали их разговоры и даже биение сердца…

Они сидели в том же зале, в который сразу попали ребята, когда очутились на звездолете. Старец по-прежнему горбился за столом, Пео, Баили и женщина, которую звали Киу, расположились вокруг в уютных глубоких креслах. Зал был погружен в полумрак, только стол хорошо освещался, но так, что старец все время находился в тени.

Говорил старец, говорил отрывисто, с нескрываемым раздражением. Но сидел он неподвижно. Изредка шевелились длинные пальцы рук на столе.

— Изучение живых существ, мыслящих или немыслящих, населяющих другие планеты, входит в наши научные планы необходимой и первоочередной составной частью. Мы достигли мечты многих поколений, мы открыли собратьев, но это не значит, что надо сломя голову бросаться в их объятья, рискуя, без предварительного строго научного обоснования этих связей, не только своей жизнью, но и существованием нашего общества. Отмена каких-либо сторон познания может быть произведена только Председателем.

Предполагаемая идентичность биогеосферы планеты Земля и нашей планеты не исключает глубокого изучения всех имеющихся у нас живых существ, наоборот, обязывает нас, не теряя времени, взяться за работу. Закон великого Сиа — легче остановить время, труднее возвратить — вошел в силу при первом взгляде на земные существа. С потерей времени могут измениться живые существа, особенно в условиях межзвездного перелета. Поэтому мы должны не медля приступить к опытам всеми доступными нам здесь средствами. Изучение внешних проявлений этих людей уже началось — их поведения, интересов, речи. Предстоят рентгеноскопия, телескопия, луческопия, исследование крови, давление ее, дыхательных органов попутно с пробами воздуха, предстоит начать исследование химического и биологического состава.

Расшифровывать записи запоминающих машин. Прошу.

Пео вдруг подскочил, вытянул руки, но тут же сел и зажал руками голову. Так он сидел несколько секунд, не произнося ни слова. Потом выпрямился и уцепился за подлокотники, словно собирался вскочить.

— Нет! — сказал он резко. Обвел взглядом присутствующих и заговорил быстро, горячо: — Повторяю — нет! Я не могу согласиться с подобным подходом к оценке возникших обстоятельств. Созданные колоннады вычислений иногда рассыпаются в прах при соприкосновении с новой загадкой.

Баили и женщина смотрели на него с удивлением. Старец рассматривал свои руки.

— Составленные нами планы тоже рухнули. Мы рассчитывали на интеллектуальный контакт, обмен информацией, и только наша вина, что этого мы не достигли, — продолжал Пео, весь напрягаясь, отводя взгляд от старца. У нас на звездолете существа, подобные нам. К тому же дети. Я к ним уже привязался, мы не бросили их, когда нам с Баили угрожала смертельная опасность… Мы можем их изучать только так, как изучаем себя. Только в этих пределах… В этих пределах!..

— Не горячитесь, — тихо, но твердо сказал старец, и Пео послушно умолк. — Во-первых, я надеюсь, вам немало известно о приспособляемости организмов и о том, что стерилизация воздуха — мера необходимая, но недостаточная- Маоа развел ладони, помолчал, словно хотел, чтобы слушатели почувствовали сильнее его иронию. — Всякий организм содержит в своей крови и даже в клетках тела определенное количество микробов, способных быстро размножаться при благоприятных условиях. Во-вторых, ваши дети — пусть вам это будет неприятно — могут и не выдержать длительного полета… И еще, повторяю, они могут измениться, и мы получим неполные данные, чем затрудним следующий наш полет. Вы это учитываете, уважаемый Пео?

— Стерилизация произведена облучением, уважаемый Маоа, — вставил Баили. — Воздух очищался непрерывно и подвергался анализу кибернетической машиной. Медиоглаз пока ничего не известного не обнаружил ни в атмосфере, ни в организмах.

— Мы должны их сохранить. Я дал слово! — опять воскликнул Пео. — На них распространяются наши человеческие законы…

— А вы, Киу? — старец лениво повернул голову к женщине.

Киу отбросила рукой волосы со лба и заговорила нараспев, будто читала стихи, ласковым воркующим голосом. Все — и мелькание отблесков в прозрачных голубых глазах, и легкий румянец на щеках, и мгновенная смена мечтательности, суровости, упорства — все в ней скорее говорило о таланте актрисы, чем о женщине-ученой, осмелившейся лететь в неведомое пространство. Легкость движений, красивые гармоничные очертания ее фигуры приковывали к ней взгляды астронавтов. И даже застывшие давно глаза старца потеплели, по ним проплыло облачко стариковской нежности.

— Еще в раннем детстве я мечтала о далеких мирах, мечтала до слез, до сковывающего душу страха. А и девичестве, в пору любви и лирических желаний, поставила себе цель: разгадывать загадки вселенной. Сколько бессонных ночей провела я, глядя в бездонное небо, сколько раз я встречала пламенеющую по утрам зарю воспаленными глазами… Где-то там, в бесконечном океане вселенной, скрывались мириады загадочных миров — таких ли, как наш, или других, живых или мертвых… Всю силу души отдала я благородной науке. И вот моя мечта осуществилась, труды наши вознаграждены сторицей — мы нашли планету, биологическое развитие которой находится на весьма высокой ступени, на пути к совершенству и гармонии. Да, мы нашли собратьев, и тем более ответствен момент сейчас, мы должны изучить досконально флору и фауну далекой планеты, чтобы не погубить ни их, ни нас. Кто же откажется от этого, когда у нас в руках величайшая драгоценность мироздания! Может быть, уважаемый Пео не увлечен? Может быть, ему не интересно? Не верю.

— У человека кроме мозга есть и сердце! — выкрикнул Пео.

— А всегда ли надо руководствоваться чувствами привязанности в научной работе? Наука требует жертв во имя спасения человечества. Да мне кажется, не так уж все страшно, как представляет уважаемый Пео.

Биологическая основа этих людей чрезвычайно сходна с нашей, поэтому я надеюсь на благополучный исход опытов. Конечно, стерилизация и еще раз стерилизация — вот доминирующий закон. Но начать анализы, измерения, записи необходимо немедленно. Я также надеюсь, что они без эксцессов перенесут и луческопию… — Киу помедлила, пристально глядя на старца. — Мне бы очень хотелось, — не особенно уверенно продолжала она, — чтобы вы, уважаемый Маоа, разрешили попробовать биорадиоскоп новой конструкции.

Другого такого подходящего случая может не быть…

— Уважаемый Баили, всему есть предел! Скажите хоть вы!.. — закричал Пео, вскакивая.

— Не волнуйтесь, пожалуйста, — с неудовольствием, еле заметным в голосе, проговорил Баили и повернулся к Киу. — Я не биолог, не знаю, какое влияние окажут ваши эксперименты на мальчиков, мне ясно одно: их надо сохранить по законам человеколюбия, гуманности и даже с научной точки зрения.

— Так разрешите мне хоть поговорить с ними! — безнадежно взмахнул рукой Пео. — Они — существа разумные, конечно, подвергались медицинскому обследованию. Ведь травма может случиться и от незнакомых манипуляций…

Старец приподнял брови, и Пео опять замолчал, медленно опустился в кресло.

— Напрасно, уважаемый Пео, так бурно реагируете. Мы еще ничего не решили, как видите, идет нормальное обсуждение. Я надеюсь, никто не станет отрицать, что с мальчиками надо поговорить, расспросить их, предупредить, может быть. Поручаю это вам вместе с Киу. Будем рассуждать логически.

Можем ли мы взять для анализа у них немного крови и тела? По известным вам сообщениям, на планете Земля не так давно произошла кровопролитная война, там действовали так называемые госпитали, где залечивали раны. Из этого вывод: и люди Земли теряли кровь и даже отдельные части тела и все же вылечивались. Я думаю, что у нас не менее действенные средства излечения, тем более, что, как заявляет наш прекрасный биофизик, биологическая основа людей Земли и наша весьма сходны. Что касается луческопии и опробования биорадиоскопа, то этот вопрос мы можем решить на следующем совете, когда у нас уже будут кое-какие сведения о наших гостях, полученные из лаборатории. И третье. Есть опасность: мы не сможем привести в нормальное состояние взрослого земного человека. Психические заболевания такого рода, как вы знаете, почти не поддаются излечению. Мы еще не научились восстанавливать пораженные нервные центры. И если мы переведем этого земного человека из инертного состояния в сонное, а мы знаем, в этом состоянии мозговые клетки живут, хотя импульсы их весьма замедленны, то не лучше ли опробовать биорадиоскоп на этом взрослом человеке Земли? Но и этот вопрос мы сможем решить позднее, когда сумеем опереться на данные лаборатории. Не так ли?

— Благодарю вас, я не возражаю, — сказала Киу. — Но разрешите мне сказать еще несколько слов для того, чтобы наш уважаемый Пео меня правильно понял. Мы множеством невидимых пут связаны с окружающим пас миром. Эти связи, как я полагаю, сильны и у людей Земли. Эти связи создавались путем эволюции миллионы лет. Они удивительно целесообразны и гармоничны. Если возникают отклонения, природа выправляет их, восстанавливает на новом этапе в соответствии с изменившимися условиями.

Мириады микроорганизмов поддерживают и развивают эти связи. Порвите одну из них, изымите из круговорота несколько видов бактерий — и последствия предсказать трудно. Микроорганизмы живут в пище, в атмосфере. Мы же людей Земли поместили сейчас в стерильные условия космоса, везем их на нашу планету, где условия могут быть для них совершенно неподходящими. Мне не хотелось вызывать у вас пессимистические настроения, но надо смотреть правде в глаза. Если мы не узнаем, не изучим эти связи немедленно, то наши люди Земли все погибнут… Как видите, уважаемые Пео и Баили, вы нас поставили в очень затруднительное положение еще и тем, что выбросили из корабля все пищевые продукты, и моя работа усложнилась…

— Ладно, — вздохнул Пео.

Свет в каюте можно было включать разный: синий, красный, лиловый, голубой, молочный, бледный или яркий. Для этого около каждой кровати имелись панельки с разноцветными кнопками. Ребята лежали на кроватях, поставив на пол магнитные башмаки, которые им дали астронавты, и забавлялись: нажимали то одну кнопку, то другую, и каюта окрашивалась в разные цвета. Потом Володя предложил нажать две кнопки одновременно. Не долго думая, нажали, и каюта разделилась пополам: Володина половина — он нажал синюю кнопку — осветилась синим светом, а Агзама — он нажал красную кнопку — красным.

— А если прижать все кнопки сразу? — весело спросил Володя.

— Перегорит что-нибудь, — усомнился Агзам.

— Может, пробки? Пусть. Нам все простят, мы ведь гости.

Володя, прищурясь, прицелился и ладонью нажал все кнопки на своей панельке. Потолок сразу испещрили сотни спекторов. Ребята, как завороженные, смотрели на красивые, переливающиеся разными цветами полосы, похожие на тысячи малюсеньких радуг. В каюте было очень светло, но в глазах мельтешило.

— Вот это здорово! — закричал Володя и вскочил. Он не рассчитал рывок и, проплыв по каюте с растопыренными ногами и руками, уперся головой в потолок. Он таращил глаза, махал руками, но не двигался с места. Агзам хохотал. Володя походил на игрушечного акробата, которого кто-то невидимый дергает за ниточку, вызывая нелепые и смешные движения.

— А ну-ка и я! — выдавил сквозь смех Агзам и подскочил. Он подлетел к Володе, схватил его за ногу и дернул, не особенно сильно, но все же чувствительно, отчего Володя опустился к полу и поймал спинку кровати, а Агзам уперся головой в потолок. Они поменялись местами. Теперь смеялся Володя над Агзамом, проделывающим те же замысловатые движения.

— Знаешь что, — догадался Володя, — оттолкнись от потолка.

Агзам оттолкнулся и подплыл к Володе. Они держались за спинку кровати и болтали ногами в воздухе, как в воде, и заразительно хохотали, очень довольные необыкновенной игрой.

Дети есть дети. И даже условия невесомости они приспособили для игры.

Они не знали о грозившей им опасности, да если бы и знали, то, пожалуй, не особенно забеспокоились бы, всецело положившись на взрослых, пусть из иного мира, но умных и внимательных людей.

— Ах вы, баловники! — сказал вошедший Пео, смеясь. — Ну-ка, зажгите нормальный свет, и мы немного побеседуем.

Володя подтянулся на руках и сел, держась одной рукой за спинку кровати, другой рукой он нажал на белую кнопку. Агзам опустился рядом с ним, смущенно улыбаясь и ладонью вытирая пот со лба. Пео прошел к столу. С лица его сошла благодушная улыбка, оно стало озабоченным.

Ребята уже всей душой тянулись к этому веселому астронавту, они верили ему без раздумья, со всей детской непосредственностью. Но все же первое впечатление необычности всего происходящего притупилось, и хотя мальчики старались показать друг другу, что они чувствуют себя прекрасно, на сердце у каждого было тревожно. Чем кончится все это путешествие? И другое: не окажутся ли эти красивые с виду люди не такими, какими представляются? Может быть, придется умереть с голоду или задохнуться?

Втихомолку вспоминали они своих родителей, вздыхали, но из-за мальчишеской гордости ничего не говорили друг другу.

Володя, представлявший межпланетные полеты по прочитанным книгам, решил попытаться завладеть хоть не сильным, но собственным оружием, чтобы в случае необходимости защищаться. И он очень небрежно, чтобы не внушить подозрения, спросил:

— Вы, товарищ Пео, обещали настроить одну куклу на меня. Я бы хотел попробовать сам приказывать. Вы обещание исполните?

— Конечно, исполню, — не задумываясь, ответил Пео. — Тебе, милый мальчик, придется ожидать недолго. А теперь ответьте, пожалуйста, на мои вопросы. Вам в больнице приходилось бывать?

— Приходилось, — вместе ответили Володя и Агзам.

— Вот и хорошо. Скажите, у вас когда-нибудь брали кровь на исследование?

— У меня палец кололи часто, — сказал Володя.

— А у меня даже из вены брали шприцем, — похвалился Агзам. — И совсем не больно.

— Я слышал, что на Земле есть рентгеновские аппараты для исследования человека. Как их применяют? — осторожно допытывался Пео, внимательно следя за тем, какое впечатление производят на ребят его вопросы.

— Меня много раз рентгеном просвечивали: и в детском саду, и в школе.

Смотрели, не больны ли легкие, — заявил Володя. — Лучи эти через тело проходят, а через кости — нет. На экране получаются изображения и легких и сердца, правда, слабые, но все нее кое-что рассмотреть можно.

— А что представляют из себя эти аппараты?

— Сейчас. — Володя закрыл глаза. Так он делал всегда, когда хотел вспомнить что-либо прочитанное.

Агзам не раз поражался исключительной памятью своего товарища, даже проверял — не обманывает ли?

Не открывая глаз, Володя начал говорить деревянным голосом:

— «Поток электронов, вылетающих из раскаленной спирали, ускоряется в сильном электрическом поле, созданном источником высокого напряжения между анодом и катодом, и падает на скошенный конец металлического стержня, на так называемый антикатод. При торможении ударяющихся об антикатод электронов возникает рентгеновское излучение, которое распространяется от поверхности антикатода. Кинетическая энергия электронов при торможении их частично превращается в энергию рентгеновского излучения». — Володя открыл глаза и улыбнулся. — Это я из учебника вычитал.

— Очень хорошо, — обрадовался Пео и пододвинулся к ребятам. — Скажу вам откровенно, милые мои мальчики: здесь, в космосе, вы случайно можете заболеть. А как лечить вас, мы не знаем. Поэтому мы хотим исследовать вашу кровь и просветить вас луческопом, сделать снимки ваших внутренних органов. Вы не возражаете?

— А чего же особенного? — согласился Володя. — Раз надо — нам не привыкать. Ничего страшного.

— Конечно, — поддержал товарища Агзам.

Пео проговорил что-то по-своему, и через минуту открылась дверь, и тюти ввез в каюту стул с высокой полированной спинкой, с разноцветными глазками на ней, со свисающими гофрированными шлангами, с блестящими ящичками, привинченными сзади спинки. Следом вошла уже знакомая ребятам Киу, в белом халате и прозрачном капюшоне.

Астронавты переглянулись, и в строгом вопрошающем взгляде женщины, и в покорном кивке мужчины ребята не заметили ничего подозрительного, и поэтому, когда Пео предложил Володе первому сесть на стул, тот сразу согласился. Только с опаской посмотрел на очень серьезную женщину со строгими глазами врача.

Киу положила руку Володи на откидной столик и прикрыла ее салфеткой.

Володя даже не почувствовал, как женщина мазнула губкой руку в двух местах, сделала укол и набрала в пипетку крови, потом прибором, похожим на машинку для стрижки волос, выхватила кусочек тела и залепила ранку розовым пластырем. Проделав эту процедуру, Киу поставила перед Володей высокую выдвижную металлическую трубку, загнутую на конце и соединенную шлангом со спинкой стула, и велела Пео включить красный свет. Все происходило примерно так, как это бывает в рентгеновском кабинете любой клиники. И когда Володя живо соскочил со стула, Пео облегченно вздохнул:

— Прекрасно, очень прекрасно!

То же самое было проделано и с Агзамом.

А в это время в большом зале Маоа и Баили сидели за столом и через небольшой экран внимательно следили за всем происходящим в каюте и тихо переговаривались между собой.

— Хватит ли у Киу знаний и опыта, чтобы сохранить их?

— Трудно гарантировать. Во всяком случае, сама она, кажется, в этом уверена.

— Когда будем отлетать?

— Зависит от Киу. Нам неизвестно, какую перегрузку они смогут выдержать.

— Хотя бы двойную…

— Мало. Если так, то о предельной скорости и думать нечего.

— А если во время разгона их поместить в ванны?

— Посмотрим.

После того как вслед за автоматом, увозившим стул, вышли женщина и Пео, ребята некоторое время рассматривали на руках пластырь, которым были залеплены ранки. Володя попытался кусочек отщипнуть, но пластырь оказался крепким, как резина, — вытягивался, но не рвался. Ребята не знали, для чего им прилепили такие заплатки, и не стали догадываться — не больно и ладно… Им было скучно — в каюте ни книг, ни игр. Володя принялся рассматривать столик, а Агзам снова завалился на кровать. Постель была мягкой, и он блаженствовал.

— Эх, не догадался я захватить учебники, — пожалел Агзам, пристегивая себя к кровати ремнем.

— Учебники не обязательно, а шахматы надо было бы прихватить, — отозвался Володя, заглядывая под крышку стола. — Дулись бы напропалую. А то со скуки умрешь.

Ребята переговаривались нехотя. Лег на кровать и Володя, задрал ноги так же, как и Агзам, и глубокомысленно проговорил:

— Придется нам куковать так, пожалуй, много времени, Агзамка. Мрачная перспектива. Давай попросим Пео учить нас ихнему языку. Или, может, они согласятся преподавать нам, как в школе? Тут-то мы бы занимались здорово.

Верно, Агзам?

— Куда же денешься? — не возразил Агзам. — Если кошку запереть в каморке, она со своим хвостом играть станет.

— Нам бы звездолет осмотреть, с двигателями познакомиться, — размечтался Володя, наблюдая за ногой, которую он поднял и оставил в воздухе. Нога без всяких усилий болталась в воздухе, словно чужая. — Неужели не разрешат? Если не разрешат, то они будут настоящие свиньи.

Правда?

— Ишаки будут, — решительно определил Агзам. Володя рывком сел.

Хорошо, что он тоже прицепился ремнем — это удержало его от полета к потолку.

— А все-таки здорово получилось! Как думаешь, Агзамка? Ведь мы летим черт знает куда. Летим! Просто не верится. Мы первые увидим чудеса, о каких только в сказках говорится да в фантастических книжках. Ты гордишься?

— Перед самим собой гордиться нельзя, — насмешливо щурясь, заявил Агзам и тоже сел.

— Пусть. Вот мы вернемся на Землю и будем читать лекции.

Представляешь, по всем городам будем ездить… Эх, и жизнь была бы веселая!

Агзам, все еще щурясь, почесал кончик носа.

— Вот докторша резать будет, шашлык делать, чтобы изучать, тогда где спрячешься, куда пойдешь лекции читать? — Агзам покачал головой. — Может, кусочки, как в сказке, водой окропят, снова соберут, и мы оживем?

— Не может этого быть! — страстно запротестовал Володя. Он сделал неловкое движение, ремень отстегнулся, и мальчик снова чуть не улетел к потолку. Он успел схватиться за спинку кровати, сел и, показав кулак хохотавшему Агзаму, продолжал уже более спокойно: — Пойми, они ученые, настоящие люди — умные, гуманные. А в крайнем случае — лишь бы посмотреть другую планету… — Володя подумал и решительно закончил:- А потом можно и умереть…

— Не согласен! Я жить хочу, — запротестовал Агзам.

— Ну и живи!

— А ты не хочешь? Да?

— Я не хочу? Кто тебе сказал? — Володя соскочил с кровати, надел магнитные туфли и направился к Агзаму, нарочно выставив сжатые кулаки, но тут на пороге появился Пео и три раза подряд громко чихнул.

— Будьте здоровы! — сказал Володя, останавливаясь.

— Будьте здоровы! — повторил Агзам.

Пео развел руками и улыбнулся: он не знал, что в таких случаях полагается говорить «спасибо».

— Я и так вполне здоров, милые мои ребятки, — похвалился он, подходя к кровати Агзама вперевалку.

— Вы определенно простудились, — авторитетно заявил Володя.

— О, ты и в медицине разбираешься! — удивился Пео. — Вот такие разносторонне развитые люди нам сейчас очень нужны. Я прошу вас, мои милые мальчики, последовать за мной. Мы не можем без вашей консультации провести один очень важный опыт…

Агзам выразительно посмотрел на своего товарища: «Вот, мол, начинается. Сейчас нас будут резать на куски…» Но Володя беспечно махнул рукой и сказал:

— Всегда к вашим услугам, дядя Пео.

— Прекрасно!

Пео шел впереди, Володя смело шагал за ним, а Агзам хмуро смотрел товарищу в спину и шел явно нехотя. Они прошли длинный коридор, свернули в более короткий и за следующим поворотом очутились у высокой прозрачной стены. Около нее уже стояли старец и Баили. Тут же была Киу. Она сидела у небольшого пульта управления в виде покатого столика со множеством рычажков, кнопок и лампочек.

За прозрачной стеной Володя и Агзам увидели странную картину. В круглом пустом отсеке на полу лежал человек, это был тот самый человек, которого астронавты подобрали ночью. Лежал он вверх лицом, на спине. Рыжие волосы взлохмачены, глаза открыты, но безжизненны, с тусклым светом.

— Он мертвый? — спросил Агзам, толкая локтем Володю.

— Нет, он живой, — ответил Пео, — но находится в сонном состоянии. Мы хотим узнать, думает ли сейчас этот человек, и если думает, то о чем. Вы должны помочь нам расшифровать его мысли.

Агзам облегченно вздохнул, а Володя ущипнул товарища в знак доказательства своей правоты.

Между тем Киу вопросительно посмотрела на старца, и тот сказал:

— Начинайте!

Баили и Пео встали по другую сторону столика и впились глазами во что-то невидимое ребятам, вероятно в приборы. В столике вдруг вспыхнуло множество лампочек, послышался мягкий шелестящий шум, потом звук лопнувшей струны.

Киу повернулась к прозрачной стене, и тотчас же из соседнего отделения вышел тюти, подошел к полочке, снял металлическую шапочку, просеменил к лежащему человеку и надел шапочку ему на голову. Проделав это, автомат отошел и встал у стенки.

От металлической шапочки к стене тянулись прозрачные провода, было видно, как в них пульсирует красная жидкость.

Человек лежал неподвижно. На бледном лице застыли морщинки. Камера была наполнена плотным газом, и поэтому свет, проникавший с потолка, казался тусклым, буроватым.

— Биотокомер показывает два бойне, — доложил Пео.

— Частота — три миллиарда, — добавил Баили.

— Нормально, — констатировал Маоа. Он подошел к столику и стал позади женщины. — Начинайте! — повторил он команду.

Киу нажала несколько кнопок подряд, очень осторожно повернула розовый с делениями верньер и наклонилась нал узкой щелью, проделанной сбоку столика. Щеки женщины порозовели, губы ее шевелились — она что-то шептала.

Старец стоял прямо, как столб, но глаза его тоже следили за аппаратом.

Столик зашипел громче, что-то в нем щелкнуло, и из отверстия поползла полоска белой пленки. Потом послышался загробный голос. Вначале слова были непонятны, затем голос отчетливо произнес:

— Зей ар эфрейд оф зи вулф…

Пео и Баили посмотрели на женщину и пожали плечами. А Киу заулыбалась, сжала пальцы и оглядела мужчин восхищенными блестящими глазами.

— Оинг! — воскликнула она и вскочила, но опять села и потрогала пальцами медленно выдвигавшуюся пленку, — На каком языке он думает? — резко спросил старец. Улыбка тронула его губы чуть заметно, а глаза сверлили женщину по-прежнему строго.

Пео и Баили опять пожали плечами, а женщина смутилась.

— Он говорит по-английски, — несмело переступил с ноги на ногу Агзам.

— Мы в классе это проходили…

— И что он говорит? — обрадовались астронавты, к все повернулись к мальчику.

Агзам почесал пальцем кончик носа.

— Он говорит: «Они боятся волка».

Тут голос загремел так, что Киу поспешно схватилась за верньер и, морщась, принялась его крутить. Голос стал тише. Он выкрикивал отдельные слова:

— Э дог!.. Э бэтл!.. Э вумэн!.. Э дэвл!..

Пео вынул карандаш из кармана и что-то записал на пленке, которая продолжала ползти из щели. Астронавты горячо заговорили между собой. Потом старец обратился к Агзаму:

— Переводите.

— Собака… Бутылка… Женщина… Черт… — повторил Агзам вслед за голосом, с интересом поглядывая на Пео, записывающего его перевод на пленку.

Голос смолк неожиданно, оборвался. Только стол по-прежнему жужжал и светились лампочки. Дрожали световые стрелки. И казалось, в этом прозрачном столе летают и перемигиваются сотни раскаленных угольков.

Астронавты то недоуменно посматривали на прибор, то оборачивались к стене. Человек за стеной лежал в той же позе, бледный, с нелепой серой шапочкой на голове. Гладкие стены, светящийся прибор, полумертвый человек в буроватом тумане и астронавты в прозрачных капюшонах — все здесь было неземным, странным и таинственным. Ребята переминались с ноги на ногу. У Агзама лихорадочно блестели глаза, ему хотелось задать тысячу вопросов, но он не решался прервать строгих астронавтов. Володя оценивал обстановку критически, щурился, но и ему не терпелось узнать, что же здесь происходит.

Киу начала нервничать: подергивала остановившуюся пленку, вскидывала голову, открывала крышку и заглядывала в прибор, то и дело отбрасывая со лба ниспадающие кудряшки.

— Показатели биотокомера те же, — в полной тишине сказал Пео. Его слова не произвели никакого впечатления на присутствующих.

— У меня тоже, — скупо проговорил Баили.

Старец сам взглянул на прибор. Смотрел молча, сосредоточенно.

— Я не думаю, что отказал биорадиоскоп, — отрывисто, сердито заговорил он. — Перерывы в деятельности мыслительных центров могли быть вызваны болезненным состоянием или остаточным влиянием нейтрального газа.

— Депрессия возможна и… — начала Киу, но не закончила фразу. Прибор зашипел, и утробный голос вдруг загремел, теперь уж по-русски:

— Что за черт! Куда я попал?.. Сто долларов — не деньги. Не лезь в воду, если не знаешь броду… О-кэй! Что вы со мной делаете? Куда вы меня тащите? Пленок у меня нет, военные объекты я не фотографировал, Это клевета! Я неприкосновенное лицо… Я покажу вам! Мое правительство и мой народ заставят вас считаться с правилами международных отношений!..

Голос угрожал, становился — громче, раскатистее.

Астронавты улыбались. Пео даже тихонько засмеялся.

Пленка выползала белой змейкой, извивалась, скручивалась. На ней ребята видели непонятные знаки.

— Хи-хи! — вдруг захихикал голос. — Красотка! Не женщина — богиня!

Позвольте прикоснуться. Ах, какие румяные щечки…

При этих словах мужчины с тревогой взглянули на раскрасневшуюся Киу.

Женщина вначале смутилась, потом сдвинула брони и решительно выключила прибор.

— Невоспитанное существо! Невежа! — сердито сказала она и встала.

— Простите… Мы вас обидели, любезная Киу? — извинился Баили.

— Это пострашнее всех микробов, — проговорила металлическим голосом женщина. — Я очень боюсь, уважаемые коллеги, что вы привезете домой с планеты Земля такие нравы, что вас надо будет не возносить за подвиг, а наказывать.

Теперь засмущались астронавты. Пео отвел глаза от мальчиков, с недоумением разглядывающих смешных дядей, на которых — это они поняли, нападает женщина.

— Вы очень строги к нам, любезная Киу, — впервые заговорил старец мягко, почти ласково. — Ваше присутствие на звездолете не только украшает наше общество, вы не только увеличиваете достижения науки я поздравляю вас с достигнутым успехом в области изучения центральной нервной системы, — но ваше присутствие здесь возвышает, облагораживает мужчин, которые уже много лет оторваны от домашнего очага, много лет не видели близких, почти забыли, что такое ласка… Все эти годы мы думали о вас только как о товарище. Это невоспитанное существо, как вы называете земного человека, впервые заставило нас вспомнить, что рядом женщина. Не судите нас строго.

Старец повернулся к ребятам и сразу посерьезнел.

— Я думаю, мы не вовремя затеяли этот разговор… Разрешите, любезная Киу, выразить мою искреннюю вам признательность. — Старец подошел к женщине и погладил ее по плечу. Видно, это была высшая похвала, потому что после того, как ее поздравили Баили и Пео, женщина кончиком рукава вытерла повлажневшие глаза, Володя нашел момент подходящим и спросил:

— Скажите же нам, пожалуйста, что тут происходит?

— Ах, мальчики! Ведь мы действительно чуть о вас не забыли! — спохватилась Киу, обняла Володю и Агзама за плечи и подвела к столику. От рук женщины исходил запах каких-то нежных, приятных духов, напоминающих запах фиалки. — Это, дети, прибор, — продолжала она тоном учительницы, чем вызвала у Володи снисходительный вздох. — Он читает мысли высокоорганизованных существ: преобразует биотоки, возникающие в мозговой оболочке, в те слова, какими существо думает, прибор записывает эти слова на пленку. Устройство его объяснить трудно, вы не поймете. Мы сейчас прибор испытывали, вы слышали, о чем думает этот землянин.

Киу показала на человека, лежащего за прозрачной стеной, и, видимо, отдала приказ. Тюти подошел к человеку, осторожно снял с него металлическую шапочку и отнес ее на полку.

— Здорово! — с восхищением сказал Володя и заглянул в щелку, из которой торчала пленка. — А на мне можно опробовать этот прибор? — неожиданно спросил он.

Астронавты переглянулись. В разговор вмешался Пео.

— Нет, милый мальчик, нельзя! Мы еще не знаем, какие последствия будут у человека после эксперимента. Надо произвести анализы.

— Для науки я готов перенести любые страдания! — с пафосом воскликнул Володя. Но Пео остановил его:

— У нас нет никакой необходимости подвергать тебя риску.

— Не будем возражать, — поддержал коллегу Маоа и, переваливаясь, как утка, пошел по коридору.

Возвратившись в свою комнату, ребята долго обсуждали новый прибор.

Володя жалел, что такого прибора нет на Земле, с помощью его можно было бы разоблачить жуликов, подхалимов, карьеристов, лицемеров. Он рассказал одну историю, которую вычитал в каком-то журнале. В нем описывались мытарства американского изобретателя, создавшего прибор, умеющий читать мысли людей.

Предприниматели, как один, не хотели покупать и производить прибор, они боялись разоблачения своих грязных мыслей и желаний.

Агзам смеялся:

— Я иногда такое подумаю, что самому стыдно. Зачем чужие мысли узнавать?

— Вот тогда бы ты и не думал плохо.

— Да, попробуй. Мысли — они сами приходят. Что тогда будет?

— Тогда люди не будут думать что попало…

Ребята лежали на кроватях, привязав себя ремнями. Разговаривали, глядя в потолок, играли световыми кнопками. Свет распахивался то лазурным пологом, то пурпурным знаменем, то переливался северным сиянием, и по комнате метались разноцветные блики.

Киу вошла в комнату поспешно. Одета она была в белый докторский халат, и ребята с опаской посмотрели на нее. Опять, наверное, осмотр, кровь будет брать. Все врачи такие!

Но Киу, остановившись у двери, со смущением развела руками и грустно сказала:

— Заболел Пео…

Потом она объяснила, что болезнь у Пео непонятная, такую они у себя на планете не встречали и не знают, как ее лечить. Она попросила мальчиков посмотреть Пео, может быть, они помогут ей разобраться в причинах болезни, может быть, они сами болели этой болезнью.

На этот раз Володя и Агзам шагали за женщиной торопливо, с тревогой сознавая, что земная болезнь может свалить всех астронавтов. Володя ясно представлял сложность положения и, шагая за биофизиком, ладонью вытирал выступивший на лбу пот. Что они с Агзамом могут сделать? Буквально ничего!

Если они даже сумеют познакомиться со звездолетом, то все равно управлять им не научатся. Для этого нужно длительное время.

Пео лежал на кровати и непрерывно чихал. Около него с растерянными лицами, с накинутыми на головы капюшонами стояли Баили и старец. По раскрасневшемуся лицу больного Володя понял, что у него повышенная температура.

— Какая температура? — спросил Володя.

— Выше нормальной на девять десятых, — ответила Киу.

— Не могу остановиться, — проговорил Пео, зажимая пальцами нос, — замучился. В носу… Апчхи!..

— Кашель есть?

— Да, да.

— Знобит?

— И грудь болит.

— Покажите язык, — попросил Володя Пео три раза чихнул и, сдерживая новый приступ чиха, высунул совершенно белый, словно посыпанный солью язык.

— Грипп, — авторитетно заявил Володя. — Болезнь инфекционная, заразная. Вы правильно сделали, что закрыли носы и рты, — сказал он мужчинам. — Для нас эта болезнь не опасна, но она дает осложнения. Анализ крови сделали?обернулся он к Киу.

— Да. Вот снимок крови. — Киу подала Володе тонкую прозрачную пластинку. Она смотрела на мальчика с уважением и настороженностью.

Конечно, перед ней стояли всего лишь мальчики, но они знали такое, о чем жители ее планеты не имели никакого представления.

— Чем же вызывается эта болезнь? — спросила Киу.

Володя внимательно рассматривал пластинку и себя откровенно сознавался, что малость перегнул: о крови говорить не было необходимости.

И снимок абсолютно непонятен — какие-то пятнышки, крючочки, кружочки.

Агзам сочувственно наблюдал за другом, но помочь не мог ничем.

— Что же это за болезнь? — повторила вопрос Киу. Володя наморщил лоб, прикрыл глаза и заговорил глухим, не своим голосом:

— «Грипп — это острое инфекционное, быстро распространяющееся заболевание, которое характеризуется разнообразием клинических проявлений с поражением органов дыхания, нервной, а иногда сердечно-сосудистой и других систем. Возбудителем гриппа является специфический фильтрующийся вирус, который можно обнаружить в слизи носа и глотки больных… Гриппом болеют мыши, хорьки, свиньи…»

— А как же его лечить? — прервала мальчика Киу.

— Эх, жаль, нет у вас уротропина или стрептоцида. Ну ничего. Надо больному дать что-нибудь такое, что вызывает потение. Потом накрыть его потеплее, и пусть он лежит три земных дня. Воздух в комнате надо проветривать, очищать. Есть больной может все, что захочет.

Указания Володи были выполнены точно. Улыбающийся Пео, высунув нос из-под мягкого, цвета верблюжьей шерсти одеяла, говорил шутливо:

— Вот это доктор — я понимаю. Мне уже легче.

Ребята отправились к себе довольными. Всегда приятно сделать что-то хорошее людям, а здесь, в звездолете, их помощь была особенно важной.

Однако болезнь затянулась. Температура не спадала, Пео ничего не ел и слабел с каждым днем. Маоа метался из каюты в каюту. Он осунулся, морщины стали глубже, а глаза еще строже, холоднее. Его состояние было понятно всем. Звездолет летел по орбите вокруг Земли, хотя и намного увеличенной, но все равно от планеты не отрывался, и неизвестно было, сколько будет продолжаться это «путешествие».

Оторвать же звездолет от Земли Маоа не решался — Пео чувствовал себя плохо и не смог бы выдержать давления при ускорении. Ко всему прочему и Баили почувствовал недомогание, хотя он и держался на ногах. Среди астронавтов появились признаки паники. Это проявилось в недружелюбных взглядах, в дополнительных мерах предосторожности при общении с ребятами, в резких разговорах старца с Киу.

Володя сутками просиживал с Киу в ее лаборатории, он хватался за волосы, досадуя на себя за то, что не поинтересовался на Земле как следует производством медикаментов и имел смутное представление о составных частях уротропина, Лаборатория биофизика была оборудована таким количеством приборов и даже миниатюрных плавильных печей, что Володя, впервые зайдя в лабораторию, растерялся. Ни на потолке, ни на стенах не осталось ни сантиметра свободного места. Это было царство стекла, разноцветных металлов и сплавов, электрических приборов и атомных реакторов, помещавшихся в колбах размером с обыкновенный термос. Здесь можно было создать космический холод и поднять температуру до нескольких тысяч градусов. От двери до стола — узкий проход, у стола — два мягких кресла.

Киу вынимала из шкафчиков — пробирки и колбы, растворяла в жидкости порошки, выпаривала, высушивала смесь, рассматривала осадки под микроскопом. Изредка она задавала Володе вопросы, советовалась с ним, хотя он редко мог ответить ей точно. Он вспоминал все, что вычитал в журналах или слышал о медицине, и добросовестно выкладывал свои скудные знания.

В это время Агзам целыми днями лежал на кровати и смотрел в потолок.

Он тоже заболел, но никому не говорил о своей болезни. У него нудно ныли кости и рябило в глазах. А временами наступала полная слепота. Володя возвращался в каюту только поспать, с Агзамом перебрасывался ничего не значащими словами, а Агзам не хотел тревожить совсем уже измучившегося товарища.

Перед сном Володя обычно заходил к Пео. Они разговаривали несколько минут.

— И зачем я согласился лететь? — со вздохом говорил Володя.

— Милый мальчик, ты совершил геройский поступок, ты хотел помочь наладить связь между двумя великими мирами… — тихо, с перерывами увещевал его Пео. — Виноваты мы с Баили, мы поступили безрассудно. Но не надо отчаиваться. Наша Киу — великий ученый. Если она не успеет спасти меня, то остальных обязательно спасет…

— Нет, нет… Вы должны вылечиться… — со слезами на глазах заверял Володя.

— Спасибо, милый мальчик… У человека должно быть чистое сердце, а у детей особенно… Разумное существо — не только покоритель природы, но и повелитель мироздания. Ему мы поставим памятники на всех необитаемых и обитаемых планетах, ему мы посвятим бессмертные песни. Пусть же слово Человек звучит, как героическая симфония, пусть эта симфония разносится по необъятным просторам вселенной… Мы, люди, рождены, чтобы прославлять человечество, мы с тобой, дорогой мой мальчик…

Пео говорил вдохновенно, глаза его поблескивали, в них отражались мужество и ум, но Володя слышал тихий голос, видел темные впадины под глазами, бледные щеки и заострившийся подбородок, и уходил от Пео подавленным.

Наконец Киу удалось выделить вирус гриппа, создать питательную среду, и она принялась искать вещество, способное убить врага, но не повредить организм человека. Теперь Володя был просто свидетелем, его помощь не требовалась. Но Киу не отпускала от себя паренька, хотя не могла не видеть, как он переутомился. Устав, она опускалась в кресло и, проведя рукой по кудрявым волосам и побледневшим за последние дни щекам, долго и пристально смотрела на Володю. В задумчивом и нежном взгляде женщины было что-то непонятное: не то тоска, не то ласка. Володя смущенно опускал голову. Иногда женщина казалась ему молоденькой девушкой, иногда пожилым, много повидавшим человеком. Прозрачные и искристые, как льдинки на солнце, с голубизной глаза, полное, без единой морщинки лицо, ярко-красные губы, словно чем-то накрашенные, хотя Володя хорошо знал, что Киу не употребляет никаких косметических средств, говорили о ее здоровье и молодости. Но пронзительный изучающий взгляд преображал ее, старил. Она уже много суток не спала, и покрасневшие веки тоже старили ее.

Сидя в кресле, она тихо произносила:

— Ты мне нравишься, мой хороший мальчик…

И замолкала надолго.

А однажды она порывисто схватила Володю, прижала к своей груди и заплакала навзрыд, неудержимо. Что с ней происходило? Какое горе ее мучило? Где было догадаться Володе!

На звездолете не было разграничений дня и ночи. Солнце освещало звездолет непрерывно, и все же с той стороны, которую калило солнце, был яркий день, а на теневой — непроглядная ночь. Каждые два земных часа звездолет менял положение на 180 градусов, тень передвигалась, но такая перемена не устраивала ни астронавтов, ни, особенно, ребят. По привычке ребята ложились спать по земным часам (хотя на звездолете их не было), в десять-одиннадцать и просыпались в семь-восемь часов. Астронавты не ломали этот распорядок, даже поощряли его точное исполнение.

В одну из «ночей», когда Пео стало лучше, а ребята спали в своих кроватях, в лабораторию Киу был внесен господин Паркер и посажен в кресло, в котором биофизик производила обследования Володи и Агзама. Он сидел с закрытыми глазами, с откинутой на спинку кресла головой и крепко спал.

Баили и Маоа сидели в мягких креслах. Киу осматривала Паркера, просвечивала, брала кровь и тут же производила анализ ее. Изредка они перебрасывались короткими фразами. Наконец Киу спросила:

— Разбудим?

Маоа кивнул головой.

Включив прибор, похожий на небольшой радиоприемник, но с многочисленными стрелками, Киу вытянула из него эластичный красный провод с блестящим розовым шариком на конце и осторожно притронулась шариком к виску Паркера.

Мужчина вздрогнул. Затрепетали веки.

Астронавты молча наблюдали за ним.

Только через несколько минут Паркер начал открывать глаза. Вдруг он живо выпрямился, обвел тусклым взглядом лабораторию, пристально оглядел Киу и мужчин и, проведя ладонью по лицу, со вздохом сказал:

— Вот так поспал! Славно отдохнул. — И, уже вполне осознанно снова осмотрев мужчин и женщину, вскинул рыжие лохматые брови. — Вы кто такие?

— Не волнуйтесь, пожалуйста, — мягко сказала Киу. — Вы находитесь на звездолете.

— На звездолете?! — Паркер покрутил головой, — Если я не сплю и не на том свете, то вы правы, миледи. Кажется, я слышу эту новость второй раз.

Но Паркер — человек дела и должен ориентироваться в любой обстановке.

Звездолет?! Пусть будет звездолет. Вы коммунисты? Мне все равно. Пока я жив, за меня горой стоит мое правительство. Вы решили показать мне свои достижения? Не возражаю. В Советской стране ученые мастаки. Спутники, ракеты, лунник, космонавты…

— Мы не советские люди, мы — космонавты с другой планеты, — сказал Баили.

— Что?! — Паркер подскочил. — Великая сенсация! У вас есть радиотелефон? Надо немедленно об этом сообщить в редакции газет Нью-Йорка.

Будет куча денег.

— У нас нет радиотелефона для связи с Землей. И деньги нам не нужны.

Я думаю, они не понадобятся и вам, — вступил в разговор Маоа.

— Что? Вы сумасшедшие! Я не верю. Давайте, старина, не будем наивны.

— Какие вам нужны доказательства?

— Ол райт!

— Говорите по-русски. Другого языка мы не знаем.

Теперь Паркер с насмешкой оглядел астронавтов:

— И вы уверяете меня, что вы не советские люди?! Хитрецы! Я знаю ваше гостеприимство и удивляюсь, почему вы до сих пор мне не предложили обеда.

Я голоден, как сто тигров!

— Вы правы, — сказала Киу и посмотрела на потолок.

Она не произнесла ни слова, но через минуту в потолке открылся люк и из него спустился столик. На нем были прикреплены квадратные не то металлические, не то пластмассовые тарелки. Когда столик опустился на пол, господин Паркер с жадностью оглядел содержимое тарелок — поджаренное мясо утки — и вскинул глаза на Киу.

— А где же водка?

— Такой гадости у нас нет, — поморщилась Киу.

— Вы мне не доверяете! — Паркер засмеялся. — Клянусь всеми чертями, я не буду куралесить. И прошу учесть: я плачу чистейшими долларами. Мой отец делает их в достаточном количестве. А я месяц назад получил диплом инженера и имею полные права на наследство.

— У нас нет водки, — повторил Маоа.

— Эх, старина, плохо вы живете. Что же вы пьете — керосин?

— Ничего не пьем, кроме воды.

— Бедные вы люди… — вздохнул Паркер и набросился на жареную утку. Он рвал мясо и зубами, и руками и до того торопился, что раскраснелся и вспотел Астронавты молча и равнодушно наблюдали за ним.

Покончив с едой, Паркер сказал:

— Мало.

— Больше пока нельзя, вы заболеете, — предупредила Киу и поднялась- Теперь мы вас отведем в вашу комнату, и вы отдохнете.

— Отдыхать?! Не возражаю.

Паркер вскочил и шагнул к двери. Но в следующее мгновенье он уже болтал длинными ногами и руками у потолка, среди труб и проводов.

— Каррамба! — кричал он оттуда. — Я совсем забыл, что нахожусь в звездолете, в мире невесомости. И вы, любезные, не предупредили вовремя. С вашей стороны это свинство.

— Не болтайте руками и ногами, — посоветовала Киу.

Паркер перестал выделывать кренделя и опустился на пол. Теперь он боялся сделать лишнее движение. Киу взяла его за руку.

— Идите тихо-тихо. Представьте, что вы плывете.

Паркер послушно исполнил указание, говоря:

— Ваша чудесная ручка покоряет не только мое бренное тело, но и душу вместе с сердцем. Я готов так идти с вами в космос, в вечность.

— Он приходит в сознание, — сказала Киу, полуобернувшись к своим коллегам.

Каюта, в которую астронавты привели Паркера, имела вид яйца, белоснежные стены с частыми пупырышками особенно подчеркивали это сходство. Кровать, стол и два кресла — все убранство. Паркер не преминул заметить, что обстановка номера не особенно шикарная, но он готов мириться с неудобствами, если любезная леди соблаговолит посещать его почаще.

Ничего не сказав, Киу вышла из каюты, а Баили и Маоа спокойно уселись в кресла, указав Паркеру на кровать.

Проговорив «Я терпелив и упорен», Паркер сел на кровать вытащил из кармана папиросу и закурил.

— Вам придется отвыкать от этой гадости. Мы не сумеем обеспечить вас папиросами, — заметил Баили.

— Еще ограничение! — воскликнул Паркер. — Может быть, вы меня закуете в кандалы?

Астронавты не поняли этого выражения. Переглянувшись, они покачали головами, и Маоа начал разговор, который, видимо, давно обдумал:

— Скажите, у вас какая специальность?

— Радиоинженер. Можете рассчитывать намою консультацию. — Паркер выпустил струю дыма и подмигнул.

— Очень хорошо. Мы надеемся, что вы ознакомите нас с достижениями землян в этой области.

— Вы все же утверждаете, что вы не советские люди? Ну, черт с ним, мне на это наплевать. Проконсультировать я смогу, если вы хорошо заплатите. Люблю деловой разговор.

— Мы этим делом займемся некоторое время спустя, — сказал Маоа, поднимаясь.

— Готов в любую минуту, — замахал Паркер на прощанье рукой с зажатой в кулаке папиросой.

Пео разрешили встать с постели. Это небольшое, но такое важное для астронавтов событие было обставлено со всей торжественностью, на которую способны люди, заключенные в герметически закупоренную коробку. На потолке горели разноцветные огни радуги, звучала бравурная музыка. Маоа, Баили и Киу стояли у кровати серьезные, пожалуй даже в каком-то молитвенном благоговении. Они избавились от неизвестной болезни, которая могла их погубить.

Тут же находились Володя и Агзам. Паркера почему-то астронавты не пригласили. Ребята были несказанно рады выздоровлению Пео. Правда, бледный Агзам нехотя переминался с ноги на ногу, и иногда по его лицу пробегали судороги.

Затерянная в космосе, оторванная от родины и общества, эта группа людей представляла собой такой спаянный коллектив, какой едва ли сыщешь в обычных условиях.

Пео сполз с кровати и в полной тишине потрогал плечи вначале Маоа, потом Баили и Киу. Затем он тихо и внятно продекламировал:

— Каков я прежде был, таков и ныне я:

Беспечный, влюбчивый.

Вы знаете, друзья, Могу ль на красоту взирать без умиленья.

Без робкой нежности и тайного волненья?

— Пушкин. Великий поэт планеты Земля. Я преклоняюсь перед ним.

Закончив читать стихи, Пео обнял за плечи ребят, и астронавты вдруг запели. Баили потянулся к столу и нажал кнопку. Полилась нежная музыка.

Песня звучала плавно и торжественно. Тихие и стройные голоса астронавтов вплетались в ажурные напевы невиданного оркестра, в котором нельзя было различить ни одного инструмента. И казалось, стены зала раздвинулись, звуки свободно уходили в космос, улетали туда, к неведомой планете, пославшей этих четырех смельчаков в такой удивительный трудный космический рейс.

Маоа смотрел в потолок, словно молился. Баили склонил голову. Из больших глаз Киу скатывались светлые слезинки.

Ребята притихли и прижались к Пео. Никогда они не испытывали такой торжественности. Голоса астронавтов и музыка песни, хотя и с непонятными словами, заставляли сжиматься ребячьи сердца. Володя почувствовал, что ему трудно сдержать слезы. «Ведь не хоронят же они?»- с недоумением подумал он. Музыка стихла. Некоторое время астронавты стояли молча. Потом Киу подошла к ребятам и, вытирая платком глаза, взволнованно сказала:

— Эту песню сочинил наш уважаемый Пео. Он у нас инженер-поэт. И музыку он написал. А слова такие:

Любимая родина!

Наше счастье и слава!

Моя самоцветная песня.

И где бы мы ни были — ты далека и близка нам.

Ты — счастье и горе, и слезы и радость.

Пусть сердце стучит, как пульс твоей жизни, Пусть думы сынов твоих стремятся к тебе.

Мы славим тебя в далеких просторах, Так помни и ты о детях своих.

Ребята с восторгом смотрели на Пео. Инженер и поэт! Теперь он в их глазах стал еще величественнее и загадочнее.

Астронавты заговорили все вместе, они были необыкновенно веселы, даже у старца Маоа потеплели глаза, и он потрепал мальчишек за вихры.

— Теперь я пойду прогуляюсь по саду, — заявил Пео. — Пусть душа поэта-инженера воспрянет от сна. Надо восстановить силы, чтобы ринуться в далекий путь. Пошли, милые мои мальчики, со мной. Я покажу вам сад.

— Да, да, — одобрил Маоа. — А мы будем готовиться к отлету.

Ребята и не предполагали, что звездолет такой длинный. Они шли по коридору, конец которого еле был виден. В середине коридора через очень узкую тяжелую дверь они попали в камеру, постояли, пока Пео что-то проделывал с кнопками и рычажками, и затем очутились в настоящем саду, залитом ярким солнечным светом.

Здесь было море цветов — голубых, оранжевых, красных, розовых. Прямо из слоя почвы выходили широкие и длинные, в рост человека, жирные листья бурой окраски, а между ними на толстых, в руку, стеблях, размером с тарелку, сплошняком стояли цветы. Одни походили на подсолнухи, другие — на каракулевые шапки, так мелки были их лепестки, третьи — на зонтики с опущенной по краям бахромой прозрачных лепестков.

Через каждые три-четыре метра стояли высокие деревья с черными как сажа стволами и зелеными шарами вместо листьев. Указывая на них, Пео сказал:

— Эти деревья — наша фабрика кислорода. Они горят на корню, как порох.

Воздух здесь был насыщен ароматом настолько, что он казался густым и сладким. Перемешались запахи ландышей, роз, черемухи, фиалок.

Между цветами вились узенькие дорожки, посыпанные мелкими разноцветными камешками. По одной из этих дорожек и пошел Пео. Ребята потянулись за ним, глазея на чудесные цветы, каждый из которых был огромным букетом.

Вдруг ребята замерли. Пео приостановился, и к нему медленно начал склоняться пурпурный цветок. Вот он прильнул к плечу и застыл.

— Ах ты, моя красавица, — ласково проговорил Пео и обернулся к ребятам- Ей всегда не хватает углекислого газа, и она льнет к живым существам. Просит подышать на нее. Смотрите! — Пео, глубоко вздохнув, подул, и цветок так же медленно и грациозно выпрямился. — Довольна? — засмеялся Пео и пошел дальше.

Впереди над дорожкой склонили головы синие цветы меньшего размера, похожие на земные тюльпаны. Пео опять сказал:

— Смотрите!

Он шел, заложив руки в карманы, а цветы сами отклонялись от дорожки в обе стороны.

— Это дикари. Не любят они человека.

Когда ребята тоже прошли это место, цветы снова склонились над дорожкой.

В саду не было тени, хотя и казалось, что солнце светит с крыши.

Прозрачный золотистый воздух был теплым и влажным, как на берегу моря.

Володя и Агзам с удивлением заметили, что они начали дышать глубже, им захотелось захватить побольше воздуха, и от него, словно от хорошего вина, по телу разливалось живительное тепло. Очарованные красотой сада, ароматом цветов, ребята не слышали музыки. Мелодия звучала на очень высоких нотах, которые человеческое ухо не воспринимает. Только изредка, когда колебания понижались до предела восприимчивости, словно дуновенье ветерка, проносились нежные звуки. Ребята, конечно, не знали, что эта ультразвуковая музыка гремит в саду специально для цветов, для усиления интенсивности их роста, Пео остановился на перекрестке и указал ребятам на своеобразный подсолнух, одиноко стоявший у стенки. У подсолнуха были слишком длинные лепестки цветов, они висели вокруг тарелки, как желтые мясистые языки.

Откуда-то прилетели три жука и сели на подсолнух. Жуки только опустились на шляпку подсолнуха, как из него брызнули тонкие фонтанчики темной жидкости, и тут же языки зашевелились, поднялись и закрыли всю шляпку.

Ребята смотрели на живой цветок, разинув рты.

— Хью. Чудесный волшебник и опасный враг, — заговорил Пео, с грустью прикрывая глаза. — У него настолько сильный запах, что насекомые летят к нему издалека и погибают. Воздух, насыщенный его мельчайшими спорами, действует на живые существа, как волшебник: он как рукой снимает усталость. В атмосфере этого хью человек словно молодеет. Это одна из загадок природы, которую мы еще не разгадали. Но хью в то же время и страшно ядовит. Вы видели темные фонтанчики? Если эта жидкость попадает на тело, она убивает. Хью не может жить без насекомых, они — его лакомство. И мы специально разводим его любимых жуков и время от времени выпускаем их в сад. Они немедленно летят к хью, словно их тянет магнитом, и погибают не только от жидкого яда — их всасывают языки-лепестки. Ах, как много во вселенной чудес и как мало мы еще знаем! — Пео вздохнул и направился обратно. — Пойдемте, милые мои мальчики, к выходу, в нашем саду нельзя быть долго. Вредно все, что принимается не в меру.

Ребята шли за Пео молчаливо. Все увиденное ими было загадочным, интересным; они попали в сказочную страну и, конечно, теперь-то совсем не жалели, что согласились оставить Землю и лететь с незнакомыми людьми в неведомую даль космоса. Да и не только мальчишки, но и взрослые люди не отказались бы от подобного путешествия в неизвестное, ведь у любого человека жажда познания, желание увидеть необычное — свойство самое сильное, и, может быть, поэтому человек так яростно ищет, раскрывает тайны природы. Нужны ли ракеты, если вдоволь всего, разнообразны развлечения?

Оказывается, нужны. Сделав однажды грубую ошибку, ученый погибает, но на его место сразу становятся другие. Жажда познания влечет, и нет такой силы, которая бы остановила бег человечества в незнаемое.

Пео открыл дверку и впустил ребят в маленькую комнату-беседку.

Посередине — стол, вокруг — кресла. По стенам и по потолку расползлись тонкие стебли, унизанные мелкими листьями бронзового цвета.

— Садитесь. Поговорим, — пригласил Пео и сел в кресло.

Когда уселись и ребята, он заговорил, улыбаясь; — Интересно? Насколько я знаю, природа вашей планеты однообразнее.

Надо полагать, что количество созданий природы неисчислимо, разнообразие невообразимо. Вы еще увидите немало чудесных и загадочных растений и животных, когда прилетите на мою планету, Есть кое-что и здесь, на звездолете, но? пора отправляться в путь. Потом мы осмотрим звездолет полностью, у нас впереди много свободных дней.

— Вы обещали рассказать, как искали нашу Землю, — напомнил Володя.

— Да, да. Не забыл. Но вам придется еще потерпеть. Повторяю: мы долго искали Землю. Трудно было во вселенной по очень слабым радиоволнам, долетавшим до нас, определить точное направление. Мы ушли далеко в сторону, потратили много времени и горючего. Поэтому сейчас торопимся.

Сложно улететь, но не менее сложно и вернуться.

— Расскажите хоть немного о звездолете, — несмело попросил Володя и взглядом потребовал поддержки товарища. Но Агзам сидел тихо, опустив голову. Ему становилось дурно.

— Ну что ж, — согласился Пео, не замечая состояния Агзама. — Для разгона и торможения на звездолете работает двигатель реактивный, который вы хорошо знаете. После же достижения космической скорости мы запускаем основной двигатель звездолета — волновой. Он развивает субсветовую скорость.

— А как он работает?

— Трудно объяснить вам, милые мои мальчики. Чтобы понять принцип его работы, нужна большая подготовка. Одно вам скажу: насколько я знаю, вашим ученым известны только электромагнитные волны, космические и рентгеновские лучи, гамма-лучи. Мы же знаем более сильное излучение, с огромной частотой колебаний. Мир беспределен, разных видов энергии несметное количество, и то, что мы используем, может быть, какая-то весьма незначительная доля скрытых во вселенной возможностей… — Пео увидел, как безвольно свалилась набок голова Агзама, и с тревогой спросил: — Что с тобой, милый мальчик?

— Я заболел… — чуть шевеля губами, сознался, наконец, Агзам.

— Где у тебя болит?

— Кости… Глаза…

Но Агзам не успел рассказать о мучивших его болях. Из-за звуконепроницаемых стен донесся отдаленный грохот, звездолет качнулся и задрожал. Кресла сами собой повернулись, автоматически откинулись спинки.

Пео и ребят прижала неведомая и неукротимая сила.

— Кто запустил двигатели? Зачем? — прохрипел Пео и, сделав неимоверное усилие, с позеленевшим лицом спустился с кресла и пополз к двери, цепляясь ногтями за гофрированный прорезиненный пол каюты.

А произошло следующее.

В каюту, в которой находился взрослый земной человек, пришла Киу, чтобы проинструктировать его перед отлетом. Паркер лежал на кровати, задрав ноги на спинку. Увидев женщину, он вскочил, но не рассчитал толчка и, хотя был в магнитных туфлях, стремительно полетел к потолку.

Оттолкнувшись от потолка, он так же быстро опустился на пол, встал и раскланялся.

— Рад видеть вас, дорогая леди. Крик моей души все же дошел до вашего сердца, и я готов поклясться всеми небесными светилами, что не обману ваших надежд. Прошу садиться.

— Я пришла к вам… — строго начала Киу, но Паркер перебил ее:

— Не надо объяснений! Мы поймем друг друга без слов. Ах, почему здесь нет вина?!

Киу стояла на пороге каюты и оглядывала рыжего человека не с презрением, как при первом разговоре, ни даже с возмущением, скорее она разглядывала разглагольствующего молодого мужчину с удивлением — создает же природа и таких странных уродов! Она приподняла свои золотистые брови и опять что-то попыталась сказать, но Паркер уже подлетел к ней и схватил ее за руку.

— Вы — неземное создание, вы — богиня красоты, слетевшая ко мне из заоблачных высот…

Паркер попытался обнять Киу, но в ту же секунду отлетел на кровать, хотя женщина сделала неуловимое движение. Лежа на кровати, Паркер вначале сдвинул свои рыжие брови, разозлился, а потом неожиданно расхохотался.

— Мне это нравится! Прием, неизвестный в кругу боксеров. Я обожаю сильных женщин…

— Прошу выслушать меня! — оборвала его Киу. — Насколько я знаю, и на Земле женщинам разрешают говорить.

— Сделайте милость!..

— Так слушайте, ваши так называемые ухаживания похожи на танец лохматого безобразного тау. На нашей планете подобные чудовища давно вымерли и чучела их находятся в музеях. Прошу вас учесть: через несколько минут звездолет начнет увеличивать скорость, и если вы не примете необходимого положения, то я не отвечаю за ваше здоровье.

Киу объяснила, как нужно вести себя после сигнала, и ушла. Паркер с минуту сидел на кровати и с восхищением смотрел на дверь, за которой скрылась женщина. Строгий тон, какие-то угрозы… Пустяки! Не могут эти советские ученые (а он был вполне уверен, что астронавты — советские ученые, хотя и, видимо, нерусской национальности) причинить зло своему гостю, да еще иностранному подданному: это не в их правилах и привычках.

Паркер сполз с кровати и направился вслед за женщиной. В коридоре было безлюдно. «Не могла она далеко уйти», — размышлял Паркер, пробуя открыть попадающиеся по пути двери. Но все они оказывались на замке, а он не знал, как их открывать, и чертыхался.

Паркер прошел до конца коридора и толкнул последнюю дверь. Она распахнулась. В зале сидел за своим столом один Маоа и смотрел на экран, на котором медленно вращался огромный глобус. Паркер подошел к столу, сел в кресло, закинул ногу на ногу. На экране четко вырисовывались остров Врангеля и ребристые берега Аляски, а внизу распахнулись голубые просторы Тихого океана.

— Родная сторона, — сказал Паркер.

Маоа не вздрогнул от неожиданности, медленно повернулся к Паркеру и спросил глухо и строго:

— Вы почему не на своем месте?

— Эх, старина! Какой радиоинженер может усидеть на месте, если рядом интересные незнакомые приборы, совершенная машина?

Лицо Маоа потеплело, и он сказал мягче:

— Я вас понимаю.

— Прекрасно. Теперь скажите, где мы летим и куда?

— Сейчас мы вращаемся по эллиптической орбите вокруг Земли, а очень скоро должны оторваться от планеты и лететь к себе на родину.

— Так вы и впрямь не советские люди?

— Да. Мы с другой планеты.

— Вы были на Земле?

— Нет.

— Как же я попал сюда?

— Мы посылали на Землю маленький ракетолет. Он подобрал вас.

Звездолет опуститься не мог: в тормозном моторе осталось горючего всего на одну посадку.

— Я вижу, вы торопитесь, — сказал Паркер, вставая. — Но разрешите мне задать еще несколько вопросов.

— Пожалуйста.

— Здесь у вас пульт управления? — показал Паркер на рычажки с белыми шариками и на перламутровые кнопки, размещенные на левом краю стола.

— Нет. Кабина управления там, — Маоа кивнул головой назад, где в стене действительно виднелся квадрат. — Здесь же только дополнительные рычаги запуска тормозного реактивного двигателя — сверху и атомарного ускорителя — внизу. А кнопки — это для включения видеотелефонов.

— Вы связались с каким-либо правительством на Земле?

— Нет.

— Прекрасно. — Паркер постоял, подумал. В уме он прикидывал:

«Астронавтов, как видно, не так уж много. Соберутся они не скоро. Если мотор поработает минут двадцать, то горючее будет израсходовано, и они будут вынуждены идти на посадку. Сто чертей! Только смелым покоряются моря. Какой бизнес!» И он раздельно сказал:- С сей минуты, старина, я считаю всех вас гостями моего американского народа. К черту на кулички мы не полетим, мы спустимся на Землю.

Маоа вскочил. Заявление Паркера встряхнуло даже его крепкие нервы.

Глаза старца остекленели, но сказал он тихо и твердо:

— Здесь, на звездолете, командир я. Времени у нас в обрез. Прошу пройти в свою каюту.

Несколько секунд Паркер разглядывал стекляшки холодных глаз старца и чувствовал, как в сердце заползает страх. Эти глаза были словно мертвыми.

Но Паркер не зря прошел хорошую школу на родине. Мотнув головой, он швырнул Маоа на пол, схватил верхний рычажок и отвел его до предела.

Звездолет задрожал. И в то же мгновенье и Маоа, и Паркера отбросило к стене, в которую была вделана дверь рубки управления. Не долго они лежали ошарашенные. Маоа встрепенулся, повернулся на живот и пополз к своему столу. Но и Паркер тут же очнулся и, увидев ползущего старца, потянулся за ним.

Мужчины боролись молча. Их опять отбросило к стене, и теперь они то поднимались, то одновременно падали на пол и катались, крепко вцепившись друг в друга.

В таком положении и застал их вползший в дверь Пео. Он вскочил и в два прыжка очутился у стены. Отодвинувшись от боровшихся, он вынул из кармана фонарик и осветил голубоватым светом и Маоа, и Паркера. Руки мужчин ослабли, и теперь противники по одному, не спеша подкатились к стене.

Пео же, преодолевая инерцию, подошел к столу, схватился за кресло и осторожно передвинул верхний рычажок на место, а нижний чуть сдвинул вверх.

Через час все астронавты сидели в зале. Маоа потирал ушибленный затылок и морщился, но сидел он на своем месте, строгий и неподкупный. Киу устало опустила плечи. Больше всего тревог выпало на ее долю: от нее зависела жизнь астронавтов, от нее сейчас зависела жизнь Агзама, заболевшего лучевой болезнью. Синие круги под глазами не старили женщину, наоборот, ее глаза словно стали ярче, а лицо — задумчивей, мечтательней. И Пео выглядел молодцом: он весело посматривал на коллег, подмигнул насупившемуся Баили и тихонько промурлыкал какой-то мотивчик.

— Докладывайте, — кивнул женщине Маоа.

— Думаю, что теперь все в порядке и можно увеличивать скорость. — Киу посмотрела на Пео. — Коллега Пео здоров. Господин Паркер подвергнут лучевому сну. Мальчику Агзаму сделана пункция спинного мозга, введен состав «тиае». Мальчик уложен в противолучевую ванну. Надеюсь, там он выдержит десятикратное ускорение. Володя бодрствует. Хороший мальчик.

— Не собираетесь ли вы его усыновить? — прищурясь, вставил Пео.

— Он согласился на измерения, — продолжала биофизик, не обратив внимания на ироническую реплику Пео. — Измерения будут произведены при трехкратном ускорении. Сейчас он лежит на кровати, опутанный проводами, и ждет. Медлить не следует.

— Хорошо. Вопросов нет? — Маоа положил указательный палец на одну из кнопок.

Астронавты молчали. Маоа нажал кнопку, и на экране появился лежащий на кровати Володя. Провода шли от его ног, рук и от шапочки, надетой на голову.

— Приготовиться! — пронеслось по всем отсекам звездолета.

— Ну, Володька, не дрейфь! Полетим дальше… — сказал Володя самому себе.

Астронавты улыбнулись. Звездолет задрожал, и кровать Володи начала медленно поворачиваться. И вот она уже встала торчком, повернувшись на сорок пять градусов. Володя теперь стоял, но не соскальзывал на пол: сила инерции прижимала его к кровати так, что ему трудно было дышать. Откуда-то в каюту проникли нежные звуки незнакомого вальса. Оркестр, видимо, состоял из множества скрипок и виолончелей, но они производили звуки такой высокой частоты, что ухо едва их улавливало. Минут пять Володя слушал музыку, потом глаза у него начали слипаться. В довершение всего по каюте проплыл зеленый луч и тут же погас. Володя заснул стоя.

Набрав скорость, близкую к субсветовой, звездолет теперь двигался с небольшим ускорением, и астронавты не испытывали ни большой нагрузки, ни невесомости. Звездолет словно стоял на планете с нормальным для людей притяжением, и по каютам и коридорам можно было ходить свободно. Только приборы показывали медленное смещение звезд да счетчики отсчитывали миллионы пройденных километров. Вокруг звездолета не было ни солнц, ни планет — одни точки звезд, как светящиеся дырочки в огромном темном шаре.

Звездолет летел уже четыре года. Пройдена была почти половина пути.

Ребята и Паркер все это время беспробудно спали. Таково было распоряжение Маоа Вызвано оно было тем, что Маоа хотел доставить на родину земных людей в первородном виде, чтобы произвести их изучение более совершенными лабораторными методами, и еще тем, что Киу так и не удалось добиться земной атмосферы в каюте мальчиков и изучить все необходимые для них пищевые продукты. Стерильные же условия звездолета — она знала это прекрасно — могли погубить земных людей или расшатать нервную систему и нарушить обмен веществ настолько, что они безвозвратно стали бы калеками.

Астронавты сидели в большом зале. Привычная поза Маоа, спрятавшегося в тени, нетерпеливые поерзывания в кресле Пео, хмурое лицо Баили. Киу стояла. Она только что кончила говорить и еще не успела сесть, и щеки ее горели от возбуждения. Темные круги под глазами исчезли, и вся она лучилась здоровьем, молодостью, красотой.

— Садитесь, дорогая Киу, — тихо, устало проговорил Маоа. — Вы слишком энергичны — это может повредить вашему здоровью, А нам еще предстоит немалый путь, и могут быть серьезные испытания. Давайте поговорим спокойно. Пожалуйста, Баили.

Баили не шелохнулся, даже не поднял головы.

— Мы создали биоволновый аппарат не для того, чтобы убить свободное время. Мы вели споры не для упражнений, делали расчеты не для изготовления детской игрушки. Это понятно, как дважды два — четыре, как говорят люди Земли. И поэтому я не вижу оснований для подогревания атмосферы. Тем более, что первый аппарат уважаемой Киу…

— Дорогие коллеги! — Киу вскочила и выставила впереди себя ладони- Сколько раз я просила не называть аппарат моим! С какими глазами я появлюсь на родине? Уважаемый Маоа! Ведь все мы рассчитывали, собирали аппарат… Скажите хоть вы, душевный Пео, вы — радиоинженер, вы особенно большое участие приняли в его создании.

— Да я что… — Пео смущенно оглядел товарищей. — Я понимаю любезную Киу и не могу ей возражать… Только, говоря откровенно, мне бы очень хотелось, чтобы прекрасное имя ее было выгравировано на этом аппарате…

— О великое солнце! Коллективный заговор… Что же мне остается, разбить аппарат?! Как же я буду смотреть в глаза товарищам в Совете познания? Что они скажут?

Горе женщины было так велико, что она побледнела. И в этом горе, со вскинутыми к потолку глазами, трепещущая от возмущения, она все равно была прекрасна. Мужчины не смели на нее взглянуть, отвернулись. Наконец, чего он никогда не делал, поднялся Маоа. И стоя, опершись руками о стол, он заговорил строго, чеканя каждое слово:

— Садитесь! Повторяю — эмоции надо поберечь для более трудного момента. Заверяю: испытания будут. Теперь о наших отношениях, уважаемая Киу. Объективная сторона — пережитки прошлого окончательно не изжиты, рецидивы появятся. И смотреть на это необходимо трезво, спокойно. Много веков мужчины отдавали часть своего труда женщине якобы ради уважения, а на самом деле принижали ее. И правильно, что женщины восстали против этого и первые возвеличили честь коллективного труда. Чувство эгоизма живуче, с ним надо бороться. Но, я думаю, нам нет необходимости устраивать политическое собрание, наш коллектив состоит из людей умных, трезвых, обладающих глубокой логикой мышления. Иначе мы бы не были здесь, на звездолете. На этом я считаю инцидент исчерпанным. Теперь к вам вопрос: как бы вы хотели назвать аппараты?

— МБПК-1, МБПК-2.

— Не возражаю. Но в порядке установления истины и количества затраченного труда предлагаю переставить буквы так: КПМБ.

— Согласна, — тихо проговорила Киу, краснея от смущения. Первым она поставила руководителя коллектива, хотя идея создания биоволнового аппарата была ее, и она затратила труда и энергии больше всех, — Возражений нет? — Маоа подождал. Баили и Пео молчали. — Тогда прошу продолжать, уважаемый Баили.

— Итак, наш первый аппарат, — теперь поправился Баили, — насколько я понимаю, не производит никакого отрицательного действия на организм. Надо надеяться, что и КПМБ-2 — я так называю аппарат под нажимом общественного мнения, — не преминул съязвить Баили, — не будет оказывать отрицательного действия. Кроме того, мы решаем огромную проблему ускоренного обучения людей с малой затратой мозговой энергии. Проблема сложная, ею должны заинтересоваться все биофизики и Совет общества. Неясен один вопрос: способен ли человеческий мозг воспринимать большую нагрузку в короткое время? Если, конечно, опыт удастся и мозг будет вообще воспринимать биоволиевые импульсы аппарата. Я не возражаю против эксперимента. И если достопочтенному Маоа, уважаемому Пео и прекрасной Киу весьма нежелательно произвести эксперимент на детях Земли, — хотя дети, видимо, будут более восприимчивы к волновым импульсам, — то я готов предоставить себя в ваше распоряжение и попробовать усвоить знания по биологии, которых у меня совершенно недостаточно… Надеюсь, я высказался ясно?

— Это не выход из положения, — заключил Маоа. — Ваше мнение, Пео?

— Мне сейчас трудно возразить любезной Киу. Испытанием первого аппарата я покорен…

Астронавты улыбнулись: Маоа чуть шевельнул губами, Баили поднял голову, и у его глаз появились дополнительные морщинки, а Киу благодарно посмотрела на коллегу, одарив Пео светлым взглядом.

— На ком бы вы хотели произвести опыт? — повернулся к Киу старец.

— Меня привлекает мальчик Володя. Не иронизируйте, пожалуйста. Мне кажется, он наиболее восприимчив, на нем опыт удастся лучше. Есть и специальные соображения. Земные люди находятся в неполном анабиозе, в особом тормозном состоянии, когда железы внутренней секреции действуют и происходит, хотя и медленный, обмен веществ. Иначе говоря, мальчик растет.

Время идет, и возвратить его невозможно. Я бы не хотела, чтобы это время у него пропало даром. Я думаю, Володя окажет нам неоценимую помощь в установлении связей с Землей. Для этого у него есть все данные: хорошая память, острый, наблюдательный ум, яркая восприимчивость. Надеюсь, вы согласитесь со мной, если я скажу, что наши дети не всегда обладают такими завидными качествами. Нужны ли еще доказательства?

— Решили, — Маоа легонько пристукнул ладонью по столу.

…Володю привезли в лабораторию в специальной коляске, похожей на кушетку с одной высокой спинкой. Он полулежал с закрытыми глазами, дышал ровно, только лицо было немного бледным.

Аппарат КПМБ-2 по размерам почти не отличался от аппарата КПМБ-1.

Сейчас они стояли рядом. Много тысяч мельчайших деталей потребовалось для их изготовления. Но астронавты были предусмотрительны, каждый наметил себе сложную самостоятельную работу и прихватил необходимые приборы и запасные детали, Если первый аппарат прочитывал мысли людей, то с помощью второго Киу намеревалась обучать людей в сонном состоянии. Биофизик исходила из того факта, что мозг человека может быть не только передающей биоволновой станцией, но и принимающей.

Второй аппарат Киу не имел отношения к звуковым явлениям, он, если можно так сказать, обходил ухо как проводник звуков. Известно, что попадающие в ухо звуки вызывают колебания мембраны, затем механические явления преобразуются в биотоки, которые и поступают в мозг в виде особых импульсов. Аппарат вырабатывал непосредственно импульсы и посылал их в мозг.

Биотоки мозга имеют разную частоту колебаний, от одного до шестидесяти колебаний в секунду, так называемые альфа-волны, дельта-волны и бета-ритм.

Возникающие под влиянием раздражителей очаги возбуждения меняют ритмику электрических потенциалов.

Киу полагала, что в сонном состоянии человек будет воспринимать материал в десятки раз лучше, ведь в этом состоянии он ничем не отвлекается, так как возбуждаться будут только определенные центры мозга.

На голову Володе надели два ребристых кольца, соединенных между собой прозрачной молочного цвета пленкой. От колец тянулись многочисленные провода, от одного к аппарату КПМБ-1, от другого к аппарату КПМБ-2.

Аппараты были усыпаны круглыми, квадратными и овальными глазками приборов, кнопками, верньерами, рычажками.

Когда Киу включила аппараты, они засветились разного цвета огнями, пришли в движение стрелки приборов, запульсировала желтая жидкость в стеклянных трубочках, завиляла огненная лента в прозрачном колпаке. Киу открыла крошечную дверцу в аппарате КПМБ-2 и вложила в нее катушку с пленкой размером с наперсток. Это был учебник математики. Аппарат монотонно загудел.

Прошло пять минут. Аппарат читал «книгу», преобразовывал записанные на пленку слова в биоволновые импульсы и передавал их мозгу Володи.

Киу выключила этот аппарат и нажала кнопку в аппарате КПМБ-1, который уже опробывался при изучении мыслей Паркера.

— Проверим, запомнил ли мальчик этот раздел, — сказала Киу.

В лаборатории были только Пео и Киу. Радиоинженер сидел в кресле немного грустный, его словно не интересовало новое изобретение. Он смотрел на мальчика с жалостью — все же трудно было сказать, не повлияет ли отрицательно на нервную систему Володи этот аппарат. Пео вспомнил дочку.

Когда он улетал, ей было два месяца. Теперь она уже большая, конечно, учится в институте. Женился Пео второй раз после большого перерыва. Первая жена его была научным работником, и во время одного опыта погибла. Пео глубоко страдал. Не женился он долго потому, что ни одна женщина не вызывала в нем горячего чувства, он не понимал, что с ним творилось. Было одно объяснение: воспоминания о первой жене жили в нем так ярко, что их не могли заслонить другие чувства.

И вот он женился на женщине, которая, как ему показалось, вызвала в нем тихую, какую-то запоздалую любовь. Прожил он с ней год, у них родилась дочь, казалось бы, все налаживалось. Но вот он улетел и почти забыл о ней.

Для Пео это было страшным ударом, он терзался, упрекал себя… Чем кончится вся его история с женитьбой? Вот он прилетит, там встретят его дочь, жена… А если он охладел окончательно?

Вдруг послышался приглушенный Володин голос:

— Формулы преобразования суммы тригонометрических функций в произведение позволяют представить сумму и разность двух тригонометрических функций в виде произведения тригонометрических функций…

Улыбаясь, Киу выключила репродуктор и, склонившись к Пео, шепнула ему, не замечая его подавленного состояния:

— Повторяет — значит запоминает.

Пео кивнул головой.

Они сидели молча. Из аппарата ползла полоска пленки, Киу прочитывала текст и сворачивала пленку в рулончик. Женщина священнодействовала: ходила на цыпочках, останавливалась, прислушивалась, пристально смотрела в лицо спящему Володе, поднимала глаза К потолку и, застыв, уносилась куда-то мечтой. Она была благодарна Пео за то, что он молчал.

Наконец, выключив аппараты, Киу сказала:

— На сегодня достаточно. Боюсь переутомить мальчика. А теперь мне хотелось бы, — Киу тихо засмеялась, — преподать урок вежливости другому нашему гостю, тому взрослому.

— Посидите немного, любезная Киу, — устало предложил Пео, не шевелясь. Даже гениальные ученые делали перерывы в своей работе и уделяли чуточку внимания своим товарищам…

— Что с вами, дорогой Пео? — наконец обратила внимание Киу на грустный тон своего коллеги, каким он произнес последние слова, и опустилась в кресло. Вам нездоровится?

— Нет, я здоров. Но каждый человек имеет право чувствовать и любоваться красотой созданий природы, имеет право петь грустные и веселые песни…

— Вы сочинили лирическую песню? Я вам завидую.

— Когда сочиняешь лирическую песню, должен быть сам настроен лирически. Влюбчивость поэтов общеизвестна. Но, я думаю, даже самые черствые ученые в какие-то, может быть, редкие минуты настраиваются на меланхолический лад и начинают беспричинно вздыхать…

— Сегодня вы настроены лирически, — улыбнулась Киу.

— За много лет, проведенных в этой металлической коробке, я надеюсь, разрешается хотя бы один раз настроиться лирически, забыть холодные звезды, вздохнуть глубоко и признаться самому себе, что и в космосе не запрещается любить…

Киу провела пальцем по лицу и словно сняла улыбку — лицо ее стало строгим.

— Вы забыли наши законы или восприняли некоторые нравы жителей Земли?

Пео вскочил и прошелся до двери и обратно, — А я хочу бунтовать! Конечно, эти сухари Баили и Маоа могут устроить надо мной суд, конечно, с помощью математики можно подсчитать количество ударов сердца с рождения до смерти человека, вычертить диаграмму его эмоций, вбить в голову правила поведения с помощью вашего… нет, этого, — поправился он, — аппарата, но никто и никогда не изобретет лекарства от любви, никто и никогда не узнает, как она зарождается. Маоа и Баили хотят вычертить любовную кривую, рассчитать ее средние показатели. Но человек не автомат и никогда им не будет!

Пео остановился около женщины и вдруг упал на колени и взял ее за руку.

— Женщина всегда была восприимчивей мужчины. Так неужели вы, умнейшая и красивейшая, не поймете меня?! В который раз я взываю ко всем звездам вселенной, ко всем цветам, певчим птицам — растопите сердце этой неприступной женщины, вдохните в нее ветерок нежности…

И в синих глазах, и на лице Киу все еще держалась тень строгости, но женщина не могла сдержать волнения и смущенно посмотрела на коленопреклоненного Пео. Губы ее шевелились, но она молчала. Да, не первый раз Пео произносит такие речи, да, его горячее чувство обжигает, как лучи солнца, но пусть они далеко от родины, пусть носятся в межзвездном пространстве, все же закон родины и здесь имеет свою силу.

Киу нежно погладила склоненную голову Пео и сказала тихо, задушевно:

— Пусть сердце ваше горит, дорогой Пео, пусть в его пламени загорается и мое, но помнить о родине и своих товарищах мы обязаны.

Если бы Володе и Агзаму сразу сказали, что они проспали несколько лет, ребята ни за что бы не поверили. Когда они проснулись, улыбающийся Пео стоял у столика, и странный оркестр скрипок и виолончелей играл тот же нежный вальс, под звуки которого несколько лет назад заснул Володя. Но будь ребята повнимательней, они бы заметили под глазами Пео морщинки, появившиеся за время полета, и слишком уж бурную радость по поводу того, что мальчики проснулись. И если бы они знали, как напряженно из большого зала следили за их потягиваниями старец Маоа, Баили и Киу, как они тоже обрадовались!

Во всяком случае, Пео спросил, как ни в чем не бывало:

— Выспались, дорогие ребятки?

— Выспались, — сказал Володя.

— Тогда пойдемте под душ, а затем позавтракаем. Ведь скоро вы будете в гостях на нашей планете.

— Это правда? — Володя вскочил и затормошил Агзама.

После выздоровления Агзама перенесли на его кровать, и он не знал, что почти год пролежал в ванне. Пео с улыбкой наблюдал за пареньками, видимо, не считая нужным торопить их.

Душ оказался не таким, как на. Земле. Из решетки, вделанной в стену, ребят обдувал сырой прохладный воздух. По совету Пео они подставляли под струю головы и чувствовали, как с тела смывается грязь и пот. Но удовольствия было мало. То ли дело стоять под струями воды и отфыркиваться.

— Когда прилетим, накупаетесь вволю, — сказал в утешение Пео. — На звездолете воды маловато.

Они пришли в большой зал, где уже оказался накрытый стол. Против обыкновения, Маоа, сидя вместе с Баили и Киу за круглым столом, улыбался.

Волосы у него стали реже, сквозь них просвечивала желтоватая лысина. К удивлению ребят, тут же был Паркер, он, развалившись, сидел в кресле.

Володя и Агзам чувствовали во всем теле такую слабость, словно только что поднялись с постели после тяжелой болезни. Идти им было трудно. Не понимая, отчего это, они старались шагать бодро, не показывали виду, поглядывали вокруг с задором.

Когда все сели, Пео поднялся и взял в руку прозрачный, золотистого цвета бокал с пенящейся зеленой жидкостью. Такие бокалы стояли и перед ребятами, но цвет жидкости был красноватым.

— Близка наша родина, — сказал Пео взволнованно. — Мы уже слышим ее голоса. Скоро будем дома, милые мои мальчики и господин Паркер, и поэтому, как это положено у вас, на Земле, мы выпьем бальзам за благополучное возвращение, а вы — за благополучное прибытие к нам в гости.

Жидкость оказалась очень вкусной, с запахом мандаринов, и ребята с удовольствием ее выпили. По телу побежали огненные струйки, такие горячие, что защипало в желудке, перехватило дыхание. Володя с испугом взглянул на Агзама. Тот держал в руке пустой бокал и так же со страхом смотрел на товарища.

Астронавты громко засмеялись.

— Не бойтесь, мальчики, — успокоил Пео. — Это не водка, а бальзам.

Сейчас пропадет у вас слабость после сна и прибавится аппетит. Ешьте на здоровье.

— Шикарно! — воскликнул Паркер, осушив бокал. — Я еще не пивал такого приятного коктейля. — Веснушчатое лицо его стало бурым.

И хотя на столе были все те же жареные утка и рыба, Володя и Агзам принялись с жадностью уплетать их. Только наевшись, они обратили внимание на то, что на тарелках астронавтов мало пищи и она имеет какой-то странный вид — светло-синее желе. Ели астронавты желе медленно, словно мороженое.

Земляне подумали, что их хозяева едят уже третье блюдо, и не стали расспрашивать.

Тюти убрал со стола посуду, ловко складывая тарелки, ложки и вилки на поднос. Ему могла бы позавидовать искуснейшая официантка.

После обеда несколько минут сидели молча. Паркер откуда-то достал сигару и закурил. Астронавты поморщились, но ничего не сказали. Володя чувствовал, как возвращаются к нему силы: вялость пропала, голова стала свежей, и еще что-то творилось с ним непонятное: мысли текли плавно, ему захотелось говорить умно и авторитетно.

— Уважаемые товарищи, — независимо от своей воли, заговорил Володя торжественным тоном, прислушиваясь к своему изменившемуся голосу, к интонациям совершенно взрослого человека, знающего себе цену, равного среди сидящих астронавтов. — Мне бы очень хотелось узнать, на какую планету мы летим, назвать ее по-нашему, по-земному, чтобы иметь какое-то представление об удивительном путешествии, о каком я долго мечтал…

Маоа посмотрел на Баили, тот на Пео, и последний с большой готовностью ответил:

— Расположение вашей солнечной системы и окружающих вас звезд мы знаем, а вот как располагаются звездные миры со стороны Земли и как они называются, мы, к сожалению, представляем плохо. Моя родина, дорогие гости, не принадлежит к вашей солнечной системе. Я могу только сказать вам о расстоянии от Земли до моей родины в вашем исчислении, которое иногда применяется и у нас. Вы, очевидно, знаете, что свет от вашего солнца до Земли доходит за восемь минут, а от Земли до нас свет доходит за пять лет.

— Ого! — воскликнул Володя. — Видимо, это созвездие Центавра. Какая же скорость у звездолета?

— Мы сейчас летим со скоростью космического луча.

— Близкой к скорости света!..

— Правильно, Володя.

— Значит, мы спали… — Володя не договорил, оглядел присутствующих в зале. Пео и Баили смутились, а у Маоа чуть тронулись в улыбке губы, и он впервые довольно хорошо произнес на русском языке несколько слов:

— Да, мальчик, если бы ты не спал, то был уже взрослым парнем.

— Вот это мы соснули! — громко захохотал Паркер. Баили и Киу даже отшатнулись от него.

Пораженный Агзам смотрел на спокойного Володю с испугом. Он не понимал, что происходит с товарищем. Хотя ему не удосужилось, как Володе, читать занимательную астрономию, и он не представлял, сколько нужно времени, чтобы долететь до ближайшей от Земли солнечной системы, все, что он только что услышал, было поразительно, невероятно. Володя же сидел спокойный и важный, будто всегда занимался подобными делами.

— Разговор кончаем, — поднялся Маоа. — После обеда надо отдохнуть.

Агзам продолжал недоумевать, приставал к товарищу с вопросами, лежа на кровати, закинув за голову руки.

Володя вышагивал по каюте и говорил:

— Тебе пора, Агзам, перестать удивляться. Уамляне (их планета называется Уам) вполне резонно поступили, усыпив нас на время продолжительного полета. Прежде всего, понятно, что они хотят привезти нас в таком виде, в каком мы были на Земле. В вождении звездолета мы не могли принять участия по своей малограмотности, а безделье, невесомость, перегрузка, подверженность космическим лучам, а может быть, и другим подобным явлениям могли расшатать нашу нервную систему, изменить обмен веществ в организме и в конечном счете привести к изменению общего развития или к болезни.

— Слушай, Володька, — прервал товарища Агзам, — ты стал совсем ученым, разговариваешь, как профессор.

— Я и сам замечаю, что удивительно повзрослел, стал каким-то другим.

И это одно из доказательств влияния каких-то неизвестных мне сил. А кроме всего прочего, мы с тобой просто выросли за время полета, мы уже не мальчишки. Я, Агзам, сейчас могу тебе прочитать на память любое место из какого хочешь учебника, я помню целые страницы из прочитанных когда-то книг. Мне кажется, я смогу восстановить перед глазами любой текст, если я его видел. Так-то, Агзам. Но давай прекратим этот ученый разговор и займемся чем-нибудь повеселее. Я предполагаю, что в нашей каюте есть какие-нибудь приборы. Не может быть, чтобы она была оторвана от всего звездолета. Нет ли тут, скажем, магнитофона? А связь? Должна быть.

Володя принялся за осмотр стола. Крышка его была толщиной в четверть и такая гладкая и скользкая, что по ней приятно было проводить рукой.

Заглядывая снизу, Володя наткнулся на белое выпуклое пятнышко на панели, пощупал его, потом надавил пальцем. Крышка стола раздвинулась, ударив по голове, и посредине ее приподнялось зеркало. С обратной стороны зеркала растянулась гармошка, как у фотоаппарата.

— Эх ты! — воскликнул Володя, потирая ушибленный лоб. — Агзам, давай сюда! Смотри!

Агзам соскочил с кровати и подбежал к столу.

— Откуда взялась?

— Нажал кнопку — и все.

— А для чего эта штука?

— Пока не знаю. Но, видимо, экран.

Они обошли стол кругом, ощупали круглые толстые ножки, но на крышке и темных ножках больше не было ни пятен, ни кнопок. Тогда они принялись рассматривать зеркало. Поверхность его не походила на настоящее зеркало, светилась тускло, изображение ребячьих физиономий в нем расплывалось, и Агзам усомнился.

— Тут не разберешься, — сказал он.

Володя сбоку гармошки обнаружил еще одно белое выпуклое пятнышко.

— Нашел! Смотри, Агзам! — закричал он.

Володя нажал пальцем на пятнышко. Зеркало сразу засветилось, на нем задрожали светлые полоски, а затем стали вырисовываться большой зал и старец, сидящий за столом. Понаблюдать за старцем было интересно, и ребята, разговаривая шепотом, уселись против экрана.

Маоа что-то писал на выдвинутой из крышки стола дощечке блестящим длинным карандашом. Время от времени он потирал лоб и морщился, видно, у него болела голова. Во время пауз он рассматривал какие-то знаки на экране, установленном на столе.

— Определенно дает задания электронной машине, — прошептал Володя. — Она находится где-то в другой каюте, и ответы ее старец читает на экране.

В зал вошла Киу в белом халате, с откинутым капюшоном и что-то сказала. Маоа поднял голову и рукой пригласил женщину сесть. Их тихие поющие голоса до-носились до землян так явственно, будто они разговаривали рядом.

Вдруг Маоа встрепенулся. В зале раздался трети, металлический, голос, и женщина и Маоа одновременно повернулись к стене. На ней бесшумно раздвинулись жалюзи, открыв огромный экран, под которым блестели два ряда круглых приборов. Экран матово светился, но изображение на нем не появлялось. Металлический голос продолжал говорить.

— Я понимаю их! — воскликнул Володя, хватаясь за край стола. — Голос сообщает, что вблизи появилось космическое тело…

Старец и женщина нервничали: то приподнимались, хватаясь за поручни кресел, то застывали неподвижно, устремив на экран горящие глаза. В зал вбежали Пео и Баили и остановились против экрана, видимо пораженные.

— Хау! — пропел Маоа.

— По местам! — перевел Володя и огляделся. — А нам куда?

Агзам пожал плечами и прижался к товарищу.

Астронавты поспешно направились в рубку управления. Дверь за ними закрылась бесшумно. Пока астронавты входили в рубку, ребята успели разглядеть часть ее: огромный щит с массой приборов, кресла, над которыми нависали блестящие колпаки.

Экран над столом то светился, и на нем дрожали крапинки звезд, то потухал, и в стене оказывался темный провал. Ребята не сводили с него глаз. Теперь в зале стояла гробовая тишина: в звездолете не слышалось ни звука, все замерло, застыло.

Наконец на долю секунды экран пересекли яркие молнии, потом на нем появилось темное пятнышко. И тут вдруг звездолет так качнуло, что Володя и Агзам кубарем покатились по полу. Они вскочили одновременно и снова подбежали к столу. Темное пятно на большом экране расплывалось, постепенно оно превратилось в облако, в середине которого мелькали яркие вспышки. А на маленьком экране, укрепленном на столе Маоа, бушевало пламя. В нем мелькали тюти, они бросали в огонь сигарообразные баллоны, и в тех местах, куда падали баллоны, возникали темные пятна.

Через несколько минут пламя потухло. Стала видна застывшая металлическая стена, из которой торчали ноги покалеченного робота.

Из рубки управления вышли астронавты. Маоа тяжело дышал и ладонью смахивал пот со лба. Баили сразу сел в кресло, а Пео и Киу направились к выходу из зала.

Пео застал юношей у экрана. Володя к Агзам, увидев уамлянина, немедленно задали ему десяток вопросов: почему они падали, что случилось со звездолетом, откуда взялось пламя, что делали тюти? Пео на этот раз посмотрел на ребят озабоченно, прошел к столу, устало опустился на стул и только сейчас, видно, почувствовал пот на лице, вынул из кармана платок.

Потом он нажал три раза на белое пятнышко, и на экране появился лежащий на кровати Паркер, как ни в чем не бывало, с усмешкой посматривавший на Киу, стоявшую у двери. Потушив экран, Пео заговорил по-прежнему певуче, но голос его вздрагивал.

— Полчаса назад, милые мои мальчики, мы подвергались большой опасности… Но все прошло благополучно. — Пео еще раз вытер лицо платком и скупо улыбнулся. — Скоро мы будем дома.

— Что же все-таки произошло? — настаивал Володя.

— Видите ли, это дело очень серьезное, дорогие мои мальчики. На нашем пути мы встретили скопление тяжелых метеоритов, и именно в том месте, где мы их совершенно не ожидали. Наши автоматы сделали все возможное: лучевым поршнем пробили в гуще метеоритов тоннель для звездолета, но с одной стороны плотность космических частиц оказалась настолько большой, что часть их не успела превратиться в газ и прошлась по обшивке нашего звездолета. Пробоину мы в звездолете заделали — это было предусмотрено заранее, сейчас мы можем продолжать полет нормально.

— А больше такое скопление метеоритов не встретится?

— Будем надеяться, что нет. — Пео, наконец, заметил взволнованность юношей и поспешил закончить разговор. — Давайте, милые ребятки, не будем об этом говорить, лучше я вам кое-что покажу.

Он вышел и вернулся минут через десять с тюти, который нес что-то похожее на матовое стекло в пластмассовой рамке, размером чуть больше метра. Он сказал, что разыскал научный короткометражный фильм, попавший на звездолет случайно, и хочет показать его с помощью настенного аппарата.

Земляне с удовольствием приняли участие в установке странного экрана.

Пео включил аппарат. В сиреневом свете встали горные вершины; серые скалы огромными глыбами нависали над пропастью, невзрачный кустарник облепил крутые склоны. Потом местность изменилась: на экране были все те же горы, но уже покрытые снегом, и все это было так рельефно, так выпукло, что юношам показалось, будто они стоят на одном из выступов снежной лавины.

— Наши самые высокие горы, — сказал Пео.

Справа появилось что-то похожее на маленький вертолет. Машина плавно опустилась на снег, и из нее вылез уамлянин, такой же, как Баили.

Переваливаясь, он походил по снегу, затем сел в машину и пулей улетел в сторону.

Горы вздрогнули. Закружилась снежная пыль и скрыла все. Потом в огромной расщелине появились быстрые и юркие тюти, такие же, какие были на звездолете, но серого цвета, а не розового. Из расщелины полетели камни и снежные глыбы, страшная лавина понеслась к ногам. Впечатление было такое сильное, что Володя и Агзам в страхе поджали ноги.

Но вот на экране опять встали снежные горы холодного сиреневого цвета. Справа появился вертолет, такой же, какой прилетал до взрывов, плавно опустился на снег. Из него вылез уамлянин, потоптался на снегу и, переваливаясь, пошел к темной отвесной скале. Он нажал рычаг, и скала раздвинулась, как дверки в автобусе. Уамлянин вошел в обширный зал. Мягкий свет струился сверху, словно над головой было чистое небо. В зале- светло, как днем. Вдоль стен выстроились причудливой формы аппараты, сплетенные из стеклянных трубок или отлитые из разноцветной пластмассы.

Ряды приборов, на циферблатах которых застыли красные стрелки или световые полоски, издали напоминали клавиши баяна. Уамлянин прошел вдоль аппаратов, внимательно вглядываясь в них, около одного остановился, открыл дверку и минуту копался в проводах. Потом он вышел из зала и улетел.

— Это наша высокогорная метеорологическая станция, — пояснил Пео- Дежурный прилетал устранять неисправности. Измерения в определенное время передаются по радио в научный центр.

— А на каком самолете летает дежурный? — поинтересовался Володя.

Пео засмеялся:

— Тебе, милый Володя, надо теперь забыть о машинах своей Земли, у нас техника другая. Дежурный прилетал на амфибии — самом маленьком одноместном аппарате, который приводится в движение знакомой вам атомной энергией.

Очень удобная служебная машина, называется она «Ау». Скорость ее полета гораздо выше звуковой. Надо, кстати, заметить (и вы в этом сами скоро убедитесь), что у нас атомная энергия используется во всех областях жизни.

Выгодный и мощный вид энергии. Видимо, скоро и у вас произойдет то же самое. Ведь законы общества мыслящих существ в основе сходны на всех планетах. Природа все создает гармонично, труд облагораживает мыслящие существа везде одинаково. И мы, хорошие мои мальчики, скоро будем летать друг к другу в гости, как говорят у вас: «Попить чайку». Но кроме атомной энергии мы сейчас уже широко используем еще более мощную энергию различных космических лучей. — Пео зажег свет, подошел к ребятам. — Вам, конечно, многое непонятно, но не унывайте, вы еще увидите немало чудес и убедитесь, на что способны люди.

Пео был прав: юноши не все понимали, и это вызывало у них еще больший интерес.

— Овладеть тайнами вселенной — вот сейчас наша задача, — между тем говорил Пео. — И второе направление, по которому устремлена наша научная мысль, это продление творческой жизни человека. Ведь никому, дорогие мальчики, не хочется быть стариком. Мне, например, если по-вашему считать (а я этим подсчетом занимался специально), около семидесяти лет. На Земле — это возраст дряхлого старика. А я совершенно не думаю уходить на пенсию и даже летаю на звездолете. Если еще столько проживу, то наука достигнет новых горизонтов и — как ни шутят ученые! — они продлят мне творческую жизнь, именно творческую жизнь, а не существование. Существование мы и сейчас можем продлить на большое время, но кому интересна такая жизнь?

Разглядывать белый свет глупыми глазами надоедает быстро. И мне иногда хочется надеяться на то, что я буду жить столько, сколько проживет наука, и буду приносить пользу моим братьям! — Пео наклонился к юношам и шепотом заговорщически добавил:- Только вы об этом не говорите Баили, он меня засмеет. Разоткровенничался я…

Земляне смотрели на Пео, как на чудо. Семьдесят лет! Это же возраст старика, а перед ними был молодой человек лет двадцати пяти с голубыми сверкающими глазами, с кудрявыми пепельными волосами, с пухлыми, как у девушки, губами. И верилось, и не верилось.

— Сколько же лет Баили? — спросил Агзам.

— Он старше меня только на тридцать лет. — Пео нахмурился. — Да, на тридцать лет, а умнее во много раз. Мой учитель много еще сделает. К сожалению, наша биофизика пока еще плохо влияет на деятельность нервных центров головного мозга. Есть только уникальные случаи, когда мы, усиленно питая мозг, вызываем более интенсивную его деятельность. Но мы тут столкнулись с пределом, который никак не удается преодолеть.

— А старец? — нерешительно спросил Володя, боясь обидеть Пео. — Он очень строгий…

Пео улыбнулся и подмигнул.

— Ты, как я посмотрю, хитрец. О Маоа вы узнаете после. Скажу только, что он старше Баили и лет двадцать назад был светилом науки; а строгим он кажется потому, что в мире, кроме научных проблем и электронных, машин, которые непрерывно и днем и ночью делают для него расчеты, у нашего Маоа не существует ничего, на что можно было бы обратить пристальное внимание.

Ну, на сегодня лекций достаточно, — сам себя прервал Пео.

Прошло несколько дней. Юношей почти неотступно держала около себя Киу: водила их в лабораторию, усаживала в знакомое уже им кресло, просвечивала, брала кровь на анализ, следила за питанием и отдыхом. И вот однажды, когда они только что проснулись, Киу повела их в большой зал.

Астронавты все были в сборе, там же сидел и Паркер.

Володя с тревогой смотрел на экран. Нестерпимо интересно было увидеть далекую планету, где жизнь почти такая же, как на Земле, где почти те же люди. И все же змейкой ползла тревога: что еще надумают эти уамляне! Он и Агзам проспали около десяти лет, не зная об этом. С ним, с Володей, определенно что-то сделали, и он уже не мальчишка, хотя внешне ничем не отличается от своего друга.

Агзам был смущен, поглядывал на товарища с надеждой, как на спасителя. Сейчас Володя особенно осознавал свою ответственность за судьбу друга, ведь он во всем виноват: он согласился лететь с уамлянами, попросил взять с собой и Агзама… Ему и отвечать.

Уамляне сидели в креслах торжественные, с благоговением смотрели на экран. Видно, что-то не ладилось, старец хмурился. Только Паркер равнодушно посматривал на собравшихся, видно, он умел держать себя в руках.

На экране стало вырисовываться изображение. Раздались вздохи облегчения и восхищения.

Панорама менялась. Вначале отчетливо появились снежные горы, их зубчатые вершины тянулись грядой справа налево, огромные скалы внизу походили на куски синего мрамора. Потом поплыли массивы лесов, изрезанные голубыми лентами не то каналов, не то рек.

Среди лесов изредка попадались круглые светлые пятна. Под яркими голубыми лучами солнца кое-где поблескивали не то самолеты, не то дирижабли. Не было ни городов, ни сел. Опять горы, и снова лес, реки. И вот появилась обширная водная гладь, на ней белые точки, видимо, корабли.

Звездолет летел по орбите, об этом можно было догадаться по изменению ландшафта: Володя был так поглощен красотой дикой природы, проплывавшей на экране, и вопросом — где же живут люди? — что только некоторое время спустя обратил внимание на звуки триумфального марша, несшиеся с экрана. Оркестр состоял из незнакомых инструментов, музыка была непривычной: звуки органа переплетались со звуками свирели или арф, потом вдруг переходили в мелодичный звон хрусталя, и что-то было в этой музыке возвышенное и радостное, она действовала так возбуждающе, что у землян от волнения захватило дыхание.

Володя окинул взглядом уамлян. Маоа поднялся и ушел в рубку управления. Пео и Баили пристально следили за приборами, расположенными ниже экрана, а Киу восторженно смотрела на экран и плакала, не замечая слез, стекавших по розовым щекам. Даже Паркер, неестественно выпрямившись в кресле, забыл во рту потухшую сигару.

Опять появилась гряда сиреневых гор, но быстро оборвалась, их сменило искристое плато. Трудно было сразу догадаться, что это такое, но по мере приближения стали четко вырисовываться сплошные стеклянные крыши, блестевшие на солнце. Под ними видны были деревья, фонтаны, памятники.

Затем распахнулось чистое зеленое поле, перерезанное темными нитками вдоль и поперек. По этим ниткам бежали быстрые светлые червячки. И, наконец, среди зелени появилось блестящее полукруглое пятно, похожее на озеро.

Некоторое время оно дрожало на экране, потом вдруг потухло, и звездолет вздрогнул Зал закачался, как на волнах.

И тут же уамляне вскочили, выбежали на середину зала и принялись гладить друг другу плечи, громко смеясь. Из рубки управления спешил Маоа.

Юноши тоже поднялись из кресел и с любопытством смотрели на взрослых людей, радующихся, словно ребятишки.

Один Паркер не тронулся с места.

— Прилетели, наверно, — прошептал Володя на ухо Агзаму и пожал ему руку. Держась за руки, они ждали, пока уамляне навеселятся и обратят на них внимание.

Пео опомнился первым.

— Поздравляю, милые мои мальчики! — воскликнул он и направился к юношам. Вот вы и прилетели к нам в гости. Добро пожаловать, как у вас говорят!

Вытирая платком слезы, к юношам подошла Киу. Она стала еще красивее.

И ступала она легко, словно собралась танцевать, и глаза ее блестели такой неуемной радостью, в них была такая бездонная акварельная синева, что они казались нарисованными.

— Поздравляю и я вас, мои ребятки! — пропела она ласковым голосом и прижала головы Володи и Агзама к своей груди. — Я очень рада, что вы перенесли путешествие героически, как истые мужчины. Надеюсь, вам понравится у нас и вы всем сердцем полюбите наш народ.

К Паркеру подошел Баили, пожал ему руку и сказал:

— Добро пожаловать.

Только тут Паркер поднялся, церемонно раскланялся, так и не успев вытащить из зубов сигару, и по-военному отчеканил:

— Я к вашим услугам, господа!

— Теперь пошли, дорогие, — необычно мягко сказал Маоа, делая широкий жест в сторону двери.

Направляясь вслед за Пео к выходу, Володя глянул на экран и приостановился, пораженный. К звездолету летели уамляне. Их было много.

Одни сидели в маленьких лодочках и махали руками, другие неслись по воздуху на коротких лыжах, распластав руки, будто они только что, как лыжники, спрыгнули с трамплина. На уамлянах искрилась разных цветов легкая одежда. Светлые золотистые волосы, белые румяные лица, большие, глаза. И нельзя было узнать, где тут девушки и где парни, все они были в свободных комбинезонах. Они что-то кричали, но за толстыми стенами звездолета их не было слышно.

— Пойдем, Володя, пойдем, — ласково сказал Пео, — еще насмотришься. Нас встречают жители всей планеты.

Вот оно, солнце, хотя и незнакомое, серебряное, но настоящее солнце, совсем как земное, которого ребята не видели много лет; бьют в глаза лучи, и так нестерпимо, до слез, хочется на него смотреть и смотреть. Будто спросонья, земляне протерли кулаками глаза и зажмурились — и от обилия света, и от неуемной радости. Вот оно, солнце! Вот он, настоящий земной день!

Они стояли высоко на площадке: и астронавты, и пареньки, и Паркер.

На первый взгляд здесь все было, как на Земле: деревья с острыми и круглыми кронами, вдали фиолетовые волны гор, прозрачный воздух, чуть синеватый и сладкий, и лучи — золотистые, июльские, горячие. И все же что-то было чужое: не то стеклянная густота неба, не то буроватый цвет леса и зелено-красная трава, не то пряный запах цветов и деревьев, пропитавший все вокруг, даже самих жителей планеты. И еще: над лесом кое-где поднимались почти к облакам, огромные, похожие на дубы, великаны.

Знакомые предметы волновали и радовали, а густое небо, своеобразный цвет травы и воздух, как редкая голубая дымка, настораживали, заставляли вглядываться и шагать осторожно.

— Красотища! Как у нас в Южных Штатах, — сказал Паркер, вынул из кармана портсигар, раскрыл и осмотрел с сожалением. Захлопнул со вздохом.

Сигарет не было.

— Отраву-то мы для вас как-нибудь сделаем, — усмехнулся, заметивший недовольство Паркера, Баили.

— Если вы еще изготовите виски, я буду в полном смысле на седьмом небе, поклонился Паркер, — А мы не кланяемся, — сощурился Баили. Но Паркер не обратил внимания на ехидное замечание астронавта и с интересом начал осматриваться.

Обширная площадь, залитая каким-то розовым асфальтом, была пуста. Но вокруг стоял пасечный гул — в воздухе неподвижно висели или проносились, как шмели, маленькие лодочки. Из них выглядывали жители планеты, махали руками. Выше их висели корабли, похожие на дирижабли, только с открытыми палубами, на которых тоже были уамляне. Но самыми интересными землянам показались «лыжники»: в длинных широконосых антигравитационных туфлях, похожих на короткие лыжи, одни уамляне с раскинутыми руками неслись покато вниз, словно с горы, другие поднимались перпендикулярно вверх, а один уамлянин, перевернувшись вверх ногами, съежился и опять легко встал на «лыжи». И трудно было сказать: молодые люди резвятся в воздухе или пожилые — все они были круглолицые, румяные и веселые.

Асфальтовую площадь полукругом обнимал лес, и из него тоже хлынули жители планеты. На площадь накатывалась разноцветная шумящая толпа, теперь до звездолета, стоявшего высоленным монументом, доносился многоголосый гул. Уамляне бежали быстро, и вскоре вся площадь была запружена, а небо почти полностью закрыли летательные аппараты. И хотя воздух колыхался синеватой дымкой, лица жителей планеты различались хорошо. Уамляне разделялись на бронзовых и пепельных, как Пео и Баили. Пышные волосы и у женщин и у мужчин были красиво уложены, кудряшки ребятишек — а их было здесь много — переплетены разноцветными лентами. И женщины и мужчины одеты были в одинаковые костюмы — свободные, легкие, под которыми ясно угадывались стройные тела.

Володя и Агзам одновременно с недоумением посмотрели на Пео. Женщины- эти неугомонные модницы и выдумщицы на Земле — здесь пренебрегали разнообразием фасонов. Это было невиданно и неслыханно. Но вопросы задавать сейчас было не время и не место, и Володя только подумал в оправдание жительниц далекой планеты: «А может быть, разные, в сущности, очень неудобные платья и не нужны? Разве костюм красит человека? Умная и привлекательная девушка и в рабочей фуфайке приятна и симпатична. И почему не надеть всем самый элегантный и удобный костюм?» Но на эти вопросы Володя себе ответить не сумел. Все-таки однообразие вкусов — не привлекательное качество людей.

Астронавты стояли у барьерчика улыбающиеся. И даже торжественно-серьезный Маоа излучал улыбку, и когда начал говорить, протер глаза платочком. Голос его, повторяемый установленными где-то репродукторами, мощными волнами разносился по площади, перекрывая гул возгласов и рукоплесканий. В воздух летели тысячи разноцветных шаров, уамляне, находящиеся на летательных аппаратах, протягивали к шарам руки, отталкивали их, а они поднимались еще выше и лопались, превращаясь в огненные вспышки. Выше этих многочисленных вспышек в небе скрещивались красные лучи прожекторов, выписывая какие-то короткие фразы.

Володя стоял бледный, задрав голову. Он не верил себе, не верил своим глазам, он усомнился в окружающем. Володя читал слова, написанные на небе:

«Слава разуму! Слава астронавтам! Слава людям с далекой планеты Земля!

Здравствуйте, дорогие братья!» Он вдруг осознал, что понимает, очень хорошо понимает Маоа.

— Дорогие друзья! — восклицал командир корабля, вскидывая руку. — Пусть этот день немеркнущей звездой сияет на страницах нашей великой истории.

Пусть на просторах вселенной не сотрется путь, проложенный нашим звездолетом. Мы открыли планету с такой же, как наша, биогеосферой и привезли с собой родных братьев с планеты Земля. Ликуйте же и славьте человеческий разум! Славьте день начала общения разумных существ необъятного космоса!

Володя дотронулся до плеча Агзама, наклонился к нему и прошептал:

— Агзам, ты понимаешь, я не только могу перевести речь старца, но я читаю и слова, написанные на небе…

Агзам поднял голову, посмотрел на летающих уамлян, на огромные буквы, словно выведенные красными чернилами, и улыбнулся:

— Хорошо, Володя! Значит, мы не пропадем…

Этот Агзам решительно ничего не хочет понять! Он увлечен, он в восторге. Ему, наверное, не до товарища… И Паркер тоже… Все волнуются.

Только Паркер вертит головой и с насмешкой оглядывает и уамлян, и деревья, словно прибыл на митинг к себе домой, в Нью-Йорк…

Маоа закончил речь, людской гул прокатился по площади и буквально взмыл в небо. И тут же его покрыли уже знакомые землянам мощные звуки музыки где-то скрытого оркестра.

Площадка, на которой стояли астронавты и гости, стала медленно опускаться. В двух метрах от асфальта она остановилась, и из-под нее, выползла стекловидная лесенка. Первым по лесенке спустился Маоа и сразу попал в объятия уамлян. Потом в людском водовороте пропали Баили и Киу.

Следом за ними спустился Пео, и к нему тут же кинулись женщина с девушкой.

Но Пео почему-то остановился на нижней ступеньке. Женщина побледнела. И Володя услышал, как она, задыхаясь, спросила:

— Что случилось, дорогой Пео?

Девушка вскочила на ступеньку и прижалась к астронавту. А он — веселый и душевный Пео! — стоял истуканом, вдруг побелевшим, будто этой встречи он не ждал и женщину видел впервые. Он нехотя поднял руку и погладил голову девушки, а глаза его блуждали среди толпившихся уамлян.

Володя понял, что с Пео случилось что-то серьезное, и подошел ближе, не зная еще, сумеет ли он чем-нибудь помочь, но тут Паркер и Агзам, увлеченные всеобщим ликованием, вдруг ринулись вниз по лесенке, видно спеша встать ногами на твердую почву. Уамляне отхлынули, опасаясь соприкосновения с жителями далекой незнакомой планеты. Поблизости даже стихли возгласы и разговоры. Тысячи любопытных глаз были устремлены на мужчину с такими же бронзовыми волосами, как и у жителей планеты Уам, — на Паркера. На него были нацелены сотни трубочек, по-видимому, фотоаппаратов или фотозапоминающих устройств.

Не успел Володя что-либо сказать, как Агзам, широко улыбнувшись, легко спрыгнул с последней ступеньки лестницы. Он хотел, конечно, поскорее соскочить на площадь, но неожиданно поднялся метра на полтора и так испугался, что зажмурился. На площадь он опустился плавно, метрах в четырех от лестницы. Володя ринулся к нему. Почему-то Володе казалось, что именно он в ответе за всех землян на этой планете.

Они уже стояли рядом, когда к ним поспешно подошел Пео, взял их за руки и предупредил с явным неудовольствием:

— Не надо, мальчики, делать таких сильных движений. Вы же знаете, что у нас притяжение меньше, чем на Земле, поэтому, прошу вас, ведите себя как можно спокойнее.

— Извините, — сказал Агзам, озорно блеснув глазами. Он не перестал посмеиваться и после того, как Володя на него посмотрел строго. Паркер тоже, поглядывая на Агзама, улыбался. «Наживу я с ними беды», — со вздохом подумал Володя.

Уамляне образовали коридор, по нему Пео повел юношей и Паркера.

Теперь земляне и сами старались легче отталкиваться от дорожки, важно плыли рядом с широко и пружинисто шагающим астронавтом, Паркер семенил позади, будто танцевал фокстрот, и с обворожительной улыбкой, довольный приемом и любопытством к его персоне, раскланивался направо и налево. В костюме, подаренном ему Баили, бронзоволосый, достаточно стройный, он не особенно отличался от хозяев планеты и, конечно, вызывал к себе особый интерес. Пареньки же шагали в своей собственной одежде. Для них на звездолете ничего не нашлось подходящего.

Они вышли на небольшую площадку, где стояли машины, похожие на открытые комфортабельные автомобили без колес. Пео усадил гостей на мягкие сиденья крайней машины, сел к рулю управления и, обернувшись, весело предупредил:

— Прошу держаться за поручни, иначе можете вывалиться.

Машина бесшумно поднялась вертикально метров на тридцать и медленно полетела к лесу, издавая свистящий неприятный звук. Оглядевшись, Володя только сейчас увидел, какое огромное количество уамлян приехало их встречать — людское море колыхалось почти до самого горизонта, где начинался лес, а в воздухе по-прежнему было тесно от лодочек-самолетиков и странных лыжников. Уамляне шумели, гремела музыка, свистели летательные аппараты.

— Мы будем добираться разными способами, чтобы вы сразу познакомились с некоторыми видами нашего транспорта, — сказал, не оборачиваясь, Пео. Как ни странно было, несмотря на гам и гул, его голос слышался хорошо.

Они опустились вертикально и плавно в лесу на небольшую площадку- стоянку этих, по мнению Володи и его друга, чудесных летательных машин.

Пройдя по дорожке, посыпанной песком, метров пятьдесят, они очутились перед полукруглой аркой, густо заросшей вьющимися растениями с коричневыми, свернутыми в трубочку листьями. Под аркой оказался эскалатор, похожий на тот, что Володя видел в Московском метро. Но проехав на эскалаторе в глубь планеты метров сто, ребята остановились, пораженные: здесь не было станции, как в Москве, они стояли в обширном саду, освещенном настоящим солнечным светом. Впечатление было поразительное: будто они пересекли планету и вышли на поверхность с другой ее стороны.

Низкорослые деревья, усыпанные мелкими синими и красными цветами, распространяли приятный запах не то ландыша, не то цветущей черемухи, а по «земле» стелилась голубая трава, даже судя по виду, мягкая и нежная.

Песчаные дорожки расходились во все стороны. По одной из них и направился Пео.

Массивная мраморная дверь, увитая искусственными золотыми цветами, открылась сама, когда пассажиры подошли близко. Видимо, она была очень легкой.

— Ух ты! — шепотом воскликнул Агзам и спросил Володю:- Она знает, когда надо открываться?

— Видно, фотоэлемент сработал, — ответил Володя нехотя.

Вслед за Пео юноши и Паркер вошли в сигаровидный вагон с мягкими креслами, сферическим прозрачным потолком, сквозь который лился солнечный свет. Когда все уселись в кресла, Пео нажал на стене одну из многочисленных кнопок с надписями, дверь закрылась, и вагон бесшумно тронулся. Землян придавило к креслам, как на звездолете.

— Это метро? — спросил Агзам, который в Москве никогда не был.

— Возможно, — ответил Володя.

— Нет, милые мальчики, — поправил их Пео, — это не метро в вашем понимании. У нас весь транспорт, за исключением некоторых необходимых воздушных машин — служебных, спортивных и прогулочных, — и все селения и предприятия спущены под землю. Мы не можем поверхность планеты загромождать искусственными постройками: они засоряют воздух, уменьшают площадь зеленых насаждений.

При быстром увеличении населения количество зданий росло непомерно, возникла угроза облысения планеты — сады, леса, луга сокращались, а они, вы знаете, дают кислород и украшают жизнь. Нам пришлось перенести свои жилища, предприятия и транспорт в глубь планеты. Но надо сказать, это была огромная работа, длилась она более пятидесяти лет. Закончили мы ее не так давно. И теперь на поверхности планеты у нас остались только леса, сады и поля и некоторые крайне необходимые сооружения для научных целей, отдыха и спорта.

Электричество и у нас есть, но источники его другие, и нам не надо передавать энергию на большие расстояния. Каждая машина имеет свой источник питания энергией: компактный и любой мощности. Даже корабли в большинстве своем движутся под водой, конечно, за исключением прогулочных и научных. А этот снаряд, в котором мы летим, — да летим, я не оговорился, движется посредством электромагнитов…

— Наверное, так же, как разгоняются частицы в наших циклотронах- заметил Володя.

— Совершенно верно, — подтвердил Пео. — А вы знаете, с какой скоростью мы движемся? Со скоростью звука минимально. Движением управляют умные машины, они не тронут снаряд с места, если вы замешкаетесь при выходе.

Автоматы «знают», сколько человек вошло, сколько вышло. Если вы забыли выйти на своей остановке, вам подадут сигнал, и снаряд не полетит, пока вы не покинете вагон или не сообщите, что едете дальше. Кажется, я информирую слишком сухо и вам, по-моему, скучно?

— Ну, знаете ли… — проговорил наконец-то заинтересовавшийся Паркер.

Он пододвинулся к Пео и небрежно спросил:- Я надеюсь, вы покажете мне эти умные машины?

— Несомненно, — с охотой ответил Пео, но чуть заметно поморщился.

Володя, внимательно следивший за рассказом и поведен нем Пео, замечал, как на чувствительного уамлянина действует малейшее проявление наигранности, неестественности или ухарства в поведении Паркера или его и Агзама, как он старательно пытается скрыть свое недовольство и не может, видимо, в силу привычки всегда быть откровенным. Помедлив, Пео добавил:- У нас секретов нет.

— Гм… Благодарю, — недоверчиво глянул Паркер и откинулся на спинку кресла.

— А если я захотел переменить маршрут? — Агзам остался верен своей детской привычке.

— Пожалуйста. — Пео улыбнулся. — Надо об этом сказать автомату, и он объяснит, на какой остановке вам следует пересесть на другой транспорт.

Только говорить надо на нашем языке.

— А сейчас попробовать можно?

Пео засмеялся:

— Сейчас нам необходимо отдохнуть. Предстоит много важных дел.

Знакомством же и развлечениями мы займемся попозднее, времени у нас достаточно. Я надеюсь, что и вы не захотите скоро улететь от нас.

— Само собой разумеется. — Паркер махнул рукой. — Как говорится, люди должны обмениваться научным опытом.

— И не только научным, — возразил Володя, задумчиво глядя на мигающие розовые сигналы в головной части вагона. — Нам очень хочется посмотреть, как относятся люди здешней планеты друг к другу. От этого, по-моему, зависит и благополучие земного человечества… Мы живем в мире неиспользованных возможностей, вернее, сами во многих случаях создаем такой мир. Представьте себе, что на нашей старушке Земле все мощности военной промышленности хотя бы на одни сутки переведены на производство, скажем, автомашин…

Агзам слушал Володю все с большим изумлением. Что с ним произошло?

Откуда такие знания, такая зрелость суждений? Он заметил, что даже Паркер с интересом прислушивался к словам его друга.

— Так я говорю… — продолжал Володя. — Что мы получим? По моим расчетам, каждый человек — и малый и старый — получит автомашину…

— С нашей точки зрения, такое мероприятие — бессмыслица, — вставил Пео. — Зачем иметь в личном пользовании средства передвижения, когда можно получить любую машину в любое время в общественном гараже?

— Красная пропаганда, — определил Паркер.

Пео повернулся к нему, хотел, видимо, возразить, но тут автомат объявил о прибытии к месту назначения.

Снова поднявшись на поверхность планеты, они попали в большой сад.

Шли по длинной аллее кудрявых и высоких деревьев с крупной, как у лопухов, листвой и тяжелыми, как хорезмские дыни, плодами. У некоторых деревьев под тяжестью плодов ветки обвисли, у других вздымались вверх, наподобие гигантских стрел. По земле стелились лианы, на них зрели мелкие бурые плоды. Листья и плоды блестели на солнце, словно стеклянные. Потом все чаще стали попадаться низенькие деревья, на которых висели коричневые шары с арбуз величиной. А под ними разросся сизый кустарник, усыпанный бисером мелких цветов, издающих пряный ландышевый аромат. Дорожка была посыпана мелкими разноцветными камешками, и создавалось впечатление, что кто-то нечаянно рассыпал здесь длинные ожерелья, да так и не собрал драгоценности. Камешки похрустывали под ногами. И все здесь дышало спокойствием: и густое небо, и деревья, и трава, и даже воздух, пахучий и теплый, был густым, как вода.

Залюбовавшись невиданными деревьями и красивыми камешками на дорожке, Агзам отстал от товарищей и не заметил, как перед ним очутилось мохнатое чудовище с красной, то и дело разевающейся пастью. Ростом оно было с медведя. Чудовище стояло на двух лапах, чуть покачиваясь. Шерсть свисала с его тучного тела длинными мягкими бурыми прядями, рядом с обвислым ухом блестел выпуклый с куриное яйцо водянистый глаз.

Агзам вскрикнул и прыгнул в сторону. Оглянувшийся на крик Пео громко засмеялся, подбежал к чудовищу и обнял его, что-то приговаривая. Агзам мелко дрожал от страха.

— Я и забыл предупредить вас, дорогие мальчики, — продолжая смеяться, сказал Пео, — что у нас домашние животные не похожи на ваших. Это милая пуа, вроде вашей коровы, она дает много молока, очень полезного для детей.

Лет двести тому назад это был хищный зверь, а теперь ласковое, чистоплотное животное. К сожалению, мы еще не можем делать искусственное молоко такого же вкуса, какое дает нам ласковая пуа.

Животное мохнатыми лапами нежно обняло Пео, удовлетворенно мурлыча, как большая добродушная медведица.

— Иди сюда, Агзам, — позвал Пео.

Но ни у Агзама, ни у Володи, ни тем более у Паркера не было никакого желания приближаться к пуа. Огромная пасть особенно настораживала.

«Схватит — и поминай как звали», — думал Агзам, смущенно улыбаясь и не двигаясь с места.

— Я предпочитаю иметь дело с людьми, — сказал Паркер.

— Я, пожалуй, тоже предпочту пить молоко этого милого животного, чем с ним обниматься… — признался и Володя.

— Ну, как хотите, — согласился Пео, отпуская пуа. — Надеюсь, через короткое время вы ко всему привыкнете.

Пуа ускакала за деревья, тяжело подбрасывая лапы. Агзам проследил за животным, пока оно не скрылось, и пошел по аллее настороженный, оглядываясь по сторонам, готовый улепетнуть немедленно, если из чащи еще выскочит подобное домашнее животное. Он теперь не отставал от Володи ни на шаг.

— У вас все домашние животные такие? — придя в себя, спросил Агзам.

— Пожалуй, тебе они все покажутся странными, — пояснил Пео. — Ведь природные условия моей планеты несколько отличаются от условий Земли, и эволюция организмов была несколько иной. Но я пришел к выводу, что на Земле животные сложены более гармонично.

— А верблюды? — усмехнулся Паркер.

— На уамлянина ваши животные производят такое же впечатление, как на землянина наши, — сила привычки, установившихся вкусов, представлений. Но мы, ученые, должны быть выше привычек и вкусов. Приспособляемость, целесообразность — законы для всех живых существ вечные. Приведу вам один пример. На планете Уам осталось очень мало диких животных, вернее, мы оставили только тех, которых было трудно приручить, но которые приносят большую пользу. Есть у нас, скажем, полузверь-полуптица вайю, делающий прыжки в сотню метров, живет на высоких горах. Ценен вайю своим нежным пухом, какого искусственным путем до сих пор мы создать не сумели. Его пух отличается многими очень любопытными качествами: дециметровый слой его хорошо защищает нас от космических лучей. И приручить вайю нельзя — он любит прыгать, иногда за день делает несколько сот километров.

Астронавт и земляне подошли к высокой, высеченной из глыбы розового мрамора арке. Вокруг, насколько доставал глаз, тянулся лес-сад, над которым гигантскими часовыми застыли длинностволые великаны-деревья, а по ту сторону арки, в обширной котловине, был виден огромный стадион под стеклянным куполом, между ярусами пластмассовых кресел которого виднелись такие же арки. Стадион был пуст.

Длинный коридор напоминал цветочную оранжерею. Цветы росли в низеньких кадках, соединенных между собой змеевиками. Синие, пурпурные, фиолетовые, красные и каких-то неопределенных оттенков бутоны походили или на большие одуванчики и тянулись вверх, или на подсолнечные головки и никли к полу на тонких мохнатых стеблях, распространяя запах сирени и роз.

Володя вспомнил оранжерею, которую видел на звездолете; здесь все благоухало так же, только не видно было ядовитого цветка, выпускающего коричневую жидкость. Между цветами стояли креслица с удобными подлокотниками. Сквозь высокие окна лился равномерный солнечный свет, воздух был влажен, и дышалось легко, как на берегу моря. Пео объяснил, что за цветами следят приборы-автоматы: поливают и удобряют землю в необходимом количестве, они же регулируют влажность воздуха и даже концентрацию распространяемых цветами пахучих веществ.

Вошли в небольшую комнату. Посредине — круглый стол, вокруг — четыре мягких кресла. Кресла казались стальными, но когда Володя пощупал спинки, его поразила мягкость и нежность материала, которым они были обиты. Справа от двери, в углу, прямо из пола рос цветок. Крупные мясистые листья висели над столом, а бутоны на длинных стеблях упирались в потолок. Пол был настелен эластичным материалом, совершенно скрадывающим шаги. У противоположной от двери стены стояла молочного цвета пластмассовая тумбочка, на ней — перламутровая коробка. И все. Комната была пустая, и Володя с Агзамом недоуменно посмотрели на Пео, когда он сказал, что они будут здесь жить. Пео прищурился и повторил:

— Да, вы здесь будете жить. Не нравится?

— Почему же? — усмехнулся Володя. — Только мы иногда должны поспать. добавил он.

— Так прямо и говорите, что вы восхищены, — Пео подавил мелькнувшую в глазах улыбку и продолжал спокойно, будто не понял вопроса, заданного Володей:- На тумбочке, друзья мои, стоит радиолуч. Включается он нажатием кнопки. — Пео ткнул пальцем в белое пятнышко, и коробка засветилась. — Можно его включить и словом «Хо». Для выключения снова нажать кнопку или произнести «Хи». Видите, радиолуч выключился. В этом случае действует самое обыкновенное звуковое реле, о котором вы, конечно, знаете. На Земле изобретены разные реле: звуковые, световые, тепловые.

Пео опять нажал кнопку и покрутил крошечный верньер. Послышался характерный шум и потрескивание, станции настраивались часто и плавно. Пео поймал музыкальную передачу и несколько минут вслушивался в далекий поющий звук не то скрипки, не то виолончели, — Не богато вы живете, — скептически заметил Паркер, прохаживаясь по комнате.

Пео не ответил и опять начал рассказывать:

— Крышка коробки открывается, и вы можете в любое время посмотреть представление одного из многочисленных наших театров, пользуясь вашими терминами, по телевизору. Радиолуч служит и видеотелефоном, но как им пользоваться, я расскажу после. — Пео глянул на Паркера, улыбнулся уголками губ, потом подошел к стене и крутнул выглядывавший из панели стерженек. От стены отделился и раскрылся диван. — На этих диванах, вы можете отдохнуть.

Правда, не особенно богато, как вы говорите, зато весьма удобно. В диване есть устройство, испускающее снотворные лучи. Есть и тонизирующее устройство. Кроме всего прочего, здесь вы можете найти библиотеку, довольно разнообразную по содержанию. К сожалению, прочитать наши произведения здесь не сможет даже Володя, знающий наш язык, в этой комнате нет читающей машины. Но мы ее скоро поставим, и я посоветую Агзаму и господину Паркеру изучить наш язык.

— Весьма благодарен за предложение, — поклонился Паркер, — я принимаю его с удовольствием.

В дверь кто-то постучал. Пео откликнулся, и в дверях появилась та самая девушка, которая встречала Пео у звездолета. Володя только сейчас рассмотрел ее: бледное круглое лицо с большими умными синими глазами, обрамленное буйными пепельными кудрями. В первое мгновение девушка осматривала присутствующих в комнате смущенно, но как только переступила порог, в глазах ее мелькнул озорной огонек, лицо порозовело, и она, грациозно ступая, смело прошла на середину комнаты.

Пео было нахмурился, но тут же подавил недовольство и, стараясь улыбнуться, представил девушку:

— Знакомьтесь, дорогие гости: моя дочь Лия…

— Разрешите мне самой познакомиться с землянами, папа, — медленно, с расстановкой сказала девушка по-русски.

Володя и Агзам удивленно и радостно вскрикнули — их ровесница на этой планете умеет говорить по-русски! Володя шагнул вперед и церемонно поклонился. Паркер тоже расшаркался и подал руку, но Лия неожиданно отступила назад и вопросительно взглянула на отца.

— У вас за руку не здороваются? — спросил Паркер, опуская руку.

— Почему же! У нас тоже принято рукопожатие. Но Лия опасается, насколько я понимаю. А страшного, по-моему, ничего нет. Как это у вас делается?

Паркер решительно взял маленькую руку девушки, пожал ее и потряс.

— Вот так у нас здороваются. А бывает, при встречах целуются…

Лия сразу стала строгой и недоуменно взглянула на отца. А он, улыбнувшись, пошутил:

— Этот обычай присущ даже птицам. На нашей планете поцелуи… как бы это вам сказать… слишком высоко ценятся, что ли… А теперь вам, дорогие гости, необходимо после дальней дороги вымыться и переодеться. За вами, юноши, поухаживает Лия, а мы с вами, уважаемый Паркер, пойдем в вашу комнату и займемся теми же делами.

Пео и Паркер ушли. Лия открыла дверцу шкафчика, вделанного в стену, и достала белье для молодых людей. Все оно умещалось в пригоршнях девушки настолько оно было тонким и нежным. Но когда Лия развернула белье, это оказались своеобразно выкроенные и не сшитые, а склеенные комбинезоны, и абсолютно непрозрачные. Лия подала юношам комбинезоны, они примерили их и остались довольны.

— Хорошо, — сказала она и повела землян в соседнюю комнату.

Это была обыкновенная душевая, решето висело над головой, пол гладкий, выстланный мрамором, под ногами гофрированный коврик. Володя попросил мочалку и мыло. Но Лия никак не могла его понять. А когда поняла, то громко рассмеялась и сказала, что у них такие вещи давно не существуют; нужно только встать под решето, окатиться водой, и вся грязь будет смыта.

— Когда вымоетесь, можете искупаться в бассейне. Вы плавать умеете? — спросила Лия и распахнула еще одну дверь. Володя и Агзам увидели небольшой закрытый бассейн с песчаным пляжем, зелеными берегами, на которых каким-то чудом росли деревья, похожие на ивы, но бордового цвета.

— Мы плаваем, как рыбы, — ответил Володя, и Агзам подтвердил слова товарища кивком головы.

— Очень хорошо! — обрадовалась Лия. — Мы поедем на море и там будем много плавать. Да? До свидания.

Девушка ушла, а Володя почесал переносицу и вопросительно посмотрел на Агзама. Предстояло нелегкое испытание: ведь никто из них на море ни разу не был, а оконфузиться очень не хотелось. Они разделись и встали рядышком под душ. И тут же сама собой на них обильно полилась теплая вода.

И только они было хотели по привычке покарябать головы, чтобы лучше промыть волосы, вода перестала течь, а в стене открылась заслонка, и на юношей хлынула струя воздуха. Заслонка и закрылась сама, когда юноши обсохли.

— Все? — удивленно спросил Агзам.

— Наверно, — развел руками Володя. — Купаться будем?

— Давай.

В Ташкенте летом они никогда не ходили в баню, целыми днями бултыхались в канале Бозсу, и поэтому сейчас у них от нетерпения загорелись глаза. Ведь они не купались целый десяток лет! Подумать только!

Они, собственно, почти не верили, что прошел такой длинный срок, для них и одного месяца перерыва было достаточно, чтобы прийти в уныние.

Агзам направился к бассейну, поеживаясь, — в Бозсу вода всегда была ледяная, — но через несколько шагов остановился и сказал:

— Нет, надо посмотреть. Скорпионов и фаланг здесь, наверно, не встретишь, зато другие страшилища есть. Вдруг выскочит домашнее животное вроде того, которое попалось нам на дороге?

— Домашние животные не кусаются, — возразил Володя. — Ты что-то стал очень пугливым, Агзам.

— А если появится домашняя кошка с верблюда?

Володя озорно прищурился.

— Сядем на эту кошку и покатаемся, как на верблюде.

— Ты все такой же смелый… — проговорил Агзам, с восхищением глядя на товарища, — хотя и стал профессором… — добавил он шутливо.

В кустах кто-то засопел, потом замурлыкал. Юноши прижались к стене, насторожились.

На той стороне бассейна из воды высунулась странная голова, похожая на соминую, с длинными усами и длинной мокрой шерстью на шее.

— Я говорил… — прошептал Агзам.

Володя молчал. Зверь покачивался на воде, не двигаясь. Глаза, выпуклые, красные, блестели масляными пятнами.

Может быть, наши парни украдкой ретировались бы, но в душевую вошел Пео и, узнав, почему они не купаются, засмеялся так же громко, как там, на дороге, когда им встретилась пуа.

— Мы держим в бассейне эту полурыбу-полуживотное для развлечений — сказал он. — На нее можно сесть и покататься. Ребята да и взрослые люди очень любят рео.

И как ни велико было любопытство землян и желание покататься на удивительной рыбе, они все же решили отложить это удовольствие и стали одеваться. Вымывшийся под душем Паркер тоже не проявил энтузиазма, хотя и сказал:

— Люблю сильные ощущения, они встряхивают, электризуют.

— А теперь мы пойдем завтракать, — пригласил следовать за собой Пео.

Шагая вслед за уамлянином, Володя осматривал себя: ему не верилось, что он одет, — так легок был комбинезон, блестящая мягкая ткань почти не чувствовалась на теле. Агзам тоже хмурился и ощупывал свою одежду. Только Паркер беспечно улыбался, приглаживая ладонями рыжие вихры.

Столовая помещалась в этом же здании, в конце коридора. Это был длинный узкий зал, по обеим сторонам его стояли пластмассовые ажурные столики, а чуть повыше их, в углублениях стен, непрерывно двигалась лента конвейера. Бросалась в глаза роспись стен. Это были натюрморты. Некоторые плоды земляне уже видели по пути с ракетодрома.

Володя и Агзам крутили головами. Шары, похожие на арбузы, только розовые, были насыпаны горкой, рядом — помидоры, но коричневые, а дальше зеленые-зеленые яблоки. Парни сравнивали фрукты и овощи планеты со своими, земными, фруктами и овощами и чувствовали, как разгорается у них аппетит.

Особенно подействовали на них прекрасно изображенные блюда с зажаренной дичью. Казалось, даже от птицы исходил приятный запах.

В столовой было пусто. Заняли столик. Пео вытащил из ящика трубочку, нажал на крохотный выключатель и, посмотрев на световые сигналы, появившиеся в квадратном выеме стены, начал что-то говорить. Потом, положив на место трубочку, пояснил:

— Я заказал обед. Вам, дорогие гости, придется привыкать к нашим блюдам, ничего не поделаешь. Такова судьба всяких путешественников- видеть, удивляться, пробовать и привыкать.

— Я тоже буду вместе много есть, — сказала появившаяся Лия.

За столом засмеялись. Лия произнесла эту не совсем складную фразу так мило, что Володя, взглянув на нее, вдруг почувствовал волнение, покраснел и опустил голову. Ему очень не хотелось, чтобы его смущение было замечено, но Лия то и дело взглядывала на него, я в ее синих чистых глазах, словно небо, отраженное в родничках, мелькали солнечные блики задорного смеха.

Она лопотала, с трудом подбирая слова, перебирая их, но не смущалась и громко беззаботно смеялась. Пересилив смущение, Володя принял участие в шутливом разговоре.

— У нас говорят: «Обедать — не дрова рубить».

— Обедать, конечно, полегче, чем дрова рубить, — вмешался Пео, — но человек все должен делать с желанием, с удовольствием: работать, обедать, гулять — иначе жизнь будет неинтересна.

— А у нас иногда и чай пьют не с сахаром, а с удовольствием…

Агзам, Паркер и Пео захохотали, а Лия схватила Володю за руку и затормошила его:

— Не понимаю, я не понимаю! Почему смех?

И когда Володя с помощью Пео объяснил ей эту игру слов, Лия тоже засмеялась, да так звонко и заразительно, что он шутливо заткнул уши, чем снова вызвал всеобщее веселье.

Обед подъехал на конвейерной ленте в обыкновенных пластмассовых, но искристых тарелках, вазах и чашечках. Лия расставила их на столе, перед каждым положила что-то вроде ланцета, пинцета и лопаточки. Столовая посуда и приборы напоминали земные вещи — видно, все, что делается разумно и для одной цели, хотя и в разных местах, должно иметь сходство. Так рассуждал Володя.

— А глотнуть ничего нет? — поинтересовался Паркер.

— Как? — не понял Пео.

— Я говорю — выпить надо. Хотя бы такой напиток, какой мы пробовали на звездолете.

После обеда, отослав землян отдыхать, Пео поехал в научный центр, куда его пригласили сразу по прилете, и вернулся домой расстроенным. Все складывалось одно к одному. Встречу с женой он ждал долго, и она получилась такой, какой он представлял ее. Это была тягостная встреча. Он сам напросился сопровождать землян, чтобы обдумать первое впечатление и подготовиться к окончательному объяснению с женой. А теперь с ним дочь.

Конечно, она воспользовалась его именем и упросила Совет познания послать ее на помощь отцу. С какой целью?

Неужели она ничего не поняла из встречи на ракетодроме? Нет, она все поняла, она прекрасно держалась и с землянами, и с ним. Хорошая у него дочь. Но от этого еще труднее, еще сложнее будет объяснение с женой.

И вконец он расстроился в Совете познания. Его соотечественников сейчас волновало не только возвращение звездолета и встреча с далекими братьями, их волновали и другие очень важные события. Одно из них произошло за день до возвращения звездолета в научном центре, где изучались силы полей гравитации. На планете давно уже научились противодействовать силам притяжения и пользовались антигравитационными аппаратами очень широко. Но ученые не могли довольствоваться противодействием. Были высказаны предположения, что силы гравитации могут переходить в электромагнитные волны. Для разрешения этой проблемы и был создан специальный научный центр. Ученым было ясно, что в случае подтверждения выдвинутой гипотезы, люди получат огромное количество энергии — ведь гравитационные силы неисчислимы и находятся в любой точке планеты, а в космосе распространяются на миллионы километров. А скорость их распространения? Вдруг она больше световой — установленного предела скорости для материальных частиц?

Работа ученых планеты Уам, можно сказать, увенчалась успехом: был создан аппарат, который преобразовывал гравитационные силы в электромагнитное излучение. Оставалось только научиться регулировать мощность и частоту излучения, и тогда практическое использование этого излучения было бы не за горами. Но случилось непредвиденное. Остановив работу аппарата, сотрудники центра вдруг заметили, что приборы продолжают показывать электромагнитное излучение. Проверили аппарат, но изъянов не нашли, а приборы настойчиво указывали на наличие преобразования гравитационных сил. Кто-то из сотрудников увидел, что почва вокруг здания начала трескаться. Послали запрос на сейсмостанцию. Получили отрицательный ответ. И еще: все работники, находящиеся в здании центра, почувствовали недомогание, а электромагнитное поле все усиливалось и начало расширяться по территории центра.

Когда Пео приехал в Совет познания, там уже были Маоа, Баили и Киу.

Сюда съехалось много ученых. Из Совета они, не задерживаясь, направились в научный центр.

Положение не изменилось. Аппарат-преобразователь не работал, а электромагнитное излучение продолжалось, и поле излучения постепенно расширялось.

Предварительный вывод кворума ученых был неутешителен, даже устрашающ: началась цепная реакция — возникшие из сил притяжения лучи в свою очередь воздействовали на поля гравитации и вызывали преобразование.

А в перспективе, если реакцию не остановить, она распространится по всей планете, с уменьшением сит притяжения исчезнет атмосферный газ, а впоследствии погибнет и сама планета. Предварительно было решено окружить научный центр по изучению полей гравитации изоляционным слоем, пресечь распространение гравитонных лучей.

Пео прекрасно понимал, какая катастрофа грозит жителям планеты. Надо было спасать все живое, все силы и знания отдать сейчас этому делу. Личные заботы хотелось отложить до более благоприятного момента. Но это значило, какое-то время говорить неправду, обманывать жену, дочь… Нет. Так поступать Пео просто не умел. На пороге Пео остановился. Вот она, комната, в которой он провел много счастливых дней, много передумал и перечувствовал. И, как в далекие годы, на него пахнуло теплом домашнего уюта, особым семейным воздухом, и он зажмурил глаза. Может быть, возвратятся прежние чувства, может быть, ему приснился длинный космический сон и он сейчас проснется и несказанно обрадуется? Ему, пожилому ученому, совсем не хочется предстать перед товарищами ветреным человеком, попасть в число легкомысленных жителей планеты.

Жена сидела на диване, опустив голову на руки, и тихо плакала… Да, Гие способна плакать, не то что Киу. Она, конечно, понимала, что не только продолжительная разлука, но и присутствие на звездолете другой женщины повлияло на отношение мужа к ней, понимала и то, что поправить положение уже невозможно, и страдала от своего бессилия. Конечно, у нее есть права; в любом сознательном обществе есть законы, оберегающие мать и детей, только эти законы действуют на разум, а не на сердце. Да, она плачет, но не оттого, что ей будет трудно жить, и не о будущем дочери она беспокоится. Как всех женщин всех планет и во все времена, Гие терзала обида: значит, она оставила в сердце Пео неглубокий след, и он стерся за годы разлуки. Она во всем виновата, она!

— Ты плачешь? — удивился Пео.

Гие подняла голову, платком вытерла глаза.

— Слезы не только признак слабости… — сказала она тихо. — Садись.

Поговорим.

Пео сел на диван рядом с женой. Надо было, как прежде, обнять жену, приласкать — он понимал это, но не в силах был покривить душой, не мог обманывать ни ее, ни себя и сидел насупленный, виноватый.

— Может быть, мы повременим? — подалась к нему Гие. — Время не только стирает, но и возрождает чувства. И многое можно восстановить в памяти и в сердце, если крепко пожелать этого… Я, конечно, сделаю все возможное…

Вокруг стояла нерушимая тишина, с улицы не долетало ни одного звука, и голос Гие звучал приглушенно и невнятно, словно говорила не она, а кто-то стоявший за нею. Пео смотрел на жену и думал: «Она нисколько не изменилась за эти годы. Все такая же, чуточку философ и очень чувствительная женщина. И глаза такие же ясные и нежные, в них по-прежнему вспыхивают искорки задора, она — вся внимание, несмотря на мрачные мысли, обуревающие ее сейчас. И свои волнистые песочного цвета волосы она по-прежнему зачесывает на косой пробор, закрывает правое ухо и открывает левое — маленькое, розовое, нежное. И чистые задорные глаза, и легкая, как дуновение ветерка, улыбка заставляют многих смотреть на нее с восторгом.

Но почему эта красивая, нежная и умная женщина не вызывает в нем прежнего горячего чувства? Почему вдруг захотелось ему погладить ее, как маленькую красивую птичку шау?..

— Ты не отвечаешь, тебе трудно…

«Она все понимает, и все же ласкова и рассудительна. Какой же надо обладать выдержкой, чтобы не разрыдаться! Она — молодец, а я слабый, себялюбивый человек! Но ведь я честен! Надо ли притворяться, чтобы продлить мученье?» — Да, мне очень трудно, — наконец сказал Пео. Дольше молчать было невозможно. — Я вынужден оставить свой родной кров, где прожил много дней, где испытал подлинное счастье. Я не знаю, почему я охладел ко всему когда-то близкому и родному… Киу? Любовь к ней? Но этого, вероятно, недостаточно, чтобы забыть свою семью… Есть что-то еще. Ты предлагаешь подождать. А что это даст? Все в природе ищет обновления… и ничто не возвращается…

— Я готова на все! — Гие прижала руки к груди и подняла на Пео полные мольбы глаза. — Жить с надеждой легче… Верно, в природе ничто не возвращается, кроме… чувств. Они все же повторимы. И потом: мы думаем, заботимся о себе, а дочь забыли… Как ей объяснить наше поведение? Какую рану мы ей нанесем? Много лет я рассказывала ей о тебе, воспитывала в ней уважение и любовь к тебе не только как к хорошему отцу, но и как к смелому астронавту, великому исследователю космоса, поэту и страстному и честному человеку. Я создала вокруг тебя ореол, ты в ее воображении стад всемогущим, недосягаемым. И вдруг… простая человеческая слабость (конечно, если смотреть ее глазами). Я спрашиваю, что мы будем делать с ней? Кто — ты или я? — объяснит ей причину нашего развода?

Этого вопроса Пео ждал, мучительно искал на него ответ и ничего вразумительного, строго логичного придумать не мог. Он встал и прошелся по комнате. Остановился у окна. Почти все окно закрывало цветущее дерево.

Бело-розовые лепестки цветов были прозрачны, красные прожилки в них напоминали кровеносные сосуды, и казалось, в них пульсирует кровь. Нежный запах цветов словно проникал сквозь тонкую стену и гулял по комнате вместе с прохладным ветерком автоматического регулятора температуры и влажности воздуха.

Пео ощутил за спиной вопросительный взгляд жены, поежился.

— У тебя было много времени, чтобы найти ответ на этот естественный вопрос. Ты готовился. И если не отвечаешь, то, вероятно, ответ нашелся не самый лучший. Для меня же эта проблема возникла только сегодня, и ты, кажется, не хочешь дать мне времени для поиска лучшего выхода…

— Нет, нет! Что ты! — Пео повернулся к жене. — Я только хотел сказать, что люди давно уже накопили такой опыт, они решат все за нас…

— Нет, все не решат. У меня есть право выбора из некоторых существующих вариантов. — Гие встала и решительно шагнула к мужу. Сейчас она не была нежной и ласковой, она была гордой, и глаза ее потемнели, будто на них упала тень. — И кроме того, сердцу не прикажешь… У меня есть право отправить дочь в дом ребенка или оставить с собой, можно не говорить сейчас и можно сейчас же сказать ей правду. Как видишь, милый, мне есть о чем подумать.

— Я не хотел тебя обидеть… — спохватился Пео и тоже шагнул, взял жену за руку, — Пожалуйста, давай подождем. Но я хотел тебя предупредить: по-моему, наша дочь все уже поняла. Надо только узнать, к какому она пришла выводу.

— Я узнаю.

Огромный круглый зал был полон. Здесь собрались все ученые Главного Совета познания и многочисленные делегации со всей планеты. Земляне понимали, что во всех уголках планеты Уам много говорят о них — людях, прибывших из другого мира, другой солнечной системы. Передавались по видеотелефонам, записывались на памятные ленты их поведение, слова, высказанные ими мысли. И, конечно, было несколько боязно идти на такое авторитетное и многолюдное собрание. Даже Паркер, попыхивая сделанными специально для него сигаретами, посматривал встревоженно по сторонам и угрюмо молчал.

Зал у землян вызвал искреннее восхищение: бесчисленные ряды мягких кресел, с какой-то удивительно гладкой и мягкой обивкой, поднимались к своду на высоту не менее пятидесяти метров, а от сцены до крайних рядов было несколько сот метров. Небообразный купол — без каких-либо колонн, пронизанный солнечными лучами, освещал каждый уголок, каждого зрителя.

Ажурные стены со вставленными у каждого ряда зеркалами казались невесомыми, и впечатление было такое, будто зрители собрались на вольном воздухе. На самом же деле этот зал заседаний Главного Совета познания планеты находился глубоко под землей.

Входя в зал, Володя прежде всего увидел старца Маоа, стоявшего посредине сцены. На этот раз командира звездолета спокойствие покинуло: говорил он горячо, словно пел речитативом, порывисто взмахивал руками, и раскрасневшееся лицо его то загоралось улыбкой, то становилось суровым.

Его голос одинаково звучал как на сцене, так и в глубине зала.

Оратор распростер руки навстречу входившим землянам, и в зале тотчас же поднялся невообразимый шум. Уамляне, стоя, размахивая руками, улыбаясь и крича, приветствовали гостей.

Пео усадил землян на сцене в кресла, поочередно нажал кнопки, и перед каждым из гостей из пола поднялись пюпитры, на которых стояли по два соединенных между собой рожка. «Микрофоны», — догадался Володя и не стал интересоваться этим простейшим устройством. Он обратил внимание на интересное явление: ему были прекрасно видны лица уамлян даже с самых последних рядов. Значит, и зрители тоже хорошо видят находящихся на сцене людей. Казалось, воздух настолько прозрачен, что простым глазом можно разглядеть пылинки на куполе.

После Маоа на середину сцены вышел Баили, поднял руку, и в зале мгновенно наступила тишина. «Ну и дисциплина! — с восхищением отметил Агзам. — У нас в классе, когда входит Мария Ивановна, и то ребята не затихают так быстро». Подумал это Агзам и спохватился: прошло уже много лет после того, как он последний раз посетил свою школу и, может быть, Марии Ивановны уже нет в живых… И настолько Агзаму стало жалко свою учительницу, что у него на глазах выступили слезы, и он, чтобы скрыть их, часто заморгал.

Баили начал говорить, и, хотя он говорил на своем языке, земляне вдруг услышали из рожков чистую, очень правильную русскую речь. Пораженный Агзам широко открытыми глазами уставился на рожки. Паркер оглядывал сцену, пытаясь обнаружить переводчика, и только Володя весело посматривал на Баили и с удовольствием сравнивал русские слова со словами уамлян, прекрасно понимая ученого. Теперь-то он догадался, для чего предназначены рожки-микрофоны, и удивлялся быстроте, с какой уамляне установили где-то переводные аппараты.

— Уважаемые коллеги, дорогие товарищи! Так говорят и на Земле, — начал Баили свою речь. При упоминании Земли уамляне разразились аплодисментами.

Баили пережидал, улыбаясь. — Мы празднуем величайшее достижение нашей науки — установление непосредственной связи с миром людей из другой солнечной системы, во многом сходным с нашим миром и по эволюционному развитию биогеосферы, и по общественному устройству. Разрешите мне коротко доложить о своих наблюдениях и некоторых предварительных выводах…

Стены зала сверкали, яркими разнообразными красками были окрашены костюмы уамлян, сверху обрушивались потоки голубоватых солнечных лучей.

Цветная симфония. Здесь земляне увидели и явных стариков: они сидели в ближайших от сцены рядах — безбородые, лысые, морщинистые.

Микрофонов на сцене не было. Фотографы, операторы кино и телестудий не толпились перед глазами, как это бывает на Земле. Зато у рампы и в стенах поминутно зажигались и потухали круги и квадраты, такие маленькие, что их трудно было заметить.

— Это собрание транслируется или нет? — шепотом спросил Агзам. Володя пожал плечами. — Не может быть, чтобы не транслировалось. Наверное, и телевизионная передача есть… — Агзам представил, как на него сейчас смотрят миллионы — не меньше! — уамлян через многочисленные экраны видеотелефонов, смотрят с улыбкой или требовательно, и смущенно посмотрел вокруг. Потом нахмурился и принялся разглядывать дальние ярусы. «Еще подумают, дикарь приехал с какой-то Земли. Надо держать себя в руках.

Пусть они знают: мы запускали ракеты на Луну и Венеру, а теперь, может быть, и люди туда полетели…» Агзам посмотрел на Пео, увидел на его лице улыбку и вздрогнул: «А не научились ли они узнавать мысли людей? Надо быть осторожнее!»- решил он и поджал губы по-стариковски. Но изменить мысли оказалось не таким простым делом, они лезли без разрешения, против желания, и приводили Агзама в трепет. Одно спасало его: думал он по-русски, а русский язык знали очень немногие уамляне.

Баили закончил выступление словами, которых Володя ожидал, и все же, услышав их, заволновался:

— А сейчас вы, дорогие соотечественники, послушаете одного из представителей планеты Земля Желтой звездной системы. — Баили повернулся к Володе и сделал пригласительный жест. — Прошу, дорогой Володя.

— Наши ученые очень хотят услышать именно тебя, да не только ученые- все жители планеты, — прошептал Пео.

— А они поймут? — спросил Володя.

— Не беспокойся. Переводные аппараты перед тобой. — И Пео показал на черные рожки.

— Давай, давай, — приободрил товарища Агзам, толкая его локтем в бок.

Еще на звездолете Володя обдумал свою речь перед уамлянами. Если бы первому предложили выступить Паркеру, то Володя и сам бы напросился; нельзя же человеку капиталистического мира представлять население Земли перед жителями далекой планеты! Ему нужно выступить перед незнакомым миром людей, от его речи зависел престиж родины, ведь он здесь представитель великого советского народа, русского народа! Чтобы утихомирить дрожь, Володя сжал кулаки. Ногти впились в ладони.

Уамляне шумели, аплодировали. Улыбки, кругом улыбки. Володя поднял руку, как это сделал Баили, и зал затих.

— Товарищи! — сказал Володя дрогнувшим голосом. А по залу разнеслось слово «юий». Уамляне опять бурно зашумели. Видно, слово «товарищ», очень привычное для землян слово, они восприняли как откровение, искреннее выражение дружеских чувств, как особенно родное и сердечное слово. В третьем ряду Володя увидел улыбающуюся Киу и вдруг пожалел, что нет здесь Лии. Жаркий прием уамлян окрылил Володю, и он продолжал уже смелее:- Мы прилетели к вам с далекой планеты Земля, очень далекой по расстоянию и очень близкой по разуму и человеческим чувствам. Мы передаем вам горячие и сердечные приветы моих земляков!

Шум не стихал долго. Уамляне азартно вскакивали, снова садились, казалось, по залу пробегали волны. Володя смотрел на улыбающиеся лица собравшихся здесь жителей планеты и вспоминал школьный зал, в котором проводились собрания, вечера самодеятельности, своих подвижных и веселых товарищей.

— Я и мой друг Агзам — юные ленинцы. Мы носим имя великого вождя нашей революции и храним его заветы. К сожалению, третий наш спутник, господин Паркер, из другого мира. Я хочу уточнить свои слова. Дело в том, что люди на Земле разделены на два противоположных общества: социалистическое и капиталистическое. Насколько я знаю, с этими понятиями вы знакомы. Так вот, господин Паркер — да, он из числа господ представитель капиталистического общества, а мы — Агзам и я социалистического. Наши отцы и деды более полусотни земных лет назад на одной шестой части Земли прогнали капиталистов и помещиков под руководством Коммунистической партии. Во главе нашей партии стоял великий вождь Владимир Ильич Ленин. Наша страна называется Советским Союзом, мы строим коммунистическое общество. Через кровь и слезы, через гражданскую войну прошли наши отцы и деды, чтобы иметь возможность строить жизнь по-новому, осуществить многовековую мечту всех честных людей плане, ты. Но в других странах Земли еще живут капиталисты, они эксплуатируют рабочих и крестьян, развязывают захватнические войны. Недавно фашисты Германии — это название государства — решили завоевать мир. Четыре года длилась война, погибли миллионы людей, разрушены тысячи городов, сотни тысяч деревень и заводов. Величайшие ценности человеческого труда были превращены в дым.

Наша страна — Советский Союз — спасла человечество. У нас на Земле есть еще люди, которые мало отличаются от зверей по повадкам, инстинктам, жажде крови, — люди, с немалым удовольствием моющие руки в крови своих соотечественников.

Володя передохнул и подумал: «Может быть, я говорю упрощенно? Они регулярно слушают наши передачи по радио, поэтому им многое известно из истории Земли. Но это главное, и это невозможно обойти». Только сейчас Володя почувствовал, как мало он знает о своей планете Земля, о своей дорогой родине. Его не спасали и те общие знания, которые он получил с помощью аппарата КПМБ-2, видимо, ему были преподнесены только технические дисциплины.

— И сейчас некоторые руководители так называемого Запада готовы начать атомную войну, — продолжал Володя с меньшей охотой, и оговорился, как самый несмышленый мальчишка. — Не сейчас, конечно, это было в то время, когда мы с Агзамом драпанули с Земли…

Володя осекся и посмотрел на Пео. Репродукторы в зале молчали, аппарат не переводил. Пео озабоченно покачал головой:

— Попалось незнакомое слово, дорогой Володя, — «драпанули». Что оно обозначает?

Володя вспыхнул. Надо же было сорваться с языка нехорошему слову.

— Повторяю: не сейчас, конечно, это было в то время, когда мы с Агзамом улетели с Земли…

Володя рассказал о борющихся силах мира и войны, обо всем самом важном, что осталось в памяти после рассказов учителей, о том, что он успел вычитать в газете «Пионерская правда», слышал от родных и знакомых.

Ему было очень трудно.

— Советские люди начали штурм космоса, — продолжал Володя. — Мои соотечественники уже летали вокруг Земли, на Луну и Венеру мы запустили ракеты, и, может быть, сейчас на эти планеты летят уже люди. Наши люди объединены самой человеколюбивой идеей — построением коммунистического общества. И тем, кто хотел с нами дружить, мы протягивали руку дружбы.

Планеты Земля и Уам находятся на огромном расстоянии друг от друга, но, по-моему, даже космические пространства не преграда для самого человечнейшего чувства — дружбы!

Последние слова Володи взбудоражили уамлян. Все вскочили. А Володя, войдя в раж, выкрикнул: «Да здравствуют люди планеты Уам!», «Да здравствует дружба уамлян и землян!» Каждый его возглас хозяева встречали бурей одобрения.

— А теперь я приглашаю вас в гости на нашу планету, в Советский Союз! — сказал Володя и сел. И пока уамляне, улыбаясь, шумели, он спросил Агзама: «Ну как?» Агзам выставил большой палец и накрыл его ладонью левой руки. Парни засмеялись.

Когда шум и аплодисменты утихли, поднялся Паркер и попросил разрешения сказать несколько слов. Баили качнул головой и обменялся взглядом с Пео.

Паркер удивил астронавтов — он умел говорить красиво и на английском, и на русском языках. Он ладонью откидывал назад свои огненные волосы, вскидывал руки к своду, закатывал глаза. Его слушали внимательно и с интересом. Вначале он тоже ратовал за дружбу между народами, потом почти вся его речь свелась к тому, что на Земле существуют два идеологических лагеря, и в одном из них, в свободном мире, где человеку дана полная свобода, живет он.

Володя слушал и недоумевал: Паркер на него нападал. «Зачем? Неужели он не знает, какие здесь живут люди, не понимает, что его агитация смешна- думал Володя, пряча улыбку. — Наверное, Пео ничего ему не рассказывал, считая его душевнобольным… Должно быть так. Иначе не нес бы этот господин ахинею…»- догадался Володя и толкнул Агзама в бок, показывая глазами на Паркера.

К Пео подошел уамлянин и сказал по-своему: «После встречи вы должны немедленно прибыть к опасному очагу-станции изучения гравитационных полей». Пео кивнул головой и помрачнел. Володя услышал слова уамлянина, но не понял, о чем идет речь.

— Частная инициатива — движущая пружина любого человеческого общества, основа прогресса, движения к накоплению материальных ресурсов, к богатству, — говорил между тем Паркер. — Только свободное развитие личности и заинтересованность в накоплении материальных ценностей создают условия для полного использования народных талантов…

— Скажите, пожалуйста, в каком виде личность может накапливать ценности?раздался вдруг голос из рядов.

— Странный вопрос. Существует условное мерило ценностей, у нас, например, деньги. На деньги все можно купить.

Паркер с недоумением оглядел зал, ему было тоже известно, что здесь собрался цвет ученого мира планеты, и он не мог понять, почему они задают такие наивные вопросы. А следующий вопрос, заданный тем же уамлянином, совсем сбил его с толку:

— А как же быть нам, если у нас нет денег и вообще нет мерила ценностей?

— У вас натуральное хозяйство! — воскликнул Паркер. — Смею вас уверить, торговля при таком ведении хозяйства очень неудобна.

— А мы вообще не торгуем. Как же нам быть? — уже открыто смеялся все тот же голос.

— Как? — не понял Паркер и обернулся к астронавтам. — До меня что-то не доходит…

И вдруг зал всколыхнулся, уамляне захохотали разом, да так весело и дружно, что Паркер, испуганно оглядевшись, поспешно сел и спрятался в глубоком кресле.

— Эту фразу, если перевести на язык уамлян, можно понять двояко- шепнул Володя изумленному Агзаму. — Первое — он ничего не понимает, второе — у него слишком толстые ушные перепонки и сквозь них не проходит смысл сказанного… Поэтому они смеются.

Поднялся Маоа. Стоя неподвижно, медленно поворачивая голову, он хмурился и терпеливо ждал, когда ученые и делегаты успокоятся.

Смех затихал медленно. Особенно не могла успокоиться молодежь.

— Господин Паркер не успел познакомиться со структурой нашего общества, с его экономико-социальными институтами, поэтому кое-чего он… не понял, — подчеркнуто строго заговорил Маоа.

Уамляне заулыбались смущенно.

Вдруг откуда-то — не то из сферического свода, не то через окна- загремел резкий металлический голос, и все уамляне мгновенно перестали улыбаться, сели прямее, подтянулись.

— Уважаемый Маоа прав, — заявил голос. — Очень прошу после собрания пригласить землян ко мне.

…Земляне сидели в переднем ряду зала. А вся огромная сцена, на которой свободно поместился бы пятиэтажный дом, превратилась в экран.

Володя и Агзам сидели завороженные.

По экрану медленно плыли виды Земли. Объяснения давал Маоа, скупо и точно.

Бушует океан. Темно-синие с белыми космами волны, лохмы разорванных туч, росписи огненных гроз. На волнах качается длинный белый корабль.

Тихий берег того же или другого океана. Серебряные солнечные лучи заливают равнину. Лениво плещутся волны. В глубь материка уходят стройные с лохматыми верхушками пальмы, лес густеет, превращается в непролазные джунгли.

Все это снято крупным планом, с большой высоты, Наступают пески. Серая голая пустыня застилает экран и не за что зацепиться глазу. Пустыня сменяется степью, за степью — массивы лесов.

Проплывают поля, леса, села и города. Володя поражен. Теперь он понимает, что съемка происходила со звездолета, который находился от земли на расстоянии нескольких тысяч километров. Какая прекрасная техника у этих уамлян!

И вдруг на экране появляется очень знакомое строение. Лента остановилась. Видимо, был подведен более сильный увеличитель: город начал проступать явственнее. Володя схватил Агзама за руку, они невольно прижались друг к другу и замерли в восторге.

— Передачи радиостанции города, который вы видите, мы принимали давно, и они служили нам маяком при полете к Земле, — раздавался спокойный голос Маоа. — Это столица Советского Союза Москва. Послушайте ее позывные.

И под сводами зала, на далекой планете, за неисчислимые километры от родины парни Земли услышали торжественную мелодию гимна Советского Союза.

Это была родина — близкая и далекая, желанная и недосягаемая; были привычные звуки, которые люди Земли слушали каждое утро, но именно сейчас великий гимн так властно захватил их, заставил учащенно стучать сердце, перехватил дыхание. Земляне смотрели на экран и не замечали катившихся по щекам горячих слез, не замечали сочувственных взглядов сидящих рядом уамлян. С экранов видеотелефонов за землянами следили миллионы жителей планеты, многие из них тоже плакали — они очень хорошо понимали, как дорога родина любому человеку и как взволнованы сейчас гости.

Из зала Совета познания Пео повел землян на светлым и высоким коридорам, представляющим собой аллеи цветущих деревьев. Сюда доносились чуть слышные звуки такого же оркестра, какой земляне слышали на звездолете. Разница была только в том, что здесь, на этих аллеях, они ясно чувствовали приятный запах звуков. Но земляне не задавали Пео вопросов, они еще не успокоились, они жили воспоминаниями о далекой родине.

— Мы идем к Председателю Главного Совета познания, — говорил по дороге Пео. — Он видел и слышал вас, но хочет познакомиться поближе. У вас, конечно, возник вопрос, почему Председатель не был на собрании, поэтому я должен сказать о нем несколько слов. Зовут нашего Председателя Биуба, что значит Молниеносец. По земному исчислению ему пятьсот лет. Наш Биуба не только гений, это вообще удивительное создание природы. В детстве он был физически немощен, в юности и в зрелые годы много занимался физкультурой, но и она плохо ему помогала, его организм не был способен накапливать мышцы и жир, всю энергию сжигали его мыслительные центры. Его мозг бесподобен, до сих пор он работает интенсивно и безотказно. Это касается его работоспособности и энергии, а определить творческую деятельность, как вы знаете, невозможно. Новые, свежие мысли у него неиссякаемы. Очень многие научные открытия последнего времени предсказаны нашим Председателем. Сегодня его мысли уже записывает знакомый вам аппарат КПМБ-1, записи будут расшифровывать сотни думающих машин и тысячи ученых планеты.

Пео завел землян в обширный сад-цветник. Вечно цветущие деревья росли в беспорядке, как в обыкновенном лесу, только не было здесь птиц, да чистота кругом была отменной, дорожки посыпаны крупнозернистым песком, вымытым, искристым. Тихая музыка сопровождала землян и здесь. Весь сад был пронизан голубым неярким светом; ни одной тени, нет сумерек в гуще деревьев, хотя кажется, догорает заря или только что наступил рассвет.

В глубине сада, среди деревьев, висела широкая кровать без ножек, с красивыми ажурными, как морская пена, зеленоватыми спинками. Она не была подвешена — держалась в воздухе вопреки всем законам тяготения. Слева от кровати на массивном рубиновом фундаменте стояла рама, в ней матовое стекло — экран. Справа в воздухе — стол и четыре кресла.

— Чтобы тяжесть тела не тревожила нашего Председателя, с помощью антигравитационной установки мы подвесили его кровать и все близлежащие предметы, — шепотом сообщил Пео.

Агзам ничего не понял, ко вопросы задавать не стал: неудобно шептаться в присутствии Председателя, человека, прожившего полтысячи лет и еще способного руководить всеми учеными планеты! Но про себя он посмеивался над самим собой: «Совсем онемел Почемучка… Где ты потерял свою смелость?» Володя же, наоборот, восхищался и дивился: «Откуда я все знаю, почему понимаю технический язык Пео? Если раньше я только знал, что существует проблема изучения гравитационных полей, то сейчас я вполне представляю антигравитационную установку, смонтированную под ложем Председателя. Кто меня научил всему этому, когда? Почему этого не знает Агзам? Ничего не понимаю…» Рассмотреть Председателя снизу было невозможно, он лежал на горе белоснежной, пушистой, но не рассыпающейся массы под розовым покрывалом.

До кресел осталось шагов десять, когда земляне вдруг потеряли ощущение почвы под ногами и, повиснув в воздухе, растерялись.

— Опять невесомость? — осторожно, но довольно спокойно, в первый раз с неподдельным интересом спросил Паркер.

— Делайте, как я, — не отвечая на вопрос Паркера, тихо проговорил Пео и, балансируя, зашагал по воздуху к дальнему креслу.

С опаской поглядывая на уходящий из-под ног песок, земляне таким же образом, как и Пео, добрались до кресел и осторожно сели. Теперь они увидели Председателя, вернее, его голову. Тело его было все закрыто гофрированным, видимо, легким и теплым покрывалом. Непомерно высокий и широкий лоб, иссеченный глубокими морщинами, выразительные серые глаза, горящие, как у больного, небольшой рот, широкий выпирающий подбородок, утиный нос с круглыми ноздрями. Лицо бледное. И на лице, и в глазах, и во всем облике Председателя было написано жгучее любопытство. В ответ на смешливый взгляд Председателя Володе захотелось подмигнуть. Здесь все оказалось очень простым, домашним, хотя обстановка не походила ни на квартирную, ни на гостиничную. Этот большой сад и был квартирой самого великого человека планеты.

Агзам без стеснения подался вперед, так обуяло его любопытство, а Володя, наоборот, поглубже опустился в кресло: его приводила в трепет мысль, что перед ним человек-феномен. И с этим человеком сейчас придется ему, обыкновенному жителю Земли, разговаривать, как равному с равным.

— Здравствуйте, дети мои! Салам алейкум! — неожиданно поздоровался Председатель воркующим голосом, чисто по-русски и с хорошим произношением по-узбекски. Агзам даже крякнул от удовольствия.

— Здравствуйте!

— Ваалейкум ассалам!

— Гуд монинг! — поздоровался и Паркер на своем языке.

— Ох, молодцы! — восхитился Председатель, включив переводной аппарат- Как я вам завидую! После такого длительного пути, я вижу, вы чувствуете себя прекрасно и со здоровым любопытством, с жадностью все познать ходите по нашей планете. Я полжизни отдал разрешению проблемы межзвездных полетов, я всю жизнь мечтал полететь к своим собратьям по уму и сердцу, и вот, как видите, встречаю вас здесь в неудобном лежачем положении. Я много-много лет в таком положении… Скажу вам откровенно, были моменты, когда мне очень хотелось уйти в мир иной… Да вот народ не разрешает.

Куда же денешься от народа, если ты сын его и еще можешь быть полезен? Как вы думаете?

— Я и Агзам — ленинцы, — ответил и за себя, и за товарища Володя, — наша жизнь тоже принадлежит народу.

— Ох, молодцы! — повторил Председатель. — На каждой планете, где живут разумные — именно разумные! — существа, в определенное время рождаются сильные люди, которые в любых, самых тяжелых условиях сохраняют в чистоте свое человеческое достоинство. Народ всегда всей душой, всем сердцем тянется к совершенству ума, к красоте души, к гармонии. А во вселенной, к сожалению, разумных существ так мало…

— У нас достаточно, — с усмешкой вставил Паркер.

Председатель медленно поднял белесые брови.

— У вас? Ах да… миллионы свободных рук… Миллионы неудовлетворенных желаний, меркнущие мечты, туманное будущее. И вы знаете, дело не в насущном хлебе и хорошем платье, дело в том, что человек без работы становится скотиной. Не правда ли? А когда общественное устройство способствует этому, я не нахожу более серьезного преступления против человечества, если не считать непосредственного уничтожения людей — войны.

— Каждый человек живет и действует по своим способностям, по своим силам. Таково божественное прозрение.

— В первом вы правы, а во втором… Давайте об этом поговорим некоторое время спустя, когда вы подробнее познакомитесь с жизнью, деятельностью наших людей, с нашими мечтами. Тогда нам будет легче понять друг друга. Разрешите мне только заметить: на Земле люди поклоняются огромному количеству богов — Саваофу, Аллаху, Будде и другим, а вы пролетели несметное количество километров в межзвездном пространстве и не встретили ни одного бога. Не правда ли, странно? — Председатель улыбнулся по-своему, одними морщинками, перевел глаза на Володю и спросил:- Ну, а как вы чувствуете себя у нас в гостях?

— Хорошо, — ответил Володя за всех.

— Прекрасно! Одинаковые жизненные импульсы, параллельные световые векторы, веер идентичных энергий, превращений материи… Простите… в общем, у нас много сходного.

— У вас домашние животные особенные, — подсказал Агзам, не без содрогания вспомнив уамлянскую корову пуа и рыбу-зверя.

— Разнообразие живых организмов во вселенной неограниченно.

Посмотрите на экран.

Председатель прикрыл глаза, линии морщин стали резче.

И тут же в золотой раме появилось изображение: среди расползшихся и переплетенных веток странных деревьев во весь рост стояло чудовище на двух ногах, с длинными, достающими до земли передними лапами; на шарообразной голове чудовища разместились десять глаз, круглых, без ресниц; на теле ни одного волоса, гладкая кожа свисала складками.

— Этот снимок нами получен только вчера с планеты одной из соседних звездных систем. Много лет назад мы разослали по всем направлениям передающие автоматы. Часть из них погибла, а некоторые достигли иных миров и начинают нас информировать. В данном случае мы определенно получили информацию с планеты, где живые существа еще находятся в первичной стадии развития, и тем более интересны для науки будут сведения оттуда.

— А на Землю вы не посылали автоматы? — спросил Володя, вспомнив о загадке Сихоте-Алиня, над которой уже много лет бьются наши ученые. И, услышав удовлетворительный ответ, обрадовался:- И вы, конечно, не получили никакой информации?!

— Да, автомат исчез бесследно. Но уловив и расшифровав радиопередачи, мы решили направить на вашу планету своих ученых. Правда, звездолет не был приспособлен для посадки на планеты, он был послан с разведывательной целью, и если все действия астронавтов окончились благополучно, то это зависело от благоприятного стечения обстоятельств, мужества и знаний наших славных астронавтов. Но не будем об этом говорить, мы очень рады вам, мы счастливы тем, что установили связь с братьями, и надеемся, что теперь наука двинется вперед со световой скоростью. А меня особенно интересуют проблемы, над которыми работают ваши ученые. Я надеюсь, вы удовлетворите мое любопытство.

В это время экран померк и на нем появился уамлянин.

— К опыту все готово, — доложил он.

— Хорошо. Я сообщу, когда освобожусь, — ответил Председатель и поморщился. — Нам придется беседу прервать до завтра, дорогие гости. У нас есть одна весьма серьезная гравитационная проблема. Я прошу меня извинить.

Выходя в коридор, Агзам тихо сказал Володе:

— На Земле в честь нас обед бы закатили… По плову я соскучился.

— Не в еде дело, — усмехнулся Володя.

Паркер разговаривал мало. Не то чтобы после испуга (когда астронавты выловили его на маленькой станции, он потерял дар речи), просто он еще не нашел своего места среди всего происходящего, не определил направления своей судьбы, а проще говоря, не знал, что он будет делать не только завтра, но и сегодня. Ему было трудно: разве угадаешь, за какие дела здесь гладят по головке, а за какие бьют. «Еще чего доброго, — размышлял он, запрячут в каталажку и продержат до старости. Поэтому надо быть осмотрительным».

Одна мысль особенно неотвязно донимала Паркера: когда можно будет пуститься в обратный путь и возвратиться на Землю? Уамляне обещали следующий полет не задерживать, но о времени отлета ничего не говорили.

После беседы с Председателем Главного Совета познания Паркер долго сидел на диване у себя в комнате, погруженный в раздумье. Он пришел к выводу, что надо немедленно познакомиться, и подробно, с устройством звездолета, изучить управление, устройство и работу электронных машин: одним словом, если вдруг выдастся необходимость управлять звездолетом, не растеряться.

Находясь на звездолете, Паркер не придавал значения ребятам, а здесь, на планете, он прекрасно понял, каким авторитетом пользуются эти пареньки, их уважают и их просьбу уамляне выполнят скорее, чем его. А просьба может быть и такой: посадить звездолет на территории Советского Союза. Какую роль будет играть тогда он, господин Паркер? Надо полагать, самую незавидную.

«А если звездолет посадить на территории Штатов? — Паркер подумал и сам себе ответил:- Стоит повести дело разумно, и мне обеспечена куча денег, а может быть, и роль государственного деятеля, и, чем черт не шутит, — вдруг президента… Если повести дело с умом…» Как «вести дело с умом», Паркер пока боялся даже думать. Могут заподозрить, догадаться о его скрытых намерениях. От жителей этой планеты с их техникой и наукой можно ожидать всяких неприятностей.

Паркер подошел к видеотелефону, стоявшему на тумбочке так же, как в комнате Володи и Агзама, и набрал номер. «Когда вокруг прекрасные женщины, представительный мужчина не может быть спокоен, — усмехнулся Паркер. Женщины нередко скрашивают горести и помогают осуществлять мечты».

На экране всплыло изображение Киу. Она не вскинула удивленно брови, как ожидал Паркер, а мило улыбнулась и спросила:

— Вам уже известно?

Паркер призвал на помощь всю свою смекалку и долю секунды пытался догадаться, что же должно быть ему известно. Но так и не догадался. В следующее мгновенье он решал: «Сказать, что кое-что известно или чистосердечно признаться в абсолютном неведении?»

— Мне ничего не известно, — наконец выдохнул он.

— Зачем же вы соединились?

— Хотел видеть вас.

— Вы опять за свое?

— Сердцу не прикажешь. — Теперь Паркер был умнее, во всяком случае он очень хорошо запомнил мастерский удар Киу там, в звездолете.

— Есть необходимость научить вас приказывать и сердцу, — пошутила Киу и посерьезнела. — Мне предложено Советом познания ознакомить вас с устройством звездолета.

— Как это прекрасно! — нашел в себе силы воскликнуть Паркер и, собрав всю силу воли, подавил вспыхнувший панический страх и удержал на лице любезную улыбку. «Уже догадались и смеются?»- эта мысль душила его.

Он всматривался в женщину и никак не мог понять, догадалась она о его страхе или нет, когда строго, отделяя фразы, сказала, словно учитель ученику:

— Едва ли это будет прекрасно. У нас есть поговорка: «Радуйся после того, как узнаешь все». Советую запомнить.

— Запомню, все запомню, дорогая миледи, — с готовностью согласился Паркер. Надо было играть до конца. — Когда же мы встретимся?

— В любое время.

— Мне бы хотелось сейчас же.

— Пожалуйста.

Встретились они на улице. Сели в магнитопоезд. И хотя Паркера продолжал волновать вопрос: «Догадались они или нет», — он всю дорогу смотрел на Киу и все больше удостоверялся, что нигде не видел такой красивой женщины. К своему удивлению, он даже ощутил сердечный трепет.

Паркер не имел ни малейшего представления о любви. Были встречи, увлечения, он женился на довольно красивой девушке из богатой семьи — и все это делал потому, что так делали другие, так надо было поступать.

Очень осторожно он задал Киу несколько вопросов. Ее ответы еще больше ошеломили его. Совет познания считает, что ему, имеющему уже опыт межзвездных полетов, в следующем рейсе придется стать одним из руководителей экипажа.

Паркер не знал, что и подумать.

Поднимаясь на лифте в звездолет, Киу, почти всю дорогу молчавшая, с прищуром посмотрела на Паркера и сказала, не скрывая иронии:

— Каждой женщине приятно, когда на нее обращают внимание мужчины, но очень неприятно, если ее рассматривают как музейный экспонат. Вас никогда не учили тактичности?

— Этому не учат, — насупившись, процедил Паркер. Почувствовав, что она осадила землянина, Киу примирительно улыбнулась и, когда они вошли в звездолет, добросовестно принялась объяснять его устройство, начиная с дезинфекционной камеры у входа. Она ограничивалась той частью, которая входила в ее ведение как биофизика, а Паркера больше интересовали моторы и приборы управления, и он слушал Киу не особенно внимательно, то и дело задавал отвлекающие вопросы. И как-то так случилось, что Киу рассказала о гибели двух звездолетов, о встрече их звездолета с метеоритным дождем, к счастью, закончившейся благополучно, показала израненный бок звездолета.

Рассказ заинтересовал Паркера. Однако уамлянка смогла ответить не на все его вопросы, и он, вымещая обиду, задал язвительный вопрос:

— Почему именно вас, не совсем компетентного человека, уполномочили для консультации?

— О! — поразилась Киу, хотя и ожидала всякой грубости от этого невоспитанного землянина. Но надо было терпеть — он гость, ничего не поделаешь. И она осторожно заметила:- Вы, оказывается, можете определять, кто компетентен, а кто нет. Да, моя главная специальность — биофизика, с другими науками и с механикой я знакома не настолько глубоко. Человек — существо ограниченных возможностей.

— Тогда я попрошу другого гида.

— Вам его дадут.

Они стояли в большом зале, где обычно во время полета собирались астронавты. Паркер сел за стол Маоа и спросил:

— Значит, ваша лекция закончена?

— Да.

«Ловко! — про себя усмехнулся Паркер. — Вы только делаете вид, что относитесь ко мне благожелательно… Но ведь и я не дурак, обвести вокруг пальца меня не так-то легко… Мы еще посмотрим…» — На планете вы так же сильны, как в космосе? — с наивным выражением на лице спросил Паркер и осмотрел женщину с ног до головы.

— Спортсменки меня называют «железной». Теперь вам все понятно?

— Вполне.

Паркер поднялся и направился к выходу, откидывая пятерней свою рыжую шевелюру назад. Обратный путь они совершили тоже молча.

Паркер долго вышагивал из угла в угол, благо что комната была длинной и повороты приходилось делать редко. Паркера теперь уже мучил определенный и не менее трудный вопрос: надо ли избавиться от остальных землян или попробовать склонить их на свою сторону? Что надо овладеть звездолетом, когда будет осуществлен второй полет на Землю, сомнений не было. Все упиралось в неопределенное «как?» Одному захватить звездолет трудно, да и для управления нужны помощники. «Володя в помощники вполне годится, сообразительный малый. Но уговорить его… — размышлял Паркер. — Этих советских парней купить невозможно… Любителей даровщины еще можно найти, а предателей…»

И Паркер отправился к своим землякам.

Каждый час земляне узнавали что-либо новое о жизни, работе, творениях уамлян. Новости были одна другой чудесней. Вот, например, попросил Володя тетрадь и карандаш, а ему принесли аппарат в виде миниатюрной пишущей машинки. Володя удивился: ведь печатать он не умел, но ему сказали, что из аппарата надо выдвинуть дощечку и писать на ней, как в тетради, только особым карандашом. Писать на дощечке можно много лет непрерывно, аппарат переносит записи на пленку, с которой текст, если необходимо, можно сфотографировать или прослушать.

«Вот бы привезти такой аппарат на Землю!»- подумал тогда Володя. Но его смущало одно обстоятельство: если они с Агзамом и вернутся на Землю, то через много лет на родине, возможно, чудес будет не меньше. Ребята, с которыми они учились вместе в школе, станут взрослыми, и рассказывать им о таких аппаратах уже будет неинтересно. Володя поведал о своих сомнениях Агзаму, и они дружно вздохнули, решив попросить Пео ускорить полет к Земле.

Но то, что произошло в этот раз, превзошло все ожидания землян. Пео пригласил Володю и Агзама следовать за собой, сказав, что должен выполнить давно данное им обещание.

Они пришли в большой и светлый кабинет, уставленный всевозможными серебристыми машинами; на них сверкали, вспыхивали, тускнели циферблаты, экраны, светящиеся сигналы. Мигали неоновые глазки, дрожали световые стрелки, а на противоположной от двери стене светились четыре ряда стеклянных трубок. Одни аппараты тихо гудели, другие жужжали, третьи потрескивали.

Справа от входа на широком, обитом светлой кожей диване сидели две куклы — одна розовая, другая зеленая, — похожие на те, какие земляне видели на звездолете. Потухшие глаза кукол поблескивали матово, из раскрытых «черепов» выглядывали переплетения разноцветных нитей и нагромождения разной величины цилиндриков, шариков, конусов. К черепам кукол были присоединены черные провода, выходившие из ближайшего аппарата, формой напоминающего обыкновенный холодильник.

— Мы будем изучать тюти! — обрадовался Агзам.

— Настраивать, — поправил Володя товарища.

Пео посадил парней на стулья, стоявшие посредине кабинета. Спинки стульев светились изнутри, сквозь прозрачный материал были видны причудливой формы приборы или механизмы. Пео надел на головы Володи и Агзама металлические, но очень легкие обручи, от которых тянулись тонкие эластичные провода к электронному биоанализатору, занимавшему половину стены кабинета.

— Сейчас я настрою на тональность импульсов ваших биотоков по одному автомату-тюти, — говорил между тем Пео, поворачивая многочисленные выключатели биоанализатора. — После настройки вы сможете мысленно приказать автоматам все, что найдете нужным, конечно, в пределах возможного для исполнительной машины. Тюти будут вас обслуживать в любое время дня и ночи. Я надеюсь, злоупотреблять своими правами вы не станете и не подвергнете себя опасности. Учтите, тюти — машины неразумные, у них нет никаких чувств, своих мыслей, нет тормозных центров, как у живых существ, они полностью подчиняются воле человека. Но «понимают» они очень многое.

Например, по вашему указанию могут пойти в столовую, заказать выбранные вами блюда и принести их. Они воспринимают не только слова, произнесенные мысленно, но и некоторые образы, возникающие в вашем воображении. Однажды отданное указание, скажем, сидеть на месте, тюти выполняют бесконечно — в пределах действия энергетических элементов, — пока не будет отдано другое распоряжение. Работают они непрерывно в течение года, потом требуется замена некоторых деталей и источника энергии. Поняли?

— А на каком расстоянии они принимают указания? — спросил Володя, строго взглянув на ерзавшего от нетерпения на стуле Агзама.

— На очень большом — до сотни километров.

— А рисовать их можно заставить? — начал задавать вопросы Агзам, озорно косясь на Володю.

Пео загадочно улыбнулся:

— Это вы сами попробуйте.

— А танцевать?

— Тоже.

— А решать задачки?

— Хватит, Агзам! — рассердился Володя.

— Ийе! Сам задает вопросы, а мне нельзя… — Агзам дурашливо надул губы и сложил руки на груди. — Но я гордый. Больше не буду.

— Итак, начнем. Прошу сидеть неподвижно, — предупредил начавшийся было спор Пео и повернул рычажок в спинке стула, на котором сидел Агзам.

Над головой парня скользнул в потолок голубой луч. Проделав то же самое с Володей, Пео еще раз что-то покрутил на пульте управления биоанализатора и подошел к тюти. Машины теперь жужжали так, словно в кабинет залетел рой шмелей. Земляне с опаской посмотрели на них.

Что там делал с куклами Пео, парни не видели, но через минуту глаза тюти вспыхнули зеленоватым светом. Они, казалось, заулыбались. В глубине кабинета загудел еще один мотор, пришли в движение стрелки остальных приборов, в стеклянных трубках начали проскакивать молнии.

Володя и Агзам сидели напряженно. Они не ощущали ни боли, ни даже щекотки, и все-таки им было страшновато сидеть неподвижно и наблюдать за стрелками приборов, слушать жужжание шмелей над ухом, знать, что с тобой что-то делают, и ничего не видеть, не ощущать. Володя косил глаза на Агзама, а тот сидел, как прикованный, и смотрел на тюти с таким выражением интереса, словно вместо кукол на диване восседали красивые девушки.

Пео что-то подкручивал в «черепах» автоматов пластмассовым ручным инструментом, напоминающим плоскогубцы, то и дело посматривая на пульт управления биоанализатора. Глаза тюти то потухали, то снова загорались, и создавалось впечатление, что они озорно подмигивают.

Возился Пео долго, изредка говоря землянам:

— Подождите еще немного.

И когда он отошел от тюти и, остановившись у пульта управления и обернувшись, попросил: «А ну-ка, ребята, засмейтесь!» Агзам улыбнулся.

— А я не могу, — признался Володя. — В этой обстановке не до смеха.

— Обстановка нормальная: всюду умные машины и приборы, подмигивают веселые автоматы… А сейчас я вам прочитаю смешные стихи. — Пео прочитал стихи и спросил:- Не смешно? — Он сокрушенно покачал головой. — Трудно сочинять на чужом языке. Да и вы такие серьезные люди, что рассмешить вас сможет только клоун. Особенно Агзама.

Агзам напыжился, с трудом сдерживая вдруг нахлынувший на него беспричинный смех. Взглянув на покрасневшего товарища, Володя неожиданно захохотал громко и неудержимо.

— Вот теперь хорошо, — проговорил Пео, глянул на приборы и снова пошел к автоматам. Он надел верхние половинки «черепов» и провел по стыку машинкой, похожей на китайский фонарик. «Сварка» была искусной, место соединения невозможно было распознать.

Сняв с землян обручи и выключив все аппараты и приборы, Пео скрестил руки на груди и сказал, на этот раз серьезно и строго:

— Теперь попробуйте командовать. Кто из вас решительнее?

— Я! — торопливо крикнул Агзам, вскакивая.

Володя не торопился, он уступил первенство не потому, что боялся ошибиться или не суметь — теперь почему-то он не мог поступать по-мальчишески, как Агзам, сломя голову, непосредственно, не раздумывая: не хотел уронить своего достоинства землянина. Он хорошо знал: каждый шаг его и Агзама немедленно становится известным всем жителям планеты: информация у них была налажена прекрасно. И эти автоматы возбуждали в нем двоякое чувство: как совершенство, достигнутое в технике могучим человеческим разумом, автоматы радовали и восхищали, а их человеческое подобие вызывало досаду.

— Давай, Агзам, — разрешил Пео.

Агзам прикрыл глаза, и лицо его стало решительным и строгим. Сдвинув густые черные брови, сжав губы, он подобрался и застыл, словно собрался броситься на тюти с кулаками.

Розовый автомат зашевелился, слез с дивана, прошел на середину кабинета, подбоченился. Глаза его засветились сильнее, темные секторы, дрожа, то суживались, то расширялись. Он прошелся по кругу и вдруг засеменил ногами, раскинул руки и поплыл в восточном танце, покачиваясь и вздрагивая.

— Лезгинка! — сразу догадался Володя и повернулся к Пео, уже не в силах удержаться от соблазна самому приказывать этим умным механическим существам. — А мне можно?

— Пожалуйста, — пожал плечами ученый. Володя тоже сосредоточился, как Агзам, прищурил глаза, сжал кулаки. Зеленый тюти проворно вскочил и пустился в пляс за своим товарищем, смешно вскидывая то одну, то другую ногу.

Юноши ликовали. Агзам начал прихлопывать ладонями, Володя к нему присоединился. Развеселился и Пео Он подошел к одному из аппаратов и крутнул верньер. По кабинету понеслась веселая музыка. Агзам вскочил и пустился плясать вместе с тюти.

Пео захохотал.

Вдоволь насладившись пляской, юноши приказали тюти отправляться в их комнату, и сами пошли следом, обсуждая проблему, какую бы работенку задать автоматам.

Пео ненадолго отлучился и вернулся с двумя плоскими в ладонь ящичками.

— Это переводные аппараты, — сказал он, — они специально сделаны для вас, мальчики. Сейчас мы их испробуем. — И Пео что-то произнес на своем певучем языке. К немалому удивлению и удовольствию землян из аппарата раздался тот же голос Пео, но говорил он уже на русском языке:- Как вы себя чувствуете, дорогие мальчики?

Первым опомнился Володя и ответил:

— Прекрасно, уважаемый Пео!

И тут же из тех же аппаратов раздался голос Володи, но слова для Агзама были непонятны: Володя говорил на языке уамлян.

— Они делают и обратный перевод! — обрадовался Агзам. — Теперь я сумею разговаривать, с кем захочу?

— Совершенно верно, — подтвердил Пео. — Теперь вы имеете возможность свободно разговаривать с любым гражданином нашей планеты без моей помощи.

Вы довольны?

— Спасибо, — вместе сказали земляне,

Оставшись одни, юноши прежде всего придумали своим автоматам имена:

Володиному дали имя Джентльмен, а Агзамову — Плясун. Потом они решили приказать Джентльмену и Плясуну принести обед, но никак не смогли назвать ни одного блюда. Тюти ждали, а юноши чесали затылки. И, пожалуй, они не привели бы в исполнение свое желание, если бы Володя не вспомнил замечание Пео о том, что тюти воспринимают не только слова, но и воображаемые образы. А вообразить те блюда, которые особенно понравились во время прошлого обеда, не представляло никакого труда, и через полчаса на столе уже стояли миски и тарелки, большая часть которых, конечно, была наполнена вкусными конфетами.

Пообедав и отправив посуду в столовую все с теми же Джентльменом и Плясуном, молодые люди некоторое время изучали язык уамлян, произнося фразы и вслушиваясь в незнакомый, но очень четкий выговор умных аппаратов.

Собственно, полностью язык изучал один Агзам, а Володя только осваивал произношение.

Занятия надоели Агзаму быстро.

— Знаешь что, Володя, — сказал он, выключая свой аппарат и выдвигая из стены диван, — давай сегодня на этом кончим. Аппараты есть? Есть.

Разговаривать можно? Можно. Зачем быстро изучать их язык? И так голова пухнет, как хлопковая коробочка… Эх, если бы найти бумагу и цветные карандаши… Заставить бы их рисовать, — он кивнул в сторону тюти. — Сумели бы они, а?

Володя смеялся. Агзам увлекался рисованием с третьего класса — это было всем известно — и рисовал хорошо. Однажды он каким-то образом ухитрился нарисовать на потолке своего класса карикатуру на старосту.

Рисунок долго не могли стереть, а над Агзамом ребята подшучивали весь год.

— Карикатуру вспомнил? Ладно, смейся, — обиделся Агзам и, не раздеваясь, повалился на диван.

Володя тоже лег.

Вокруг была странная, чистая тишина. С улицы не проникал ни один звук, двери не скрипели и не хлопали, шаги скрадывались на эластичном полу. Бесшумно работали кондиционные машины, мягко, без звука переключались реле.

— Насколько мне помнится, я читал о вредном действии шумов на нервную систему человека и благотворном влиянии на наше здоровье тишины. На меня же звон трамваев и грохот автомашин действовали, наоборот, возбуждающе, заставляли двигаться, мыслить, — одним словом, жить, а тишина действовала угнетающе: вызывала состояние сонное, я становился равнодушным ко всему на свете, — говорил медленно Володя, рассматривая потолок. — А здесь тишина просто страшная…

— Правильно! — закричал Агзам, вскакивая. — Здесь можно спать много лет, как на звездолете. Пойдем гулять в сад.

Но сколько Агзам ни уговаривал — ведь у них. теперь есть переводные аппараты, и они не могут заблудиться, — Володя упорно отнекивался.

— Видно, я старею, — смеялся он, — хочется полежать после хорошей еды.

Агзам махнул рукой и пошел один. Выйдя на улицу, полюбовавшись розовым небом поры восхода солнца и цветущими деревьями, Агзам зашел в ближайший подъезд и встал на ступеньку белоснежного эскалатора. К материалу эскалатора, видимо, не приставала никакая грязь, ступеньки и перила блестели первозданной чистотой. По одежде Агзам ничем не отличался от жителей планеты, и поэтому на него никто не обращал внимания. Десятком ступенек выше стояла группа парней и девушек, заразительно хохотавших. Они слушали двух молодых людей, состязавшихся в остроумии. Агзам незаметно включил аппарат.

Молодые люли, как оказалось, читали стихи, но аппарат делал переводы скупо, без рифм, в переводе во многом пропадали и поэзия и остроумие.

Агзам все же прислушивался с интересом.

— Его сердце, как плазма, пылает подвигами и любовью, его жар может растопить самое холодное сердце девушки, оно может сжечь немало податливых сердец, — декламировал один, высокий, большеглазый, с простой открытой улыбкой.

— Его сердце, подобно леднику, наполнено холодом космоса, оно звенит под ударами любви, оно может заморозить самое горячее сердце девушки и превратить в ледышку самую пылкую из красавиц, — отвечал другой, широкоплечий и приземистый уамлянин с ехидными тонкими губами и холодными глазами старца.

— А если эти два сердца соединить, — сказала беленькая, как ромашка, девушка, — то получится тепленькая Айя.

Молодежь разразилась хохотом.

— Тише! — поднял руку высокий молодой уамлянин. — Я вам сейчас спою песню землян.

— Просим!

— Где ты ее взял?

— А нам дашь переписать?

— Пой!

И он запел романс, который Агзам дома не раз слышал по радио.

Я вас любил: любовь еще, быть может, В душе моей угасла не совсем; Но пусть она вас больше не тревожит:

Я не хочу печалить вас ничем.

Голос у юноши был мелодичный, почти девичий, очень приятный и чистый.

Находившиеся поблизости уамляне обернулись к певцу, слушали с интересом.

— Видно, у землян искусство довольно хорошо развито, — сказал один из них.

Агзам уже не первый раз видел: здесь люди поют много, при различных обстоятельствах, в любых местах, и всегда находятся доброжелательные слушатели. С песней дружит грусть или веселье. На планете Уам, как полагал Агзам по первым своим впечатлениям, грустных людей или хмурых не было, большинство представало перед ним добродушными и радостными, и только некоторые озабоченными. Но и эти, озабоченные, заслышав песню или музыку, оживлялись и теперь посматривали на окружающих соотечественников восторженно, чистыми, безмятежными глазами. Так было и здесь, на эскалаторе.

Агзам и наблюдал, и знал по себе, что во время спора или в злом состоянии песню не замечаешь, а если голоден, то петь не хочется. Очень хочется петь, когда хорошее настроение, когда ладится учеба, отношения с товарищами дружеские, дома полный порядок. «Уамляне, наверное, живут здорово, — думал Агзам, — коли поют везде и смеются громко, на всю улицу».

Выше Агзама ступенек на сорок тоже стояла группа молодых людей. Одна из девушек, находившихся в группе, проделывала замысловатые движения перед подругой, в руках которой был странный, мигающий индикаторными лампочками, обтекаемой формы ящик. Этот ящик, к вящему интересу Агзама, издавал тихие хрустальные звуки. Звуки были приятные, кажется, даже сладкие. Агзам догадался, что ящик подчиняется машущей руками девушке, а звуки льются в такт ее движениям, и, заинтересовавшись, полез по лестнице эскалатора, как это делают многие нетерпеливые москвичи. Но уамляне ушли в боковое ответвление, и Агзам, вздохнув, предоставил себя несущей лестнице и спокойно доехал до поверхности. Немногочисленные уамляне, доехавшие до верха, растеклись по аллеям и тропкам. Агзам выбрал аллею пошире: все же он побаивался встретиться с каким-либо домашним животным, вроде пуа.

Запахи леса и степных трав, надо полагать, на всех планетах, где они существуют, одинаковы. Во всяком случае Агзам вполне ясно почувствовал знакомый сладкий запах цветущей акации, к которому примешивался терпкий привкус тополя. Но когда Агзам присмотрелся повнимательнее, то увидел, что на каждом дереве есть плоды — одни зеленые, другие коричневые, большая часть с розовыми боками, — и он догадался, что это не лес, а сплошной сад.

Это был удивительный сад, сад, раскинувшийся по всей суше планеты.

Деревья росли везде, где были хоть какие-нибудь условия для роста. Агзам вспомнил как-то сказанные Пео слова: «Мы создаем искусственно все, за исключением фруктов. Можно и их создать, но они будут невкусными».

Справа под низкорослыми деревьями Агзам увидел малышей, собиравших опавшие плоды в кучки. Руководила их работой девушка, она что-то им объясняла, и ребятишки смеялись. А один мальчишка в синих коротких штанишках, стоявший позади девушки, сжимал в руках зеленый шар. Из шара летели струи красного сока на платье воспитательницы. Озорной мальчишка хохотал громче всех.

Пройдя метров полтораста, Агзам остановился. Его внимание привлекли зеркальные, в обхват, прожекторы, установленные на круглой небольшой поляне. Посредине поляны пожилой уамлянин копал лопатой «землю». Агзам подошел. Уамлянин выкопал ямку, засыпал в нее порошок и посадил деревце с мелкими желтоватыми веточками, высотой не более полуметра. Затем он включил прожекторы, и на деревце сосредоточились ослепительные зеленые лучи. Закрутился вентилятор, установленный под одним из прожекторов, и деревце зашевелилось, закачалось. Уамлянин работал молча, не обращая внимания на незнакомого парня, словно его и не было рядом. Садовод подтащил к саженцу пластмассовый ящик, на одной стороне которого было смонтировано десятка полтора регуляторов, покрутил один регулятор, другой, третий, и из ящика полилась энергичная, похожая на джазовую, музыка. И вдруг дерево стало расти на глазах. Агзам затаил дыхание: ничего подобного он не только не видел, но и не предполагал, — ведь не фокусник же перед ним! Почки лопались, издавая глухие щелчки, развернувшиеся листочки увеличивались каждую минуту, зеленели, набирались соков, ветки дерева поднимались вверх, как в мультипликационном фильме. Агзам поспешно включил аппарат и спросил:

— Дедушка, что это вы делаете?

Уамлянин, не поворачиваясь и не переставая настраивать свой ящик-прибор, ответил глухо, нехотя:

— Произвожу опыт.

— Разрешите мне еще задать вопрос?

— Пожалуйста.

— Почему дерево так быстро растет?

Уамлянин хмыкнул и сам поинтересовался:

— Ты любишь выращивать деревья?

— Люблю.

Уамлянин повернулся, смерил парня взглядом. Только тут Агзам увидел, какой садовод старый: лицо изборождено глубокими морщинами, лысина желтая, в крапинках, окаймленная седыми космами, и кожа лица и шеи побуревшая. В блеклых глазах садовода вспыхнуло любопытство, он улыбнулся приветливо.

— Ты тот самый мальчик, который прилетел оттуда? — спросил он и поднял глаза к небу.

— Да, — подтвердил Агзам с гордостью. Он не хотел скрывать своего торжества, наоборот, ему даже хотелось прихвастнуть — вот, мол, какой я, молодой, а уже звездоплаватель. Не многим еще выпало такое счастье, особенно на Земле.

— О! Любопытно. Садись, дорогой гость, поговорим. — Уамлянин подставил раскладной стульчик, и Агзам сел. — Так тебя интересует мой опыт? Серьезно?

Не обманываешь? Я слышал, на Земле такими странными делами — обманом занимаются. Порастеряли человеческое достоинство или еще не приобрели?

Ладно, не обижайся. Все живое проходит определенные стадии развития: такова закономерность. Слушай, если любопытно. У меня сейчас мало слушателей, а учеников совсем нет. Ты видишь, у нас вся планета покрыта садами. Видишь? И эти гиганты, что подпирают небо, дают незаменимые орехи.

Фруктов хватает всем жителям. Вдоволь. Но я думаю о будущем, я последний ученый-одиночка на нашей планете. Лучше быть последним, но одному выделяться. Вот мое кредо. И опыты я произвожу один. Говорят, что я сам себе хочу поставить памятник… Смеешься? Нет? Надо мной все смеются.

Смейся и ты. Я не обижусь. Привык. Так вот, население на планете прибавляется. Скоро настанет время, когда фруктов всем не хватит. Что же делать? Производить искусственные соки? Они есть, но невкусные. Нет, я сказал не то, они не имеют вида и не увеличивают аппетит. Что же делать?

Очень просто. На огромных площадях мы установим светообильные аппараты моей конструкции, смонтируем музыкальные ускорители, тоже моей конструкции, удобрим почву микробонасыщенным стимулятором и дополнительным питанием и заставим деревья плодоносить несколько раз за лето. И фруктов опять будет вдоволь. Эта проблема, можно сказать, решена. Но известно, что после, примерно, двадцати плодоношений деревья стареют, а выращивать их в обычных условиях долго — требуется минимум три года, чтобы они дали первый урожай. Я решил ускорить рост деревьев и проверить действие своих аппаратов и препарата в разных зонах планеты. Результаты уже есть: я могу вырастить дерево до момента плодоношения за трое суток…

— Ой-ей! — поразился Агзам. Перед ним был не человек, а волшебник из сказок «Тысяча и одна ночь». Но тут он вспомнил, как однажды они с Володей прочли интересную заметку, напечатанную в журнале «Техника молодежи» в тысяча девятьсот шестидесятом году. В ней говорилось об опыте двух американцев и двух индийцев. Американцы посадили саженцы какого-то растения в четырех местах. В одном месте для ускорения роста они пели растению оперные арии, в другом — играли вальсы, в третьем в определенное время играл джаз-оркестр. Четвертое растение было контрольным. Что же оказалось? Музыка и пение способствовали росту растений, особенно влияла на интенсивность роста джазовая музыка. Еще интереснее поставили опыт индийцы. Они каждый день, тоже в определенное время, перед растениями танцевали и этим вызывали их усиленный рост. Агзам тогда посмеялся, не поверил. А здесь Агзам увидел волшебство собственными глазами и, конечно, спросил:- Как же это вы делаете, дедушка?

— Ты не поймешь. — Старик тряхнул седой головой. Похоже было на то, что он рассердился. Но от Агзама отделаться было трудно: у него в запасе всегда не меньше десятка вопросов. И садовод сдался. — Может, рассказать попроще? Ты что-нибудь о химии слышал? А о биохимии? Немного? Плохо. Пора каждому думающему существу знать, что в живом организме происходят химические реакции, обмен веществ, поэтому организмы развиваются, растут, а потом умирают, ив них происходят реакции разложения. Это известно испокон веков. Но смерть и разложение меня не интересуют, я не обучался специальности гробовщика. Жизнь, рост, созидание — моя жажда, мое счастье.

Тебе должно быть известно и следующее положение, молодой человек: многие химические реакции, особенно в органической природе, происходят медленно, и для убыстрения их люди применяют катализаторы. А белковые организмы даже сами вырабатывают ускорители, их еще называют ферментами. Несложные катализаторы и ферменты давно найдены, ими пользуются в производстве, медицине, животноводстве, садоводстве. Я же решил найти такие ферменты, которые бы ускорили химический процесс в живом организме в десятки тысяч раз. И я нашел работяг-микробов, энергичных и неутомимых. За сто пятьдесят лет я осуществил свою мечту. И ты, милый внучек, можешь теперь наблюдать, как растет дерево не по дням, а по часам в полном смысле этого слова.

Старик разгорячился. Вскидывая голову и размахивая руками, он говорил громко и с азартом, словно перед ним была тысячная аудитория. Казалось даже, что он не в себе, но Агзам видел, как поднимаются ветки дерева, распускаются новые листья, и с уважением смотрел на садовода. Перед ним свершалось чудо. И человека, сотворившего это чудо, нельзя было не уважать.

— Я напустил миллиарды работяг-микробов, я дал дереву сгусток солнечной энергии и концентрат химического питания, и оно подчинилось мне.

Оно растет так, как мне хочется: захочу — вырастет за месяц, захочу- за три дня. И даст плоды! — продолжал старик, уже забыв о присутствии землянина. Он пристально смотрел на деревце и говорил сам с собой. Вдруг он осекся, опустил голову, вздохнул и сказал тихо, словно боялся, что его кто-нибудь услышит:- Одного я не могу пока добиться — вкусных и питательных плодов. Они вызревают или совсем невкусными или даже ядовитыми. Но я добьюсь своего! — опять повысил он голос. — У меня уже тысячи последователей, целые коллективы. Мои идеи воплощены в животноводстве: мои коллеги выращивают животных в десять раз быстрее, а вес увеличивают в сто раз. Они могут вырастить животное, по размерам равное этому дереву-гиганту. Нет предела разуму человеческому!..

Уамлянин продолжал говорить, ничего не замечая вокруг, обращаясь только к растущему дереву. У старика растрепались седые космы, напружинилась худая морщинистая шея, вибрировал голос. Агзаму стало страшно рядом с этим одержимым ученым-одиночкой, и он, крадучись, незаметно, скрылся за деревьями.

Раздумывая о необычайном явлении в природе и об одержимом ученом, Агзам забрел в непролазную гущу леса-сада, где под деревьями разросся мелкий кустарник-ягодник. Попробовать ягоды Агзам не решился: они могли быть ядовитыми. Вокруг порхали птички с таким ярким многокрасочным оперением, что казалось, их специально раскрашивали художники. А на одном, усыпанном плодами дереве Агзам увидел круглую голову с круглыми невозмутимыми, как у совы, глазами. Голова была без туловища, сидела на ветке, словно приросшая, смотрела на землянина, не моргая и не двигаясь.

Спохватившись и не на шутку перепугавшись, Агзам пошел назад и попытался найти ту широкую аллею, по которой зашел в лес, но вскоре понял, что заблудился, и пошел напрямик — авось какая-нибудь дорога попадется. Но не попадались ни тропинки, ни аллеи. Вначале Агзам, стараясь найти дорогу, вглядывался в просеки и поляны, не обращал внимания на лесных обитателей: птиц, мелких зверьков, странных змей, — но потом стал приглядываться и, наконец, остановился, пораженный, перед небольшой поляной, заросшей высокой красно-желтой травой. На поляне приплясывало странное животное, раза в два больше слона. У него была маленькая головка на тонкой длинной шее и массивные морщинистые ноги. Голая кожа на нем лоснилась, как асфальт после дождя.

Чудовище повернулось к Агзаму мордой, шагнуло вперед и фыркнуло.

Агзам в страхе попятился и полетел в яму, которую до этого не заметил.

Хорошо, что в яме было полно листьев и он мягко шлепнулся на дно.

Опомнившись, Агзам прикинул расстояние до краев ямы и похолодел — они были высоко, не дотянуться, а стенки отвесные и гладкие.

Вот здесь-то Агзам горько пожалел, что пустился в путешествие один, ни с кем не посоветовавшись, никого не спросившись и не предупредив. Кто будет его искать в этом лесу? Если и найдут, то, может быть, только обглоданного зверями…

Агзам медленно поднялся и задрал голову. Наверху синело пустое небо, висели ветки с жирными продолговатыми листьями и круглыми, как яблоки, ярко-желтыми плодами. Потрогав маслянистую глину стенок ямы, посмотрев еще раз вверх и убедившись, что самостоятельно ему отсюда не выбраться, Агзам в изнеможении, подавленный, опустился снова на лиственную подстилку.

Долго сидел он, опустив голову на руки. Вспомнил родной Ташкент, горячее солнце и быстрые холодные арыки, прозрачный сладкий урюк и ворсистые краснобокие сочные персики. Родной город теперь был далекой мечтой. Мысленно позвал Володю, но тут же горько усмехнулся: откуда Володя может узнать, куда забрался его товарищ?

Нет, не ценил он вкус снеговой воды, аромат цветущих яблонь, приторную сладость черного тута, даже терпкий запах лёссовой пыли, политой водой. Не дорожил он как следует дружбой школьных товарищей, заботой учителей, советами отца и матери. Вернись он сейчас домой — стал бы другим человеком…

Почувствовав на затылке горячую струю воздуха, Агзам поднял голову и в ужасе отшатнулся: перед его лицом раздувались красные ноздри и сверкали выпуклые водянистые глаза. Агзам упал и едва не закричал. Не закричал он только потому, что вспомнил слова, сказанные Пео по дороге с ракетодрома:

«У нас нет диких зверей». Слова были хорошие, но мало успокаивали. У Агзама зашлось сердце, когда он понял, что поднимается наверх: чудовище схватило его зубами за шиворот и потащило из ямы. Агзам закрыл лицо руками и ждал, вот-вот хрустнут его кости в крепких зубах, и все будет кончено…

Он даже не мог кричать: страх сковал и язык и губы.

Опустившись невредимым на траву и услышав удаляющиеся тяжелые шаги, Агзам облегченно вздохнул, но еще долго не решался отнять от лица руки и посмотреть вокруг себя. Он не знал, что попавшееся ему на пути животное не однажды таким образом выволакивало из ям своих детенышей и по привычке, а может быть, в силу своей привязанности к человеку, решило помочь ему.

Агзам пришел в себя, открыл лицо, приподнялся на руках, осмотрелся. И не более чем в десяти шагах от себя увидел ноги-столбы, покрытые потрескавшейся корой. Этого было достаточно, чтобы страх снова перехватил дыхание. Агзам вскочил и бросился со всех ног в противоположную сторону, не разбирая дороги, не думая, что он опять может попасть в яму.

Один необдуманный поступок часто ведет за собой следующий такой же поступок; человек, выбитый из колеи, словно движется по инерции. Через несколько минут Агзам остановился как вкопанный перед другой поляной: здесь с каждого дерева свисали змеи: они извивались среди ветвей, падали, лезли обратно, копошились в траве. Змеи были как на подбор — чуть поменьше среднего удава. В страхе Агзам не заметил, что у змей есть коротенькие лапки, как у ящериц, он повернул вправо и вновь бросился бежать куда глаза глядят.

«Куда я бегу?» Этот вопрос Агзам задал себе, когда уже совсем задыхался. Он упал на траву. «Будь что будет!» Отдышавшись, он немного успокоился и решил оглянуться. Теперь он поднимал голову осторожно, медленно, ожидая самого невероятного. Но на этот раз вокруг не было ни одного живого существа, и лежал он не в траве, а в цветах, от которых исходил приятный запах. На некоторых деревьях тоже, как хрустальные блюда, застыли прозрачные цветы, другие гнулись под тяжестью плодов, похожих на огурцы. От огурцов долетал сильный пряный запах. Агзам зажмурился от удовольствия.

Лежать здесь было приятно, однако Агзам не поддался искушению. Он поднялся и, оглядываясь и присматриваясь к каждому кустику, осторожно пошел через полянку. Теперь он не имел ни малейшего представления, в какую сторону двигаться, и шагал наугад, надеясь все же выйти на какую-либо дорогу или к эскалаторной арке. «О весть надежды! Как ты хороша в тот час, когда отчаялась душа!»- вспомнил Агзам стихи Навои и протер глаза, вдруг ставшие теплыми от слез.

Через полчаса, пробираясь среди густо растущих деревьев по мягкой ворсистой траве, Агзам вышел на длинную и широкую просеку. Здесь росли пять деревьев-гигантов. Они выстроились в одну шеренгу, и в стороны от них метров на пятьдесят не было ни травинки. Агзам прикинул: если такое дерево ровно спилить, то на его пне можно свободно играть в волейбол. Стволы гигантов были гладкие, и только верхушки имели листву, но они были так высоко, что листья различить было невозможно.

В ближнем конце просеки стояло странное сооружение: снаряд, поставленный на попа, высотой метров тридцать. В середине снаряда по кругу поблескивали овальные иллюминаторы. Стенки сооружения были отполированы до зеркального блеска. Стоял снаряд на серой, по виду железобетонной площадке, за которой высилась замысловатой формы арка. Агзам подошел поближе, в надежде, что найдет здесь уамлян и они скажут ему, как вернуться к товарищам. Арка оказалась своеобразным краном с двумя захватами, за ней — глубокий тоннель.

В тоннель Агзам идти побоялся. Он обошел вокруг снаряда и увидел у основания открытую дверь. Не заглянуть в эту странную башню Агзам, конечно, не мог, любопытство сжигало его. И он вошел в дверь. В нижнем этаже все помещение было переплетено трубами, проводами, у стен стояли цилиндры с прозрачными колпаками. Освещалось помещение плохо. На второй этаж вела крутая металлическая лесенка. Агзам решил подняться по лесенке, благо вокруг не было ни души, не слышалось ни звука. За второй дверью оказалась комната жилая и хорошо освещенная. У стен — кресла, над ними циферблаты приборов. И это помещение пустовало. Агзам крикнул. Никто не отозвался, но голос заметался, и где-то отозвались какие-то струны, задребезжало стекло. Пометавшись, звуки затихли. Теперь Агзам заметил двух тюти, сидевших в глубоких креслах и наблюдавших за ним своими бесстрастными зеленоватыми глазами. В углу на стене висели скафандры астронавтов, такие же, какими пользовались они, земляне, когда переходили с корабля на звездолет. «Для чего здесь висят скафандры? Для кого припасены?» — забеспокоился Агзам, предчувствуя что-то неладное.

На третий этаж тоже вела металлическая лесенка. Пока Агзам раздумывал, не подняться ли по лесенке на третий этаж и не осмотреть ли следующее помещение, тюти вскочили и встали рядышком у стенки. Они явно готовились выполнить чей-то приказ. Интересно было за ними наблюдать, и Агзам сел в ближайшее кресло.

Постояв минуту, автоматы, шагая в ногу, как солдаты, пересекли помещение. Один из них спустился по лесенке вниз, другой остался у двери.

Вскоре из нижнего этажа раздался металлический звон. Второй автомат вернулся, и как только он поднялся по лесенке и спрыгнул на пол, дежуривший у двери тюти нажал на кнопку, и дверь захлопнулась с таким же звоном, какой только что раздался снизу.

Агзам не успел сообразить, что же произошло, и сидел весьма довольный своим вторжением в какое-то загадочное царство механических кукол. Между тем тюти разошлись в разные концы помещения и встали у приборов. На некоторых циферблатах загорелись шкалы, зашевелились стрелки и потихоньку поползли одни влево, другие по кругу. Снаружи донесся грохот, стены помещения качнулись, и Агзам почувствовал, как сила инерции начала прижимать его к креслу, и он понял, что попал в ракету и куда-то летит. Он хотел было приподняться, но не смог и с ужасом уставился на автоматы, застывшие у приборов.

«Сколько времени будет продолжаться полет? Опустится ли ракета и где?

Выдержу ли я перегрузку?»- эти вопросы вспыхнули в голове, вызывая боль в висках. Агзам закрыл глаза. На него наваливалась тяжесть, стало трудно дышать, сердце заколотилось бешено. Оставалась одна надежда: на верхнем этаже есть люди, и они спасут.

Ракета набирала скорость. Помещение по-прежнему пустовало. Постепенно напряжение сменилось слабостью, а мрачное предчувствие гибели вызвало желание что-то предпринять для своего спасения. Агзам огляделся. Автоматы уже снова сидели в креслах, равнодушно глядя на непрошеного пассажира.

Взгляд Агзама упал на кислородные аппараты, висевшие в углу. Мелькнула мысль: он должен воспользоваться скафандрами, если кислородные аппараты заряжены, или он задохнется. В ушах уже нудно звонили колокола.

«Наверно, лечу быстро… Надо добраться до скафандров, — тяжело соображал Агзам. Мысли ворочались медленно, с натугой, голова гудела. — А как идти, если ноги вялые?.. Ползком? Надо ползком…» Агзам принялся сползать с кресла. Ему не хватало воздуха, прежде чем сделать движение, он широко раскрывал рот и долго, с надрывом дышал. И все же он двигался, двигался упорно, напрягая последние силы, вперив взгляд в поблескивающие скафандры, — в них спасение, если кислородные аппараты заряжены…

Снаружи доносился грохот работающих моторов. Это была реактивная ракета старого образца, и диспетчер, даже не заглянув внутрь, отправил ее в полет.

В комнате не жарко, не холодно. Окна и двери закрыты, но воздух непрерывно очищается, кондиционные аппараты регулируют температуру и влажность, откуда-то проникает аромат цветов. Володя блаженно разбросал руки и ноги, он лежит на диване, который выдвинул Агзам. После того как Агзам ушел, Володя, оставшись один, покрутил верньеры настройки видеотелефона, потом случайно выдвинул пластмассовый раструб, нажал на кнопку и ему вдруг страшно захотелось спать. Уже засыпая, он сообразил, что воспользовался электросонным аппаратом, ни предотвратить его действие уже не мог.

Спал он до тех пор, пока не пришла Лия и не разбудила его. Девушка потрясла его за плечо и укоризненно сказала:

— Ой-ой, засоня! Нельзя так много спать. Вредно. Пойдите и умойтесь, молодой человек. А где ваш товарищ?

— Ушел погулять, — ответил Володя смущенно: еще не хватало, чтобы его будила девушка! Он пригладил ладонями волосы и послушно направился в душевую, в которой они купались с Агзамом. Вернулся он посвежевший.

Лия с кем-то разговаривала по видеотелефону. Она была на этот раз в розовом сарафане и в прозрачных с дырочками туфлях. Лицо, руки и ноги девушки были бронзовыми, поэтому льняные кудри и светлые брови казались выгоревшими на солнце.

После Володя узнал, что Лия, закончив общее образование, половину каникул провела на берегу моря, отдыхала. Теперь ей предстояло окончательно выбрать специальность и продолжать учебу.

Девушка выключила аппарат. Сощурив веселые с бесенятами глаза, она подошла к Володе и протянула руку.

— Мне понравилось здороваться за руку, — призналась она, смеясь, и так тряхнула руку Володи, что он улыбнулся.

— Мы будем друзьями? — спросила она нежным контральто.

На Земле Володя не дружил с девочками. Если бы девочка предложила ему дружбу, он, наверное, долго бы смеялся. Другое дело здесь. С большим удовольствием он согласился:

— Хорошо, будем друзьями. Я надеюсь, это не помешает нашему здоровью — добавил он в шутку, и они дружно рассмеялись.

— Я слышала, у некоторых такая дружба вызывает бессонницу.

— Для этого существует электросонный аппарат, которым я случайно воспользовался.

— Вы очень практичны, Володя…

— Это, наверное, влияние космоса.

— Очень жаль, — погрустнела Лия, но сейчас же повеселела и сказала:- Мы вылечим вас. Очень вредно в каждом движении души выискивать выгоду.

Один наш поэт так пел: «Если ты к чувству приложишь мерку, то считай себя погибшим…» Володя, затревожился. Лия не могла скрывать ни своих чувств, ни мыслей. Ей надо было отвечать тем же: иначе поступать Володя не мог. Но окажутся ли все его чувства и мысли чистыми?

Они стояли и разглядывали друг друга восторженно, словно давно не видевшиеся соклассники. В девушке каким-то причудливым образом сочетались детская наивность и острый проницательный ум. Так по крайней мере думал Володя. Она живо реагировала на каждую мысль, поступки свои, казалось, не обдумывала и совсем не беспокоилась о том впечатлении, которое производит.

И в то же время властно привлекали ее непосредственность и мягкость, кристальная чистота души, ничем не омраченная молодость, и он готов был взять ее за руку и повести за собой. Девушка, словно угадала его мысли, взяла его за руку и повела в коридор, говоря:

— Наши заняты серьезными делами, и мне поручили вас развлекать…

Комната оказалась небольшой, и, кроме цветов в расписных вазах, в ней ничего не было. Володя остановился на пороге и с удивлением посмотрел на девушку. Она поняла его, засмеялась и сказала, подмигнув лукаво:

— Пусто? Сейчас мы наведем порядок. Я все убрала по случаю отъезда на каникулы.

Лия пошла вдоль стен, то нажимая кнопки, то покручивая блестящие маленькие краники. А за ней из стен выплывали креслица, диванчики, появился невысокий, разрисованный цветными кубиками стол; в противоположной стороне развернулись створки, и из стены выехало странное сооружение; круглое зеркало на перевитых зелеными искусственными листьями ножках; под зеркалом, как на пишущей машинке, сверкали четыре длинных ряда квадратных клавиш; и рама для зеркала, и подставка для клавиш, и квадратный ящик, неизвестно для чего предназначенный, были украшены резьбой, сделанной искусным мастером. И повсюду, где только можно, были нарисованы цветы. Вначале сооружение показалось Володе отлакированным, но когда он присмотрелся, то понял, что оно отлито из какого-то специального материала и цветы не нарисованы, а искуснейшим образом отлиты.

— Вот комната и приняла жилой вид. Вам нравится? — спросила Лия и открыла в столе углубление со множеством ячеек. — Это моя библиотека- пояснила она, доставая из ячейки трубочку с ноготок. — Хотите, почитаем сказку? Я люблю сказки. Садитесь вот сюда.

Володя сел в указанное девушкой креслице против зеркала и спросил:

— А в другом месте сидеть воспрещается?

— Воспрещается, — совершенно серьезно подтвердила Лия и сунула трубочку в отверстие таинственного ящика. Потом нажала один за другим два клавиша и села в креслице рядом с Володей, объяснив:- С другого места будет хуже видно.

— Читать?

— Нет, смотреть.

Володя ничего не понимал: то она говорила «будем читать», то «смотреть». И только он собрался задать вопрос, как из сооружения раздался голос:

— Жил-был мальчик Оя?

Может быть, сказка уамлян начиналась другими словами, но аппарат переводил на русский язык с детства всем нам знакомой фразой. Володя улыбнулся. На душе стало тепло. Он вспомнил книжки с картинками, которые еще с малых лет сохранились у него в столе, и с благодарностью взглянул на девушку.

В зеркале вспыхнул свет. Как на экране телевизора, в нем заплескались волны, оранжевый горизонт слился с пенными верхушками водяных подвижных холмов, и все — и небо и море — забушевало, заярилось. И среди этих гигантских волн букашкой прыгала лодочка с миниатюрным мальчиком в красных трусиках. У мальчика росла борода, и выросла белая и длинная. Он махнул бородой, и волны вокруг послушно улеглись, как разъяренные псы у ног, и море расстелилось голубым мохнатым от пены ковром.

И хотя начало сказки Володе показалось забавным, Лия выключила читающий аппарат и сказала:

— Это слишком наивно. Лучше я вам сыграю картинку «Проснувшееся море». Музыка облагораживает человека, не правда ли? У нас каждый имеет какое-либо отношение к музыке. А я даже одно время хотела стать композитором, но вовремя поняла, что талант у меня короче воробьиного носа.

Сейчас рядом с Володей сидела не девушка-хохотушка, а очень серьезная женщина, и говорила она с чуть заметным оттенком иронии. А Володя про себя усмехался. Когда он пошел в школу, мама и папа тоже решили сделать из него композитора и отдали в музыкальное училище. Несколько лет Володя бегал из школы в училище, размахивая черной папкой с нотами, несколько лет мучился, но выше тройки ни разу не получил. Да и троек он добивался лишь своей сообразительностью и хорошей памятью. Он перечитал немало литературы о музыке, надеясь этим повысить свою успеваемость. И сейчас еще он мог бы повторить случайно оставшееся в памяти определение: «Музыка — одна из форм общественной идеологии».

Когда мама и папа, наконец, поняли, что у сына нет призвания к музыке, у него уже появилась к ней изрядная неприязнь. Поэтому он не высказал восторга, когда Лия предложила ему послушать музыкальную картинку. Однако неудобно перечить хозяйке, да еще такой гостеприимной.

Володя только поморщился и с тоской посмотрел на удивительную машину.

— Душа человека бездонна, музыкальное воздействие на нее безгранично — продолжала Лия, пододвигая свое креслице к машине, — особенно при сочетании музыки с другими искусствами.

— У нас тоже есть светомузыка, правда, пока в зачаточном состоянии — вставил Володя.

— Светомузыка всего лишь составная часть всей гармонии.

Девушка положила пальцы на клавиши. И прежде чем послышались звуки, комнату залили яркие солнечные лучи, до того яркие, что Володя прищурился, в воздухе разлился запах водорослей, пахнуло приятной прохладой.

Володя посмотрел на экран. У берега тихо плескались бирюзовые волны, вдали чуть покачивался прозрачный шар, розовый от лучей восходящего солнца.

Полились звуки удивительного инструмента: и журчание воды, и шелест мелких голышей, и нежный плеск волн настолько были естественны и гармоничны, что Володе захотелось броситься в воду и поплыть. Ему показалось даже, что он ощущает прикосновение морской волны.

Раннее утро вставало над морем в сиянье пляшущих по воде бликов, в трепете изумрудной травы на берегу, в рустом звенящем небе, в протяжном щебете невидимых, где-то летающих незнакомых птиц. Володя невольно отдался ощущению мимолетного счастья, его заполнили звуки, картины, запахи моря, и будто он вместе с друзьями запел веселую пионерскую песню, и окружающие предметы отодвинулись, осталась одна радостная и буйная мелодия. И вдруг Володя понял, что он не слышит ни одного звука, а радостная мелодия по-прежнему звучит где-то в нем самом, он ощущает шелест голышей и шепот волн, нежную ласку утреннего солнца и звон густого неба. Никогда еще Володе не было так хорошо и радостно, никогда он не испытывал такой полноты жизни, наслаждения своим здоровьем, силой…

Музыкальная картинка оказалась досадно короткой. Закончив игру, Лия все еще с застывшим в мечтательности лицом повернулась к Володе, чуть помедлила, потом спросила:

— Нравится?

Володя ответил не сразу, он никак не мог освободиться от ощущения поющего сердца.

— Никогда ничего подобного я не видел, не чувствовал, — признался он- Мне непонятно, почему под конец я не слышал звуков, а мелодия все звучала у меня в сердце…

— Я ведь говорила, — улыбнулась Лия, — душа человеческая безгранично глубока и восприимчива. И чем совершеннее человек, тем разнообразнее и глубже его эмоции, тем красочнее жизнь. Сейчас же произошла обыкновенное явление: мелодия из звуков, воспринимаемых нашим ухом, перешла в особый вид ультразвуков. Наше ухо их не различает. Но мы можем воспринять эти звуки всем своим существом, гаммой чувствительных нервов, мозгом. Я исполнила свою пьесу… — Лия покраснела от смущения.

— Ну, знаете ли… — опешил Володя. — Если вы не композитор, то я величайший музыкант, хотя долго пытался понять секрет музыки, но так ничего не понял и не полюбил ее…

— Правда? — Лия смущенно смотрела на Володю.

— Истинно так!

— Вы, наверное, не слышали настоящей музыки. Завтра мы пойдем в народный театр, там вы узнаете, как блещут вершины талантов, там вы увидите тех, кто зажигает душу, счастьем наполняет сердца. Композитор — не человек, это волшебник, который может заставить смеяться, плакать или грустить сотни тысяч людей одновременно, он повелевает чувствами, он несет нас на крыльях своей фантазии к чистоте и нежности, к мужеству и справедливости… Нет, я не способна на это…

— Значит, я действительно ничего не понимаю в музыке?..

— Истинно так! — засмеялась Лия и вскочила.

— Где вы купили эту машину? — спросил Володя.

— Купила? Я не понимаю, — Лия остановилась.

— Я хотел сказать, откуда она появилась.

— Мама привезла из распределителя, когда я начала выбирать себе профессию и вздумала стать композитором. Скоро мы ее отправим обратно.

— Почему?

— У меня нет желания сочинять.

— А читать?

— Любое произведение, литературное или музыкальное, можно заказать по видеотелефону, можно пройти в зрительно-читальную кабину. А загромождать комнаты лишними вещами невежественно.

— Разрешите мне задать вам один нескромный вопрос?

— Нескромный? Таких у нас не бывает. Всякий вопрос должен быть вызван заботой о ком-то или о чем-то. Пожалуйста.

— Почему ваш папа относится к вам холодно?

— Я вас понимаю. В семье не должно быть таких холодных отношений. Но они есть. Причины? Папа очень долго находился в космосе, меня он почти не помнит (я только что родилась, когда он улетел). С мамой они жили всего год. И случилось так, что он увлекся другой женщиной…

— Киу? — не сдержался Володя.

— Да. А мама сохранила горячие чувства и теперь очень мучается.

Конечно, я к маме привязана, и мне хотелось бы ей как-нибудь помочь. И я стараюсь вызвать у папы уважение к себе и этим, может быть, хоть немного повлиять на отношения моих родителей. Предлагала я послать папу в институт нервного тонуса, но мама сказала: «Он достаточно умный и решит правильно сам».

— Надо было ему хоть до поры до времени не проявлять на людях свою холодность, особенно на ракетодроме, — неосторожно заметил Володя и тут же пожалел об этом.

— Лицемерить?! — Лия побледнела. — И вы спокойно об этом говорите?

Неужели на вашей планете этот мерзостный пережиток еще не изжит? Не завидую вам. — Она порывисто прошлась по комнате. — Если бы такое случилось с моим папой, то его возненавидела бы не только я, но и весь народ.

Остатки этого самого мерзостного пережитка у нас были уничтожены более пятидесяти лет назад и нигде и никогда не проявлялись. По-моему, сейчас он может проявиться лишь у существа, потерявшего человеческий облик. Наши люди не могут скрывать ни чувств, ни мыслей, могут их только сдерживать. И это наше самое величайшее достижение. В истории нашей планеты были случаи, когда из-за обмана гибли миллионы людей. Лицемерие, обман вытравляют из человека чувства доверия, дружбы, товарищества, а без этого не может быть построено ни одно разумное общество.

У Володи были наготове и другие вопросы, но он решил отложить их до более благоприятного случая, до того времени, когда сумеет не попадать впросак, как сейчас. Девушка ему нравилась все больше, однако что-то вызывало в нем протест. Может быть, ее спокойствие, рассудительность?

Нельзя так невозмутимо рассказывать об отношениях отца и матери…

Открылась дверь, и появился Плясун. Он постоял у порога, повернулся в одну сторону, в другую, бесстрастно оценивая окружающие предметы, прошелся по комнате и удалился, не закрыв за собой дверь. Лия забеспокоилась:

— Ему что-то поручили, а он не может выполнить, — сказала она. — Такое состояние автомата опасно, он натворит бед.

— Наверное, Агзам откуда-нибудь приказывает, — высказал догадку Володя. — Мальчишка!

— А где он?

— Пошел погулять да запропастился.

Володе, конечно, не были известны случаи, когда автоматы «взбунтовывались» от неполадок в монтажной схеме и начинали самочинствовать: бегали по улицам, ломали все, что попадалось под руки.

Механическая сила их соответствовала крепости материала, из которого их делали; они калечили все, попадавшееся им на пути, пока не ломались их руки.

Лия выбежала в коридор, предупредив Володю, чтобы он не выходил из комнаты и уклонялся от столкновения с автоматом, если он вновь появится.

Она догнала автомат уже на улице, когда он заворачивал за угол. Впереди шел старик уамлянин, автомат догонял его и должен был вот-вот схватить.

Лия бросилась вперед птицей, столкнула старика с тротуара, но сама не успела увернуться — автомат поймал ее за платье. Сшибленный с тротуара старик не успел еще опомниться, а борьба уже была закончена — Лия руками и ногами уперлась в грудь автомата, тонкая материя не выдержала, и девушка в разодранном платье покатилась по тротуару. Держа в руках клочья материи, автомат постоял немного и направился в обратный путь, вначале шагом, потом бегом.

— Сообщите в Бюро опасностей! — крикнула Лия, пускаясь вдогонку автомату.

Тюти вбежал в комнату землян и громко хлопнул дверью, а Лия остановилась в коридоре, прислонилась к стене и схватилась за грудь. Ей надо было отдышаться.

Услышав стук дверей, Володя выглянул в коридор. Вид девушки перепугал его.

— Это вас автомат?.. — не договорил он.

Девушка кивнула головой.

За дверями похрустывали шаги автомата. Шаги были грозные, он был страшен, как все, что обладает механической силой и не обладает разумом.

Володя покраснел — впервые в жизни ему предоставлялась возможность спасти девушку от гибели, а он послушался совета, простоял в комнате, как дурак.

Что подумает о нем эта уамлянка, что подумает вообще о землянах? «А что же делать? — спрашивал себя Володя, растерянно глядя на смуглые голые ноги и открытые плечи девушки в том месте, где были выдраны клочки платья. — Не драться же мне с автоматом! Глупо. Он меня сломает в один прием…» — Нашел! — вдруг закричал Володя и бросился к девушке. — Сейчас я заставлю своего Джентльмена посадить Плясуна на место. Друг с другом-то они, пожалуй. справятся. — Он нахмурил брови и сосредоточился.

Приказание было отдано. Из комнаты незамедлительно послышался треск и звон.

— Хорошо. Пусть подерутся, пока приедут работники Бюро опасностей, — вздохнув, улыбнулась Лия.

Автоматы открыли дверь и, сцепившись, рухнули на пол в коридоре. Они боролись, катались, вскакивали, опять падали, и их зеленые глаза горели настоящей ненавистью.

— Как жаль, что они не знают правил французской борьбы, — заметил уже успокоившийся Володя. — Но мы все же посмотрим, кто из них победит.

— Вы не боитесь?

— Почему же? Боюсь, но держусь. Не надо теряться…

— Советовать легко…

— Человек всегда сильнее… То есть я хотел сказать, если он сильно захочет, то обязательно что-то придумает.

Автоматы же, вдоволь накатавшись по полу, вскочили, разбежались, постояли и вдруг понеслись навстречу один другому. Они столкнулись с такой силой, что раздался выстрел с треском, у Плясуна потух один глаз и безжизненно повисла правая рука. Джентльмен схватил противника в охапку, поднял и понес в комнату: он точно выполнял приказание.

— Вы находчивы, — сказала Лия, провожая глазами тюти. — Но если тюти не особенно поврежден, он может самовосстановиться и опять начнет безобразничать. И во всем виноват папа.

— Пео не виноват, мы сами просили его настроить автоматы, — попытался защитить астронавта Володя.

— Ах, не защищайте его! У него много талантов, и не странно, что в нем уживаются героическое и нелепое… Но, простите, мне же надо переодеться… — Девушка, видимо, только сейчас обратила внимание на свою одежду, смутилась и убежала.

Что это за сооружение, догадаться было нетрудно, и через несколько минут Агзам уже знал, что находится на искусственном спутнике планеты.

После длительного межзвездного перелета искусственный спутник не очень удивил молодого землянина. Оглядевшись, Агзам двинулся обследовать гигантское и великолепное сооружение, воздвигнутое уамлянами почти за пределами атмосферы. Но чем дольше землянин ходил по отсекам и необычным высоко-потолочным залам, тем становился грустнее: он убеждался, что на спутнике нет ни одного живого существа, всю какую-то очень сложную работу выполняют автоматы.

Стараясь не попадаться на пути деловито расхаживающих тюти, Агзам обходил одно помещение за другим. В первом помещении, в которое он заглянул, было сложное нагромождение разных приборов: на стенах налеплена масса циферблатов, шкал, верньеров, ручек, мигающих глазков; на полу стояли ящики, тумбочки, столы, стеллажи с круглыми и квадратными окошками или длинными прозрачными шкалами, за которыми дрожали световые зайчики или медленно двигались то туда, то сюда метровые стрелки; в толстых прозрачных трубах проскакивали искры или извивались огненные ленты, и даже на потолке в переплетении проводов и труб висели приборы, похожие на электрические часы метров пятнадцати в диаметре. Ослепительные вспышки чередовались через каждые десять секунд, будто великан фотограф зажигал по килограмму магния, чтобы делать снимки черного ночного неба. Два автомата сидели в противоположных углах и время от времени нажимали кнопки на выдвинутых из стен столиках. На автоматы были направлены объективы телевизионных аппаратов, видимо, их работа контролировалась на планете.

Агзам прошел отсек из конца в конец. «Неужели здесь нет аппаратов связи? А где они, если такие сделаны?» Землянину не под силу было разобраться во всей этой путанице проводов, трубок, кнопок и ручек, он боялся к приборам притронуться. Одно Агзаму казалось несомненным: на спутнике действовало сложное и весьма серьезное предприятие, и в этом отсеке был его мозг.

В соседнем помещении на Агзама пахнуло жаром, словно из топки. Сюда даже автоматы заходили редко. Он осторожно приоткрыл дверь побольше и стоял, зачарованный невиданным зрелищем. Это был длинный, может быть, на километр или на полтора, цех. По всей его обширной площади были расставлены моторы-гиганты, они глухо гудели. Кружились розовые, желтые, голубые, красные махины маховики, стометровые рычаги поднимали и опускали цилиндры-поршни с водонапорную башню. На высоте не менее трехсот метров, у прозрачного свода, медленно поворачивались круглые вогнутые зеркала, от них отходили змеевидные прозрачные трубы, по которым непрерывной струей текла горячая лава. От этих труб и несло нестерпимым жаром. По цеху метались ослепительные лучи. Агзам почувствовал ломоту в глазах и закрыл дверь.

Потом он долго ходил по космодрому спутника — обширному гаражу, где лежала ракета, на которой прилетел он, и пять других ракет такой же конструкции. Тупыми концами ракеты уходили в круглые тоннели-катапульты.

Заглядывал он в многочисленные двери, за пластмассовые перегородки, кружил вокруг гигантских машин, осматривал стены, своды, закоулки, но нигде не нашел ни одной живой души, всюду распоряжались механизмы — очень умные, интересные, но бесчувственные.

«Наверное, здесь меня никто не найдет. И если я погибну, то никто не узнает, как это произошло…»- размышлял Агзам. С такими грустными мыслями он остановился у высокой трубы, уходящей концами в пол и потолок.

Мимо него изредка проходили автоматы, не замечая одинокого человека.

Шли они по своим каким-то делам, зеленоглазые, невозмутимые. Все одного цвета — молочно-белые, выше Агзама на голову.

«Вот умру я с голоду… — с грустью продолжал размышлять Агзам. — И кислородный аппарат скоро, должно быть, перестанет работать — тогда задохнусь. Что-то надо придумать. Искать связь с планетой? Неразумные эти уамляне! Нет чтобы повесить аппараты на видном месте, как телефоны на Земле, так нет, они прячут…» Агзам был неправ. Видеотелефон был вделан в стенку неподалеку от того места, где стоял Агзам, но он еще не научился читать на языке уамлян и отличать аппараты связи от других приборов. Если бы он был опытнее, то давно связался бы с планетой. На планете Уам пропасть было невозможно: даже на обширных массивах лесов легко было найти видеотелефоны по специальным указателям.

Агзам упорно обдумывал пути своего спасения: связь с планетой, полет на ракете обратно, посылка на ракете автомата тюти. Все это одно за другим мелькало в его уме. И в то же время он ясно сознавал, что ни один из этих способов пока ему не подвластен. И вдруг у него мелькнула необычная мысль:

«А нет ли среди тюти такого, который настроен на мои биоволны? Если есть, то я могу приказать ему вернуть меня в той же ракете обратно на планету.

Ведь есть же люди, похожие друг на друга как две капли воды!..» Задумано — сделано, и Агзам сосредоточился, прикрыл глаза. Мысленно он призывал.

«Подойдите ко мне! Ведите меня к ракете и везите на планету». Много раз повторил он свое обращение, но тюти проходили мимо по-прежнему деловитые и невозмутимые.

В это время и забеспокоился Плясун. Хотя расстояние и было очень большим, чувствительный приемник автомата принял слабые волны. Но выполнить приказ он не мог и заметался по комнатам.

«Может быть, они не понимают? Ведь каждый человек мыслит на своем языке», — подумал Агзам, включая переводной аппарат. Теперь он начал приказывать вслух, не совсем уверенный, что его голос проникает через шлем:

— Подойдите ко мне! Поведете меня в ту ракету, в которой я летел сюда, и отвезите на планету. Я приказываю!

И снова никакого отзвука. Механизмы упорно не замечали человека.

Агзам без причины обошел вокруг столба и остановился на прежнем месте, еще больше побледневший, смертельно уставший. «Они меня не понимают, не понимают… — сокрушался он. — А если приказать на ихнем языке?» Задумано — сделано. Несколько минут Агзам, непрерывно повторяя фразы вслух, прислушивался к переводу, произносимому аппаратом. Потом, хотя и с искажениями, все же произнес в уме приказ на языке уамлян.

К неописуемой радости Агзама, которую он вначале сдерживал, один из автоматов, вышедший из жаркого цеха, направился к нему. Он остановился в двух шагах и застыл, Агзам еще раз повторил приказание. Тюти не двигался.

Может быть, он не понимал: Агзам плохо произносил слова, ему никак не давался напевный выговор. Теперь он повторял фразу умоляюще, на разные лады. Наконец автомат повернулся и пошел к ракетам.

Агзам шагал за автоматом довольный, мысленно подгоняя умную машину.

Когда же он вслед за тюти влез в узкую дверь, увидел маленькое помещение с двумя креслицами и понял, что попал в другую ракету, то испуганно охнул и бросился назад. Но автомат уже захлопнул дверь, прошел к креслу, сел и повернул маховичок у небольшого ящика с разноцветными глазками. И не успел Агзам сообразить, что происходит, как покатился по полу.

Ракета набирала скорость. С большим трудом Агзам дотянулся до кресла, сел, переводя дыхание. Он думал о том, что бесцельные полеты уамляне не должны бы устраивать, и он все равно куда-то прилетит.

А куда? На какой-нибудь другой спутник? Приказ-то был ясным, да правильно ли поняла его машина… Искажение в произношении иногда ведет к искажению смысла — Агзам это хорошо знал.

В конце концов Агзам подумал: «Погибнуть на этом спутнике или на другом — один черт. Так уж лучше лететь. Может быть, послушный тюти приведет ракету туда, где есть хоть какие-нибудь живые существа».

Агзам сидел, понуро опустив голову на руки. На этот раз и давящая сила инерции, которая по мере увеличения скорости ракеты все сильнее прижимала к креслу, не испугала его. Он уже понял, что эти старые ракеты слишком большой скорости не развивают.

Переутомленный всем пережитым, разбитый непомерным перенапряжением, придавленный тройной тяжестью, Агзам на все махнул рукой, закрыл глаза и попытался задремать. Трудно сказать: был ли то сон или в сознании всплыли воспоминания, но Агзам, как наяву, очутился на берегу озера, среди камышовых зарослей, у тихой прозрачной воды. Он сидел не шелохнувшись, зорко следя за белым пластмассовым поплавком. По воде расходились зеленовато-синие круги. В камышах мельтешили солнечные блики.

Сколько прошло времени — Агзам после не мог припомнить. Очнулся он от толчка. Ракета прибыла на место назначения, остановилась. Автомат вскочил и направился к двери. Агзам заметил, что автомат обут в длинные, словно короткие лыжи, ботинки.

Агзам тоже поднялся и пошел вслед за автоматом., который успел уже открыть дверь. Снаружи хлынул веселый солнечный свет. Подойдя к двери, Агзам остановился и затаил дыхание: автомат шагал по воздуху к одноэтажному дому с садиком, тоже висевшему в воздухе. Ни садов, ни морей, ни планеты вообще — кругом густое оранжево-синее небо, неоглядная, бесконечная даль…

Земляне и не предполагали, что над планетой Уам нависла страшная угроза, не замечали тревоги на лицах уамлян. На каждом шагу юношей подстерегало что-то неожиданное, интересное.

Главный Совет познания планеты после совещания в центре изучения полей гравитации и многочисленных консультаций и наблюдений логических автоматов, наконец, объявил:

«Дорогие сестры и братья! Дорогие друзья! Как вам уже известно, недавно созданный научный центр по изучению гравитационных полей оказался у порога величайшего открытия. Тайны сил притяжения начали приоткрываться, были обнаружены невиданные ресурсы новой энергии — преобразование сил притяжения в электромагнитное излучение, — и перспективы были весьма заманчивыми. Но природа никогда не отдавала своих тайн легко. Мы научились сопротивляться силам притяжения, потом овладели процессом преобразования их в электромагнитные волны, вызвали этот процесс, но оказались не в силах остановить его или как-то повлиять на его интенсивность. Последовала цепная реакция. Превращение одной энергии в другую продолжается независимо от нашего желания. Интенсивность и скорость распространения процесса по планете пока не установлены. Однако признаки наступающей катастрофы уже есть: здание научного центра и почва под ним начали трескаться, крошиться.

Если этот процесс мы не остановим, то через определенное время наша планета превратится в космическую пыль.

Совет познания видит два выхода из создавшегося положения:

1. Всем научным центрам, всему народу переключиться на изучение гравитационных полей, немедленно направить свои предложения, расчеты, наблюдения в Главный Совет познания.

2. Всю промышленность, кроме пищевой, переключить на постройку звездолетов. Мы открыли планету, населенную такими же разумными существами, как и мы, биогеосфера планеты Земля почти не отличается от нашей, и поэтому в крайнем случае мы можем перелететь туда.

Спокойствие, дорогие друзья, еще раз спокойствие! Разум человека могуч. Будем надеяться, что мы сумеем обуздать дикие силы природы и заставим их служить людям.

Главный Совет познания».

Призыв был передан по всем каналам: видеотелефонам, телеэкранам, средствами воздушной рекламы. Он был известен всем уамлянам, а Володя и Паркер, и тем более Агзам, ничего не знали. Уамляне не проявляли особого беспокойства — такова была выдержка людей планеты, — хотя каждый из них, достигший двадцати лет, готовил свое мнение. На планете существовал порядок: если к народу обращался Главный Совет познания, то каждый гражданин подавал свой голос. Машины подсчитывали голоса, и тогда выносилось окончательное решение.

Лия узнала о призыве Главного Совета познания в то время, когда переодевалась, но, вернувшись, ничего не сказала Володе, а он не заметил в ее глазах и тени беспокойства.

— Надо сообщить об исчезновении вашего товарища папе, — сказала она озабоченно, — будем его искать.

Они вышли на улицу, когда к дому подлетели два уамлянина, сидя в плетеных креслах. За плечами молодого краснощекого уамлянина висел аппарат, похожий на ручной опрыскиватель, а над головой покачивалась трубка, согнутая на конце.

— Сейчас они утихомирят вашего беспокойного тюти, — сказала Лия весело.

— Свяжут? — спросил Володя.

— Нет. Они направят на тюти лучи и расстроят частотные каскады.

— А кто эти люди?

— Из Института охраны человека. Это самый строгий институт, без его контроля ничего не строится, не осуществляется ни одно изобретение. Они и пожарники, и санитары, и техники. Я собираюсь работать в этом институте.

Люблю ездить по планете. Только мне еще учиться десять лет…

— Так много? — удивился Володя.

— Еще практики пять лет.

— Ого! А какая специальность?

— Гелиоинженер. По солнечным установкам. Я люблю ласковый солнечный свет, люблю радугу. «В его лучах купаюсь я, словно пуа в море, и расту, как деревце в саду…»- продекламировала Лия. — Сама сочиняла..- призналась она и смутилась.

Володя пожал девушке руку и сказал:

— А у нас один поэт вот так написал: «Несу, как сноп овсяной, я солнце на руках».

— Хорошие стихи, — признала Лия, — я бы сказала, горячие.

Володя вначале не понял, почему вдруг ему захотелось пожать девушке руку. А потом, словно он впервые увидел, как она красива, все понял и покраснел. Голубизна ее больших глаз манила и удивляла, теплые матовые щеки хотелось погладить и так и тянуло постоять с ней рядом или идти долго-долго.

В вагоне подземной дороги Володя старался не смотреть на девушку, но через минуту снова обнаруживал, что глядит на нее с трепетом и восторгом.

Было радостно и неудобно. «Что со мной творится? С какой стати я волнуюсь и краснею?»- спрашивал себя Володя и боялся дать правдивый ответ.

Лия заметила необычное состояние Володи и спросила озабоченно:

— Вам нездоровится?

— Я не в своей тарелке, как говорят на Земле, — признался Володя.

Лия сначала улыбнулась: фразу аппарат перевел дословно, потом смутилась. Хорошо, что соседи по вагону ничего не замечали или не хотели замечать.

Выйдя из станции подземной дороги на овальную площадь с бронзовой скульптурой космонавта посредине, Володя к Лия оказались около куполообразного трехэтажного здания, сооруженного из голубого стекловидного материала. Над крышей его сверкали слова: «Большой Совет космонавтов». Володя с удовольствием прочитал эту вывеску.

Широкие эластичные ступени подъезда, скрадывающие шаги, привели их во вместительное светлое фойе. И первое, что бросилось Володе в глаза: отсутствие дверей, вместо них высокие арки. Собственно, в этом здании не было и окон, свет лился отовсюду.

В зале, куда вошли молодые люди, ученых оказалось мало. За председательским столом, у дальней стены, сидел Баили. В вогнутые стены круглого зала были вмонтированы овальные экраны, на них были видны такие же залы, но с большим количеством ученых. Напротив председателя тускло светился самый большой экран.

Входя, Володя услышал короткую реплику и очень удивился оттого, что хорошо понял научную формулировку.

— Я не исключаю существования отрицательных масс, — сказал скрипучим голосом, седовласый ученый, сидящий недалеко от Баили.

Его поддержал молодой мужчина с экрана, находящегося с правой стороны зала:

— Инертная масса, пассивная гравитационная масса, проявляется при движении в поле тяготения как отрицательная к активной гравитационной массе — источнику, порождающему гравитационное поле.

— Я также не исключаю некоторого нарушения равенства тяжелой массы и инертной массы, — опять заговорил ученый скрипучим голосом. — Но математические подсчеты до сих пор не дали никаких результатов. И неясно, на какую именно массу влияет электромагнитная буря. Поэтому встает вопрос: самостоятельна ли гравитационная сила или она слагается из нескольких сил, уже нам известных?

— Превращение в электромагнитные волны доказывает ее самостоятельность.

— Как раз наоборот. Видимо, есть еще какие-то силы, которые ускоряют цепную реакцию.

Володя уже слышал о том, что Центры познания в округах активно обсуждают появление в космосе настолько сильной электромагнитной бури, что она влияет на взаимное притяжение планет. Но он не знал о нависшей над планетой угрозе, которая уже в несчетный раз поставила перед учеными вопрос о сущности гравитационных сил. Существующие теории, даже подкрепленные практикой, сейчас брались под сомнение.

Баили поднял руку:

— Прошу, уважаемые коллеги, спокойнее выкладывать свои доводы. Нервы нам еще пригодятся. Конечно, использование гравитационных сил без теоретической основы — это первое явление в нашей практике. Я допускаю, что задания математическим машинам были даны не совсем точные и полные, возможно также отклонение от необходимого направления. И мы не должны все сваливать на инженеров, которые уже используют гравитационные силы для блага людей и попытались взнуздать эту неслыханную, огромнейшую энергию.

Цепная реакция — это одно из доказательств, что использование открытий без теоретической основы в наше время может привести к катастрофе. Поэтому я призываю вас, коллеги, объединить усилия независимо от взглядов, а может быть и полезнее проверять взгляды при остром критическом наблюдении.

Лия, увидев отца в первом ряду кресел, вблизи от Председателя, и не обращая внимания на хмурые и недоуменные взгляды ученых, быстро прошла к нему, наклонилась и что-то сказала. Пео вскочил и немедля подошел к Баили, прервал его речь. Выслушав Пео, Баили обратился к присутствующим:

— Прошу извинить, уважаемые коллеги, но я вынужден прервать заседание. Пропал один из землян.

Он повернулся к тумбочке, стоявшей справа, включил видеотелефон и, вызвав Центральную станцию, попросил немедленно объявить по всей планете поиски пропавшего землянина. Сотни миллионов видеотелефонов, телеэкранов были включены одновременно, прервав всякие сообщения, и в квартиры, в школы, учреждения, предприятия — по всей планете понеслась просьба Большого Совета космонавтов искать пропавшего землянина.

Пео подошел к Володе и начал расспрашивать об Агзаме. Володя рассказывал подробно, зная, как важна каждая мелочь во время поиска.

Выслушав его, Пео покачал головой.

— Если Плясун ничего не мог предпринять, значит Агзам где-то очень далеко. Наше ротозейство: не смогли за ним присмотреть.

Пео вернулся к Баили. Они советовались, а ученые и в зале, и с экранов молча и с тревогой наблюдали за ними.

Наконец Баили бросил в аппарат:

— Соедините с Председателем центра.

На противоположной стене от Баили вспыхнул экран, и на нем появился лежащий в той же позе, в какой его видел Володя, Председатель. Баили доложил об исчезновении Агзама.

— Всем округам о результатах поисков сообщить мне, — спокойно сказал Председатель, нажав предварительно кнопку у изголовья.

Связь и исполнительность на планете были так хорошо организованы, что через полчаса сведения уже поступили из всех округов. Агзам не был обнаружен, но стало известно, что он поднялся на эскалаторе на поверхность, разговаривал с ученым садоводом, пошел в сад, и гам его след пропал. Над тем округом, где пропал след землянина, летали десятки тысяч добровольцев, обследовали каждый кустик. Поиски, однако, прошли только в тех районах, где жили или работали люди. Проверены были даже все средства передвижения. Остались необследованными подземные, подводные и космические предприятия, где всю работу исполняли автоматы. Это были или очень опасные места для живых организмов — очень высокие или очень низкие температуры, огромные давления — или такие, где совершенно не было необходимости в людях.

Председатель отдал еще одно распоряжение:

— Всем центрам округов, — сухо сказал он, — немедленно выслать специалистов на полностью механизированные участки. Докладывать по мере поступления сведений.

Тут и поднялась Киу, которую Володя вначале не заметил.

— Я прошу ходатайствовать перед центром нашего округа, чтобы мне доверили обследование участка У-102. Я там работала и знаю каждый уголок- сказала она.

Баили с кем-то переговорил по видеотелефону и объявил:

— Центр доверяет вам, уважаемая Киу.

— И еще одна просьба, — продолжала Киу. — Распоряжением Председателя земляне отданы под мое наблюдение. Прошу выполнить распоряжение хотя бы наполовину, так как полностью это сделать уже невозможно по вине Пео…

Пео вздрогнул и хотел что-то сказать, но Баили положил руку ему на плечо, несколько секунд раздумывал и потом сказал со вздохом, обращаясь к Киу:

— Я тоже виноват. Берите их под свою опеку и, пожалуйста, не повторяйте нашу ошибку.

Своей легкой плавной походкой Киу подошла к Володе и окинула его строгим взглядом. Он оглянулся. Лия стояла с окаменелым лицом.

Они летели вдвоем на амфибии. Странный это был самолет — он летал, как воробей: то устремлялся вниз, то взмывал вверх, то с невероятной скоростью летел параллельно «земле». Киу объяснила: амфибия, набрав определенную заданную высоту, точно выписывает в воздухе рельеф местности.

На высоте она удерживалась антигравитационной установкой, а вперед устремлялась при помощи обыкновенного реактивного двигателя. От объяснений Володе было не легче — при резком падении у него так замирало сердце, что он подозревал: Киу чувствует его состояние. Он украдкой посматривал на женщину, а она намеренно весело поглядывала по сторонам, и он смущался еще больше.

Амфибия представляла собой детский двухместный автомобиль с хвостовым оперением и без всяких приборов управления, без штурвала, летающий по заданному направлению только между определенными пунктами. Киу и Володя сидели, тесно прижавшись друг к другу. И он тщетно старался догадаться, для чего она избрала такой неудобный транспорт.

— Не беспокойся, Володя, мы никогда не упадем, — сказала Киу, улыбнувшись, — не упадем, если даже испортится мотор.

— Нервы у человека так устроены, что утешение на них мало действует, хмуро заметил Володя.

Киу засмеялась.

— Нервы можно и нужно укреплять. Продолжительность жизни человека во многом зависит от состояния нервов, поверь биофизику.

— По-моему, у кого крепкие нервы, у того эмоциональное восприятие слабое.

— Ничего подобного! — горячо возразила Киу. — У здорового человека всегда нервы крепкие, и здоровый же человек нормально воспринимает все красивое. От болезненного состояния — болезненное восприятие. «Я весь, как стеклышко, просвечиваю, во мне лишь радость плещется волной…»- пел в молодости наш уважаемый Пео. — Киу чуть заметно смутилась, но мгновенно овладела собой и продолжала спокойно развивать свою мысль о гармоничности здоровья и красоты. — Гармония, во всем гармония! Полнота счастья ведь не в том, чтобы хорошо покушать, подобрать работу по своим склонностям и желанию, быть любимой и самой любить. Только полная отдача себя и полное, я бы сказала, жадное восприятие всего окружающего, всем сердцем, всем существом и в работе, и в любви — вот полнота счастья. А отдавать всего себя нелегко…

Володя слушал и чувствовал, как проходит у него неприятное ощущение падения и взлета. Эта женщина каким-то образом умела быстро распознавать состояние человека и подстраивалась под чувства, приходила на помощь. Она, как русалка, заманивала и вела за собой неизвестно куда.

Когда они опустились в одном из красивейших уголков планеты, где лесной массив прямой линией прорезала аллея и упиралась в берег моря, Киу весело засмеялась и сказала:

— Как видишь, Володя, утешение на нервы действует…

Возразить было трудно, и Володя промолчал.

Деревья на аллее были облеплены разнообразными цветами: оранжевыми, по форме похожими на астры, но большего размера, ярко-красными, как детские шапочки; голубыми, крупными, с человеческую голову, шарами. От них шел сладковатый запах. На бирюзовой глади моря полощутся обыкновенные паруса, кружатся вокруг зеленого острова. Над высокими деревьями, росшими на острове, поднимаются перевитые лесенками не то мачты, не то вышки.

— Это мальчишеский лагерь, плавучий зеленый остров, — сказала Киу, видя, что Володя с интересом смотрит в ту сторону. — Там мальчишки закаляют тело. У девчонок тоже есть такие острова. А у вас созданы такие острова для детей?

— Созданы. Пионерские лагеря, — нехотя ответил Володя. Киу он побаивался. Стройная, ясноглазая, не по-земному красивая, она таила в себе, как казалось Володе, такую твердость воли, какая редко дается и мужчине, ее взгляд иногда словно резал. И поэтому он решил держаться тверже и независимей.

Пройдя по аллее метров сто пятьдесят, они спустились под «землю» и сели в поезд. Здесь вагоны были другими, приспособленными для перевозки грузов, а не пассажиров. В них устоялся запах свежей рыбы и морских водорослей.

Поезд шел в тоннеле не больше километра и вдруг нырнул в темно-зеленую воду. Володя невольно схватился за металлическую стойку. Но женщина сидела спокойно, будто ничего не случилось, и Володя постепенно понял, что и вагоны, и тоннель сделаны из прозрачного материала, и поезд идет по дну моря. Смущенно отвернувшись от Киу, — никак он не привыкнет к неожиданностям! — Володя согнал с лица выражение смущения и принялся наблюдать за подводным царством.

Поезд словно врезывался в лед. И чем глубже уходил тоннель, тем темнее становилась вода. Свод тоннеля светился ярко, и за ним в рассеянных лучах зеленого света изредка проплывали рыбины овальной и зазубренной формы, и на поезд смотрели огромные жадные глаза. По своду скользили толстые суставчатые пальцы с длинными черными когтями. Но по мере углубления подводных жителей попадалось все меньше, световые лучи становились короче, плотная масса воды подступала все ближе, туго сжимая тоннель. Потом Володе казалось, что поезд шел по дну океана. Стенки тоннеля начали искриться, словно покрылись инеем. Движение поезда выдавал только однообразный гул, еле доносившийся снаружи.

Киу наблюдала за землянином своими пронзительными глазами, как всегда, бесцеремонно. Володе был неприятен этот взгляд, как ему казалось, равнодушный ко всему. Что-то хищное было в выражении лица этой слишком красивой женщины: с него редко сходило суровое, пожалуй, надменное выражение. Володя с удовольствием вернулся бы на квартиру, ему думалось, что находиться рядом с Киу небезопасно, но судьба Агзама беспокоила его не на шутку, он готов был ехать с кем угодно и куда угодно, лишь бы найти друга.

Поезд остановился плавно, однако Володю сильно потянуло вперед, и он крепче уцепился за стойку. Вслед за Киу он вышел из вагона, миновал коридор с мрачными темными стенами и раскрыл рот от удивления: перед ними распахнулась площадь, усаженная многовековыми деревьями, расписанная клумбами цветов; под деревьями поблескивали хрустальные павильоны, скамьи, украшенные ажурной резьбой. С высокого сверкающего небосвода — да, иллюзия была полной, — лился солнечный свет.

— Когда-то здесь, в океане, работали люди и отдыхали в этом парке- шагая по дорожке, застеленной толстым гофрированным полотном, сказала Киу, — а потом мы привезли сюда механизмы, жилища же людей и парки остались. Мы никогда не разрушаем, только создаем.

Володя молчал. Не хотелось ни расспрашивать, ни отвечать. Их окружали заросли цветов. Широкие и длинные листья оранжевого лохматого цветка дугой опускались над дорожкой.

Через высокие ворота, пробитые в прозрачной стене, они вошли в светлый зал под тем же искусственным небом, тоже украшенный цветами. У дальней стены стояли стол и три кресла, на стене выделялась овальная рама без картины. Киу села за стол, грациозным движением руки показала Володе на одно из кресел и нажала три кнопки на небольшом пульте управления.

Экран засветился. По нему проплыли два зала, подобных тому, в котором сидели Киу и Володя. Затем на экране застыла массивная блестящая стена.

Вдруг с правой стороны в стене открылось отверстие, и из него вылетел тупоносый снаряд, за ним замелькали серые суставы, цилиндрические и черные. Снаряд улетел, и тут же слева появилось второе отверстие, и теперь в него влетел такой же длинный суставчатый снаряд.

— Вот на таком поезде мы и ехали, Володя, — сказала Киу. — А твоего товарища здесь нет. Попробуем просмотреть самые недоступные места.

На экране появилось дно океана. Глубина, видимо, была не особенно большая — в зарослях длинных и бледных водорослей плавали зеленые шары с плавниками, хвостатые тарелки, по дну двигались студенистые массы.

Ландшафт постепенно менялся. Водоросли стали гуще, а глубоководные существа исчезли. По дну ползли, подминая под себя водоросли, массивные плоские механизмы, напоминающие черепах. За ними колыхалась темная, мутная полоса. В прозрачной носовой части каждой «черепахи» хорошо были видны зеленоглазые автоматы, управлявшие подводными кораблями. Время от времени «черепахи» подплывали к длинному сооружению и сбрасывали зеленые тюки. Из сооружения появлялись механические руки, схватывали тюки и уносили в отсеки, из которых выкачивалась вода, и затем тюки падали в подходившие вагоны поездов-снарядов. Киу объяснила Володе, что водоросли очень питательны и что их сеют на дне океана, как на земле цветы.

— А твоего товарища нигде нет, — с тревогой заключила Киу. Она привела Володю в маленький домик, весь оплетенный вьющимися растениями.

Буро-красные стебли с желтыми листьями, похожими на стручки гороха, липли к каменным стенам подобно повители. Внутри домика оказалась хорошо оборудованная лаборатория.

Киу усадила Володю в узенькое кресло, а сама зашла за один из квадратных экранов. Яркий луч света ослепил Володю, он попытался вскочить и не смог: что-то приковало его к креслу.

— Вы шутите? — раздраженно спросил он.

— Нисколько.

— Что же вы со мной сделали?

— Маленький эксперимент: влияние условий внезапности на твою нервную систему. В этой лаборатории мы изучали своих товарищей, работавших здесь.

Надеюсь, ты на меня не обижаешься?

— Не особенно. Только у нас, на Земле, гостеприимство очень в почете, и это качество предусматривает внимательное отношение к человеку.

— А разве самая сложная и в некоторых случаях болезненная операция хирурга — не внимательное отношение к человеку?

Володе стало неловко, и он попросил:

— Вы, пожалуйста, поподробнее расскажите мне о своих экспериментах.

— Пожалуйста. Ты, да и твои товарищи, очень спокойно относитесь к перемене жизненных обстоятельств. Сходность биогеосфер наших планет еще не дает никакого права нам успокаиваться. Инкубационный период может длиться продолжительное время, катастрофа может произойти быстро, и мы рискуем оказаться беспомощными. В наше время неряшливость недопустима. У нас остался единственный вид принуждения — мы насильно заставляем людей лечиться, есть у нас для этого специальные карательные отряды, они имеют право, говоря по-вашему, арестовывать и под конвоем, конечно, невооруженным, отправлять больных в лечебные корпуса, которые в большинстве своем находятся на берегу моря. Я выговорила себе в Главном Совете познания часть прав карательных отрядов и в принудительном виде исследую сейчас восприимчивость, сопротивляемость, уязвимость твоей нервной системы. Ты спросишь, почему именно здесь я взялась за исследования? Отвечаю: эта лаборатория одна из лучших, и момент внезапности был полный. Я уже дала указание своим коллегам произвести подобные исследования и у ваших товарищей…

— Агзам нашелся?! — закричал Володя.

— Мне только что сообщили, что он находится в воздушном санатории и собирается пробыть там несколько дней…

— К нему можно поехать?

— Можно, только не сейчас.

— И далеко находится этот санаторий?

— Не особенно. На высоте около четырех километров, — ответила Киу и подняла вверх указательный палец. Потом села рядом с Володей и долго, задумчиво, как на звездолете, смотрела на него. И вдруг попросила: — Расскажи, Володя, как влюбляются и женятся на Земле…

Володя смутился. Смутился не только оттого, что вопрос был неожиданный, он имел смутное представление о женитьбе и о том, как влюбляются на Земле.

— Я ведь был еще очень маленьким и жизнь знал скорее понаслышке- произнес он.

— А все же?

— Ну, встречаются, скажем, парень с девушкой, ходят вместе в кино, в театры, в парки, катаются на лодке по озеру, — неуверенно рассказывал Володя, смущенно посмеиваясь. — Потом, как водится, влюбляются, целуются и объясняются в любви, а может наоборот: вначале объясняются в любви, а потом целуются… Просто я не знаю. Видимо, бывает и так и эдак. Затем идут в загс и устраивают свадьбу…

— Что такое загс?

— Это учреждение, где молодоженов записывают в книгу и выдают им документ, — брачное свидетельство.

— Зачем?

— Право, не знаю, — улыбнулся Володя.

— Странно, — пожала плечами Киу. — Кому нужны эти бумаги? Разве бумага прибавляет любви или крепче становится союз влюбленных? Что может быть крепче слова человека?

— К сожалению, у нас еще люди обманывают друг друга… — краснея, сказал Володя.

Киу поморщилась.

— Неужели и ты можешь объясниться в любви, не чувствуя влечения к девушке?

— Я-то не сумею такое сотворить… — проговорил Володя.

— А господин Паркер?

— И все же на Земле больше честных людей! — не отвечая на вопрос и начиная раздражаться, воскликнул Володя.

— Вполне представляю. Если бы было наоборот, то вскоре все люди Земли превратились бы в зверей…

В поезде Володя опять сидел молча, мучил вопрос: «Что это за воздушный санаторий, в котором находится Агзам?»- но Володя не решился спросить.

Очень уж колючий разговор получался у него с Киу.

Каждому человеку хочется посмотреть на другой народ, узнать его привычки, вкусы, обычаи, сравнить хорошее и плохое с хорошим и плохим своего народа. Тем более для нас, землян, все здесь, на далекой планете, было интересно и удивительно. И поэтому, если была возможность, мы шли и ехали туда, куда нам разрешали, а Агзам отправился даже без разрешения и сидит где-то между небом и землей. В общем, мальчишка! Я-то себя чувствую вполне взрослым и не могу злоупотреблять хорошим к нам отношением.

Уговорил Лию показывать нам все, что пожилые уамляне не считают необходимым нам показывать. Девушка здорово меня понимает.

Мы вдвоем отправились в Храм Чести и Совести. По словам Лии, это одно из величественных зданий планеты и самое грустное учреждение — в нем собирается все плохое, отсталое. Над входом этого монументального и мрачного с виду здания распростерлась огромная черная птица, несущая в клюве несколько змей. Глаза птицы сверкали: они были сделаны из какого-то камня, в котором то и дело взблескивали искры. От этой птицы перед входом в здание распласталась темная тень.

Мы втянули голову в плечи, когда проходили под птицей.

Обширный, почти пустой зал с мрачными зелеными стенами, узкими окнами, темным потолком. Лия сказала, что люди сюда ходят редко, все происходящее здесь можно видеть по видеотелефону. В зале группами сидят глубокие старики и беседуют вполголоса. Кресла расположены треугольником, один угол которого упирается в высокую трибуну. Позади трибуны две десятиметровые скульптуры — мужчина и женщина. Их глаза устремлены к солнцу. Сделаны скульптуры из прозрачного розового материала, от этого фигуры гигантов кажутся легкими, светлыми, чистыми, а радостные лица их заставляют думать о прекрасных людях, сильных духом и щедрых сердцем, о самом красивом, что создала великая художница природа. Видимо, скульптор хотел воплотить в этих изваяниях свои самые светлые мечты о людях. Мне вспомнилась скульптура нашей Мухиной — в прекрасном порыве устремленные вперед женщина и мужчина с серпом и молотом в руках. Как я потом узнал, автором этой скульптурной группы в Храме Чести и Совести была тоже женщина.

Мы сели в самом далеком от трибуны ряду, чтобы не привлекать к себе внимания. Хотя до трибуны расстояние было порядочным, все равно я мог разглядеть мельчайшие детали. Как это делалось, я пока не понимал. На трибуне я разглядел написанные золотом слова, в переводе похожие на известное изречение Горького: «Человек — это звучит гордо!» — Всего один раз заходила я сюда, — сказала Лия. — Ох и страшно попадать на эту трибуну! Стыдно. Все люди планеты на тебя смотрят, все оценивают твой поступок…

Лия не договорила, в зале загремела музыка — не то электроинструментов, не то органная. Она накатывалась на нас со всех сторон, захватывала и уносила куда-то, в неведомый мир, навевала какую-то напряженность, тяжелые размышления. Старики поднялись. Мы тоже встали.

Оказывается, таков порядок. Над трибуной поплыла огненная запись: «Самое ценное в человеке — ум, честь и совесть». Где-то в глубине скульптурных фигур вспыхнул голубой свет, и сразу почудилось, будто они ожили и вот-вот унесутся ввысь и темный небосвод расступится, чтобы пропустить их, В их устремленном вверх порыве было- что-то влекущее и властное и в то же время бесконечно стройное и красивое.

Музыка затихла, и сразу на трибуну вышел бледный молодой человек с копной пепельных кудрей.

Металлический голос произнес:

— Инженер вакуумного литья Тао.

Инженер некоторое время молчал, светлыми глазами оглядывал зал. Было заметно, что он подавляет волнение. Заговорил он глухо, с хрипом:

— Дорогие соотечественники! С болью в сердце, раскаиваясь и жалея о случившемся, признаюсь в неблаговидных мыслях. Конструируя новую универсальную плавильную печь, мы, инженеры завода, натолкнулись на огромное препятствие. Не буду объяснять, в чем оно состоит, это чрезвычайно специфическая область. Так вот, я, конечно, и дома не переставал думать о конструкции печи. И однажды я вспомнил высказанную как-то моим другом математиком Фео мысль. Эта ценная и светлая мысль сразу помогла мне найти лучшую конструкторскую основу, и в порыве творческой радости я пренебрег тем, что эта мысль не моя, хотел выдать находку за свою собственную… Желание это держалось недолго, но я не отверг его немедленно, некоторое время пытался найти себе оправдание… Конечно, каждый скажет, что мне просто надо было немедленно поехать к Фео и рассказать обо всем. А я не поехал и не позвонил ему… Я понял, что у меня еще не выветрился дух индивидуализма, живы, пережитки поры несовершенства человеческих отношений. Понял и пришел об этом рассказать вам и попросить совета. Клянусь, я выполню все, что вы посоветуете мне…

— Есть вопросы? — спросил металлический голос, — Есть! — отозвался кто-то из зала. — Ваш друг Фео знает об этом?

— Нет.

Когда инженер, вытирая платком потное и еще более бледное лицо, ушел, я спросил Лию:

— А рабочие на этой трибуне бывают?

— Рабочие? — удивилась Лия. — У нас все рабочие.

— Ну а те, что машины собирают?

— У нас все имеют предельное образование, после чего идет индивидуальное прогрессирование — и тех, кто собирает машины, и тех, кто конструирует или разрабатывает теоретические проблемы. Я тоже мечтаю попасть на сборку машин или обработку деталей.

— Разве это так трудно? — поинтересовался я.

— Еще как трудно! — вздохнула Лия. — Ведь если сам управляешь сборкой или обработкой, то легче усовершенствовать машину или сконструировать новую.

Некоторое время трибуна пустовала и мы молчали. У меня возникло много вопросов. Я не задавал их Лие. Место было неподходящим ни для споров, ни для выяснения проблем. Я думал о себе, задавал себе вопросы и не отвечал на них: «Сумел бы я поступить так же, как этот инженер? Чист ли я в помыслах своих и чувствах? А каков Агзам? А Паркер? Сумели бы наши земляне выйти вот так на трибуну? Думаю, многие бы сумели… Но не все. Прохвосты придумали лицемерие, они завистливы и нахальны, и честность они ставят под сомнение, а откровенность используют в корыстных целях».

На трибуне вдруг появился наш хороший Пео, и я остолбенел. Не менее была поражена, и Лия, щеки ее вспыхнули, она даже приподнялась.

Пео смущенно улыбнулся, но тут же помрачнел — белесые брови медленно сошлись. По лицу скользнула гримаса боли. Но заговорил он спокойно, прямо глядя вперед, с завидной выдержкой:

— Дорогие соотечественники! Вы меня знаете… Да, я тот самый Пео, который летал на планету Земля и нашел братьев по разуму, да, я тот самый Пео, песни которого вы поете, да, я тот самый Пео, имя которого стоит вместе с другими на одной из логических машин… И вот я стою на этой трибуне под миллионами ваших встревоженных взглядов, обожженный и растерянный, не имеющий сил справиться со своими желаниями, решивший обратиться к вам за помощью. Помогите, дорогие друзья! Мне не надо разъяснять, что личное счастье каждого человека должно, по меньшей мере, не мешать счастью того общества, в котором этот человек живет, и не мешать, конечно, его близким друзьям и товарищам. А в лучшем случае личное счастье должно гармонировать со счастьем коллектива. Я все понимаю. И доказывать мне все это не нужно. Я понимаю все, но не знаю, как мне быть.

Мне известны слова великого Тиа: «Не ловите счастье в небесах, ловите среди друзей…» Но около двух десятков лет я не был здесь, на родине, все это время мы вчетвером разговаривали только с холодными звездами да приборами. Может быть, это повлияло на меня или что-то другое, только я растерял чувства к своей жене, к своему ребенку и полюбил другую женщину.

Ее вы тоже знаете: биофизик Киу. Пусть она простит меня за то, что я назвал ее имя, вам будет яснее происходящее. Долгие годы я боролся со своим чувством, но безуспешно. И как это ни горько, как ни стыдно, я был вынужден обратиться к вам. Рассудите…

— А где сейчас ваша дочь? — раздался из зала голос.

Надо заметить, что в зале голоса людей и музыка гремели, как во всяком огромном пустом помещении, звуки перекатывались волнами и захлестывали слушателей.

— Дочь живет с матерью и учится, — ответил Пео.

— Сохранила ли чувство ваша жена?

— Да, сохранила.

Я с тревогой посматривал на Лию. Все здесь происходящее казалось мне странным, неловко было сознавать, что во всеуслышание говорят о чужих семейных тайнах. Девушка грустно смотрела на дальнее окно и, видимо, думала о чем-то своем. Вдруг она встрепенулась и спросила:

— Разве можно справиться с чувствами?

Меня немного удивил такой вопрос.

— Не только можно, но и нужно, если чувства гадкие или если они могут доставить огорчение другому человеку… — высказал я свой взгляд, — А разве чувства могут быть неблагородными? — повернулась ко мне Лия.

«Наивная девушка», — вначале подумал я, а поразмыслив, внимательно посмотрел на Лию. Ведь и у нас, на Земле, немало людей (это было, конечно, в то время, когда я улетал), у которых не только поступки, но и мысли, и чувства чисты, их можно открыть всем людям, без стеснения. Немало и таких, которые умеют сдерживать свои мысли и чувства. И все-таки еще много подлых людей. Я представляю, что получится у нас, на Земле, если всем людям дать возможность однажды исполнить все свои желания, не сдерживая их совестью и страхом…

А здесь, на этой планете? Уамляне идут сюда, в Храм Чести и Совести, и выставляют на всеобщее (именно всеобщее, для всех жителей планеты) обозрение самое сокровенное — свои думы, душу и сердце, выставляют, не боясь, что над ними посмеются или зло пошутят. И таких немного. Значит, большинству-то из них не в чем упрекнуть себя. Значит, Лия искренне удивляется людям, у которых, не говоря о поступках, когда-либо возникают нехорошие, эгоистичные мысли и чувства…

Земную жизнь я знаю слабо, мальчишкой оценивать ее не мог, но сохранившиеся в памяти факты дают мне возможность сказать, что у нас, на Земле, еще немало людей морально нездоровых. Некоторые родители отказываются от детей, а дети — от родителей. Такие люди в трудных обстоятельствах не признают ни товарища, ни друга. Они стараются скрывать свои низкие чувства и помыслы, вернее скрывают до тех пор, пока их не разгадают и не привлекут к ответственности. А есть и такие осторожные, которые так и не попадаются под меч правосудия.

Третьей на трибуне была женщина, уже не молодая. (Конечно, на мой взгляд. Возраст уамлян очень трудно определить). Она была так, взволнована, что долго стояла молча, то поднимая голову, то снова опуская ее, и говорить начала прерывисто и хрипло:

— Я рассказывала о своем горе в прошлый раз. На мое имя пришло девятьсот миллионов семьсот двадцать три письма. Счетные машины подвели итог… Я вас просила, дорогие соотечественники… Но, коли вы так решили, так и будет… Большинство советует мне уйти с работы на шесть месяцев, чтобы испытать горечь человека, отстраненного от общего труда. Я вам искренне говорю, друзья мои, мне было тяжело прожить без работы даже эти две недели, которые прошли после моего признания, а что будет дальше, я не могу представить… Тяжелое наказание… Никому не советую оступаться так, как оступилась я…

Женщина заплакала и ушла.

На этом процедура была закончена. Это был суд, истинно всенародный суд. Только провинившихся никто не приводил, они приходили на суд сами, и сами объявляли себе приговор. Не это ли предел человеческого совершенства?

Или человек может быть еще лучше? Если руководствоваться общим законом — все течет, все изменяется — и применить его к оценке этических качеств человека, то уамляне тоже не предел.

— За что же наказала себя эта женщина? — спросил я Лию, когда мы поднялись с места.

— Не знаю. Видимо, за недобросовестное отношение к работе.

Встретились они случайно, на улице. Встретились землянин Паркер и уамлянин Ме. Уамлянин прогуливался по аллее деревьев-цветов, Паркер тоже вышел совершить утренний моцион. Они несколько раз прошли один мимо другого, серьезные и неприступные. Скучающие глаза уамлянина, его ленивая походка, высокомерные взгляды, которые он бросал по сторонам, заинтересовали Паркера, и он, не долго думая, решил свести знакомство.

— Хелло, молодой человек! Не согласитесь ли вы мерить эту аллею вместе со мной, в одном направлении?

Уамлянин остановился, посмотрел на переводной аппарат, висевший у Паркера через плечо на ремне, смерил землянина взглядом с ног до головы, и на его полных губах дрогнула мимолетная улыбка.

— Не возражаю. С человеком Земли, если не ошибаюсь, весьма приятно поговорить. Познакомимся: свободный художник Ме. — И он склонил голову.

— Свободный коммерсант Паркер. — Ответный поклон.

Подружились мы не на шутку. И только ли подружились? Большую часть свободного времени мы проводили вместе. Лия прибегала веселая, хватала меня за чуб, дурачилась, шутила, и нравилась мне все больше и больше.

Надеюсь, что и ко мне она относится хор по. Иначе зачем же прибегать так часто? Зачем трепать за чуб?

Теперь я полностью нахожусь под контролем строгой и несговорчивой Киу, и нам с Лией приходится чуть ли не умолять ее, чтобы она отпускала меня погулять. А когда мы уходим, я всегда замечаю печальные глаза Киу, со скрытой тревогой провожающие нас.

Лия показывает мне все, что считает ценным. Прогулки с ней полезны для меня и очень интересны. Киу и Пео не могут уделять землянам много внимания, они большей частью заняты в научном центре, кажется, там и отдыхают и, пожалуй, довольны моей дружбой с девушкой. Паркер безвылазно сидит в Институте информации, штудирует звездолет, Агзам гостит где-то за облаками, и я все время провожу с Лией. Мама девушки не препятствует нашим прогулкам. Вначале меня такое отношение несколько удивляло: отпускать дочь неизвестно куда, с незнакомым человеком да еще с другой планеты… Потом я понял: доверие к людям у уамлян развито так, что они и не могут представить себе, что кто-то сознательно причинит неприятность другому.

Это доверие распространилось и на нас, пришельцев из другой солнечном системы. И мне очень хочется показать себя не хуже хозяев, мне стыдно за таких землян, как Паркер, который позорит народы нашей хорошей планеты. И я делаю все, чтобы у уамлян осталось лучшее впечатление о землянах.

На этот раз мы отправились с Лией на стадион, виденный мной в первый день прилета. По дороге Лия смущенно призналась мне, что и она будет выступать и ей хочется знать мое мнение о ее способностях.

Надо коротко рассказать о событиях, которые происходят на стадионах.

Стадионов на планете очень много, но они даже внешне не похожи на наши.

Это самые оживленные места. Там ежедневно с утра до вечера работают отборочные комиссии. Короче говоря, на стадионах показывают, как у нас определяют, самодеятельность, но сравнивать ее с нашей, земной самодеятельностью, нельзя ни в коем случае. Как сказала Лия, на планете Уам нет ни одного жителя, который не побывал бы здесь, не показал бы какое-либо свое умение. Тут выступают музыканты, певцы, балерины, мастера художественного чтения, люди, овладевшие цирковым искусством, и даже выступают с опытами ученые. Конечно, с такими опытами, которые вызывают особый зрительный эффект.

Уамляне все без исключения стремятся попасть на стадион, и в этом нет ничего странного. Люди работают в среднем не более двух часов в сутки, значит имеют много свободного времени и используют его не только для усовершенствования своих знаний в той области, которую избрали, но и развивают другие свои способности. Ведь человек — существо многогранное, сложное, интересы его тоже обширны. И мне не показалось смешным, когда я узнал, что на стадионах выступают известные физики и показывают фокусы.

Зрителей на стадионе полно, представления длятся с утра до вечера, зрители заходят и уходят в любое время.

Я спросил Лию, есть ли на планете профессиональные театры.

— А как же! Ох, как туда трудно попасть! — воскликнула она. И я понял, что у девушки есть затаенная мечта стать актрисой, но из вежливости не стал расспрашивать. Если будет нужно, она и сама расскажет. Я в этом уже был уверен.

Прежде чем отправиться на стадион, Лия повела меня в распределитель.

Ей потребовалось что-то подобрать для туалета. Распределитель размещался в длинном трехэтажном здании, ничем не привлекающем взор. Зато в здании были хорошо отделанные залы с витринами, примерочными и зеркалами; переливчатость цветных материалов могла увлечь, казалось, не только женщин — любительниц красиво одеваться. Однако в залах было немноголюдно.

Мы прошли по коридору мимо залов с женскими пальто, платьями, детскими костюмчиками и попали в галантерейное отделение. Лия выбрала себе перчатки, такие прозрачные, что на руках их невозможно было заметить, и, оставив заявку, потянула меня к выходу.

— Когда же будет выполнен заказ? — спросил я.

— Завтра пришлют, — уверенно ответила Лия.

— А если не будет их, если разберут?

— Тогда бы их не было на выставке. Автомат учитывает заявки и подает сигналы на фабрику.

— Сколько же можно взять вещей за один раз? — спросил я в шутку.

— Хоть весь распределитель, если вы не устанете делать заявки, — смеясь, ответила Лия. — А вам ничего не нужно?

— Как будто нет. Но я бы хотел пройти по распределителю и осмотреть его.

— В следующий раз. Ладно? Мы ведь решили побывать на стадионе…

— Да, да. Ничего не имею против, — поспешно согласился я.

Мы подъехали к стадиону в середине дня. Оказывается, вокруг него десятки станций, откуда люди могут подниматься на поверхность. Входов же на стадион много сотен, они соединены между собой тоннелями. Свободные кресла находятся внизу. Садится человек в кресло, нажимает рычаг и вместе с креслом поднимается наверх, на свое место. Очень удобно. Вновь прибывающие и уходящие зрители совершенно не мешают сидящим, не отвлекают от зрелища.

Мы нашли дна свободных кресла. Сели. Поднялись. Стадион был круглый, сцена находилась посредине, внизу. Я посмотрел по сторонам и прикинул: на стадионе помещалось не менее полумиллиона зрителей. Взглянул на сцену. Она была от меня не далее сцены обыкновенного нашего земного театра, хотя мы находились от нее на расстоянии примерно двухсот метров. Каким образом достигается это приближение, я не мог понять, а спросить Пео все не представлялось возможным.

Выступали не то легкоатлеты, не то, акробаты — девочка и мальчик, брат с сестрой. Они летали, как бабочки, среди блестящих колец разной величины. Номер был очень трудный, но мне показался грубым. По выражению лица было видно, что и Лии номер не понравился: сна хмурилась, бросала на меня настороженные взгляды. Я понимал ее состояние: ей хотелось все показать в лучшем свете.

— Один раз я выступала на этой сцене, — сказала Лия, смущенно опуская глаза. Она определенно хотела отвлечь мое внимание от сцены.

— И что вы там делали? — шутливо помог я ей.

— Пела.

— Пела? — Мое удивление было искренним; голос у Лии глуховатый, и я никак не мог представить ее поющей.

Лия еще больше смутилась и сказала:

— Я всего одну песенку пою, скорее это мелодекламация, а не пение, но она получается своеобразно и производит впечатление. Я и сама не знаю почему.

Не знаю, как ее песенка, но скромность, веселость и неожиданное смущение Лии произвели на меня неизгладимое впечатление. Захотелось выразить девушке свою признательность как-то сильнее, и я взял ее руку и пожал. Но мой дружеский жест вызвал странную реакцию: Лия отдернула руку и рассердилась.

Я смотрел то на сцену, то на сердитую Лию и не заметил, как собрались тучи и хлынул проливной дождь. Откуда-то над зрителями появился прозрачный козырек, а над сценой — огромный прозрачный гриб. Над нашими головами бушевал ливень. Зрелище было восхитительным. Кому не приходилось наблюдать, как дождевые струи при сильном ветре разбиваются о стекла окон, как летят мелкие брызги, и стекла покрываются как бы алмазной крошкой. А над нашими головами было сплошное окно и, казалось, потрескавшееся. Глухой шум перешел в сплошной грозный гул: ливень нарастал, теперь он хлестал сплошными струями. И вдруг в разрыве темно-багровых туч проглянуло солнце — прямые, как натянутые струны, розовые лучи вонзились в мокрую зелень сада… И наш козырек, и гриб над сценой так засверкали, заискрились, что у меня заслезились глаза, мириады мелких радуг переплелись над нашими головами, то пропадая, то вспыхивая вновь. Это был огромный калейдоскоп, яркий, многоцветный, волшебный.

А в это время и на сцене творилось что-то невообразимое. Посредине ее стояла девушка в голубом длинном платье, затянутая в талии золотистым широким поясом. Она пела о море, о злом ураганном громе во время бури и ласковом шепоте волн при восходе солнца в тихую погоду, о глубинных тайнах, о вечном безмолвии подводного царства, разбуженного человеком. И когда девушка рассказывала о буре на море, по сцене перекатывались багровые волны с белыми гребешками, и на них то поднималась, то опускалась певица, а когда она пела о тихом солнечном утре, мелкие волны ласково плескались у ее белых босых ног. И голос девушки, чистый и звенящий, словно скользил по шершавой воде и долетал до нас просоленный, взволнованный, радостный. И в нем, казалось, дрожала душа этой тоненькой девушки, дрожала, как пенный лепесток, готовый рассыпаться на слюдяные блестки при одном дуновении.

И все это: и голос девушки, и море, и дождь, и блестящие, как струны, лучи солнца, и сверкающие каскады радуг — захватило меня, понесло в какие-то сказочные пределы, и я усомнился, что все это наяву, а не во сне, и поглядел с недоверием на Лию. Посмотрел и замер. Она тоже была увлечена несказанным переливом красок пения и музыки, глубокое напряженное волнение отразилось на ее чуть побледневшем лице, а глаза затуманились от полноты счастья. Кто его знает, что на меня так подействовало в ту минуту: сверкающий вокруг прекрасный мир или одухотворенная, вправду неземная красота девушки, но в какое-то мгновение — ослепительное и короткое, как молния, — я понял, что полюбил Лию. Мое лицо запылало. Я пристально смотрел на сцену, не понимая, что там происходит.

Лия предложила уйти. Я немедленно согласился. Догадалась ли она о моих чувствах или сама заволновалась, не знаю, но на обратном пути она была задумчива, неохотно отвечала на мои вопросы. А я все больше терзался мыслью, что мне предстоит улететь домой, улететь от Лии, может быть навсегда, или расстаться с ней на десятки лет. Как это горько!

В конце концов я тоже замолчал, предавшись горестным размышлениям. И вдруг Лия ласково взглянула на меня и заговорила:

— Как еще несовершенен человек! Вечный вопрос молодежи — для чего человек живет? — я понимаю так: чтобы красота жизни сверкала вечно и становилась все ярче, пронизывала все наши поступки, мысли, чувства, красила планету и небо и неслась туда, в далекие звездные миры, к нашим собратьям, у которых еще мало счастья…

— А в чем же проявляется несовершенство человека? — спросил я.

— Как это в чем? — Лия прикрыла глаза длинными светлыми ресницами и продолжала тише:- Люди часто довольствуются той долей таланта, которую отпустила им скупая великанша природа. Почему мы не можем привить человеку те способности, которыми он желает обладать? Я бы, например, хотела быть артисткой… Вы не смейтесь, я уже не девочка десяти лет, которая о профессии думает каждый день по-разному. Я знаю настройку моего сердца, чувствительность моих нервов. Я воспринимаю прекрасное каждой клеточкой своего тела… Но коварная природа не дала мне счастья уметь передавать людям мое волнение, мои душевные бури, мой мир прекрасных грез…

Лия опять замкнулась, а я уже не смел тревожить ее вопросами.

Одно будоражило меня: «Будет ли когда-нибудь человек доволен собой и своими деяниями полностью?»

Мой дедушка хорошие сказки рассказывал, но такую и он бы не придумал.

Знаешь, Володька, стою я у двери ракеты, и ни туды и ни сюды. А сердце, честное слово, в айву превратилось. Твердое, и не стучит. Автомат уже до домика добрался, всплыл на крылечко и, подмигнув мне, скрылся. Что подмигнул он, я выдумал, а если бы он был живой, эх, и смеялся бы!

Смотрю дальше. Идут два уамлянина, так спокойненько шагают по воздуху. Протер я глаза — ничего не изменилось. Вой-бой! Далеко внизу планета: такая хорошая, деревья кругом, белые пятна какие-то, а справа до горизонта синее-синее море.

Остановились уамляне недалеко от ракеты и уставились на меня, будто я музейный экспонат. Вообще-то правильно. Я в костюме астронавта, а они в легких спортивных курточках и широкополых шляпах — на прогулку вышли.

— Он сверху, а не снизу, — сказал один.

— Ясно. Зачем ему было надевать костюм, — согласился другой.

Смотрю: из домика еще два уамлянина выплыли и поспешили ко мне. За ними автомат ковыляет. «Ну, думаю, теперь веселее будет, живой народ появился, можно договориться». Даже о высоте позабыл. Машу рукой.

Уамляне подлетели — честное слово, не вру! — к ракете, и один из них кричит:

— Кто вы?! Откуда попали сюда?!

Я, конечно, понимал, что совершил опасный полет, но страх уже прошел, и я не прочь был пошутить. Я улыбнулся своим новым знакомым и ткнул пальцем в небо.

— Я землянин. С другой планеты. Зовут меня Агзам.

— Как вы попали на солнечную станцию?

— Сел в ракету и полетел…

— А каким образом выбрались оттуда?

— Приказал автомату доставить меня к живым людям…

Уамляне охнули, а потом засмеялись. Они вчетвером стояли у двери ракеты, а под ними облака-барашки бегали.

— Смелый паренек, — похвалил меня один из них.

— И сообразительный, — добавил другой. — Однако надо с ним что-то делать. Принесите пареньку обувь равновесия, а я пока его раздену.

Один уамлянин ушел в дом, другой подошел ко мне и сказал:

— Давайте, дорогой, раздеваться, здесь невысоко, и дышать можно без баллонов.

Второго предложения я ждать не стал, быстрехонько сбросил с себя костюм астронавта. Лотом спрашиваю:

— Каким это образом вы ходите по воздуху?

— О! — улыбнулся уамлянин. У него был выпуклый шишковатый лоб- Любопытство — хорошая черта человека. Только ответить на вопрос будет трудновато. Сейчас я вспомню, как он объяснял: «В принципе мы создали здесь высотный санаторий на основе преодоления уамского тяготения. Это лечебное заведение мы организовали попутно с проводимыми опытами. Понятно?» — А чего же… — проговорил я. В принципе-то мне все было понятно, а конкретно…

Приплыл уамлянин с обувью равновесия. Ботинки были узконосые, длинные, с железными подошвами, но легкие как перышко. Надел я их и сам стал легче перышка. Но тут другая беда взяла меня за ворот: без костюма астронавта я начал замерзать. Уамлянин, что принес мне обувь равновесия, заметил, что я дрожжи продаю, и стянул с себя что-то вроде свитера.

— Надень, парень, а то замерзнешь.

Свитер оказался мягким и ворсистым, словно из верблюжьего пуха. Надел я его и сразу согрелся. «Теперь бы пообедать…» — подумал я.

— Землянина надо покормить, — догадался первый уамлянин.

Хорошие же они люди, Володька! По лицу узнают, чего нам нужно.

Ласковые.

Пригласили они меня в дом. Шагнули и остановились. Ждут. А я ни с места. Как посмотрел вниз, так дух захватило. Планета внизу очень хорошая, да падать на нее с такой высоты совсем не хочется. Удержат ли эти странные ботинки? Думаю об этом и переминаюсь с ноги на ногу, а уамляне ждут терпеливо, понимают, как мне тяжело.

— Идем, дорогой, не бойся, — уговаривают они. — Если уж очень страшно, то закрой глаза и шагай.

Что же сделаешь? Другого выхода нет. Закрыл я глаза и шагнул.

Советские ребята не могут быть трусливыми, пусть уамляне знают об этом.

Сделал несколько шагов — как по канату в цирке. Помахал руками да и открыл глаза. Трудно ходить, если ничего не видишь и не знаешь, куда ты сейчас ногой наступишь. Попробуй-ка, вот сам узнаешь.

А уамляне идут рядом и посмеиваются:

— Учись, дорогой, ходить по воздуху. В жизни все пригодится.

Рассердился я на самого себя и пошел напропалую, как по тротуару своей улицы. И ничего, получилось. Только смотрел я не вверх и не вниз, а на здание, и не на весь дом, а на парадный вход. Пот меня прошиб, даже с носа закапало. Шутка ли! Хожу по воздуху на высоте четырех километров! Вот бы мой дедушка узнал об этом. Сто сказок сочинил бы.

А вообще-то здорово получается. Ты, Володька, как-нибудь сам попробуй. Пусть нам обувь равновесия дадут.

Встал я на ступеньку парадного, отдышался и тогда посмотрел вниз.

Батюшки! Между облаками ямы, а там, в голубой дымке, планета. Зеленая такая, красивая. И стало мне почему-то весело. Вот ведь куда забрался.

Чего не придумает человек! Много в природе тайн, да хитер человек, ой, хитер!

Зашел я в дом да как шагну! Смотрю, уже у потолка, как тогда мы в звездолете. Уамляне надо мной смеются:

— Ну и прыгнул! Так и шишку набить недолго.

Спустился я пониже и скорее за стол — в животе у меня кишка кишке кукиш кажет. Понадавали мне еды видимо-невидимо. Половину обеда съел, А потом, старший наверное, говорит мне:

— Не хотите ли, дорогой наш гость, побыть у нас немного, отдохнуть?

А мне что? Интересно. И дал я согласие. Только чтобы тебе сообщили, где я нахожусь. Знаю, будешь волноваться, ты ведь неспокойный.

Вот и все. На семьсот граммов поправился. Не веришь?

Центр координации работы энергетических систем планеты представлял собой обыкновенное здание, правда, занимающее целый квартал. Большая часть его была отведена под электронно-вычислительные машины, управляющие энергетическими станциями всех систем и видов: они распределяли энергию, подсчитывали подачу и расход ее, обнаруживали поломки, порывы, утечку, давали прогнозы, подсчитывали экономический эффект от введения усовершенствований.

Это было особое царство умных машин, работающих непрерывно, как человеческое сердце. Глухой гул, шелест, щелканье реле, тихий звон неотложных сигналов, привлекающий внимание дежурных инженеров, — постоянная напряженная жизнь неусыпных механических стражей. А в одном из залов стояла абсолютная тишина, лишь изредка прерываемая голосами сотрудников.

На стенах этого зала было много приборов, а под ними во всю длину стен, словно лады аккордеона, были вмонтированы перламутровые клавиши. Это святая святых — пульт управления. Отсюда можно отдать приказ и направить всю невероятной мощности энергию в один пункт. Такую операцию и готовили сейчас сотрудники пульта управления. Пунктом сосредоточения электромагнитных сил был центр изучения гравитационных полей.

На призыв Главного Совета познания немедленно откликнулись сотни тысяч ученых, миллионы инженеров. Предложения, наблюдения, расчеты все текли и текли, но и из того, что уже поступило, наиболее исполнимым и, казалось, эффективным можно было считать создание электромагнитного «шара», в который временно надо заключить очаг распространения цепной реакции, до того момента, когда будет найден способ останавливать цепную реакцию или возбуждать обратный процесс — превращение электромагнитных волн в силу тяготения.

Первая малая установка уже работала. Электромагнитная «стенка» была создана на основе энергетических ресурсов близлежащего округа. Но она оказалась проницаемой. Собственно, создатели малого электромагнитного «шара» и не рассчитывали на полный успех — энергии было мало, установки монтировались наспех, как опытные. Наблюдения показали все же, что часть лучей, отражаясь от «стенок» шара, уходила в заданном направлении, чем в какой-то мере задерживалось и превращение в лучистую энергию гравитационных сил. Сейчас уамляне готовились пустить в дело всю энергию планеты, за исключением той части, которая использовалась для массового производства звездолетов. Большинство предприятий бытового обслуживания были остановлены.

Пео приехал в центр координации проверить монтаж новых электронных машин. Ему был поручен контроль за всеми автоматическими устройствами, связанными с блокированием Научного центра по изучению полей гравитации.

Он вошел в зал, в котором был расположен пульт управления, бодрый, поблескивающий веселыми глазами, и никто бы не подумал, видя его впервые, что в нем, как и во всех уамлянах в эти дни, жила глубокая тревога за судьбу человечества планеты Уам.

Он прошел в кабинет директора. Высокий, широкоплечий мужчина стоял у окна спиной к двери. Шаги Пео вывели его из задумчивости, он повернулся и обдал инженера таким синим взглядом, что показалось: и воздух в кабинете стал голубым. Поздоровавшись, они, не задерживаясь, направились в тот сектор здания, где монтировались новые машины.

— Прошу извинить, я доверяю вам полностью. — говорил по пути Пео, — но мне хочется своими руками пощупать новое детище.

— Обычное дело, — просто определил директор, махнув рукой, и, нахмурившись, тихо спросил:- Далеко ли продвинулся опасный очаг?

— Еще на километр после официального сообщения.

— Как вы думаете, сколько в нашем распоряжении времени?

— Мое мнение, месяц.

— Это при условии создания антигравитационного шара?

— Да.

— А в противном случае?

— Неделя.

— Как вы представляете катастрофу?

— Когда в эпицентре реакции иссякнут силы притяжения, начнется извержение своеобразного вулкана, в воздух будут взлетать куски почвы.

Постепенно воронка расширится и углубится, процесс ускорится, и, когда воронка достигнет магмы, произойдет взрыв…

Директор взглянул на Пео теперь уже потемневшими глазами, но ничего не сказал.

Они вошли в только что пристроенный к зданию огромный зал. Машины уже стояли вдоль стен, возле них работали инженеры-монтажники. Несколько человек склонилось над столом посредине зала, они рассматривали чертежи.

Пео с директором устремились к машинам, за ними потянулся хвост монтажников. Перебрасываясь короткими фразами, Пео включал готовые агрегаты, смотрел на приборы, давал указания. Осмотрев часть машин и выразив инженерам свое удовлетворение, он распрощался.

В вагоне сидел он хмурым, взъерошенным, благо вагон был почти пустым и на астронавта пассажиры не обращали внимания. Разговор среди них велся все о том же Научном центре по изучению полей гравитации. Пео их не слушал. Нервы сдавали: то он вдруг возбуждался и вздрагивал от малейшего шороха или громкого слова, то впадал в апатию и никого и ничего не замечал вокруг. Многие годы, проведенные в космическом пространстве, неустроенность семьи, неудовлетворенность чувств, приближение катастрофы на планете — все это могло пошатнуть и более крепкого человека, не только поэтическую натуру Пео. Единственное спасение — работа. Ничего отвлекающего. И днем, и ночью на людях, короткий гипнотический сон смертельно уставшего человека, и опять предельное напряжение. И если выдавались вот такие минуты одиночества во время поездок, Пео казалось, что он не выдержит.

Выдержит ли вообще человек? Техника развивается стремительно, наука углубилась в тайну тайн природы, мы сталкиваемся со все более мощными силами. Сумеем ли мы удержать их в руках? Ведь биологическое совершенствование человека отстает от развития техники. Парадокс? Нет, факт. Создали же люди машину, высвобождающую неисчислимую энергию сил тяготения, но управиться с ней не сумели. Значит, не хватило прозорливости предвидеть последствия. И все это может окончиться невиданной катастрофой.

А почему, собственно, невиданной? Космос беспределен, беспредельно время в прошлом и в будущем. Миры рождались и гибли. И, быть может, гибли от неумения людей удержать разбуженные неизмеримые силы…

Пео встряхивал головой и пытался отогнать назойливые и пасмурные мысли, а они лезли, как комары, и мучили. Отвлечь его от надоедливых мыслей в вагоне было некому: в другом конце сидели две девушки, пожилая женщина с маленькой дочкой и хмурый старик.

«Что-то думают люди обо мне и Киу? Не будет ли ко мне, астронавту, открывшему планету с братьями, проявлено снисхождение? Нет, этого не будет. Почему я плохого мнения о своих соотечественниках? Почему у меня возникают такие мысли? Устал, очень устал. А если написать песню о смертельно уставшем человеке, чуть не опустившем руки и не склонившем голову и в момент тяжелой невзгоды нашедшем где-то в тайниках, в наследованных тайниках сердца, неприкосновенный запас энергии, запас могучей воли самого разумного существа в необъятном мире солнц, который мы еще не можем подсчитать никакими приборами? Надо написать…» Пео повеселел, заговорщически оглядел соседей пассажиров. Вот он здесь, неиссякаемый тайник энергии, — когда человек творит, он собирает в кулак и волю, и мысли, и чувства, и тогда именно не может он, да, не может опустить руки…

Институт по предотвращению гравитационной угрозы, организованный вместо Научного центра, располагался от него на расстоянии тридцати километров. Обосновался он поблизости временно. В него были стянуты лучшие физики, математики, астрономы, механики, а после того, как почувствовали недомогание сотрудники Научного центра и их пришлось госпитализировать, в институт были приглашены и биофизики, в том числе и Киу. Институт подчинялся непосредственно Главному Совету познания.

Проявилась и еще одна очень серьезная опасность: электромагнитные лучи, возникающие при разложении сил тяготения, обладали особыми качествами, совершенно отличными от свойств гамма-лучей, световых, космических, рентгеновских. Заболевшие научные сотрудники ели, спали нормально, но жаловались на апатию. Побывавшие в опасной зоне животные подверглись такому же влиянию, но они набирали мясо и жир в двадцать-тридцать раз быстрее, чем в обычных условиях. Предполагалось, что цепная реакция захватила и живые организмы и болезнь эта может легко передаваться. Их изолировали, но изоляция не спасла больных: в любое время мог начаться распад тканей.

Таковы были первые наблюдения. Что еще таят в себе ужасные гравитонные лучи, какое действие они производят на металлы, минералы, газы, магнит? Что еще они делают с живыми организмами, какие органы атрофируют, какие возбуждают?

Войдя в здание института, Пео почти у входа повстречался с Киу, вышедшей из дверей одной из многочисленных лабораторий. Она несла стеклянную банку с зеленой жидкостью. Они поздоровались, поинтересовались самочувствием и разошлись. Поспешила она. Пео заметил в уголках ее глаз затаившуюся печаль, хотел сказать несколько ласковых слов, но не успел.

Она ушла поспешно. Наверное, поняла, что Пео заметил тоскливое облачко в ее глазах. Этого нельзя было допускать. Ни в коем случае! Вот когда она останется вечером одна, она может ронять голову на руки и не сдерживать слез…

В одном из кабинетов Пео нашел Баили. Астронавт сидел за массивным столом и смотрел на коллегу затуманенными глазами. Он еще был во власти своих расчетов. Светлая математическая голова Баили испытывала огромное напряжение, хотя на него работали десятки электронных машин.

— Я пока не верю самому себе, — сказал Баили, когда Пео поинтересовался результатами исследований. — Энергия частиц этих лучей неимоверно высока, неслыханно высока…

— Удержим? — Этот вопрос Пео почти прошептал.

— На пределе, дорогой Пео, на пределе. Надо спешить, пока очаг небольшой.

— А потом?

— Не знаю, ничего пока не знаю. Все понятия сместились, законы меркнут, представления меняются, даже мир словно переворачивается вверх ногами. Иногда, дорогой Пео, мне становится страшно… Мы разбудили спящего до сих пор гиганта, способного разносить в куски планеты, и неизвестно, на что он способен. — Баили вылез из-за стола и прошелся по кабинету. — Кстати, мне хотелось предложить вам одну идею. Опасный очаг мы замкнем в антигравитационный «шар», но я не уверен, что мы полностью удержим гравитоны. Видимо, нам придется часть их выпускать в космос. Но я предполагаю, что скорость их больше скорости фотонов. Да, да, не удивляйтесь. Скорость света не предел… Да, да. Так вот, вероятно, не мы одни такие умные во вселенной, есть и еще люди, которые обладают большими, чем мы, знаниями, и они, конечно, пользуются гравитонами и, возможно, с помощью их держат связь между планетами…

— О! — нетерпеливо прервал коллегу Пео. — Я вас понимаю. Выпускать гравитоны из шара определенными импульсами — это, пожалуй, не так уж сложно. А вот принимать… И вы думаете, к нам непрерывно летят гравитонные лучи и раскрывают тайны вселенной?

— Полагаю.

— Какая же скорость?

— Предварительные подсчеты показывают три планетарных полета в секунду.

— О! — опять воскликнул Пео. Но тут же помрачнел и сказал, растягивая слова:- Вначале нам надо предотвратить катастрофу…

Солнечные лучи просвечивали тонкие кудрявые волосы Баили, и они походили на золотистый ореол. Астроном смотрел в окно, и Пео с любовью разглядывал четкий и строгий профиль коллеги, его тонкие насмешливые губы.

— Человек, работающий без высокой мечты, не добьется значительного успеха, — проговорил Баили глухо.

— Но у нас мало времени и на самое необходимое…

— И все-таки даже за десять минут до смерти я не перестану думать о будущем.

Об этом чудесном явлении я услышал от Лии. Потом и сам утром рано увидел, как в верхних слоях атмосферы, будто на фотобумаге, проявились, правда слабо, какие-то странные пейзажи — гигантские грибы на коротких ножках, крылатые шары и качающиеся горы. За разъяснением я, конечно, обратился к Киу, но она меня отослала к Пео.

Инженер вначале хотел уклониться от подробного ответа:

— Пока трудно сказать, что это такое.

Но я не успокоился. Мне уже были известны подробности эксперимента в Научном центре изучения полей гравитации, я представлял надвигающуюся катастрофу. Тем более, что после поездок с Киу, когда мы искали Агзама, я упросил ее продолжать со мной занятия с помощью ее прибора, но не по общеобразовательным дисциплинам, которые мне уже были преподаны, а по последним достижениям науки и техники. Мы договорились также и о том, что особо трудные разделы будут разъяснены подробнее. И в первую очередь я попросил разъяснить мне достижения и планы этого злополучного Научного центра. Поэтому, когда я встретился с Пео, то имел о новой проблеме довольно хорошее представление. И вообще мозг мой работал удивительно четко, мысли были ясными, самые сложные явления природы, самые сложные законы я одолевал удивительно быстро. Я даже боялся: не случилось бы со мной какое несчастье. Об этой своей способности я никому не рассказывал, пожалуй, только Лия догадывалась об этом и иногда восхищалась моей эрудицией. Но она, видимо, вообще благоговела передо мной — молодым человеком, знавшим и другую планету и проделавшим трудный путь в межзвездном пространстве.

Так вот, я не удовлетворился ответом Пео и высказал вдруг смелое предположение:

— Скажите, уважаемый Пео, а не связаны ли эти небесные явления с превращением сил притяжения в электромагнитные волны?

Пео даже поднялся со стула. Но, постояв, опять сел и неожиданно спросил:

— Киу продолжает с тобой заниматься?

— Да.

— Ты подробно изучил работу Научного центра гравитации?

— Да.

— И ясно ее представляешь?

— Да, — коротко ответил я в третий раз, чтобы сразу покончить с недомолвками.

Пео не обиделся.

— Тогда мы коллеги. Скажу откровенно, мы с Баили тоже приходили к этой мысли, но пока отклонили ее. Эти явления раскрывают, кажется, так много тайн природы, что мы боимся отвлечься от основной задачи — предотвратить катастрофу. А катастрофа от нас недалеко, уже заглядывает в глаза.

Пео сказал это так спокойно, что у меня по спине побежали мураши.

Какая же могучая вера делает этих людей сильными? Где, какие люди перед страхом катастрофы не склоняют головы? Я знаю немало земных людей, которые перед своей смертью не дрожали, не опускали глаз. Но здесь смерть грозит всему народу, всей планете. И я видел мужество не только Пео, а всех уамлян, с которыми мне приходилось встречаться. На этой планете нет никаких секретов: ни общечеловеческих, ни семейных. И угроза ни от кого не скрывалась.

Видно, люди эти беззаветно верят в разум человеческий, они уверены, что разум миллионов, объединенный и направленный к одной цели, обязательно победит слепые силы природы. Может быть, это так и есть. Я не знаю. У нас, на Земле, пока, к сожалению, люди разобщены и никогда еще, даже на один час, не соединяли свои стремления к единой цели. Я надеюсь, что это все-таки когда-то будет. Не могут разумные существа бесконечно вредить себе, когда-то разум победит и корысть, и себялюбие, и алчность, и звериные инстинкты…

— Но Баили, конечно, был прав, когда говорил, что без мечты, без мыслей о будущем нельзя победить. Завтра мы замкнем очаг реакции в «шар»- продолжал Пео, — и только в узкое горлышко выпустим гравитонные лучи.

Посмотрим, что из этого получится.

— Удастся ли замкнуть?.. — вставил я.

— Если не удастся задержать процесс полностью, то, может быть, мы его хотя бы замедлим. У нас будет больше времени на постройку звездолетов.

— Неужели вы собираетесь взять всех людей?

— Постараемся. Но часть людей мы отправим на соседние планеты, где у нас уже есть космические станции и основания для развертывания строительства. Собственно, строительство уже ведется, указания даны.

— Как же вы прокормите людей в таком длительном путешествии?

— Кормить надо будет только команды. Пассажиры полетят в состоянии анабиоза. Сложнее другой вопрос: как нас примут земляне? На твоей родине люди, конечно, потеснятся, а вот там, на так называемом Западе… Нам этот вопрос уже задают, зададут его и вам, может быть, завтра. Наша молодежь не представляет сложности создавшейся ситуации. Мы же хорошо знаем капиталистический мир, знаем, что значат миллионы безработных и как в таких случаях капиталисты встретят миллионы непрошеных гостей. Но у нас пока нет другого выхода. Надо спасать народ.

После разговора с Пео мне было о чем подумать. Да, за своих советских людей я мог ручаться, можно было ручаться и за жителей демократических стран, а вот, скажем, в Соединенных Штатах Америки более пяти миллионов безработных. Примут ли они хотя бы десяток миллионов людей с другой планеты? Не окончится ли встреча военным столкновением?

На другой день Главным Советом познания я был приглашен в командную группу, готовившую невиданный опыт. Собрались мы у здания, в котором был расположен пульт управления энергетическими ресурсами планеты. Здесь был цвет научного мира. Выбравшись на эскалаторах на поверхность планеты, мы очутились на огромном, только что созданном плато, на котором стояли десять воздушных кораблей, каждый размером с пятиэтажный дом.

Сигарообразной формы корабли напоминали наши дирижабли. Народу оказалось много, все корабли были заполнены, и все, конечно, имели определенную задачу, кроме меня, постороннего наблюдателя. Но к чести уамлян надо сказать, что ни взглядом, ни жестом мне не дали почувствовать, что я посторонний, наоборот, каждый ко мне обращался, считал меня членом своего коллектива, и все были уверены, что я вполне разделяю их озабоченность и опасения за исход мероприятия. Я уже не говорю о Пео и Баили, которые были все время рядом и любезно поясняли мне все происходящее.

Корабли поднялись на высоту тысяча пятьсот метров и замерли.

Внизу картина была однообразной: лес и лес, пересекаемый просеками.

Только место бывшего Научного центра по изучению полей гравитации представляло странное зрелище: здание оказалось на холме. Постепенно происходило выпучивание почвы, и оно уже накренилось. Многие деревья вокруг были повалены. Незримые силы действовали непрерывно, и чем дальше, тем быстрей увеличивалась их разрушительная мощь. А вокруг, по диаметру не менее десяти километров, виднелась непрерывная цепь ажурных вышек.

Мы сидели за столами в салонах. Многоэтажные корабли были сделаны из прозрачного материала, и мне иногда казалось, что наши кресла висят в воздухе. На нашем корабле находились руководители. Вскоре посыпались приказания по видеотелефонам. Пео и Баили занимались своими делами, и я спокойно мог наблюдать за всем происходящим.

Вернее, наблюдал я только за уамлянами. Они были озабочены, поглядывали на приборы, укрепленные из стенах и на стойках, тоже будто плавающие в воздухе, принимали доклады, отдавали приказания. Я знал, что сейчас миллиарды киловатт электроэнергии стянуты на этот участок, что внизу, немного в стороне от нас, бушуют силы невиданной величины.

— Наблюдай, Володя. Сейчас мы замкнем антигравитационный шар, — сказал Пео.

Я поднял голову и уставился в небо. Оно напоминало подсиненную воду, пронизанную золотистыми лучами солнца. Это было чудесное небо! И вдруг я и многие уамляне, находившиеся на корабле, увидели на огромной высоте нечто странное. Вначале медленно появилось и медленно растаяло какое-то огромное колесо с многочисленными, как слоеный пирог, дисками вокруг.

— Так это же фотография нашего дальнего спутника! — воскликнул один из уамлян.

Многие подтвердили его догадку, а Пео высказал предположение:

— Спутник каким-то образом спроецировался на верхнем радиационном поясе.

Коллеги его промолчали, а я опять подумал, что все, происходящее на месте бывшего Научного центра по изучению полей гравитации, связано с этим явлением на небе, но высказать свою мысль при таком стечении ученых не решался. Пео глянул на меня с прищуром и вдруг добавил:

— Это происходит благодаря гравитонным лучам — так думает наш молодой друг землянин.

Уамляне повернулись ко мне. В их взглядах было недоумение. Я выглядел очень молодым. Затем ученые перевели взгляды на Пео, ожидая его мнения или разъяснения.

И вот веселый шутник Пео — может быть ему помогало поэтическое воображение — высказал предположение, которое буквально через несколько минут было подтверждено.

— Я думаю, коллеги, — сказал он, — наш молодой гость землянин прав, и вот на чем я основываюсь. Световые лучи, отражённые от предметов, мы воспринимаем глазом, отраженные радиолучи ловим приемником и можем увидеть предмет на экране. А отраженные от нашего спутника гравитонные лучи спроецировали спутник на радиационном слое. Этот слой послужил экраном…

Смотрите! — Пео показал рукой на небо..

Мы задрали головы. И там, где только что появлялось изображение спутника, отпечатался, а потом начал двигаться скудный пустынный пейзаж.

Медленно проплывали огромные снимки барханов, лощин, трещин, плато, гладких, как стол.

— Так это же планета Ти! — сказал Пео.

— Совершенно верно, — подтвердил Баили и бросился к видеотелефону. Из астрономического центра он потребовал координаты нахождения планеты Ти. И когда получил их, вытер потный лоб и сказал:- Да, гравитонный луч направлен точно на планету Ти, или, вернее, планета наплыла на луч. Вот вам еще одна техническая проблема.

Но как ни интересна была эта проблема, ученых сейчас тревожил другой, весьма жизненный вопрос: просочатся ли гравитонные лучи через «стену шара» или отразятся, как от зеркальной поверхности, и останутся в этом мешке. В первом случае гибель планеты неизбежна, во втором результат будет зависеть от них — ученых и инженеров.

Несколько часов мы висели в воздухе, наблюдая за очагом превращения сил притяжения в гравитонные лучи. Но там никаких изменений не происходило. Приборы не улавливали и признаков гравитонных лучей за внешней стенкой «мешка». Катастрофа была приостановлена. Посовещавшись, ученые решили спуститься. Надо было искать способ приостановить цепную реакцию. И торопиться. Ведь без энергии, которая уходила сейчас на создание «шара», жители планеты могли продержаться очень недолго.

Короткая дружба Паркера и Ме кончилась. Вот это случилось. С утра Паркер закрывался в кабинете Института информации и до позднего вечера усердно изучал устройство звездолета, особенно его управление. Он был благодарен жителям планеты за их неистощимую выдумку; Паркер не только слушал описания, он рассматривал на экране чертежи, снимки узлов и приборов и даже просматривал кадры кинолент, показывающие приборы в работе.

Не надеясь на свою память, Паркер делал многочисленные записи и рисунки. Разобравшись в каком-либо узле управления, он потирал от удовольствия руки, радостно щурился и все чаще представлял себе тот момент, когда он посадит звездолет на американской земле.

Две попытки уамлянина вытащить Паркера в столовую полакомиться возбуждающим напитком кончились неудачей. Паркер вежливо отказывался.

Но пока Паркер сидел в институте, на планете бурно развивались события. Весь народ жил одной мыслью: предотвратить катастрофу! Ученые советы по различным областям знаний заседали почти непрерывно, рассматривая многочисленные предложения, догадки, расчеты, наблюдения, поступающие со всех концов планеты. Через эти ученые советы проходили блестящие идеи сотен тысяч людей, являющиеся плодом огромного опыта и обширнейших знаний, накопленных народом планеты за многие века. Затем выводы советов рассматривались в Главном Совете познания, тоже заседавшем с небольшими перерывами для краткого отдыха. Некоторые предложения немедленно проходили практическую проверку в лабораториях или на месте опасного очага, Несмотря на басшабашность, отрешенность от дел, Ме, конечно, услышал о нависшей над планетой угрозе и постепенно начал приходить в себя.

Нет, не страх действовал на него. Ме был убежден, что поскольку он человек будущего, то одним из первых должен пожертвовать своей жизнью для спасения народа. Но что он может сделать? Прежде всего надо восстановить право работать. Для этого Ме отправился в Храм Чести и Совести. И вот его речь перед своим народом:

— Вы знаете, дорогие друзья, мою историю, знаете, что я крепко и справедливо наказан. Я не жалуюсь и не прошу снисхождения. Но, вопреки всем правилам, я пришел сюда, чтобы высказать вам свою просьбу, и очень надеюсь, что вы поймете, почему я так поступаю. В истории любого человеческого общества всегда может наступить такой момент, когда люди на определенное время должны забыть о своих разногласиях, о своих вкусах, неприязни. Это происходит тогда, когда над народом нависает грозная опасность, и воля, и разум всех живых должны быть собраны в один кулак и направлены к одной цели — устранению опасности. В этом случае, мне кажется, нельзя отбрасывать ни одного грана энергии, ни одной полезной мысли.

Я не сразу пришел сюда и заговорил. И совесть, и разум удерживали меня в пределах правил, я хорошо знаю, что не должен был идти, должен до конца испить наказание. Но мое горячее сердце, которое бьется в такт вашим сердцам, мое сердце, дорогие друзья, я не мог заставить биться отдельно. Я не могу отстать от вас, не могу свое сердце оторвать от моего великого народа.

Друзья мои, я не в силах быть в стороне, когда идет всенародная битва, я должен драться, а если надо, и погибнуть вместе с вами… Что хотите делайте со мной сейчас или после, но только допустите в свои ряды пусть самым незаметным участником. Я хочу думать, писать и страдать вместе с моим народом… Нет горше, нет сильнее наказания, как остаться одному, когда перед народом стоит вопрос: жизнь или смерть! Как страшно умирать одному! Как бессмысленно драться в одиночку!

После своего выступления Ме несколько часов безостановочно ходил по улицам, паркам и, наконец, выбрался на поверхность и пошел куда глаза глядят. Ему было о чем подумать: он поступил неслыханно — не отбыв до конца наказания, пришел просить работу! Так он поступил первый. А может быть, это не только правильно, но и необходимо? «Ведь я человек будущего!

И первый должен ломать отжившие традиции и правила…» Но и эти мысли не успокаивали. Воля народа — все. Откликнутся ли соотечественники? Найдут ли они время заниматься одним человеком, когда все их помыслы устремлены на спасение человечества?

Грустно стало Ме: «Если соотечественники не откликнутся, придется уйти не в прошлое и не в будущее, придется уйти в никуда…» Он шел, низко опустив голову, безвольно болтая вялыми руками, и налетел на человека, сидящего на складном стульчике. Над человеком распростерлись ветви огромного дерева, усыпанного зеленоватыми плодами. Это был последний ученый-одиночка. Он что-то писал.

— О! — воскликнул Ме. — Что ты здесь делаешь, великий ученый?

Человек поднял голову и оказал:

— А, это ты, Ме! Меня еще не наказали, не лишили работы, и я пишу предложение в Совет познания.

— О чем же ты пишешь?

— О чем? На первый взгляд мое предложение кажется несколько странным.

Но ведь музыка и звуки сверхвысокой частоты ускоряют жизнь. Ускоряют жизнь! Ты это понимаешь, Ме? Так я спрашиваю: может быть, реакцию укротит мощная музыка или мощные звуки сверхвысокой частоты? Ты как думаешь, Ме?

— Мне не положено работать, я наказан…

— Ничего. Я уже послал в Храм видеограмму. Я с тобой вполне согласен.

Нам сейчас нужны все, даже провинившиеся. Я прекратил свои опыты, я уже проглотил всю литературу по гравитации. Мысли мои работают в одном направлении. Чем черт не шутит! Великие законы в большинстве случаев просты, иногда они открываются очень нежданно. Так как ты думаешь?

— Я поеду и узнаю хотя бы предварительный результат.

— Не боишься?

— Суд народа всегда справедлив…

— Ну что ж. Кажется, и я начинаю понимать свою ошибку. Поезжай и потом расскажешь мне. Теперь и я хочу советоваться…

Ме шагал по улице. И чем дальше, тем короче становились его шаги.

Страх перед одиночеством — великий страх. У Ме сжималось сердце. Куда-то пропала уверенность, которая жила в нем во время речи в Храме Чести и Совести, иссякла и гордость человека будущего.

— Окэй! — услышал Ме веселый возглас, но не обернулся, хотя и узнал голос Паркера. — Что с тобой?

Паркер поравнялся и зашагал рядом. Лицо его сияло от удовольствия. Он только что закончил изучение звездолета. Изучал он в основном способы посадки и, как ему казалось, преуспел.

— Теперь мы, любезный друг, можем погулять на славу, — добавил он, не дождавшись ответа на свой вопрос. Но и на этот раз он не получил ответа и возмутился: — Ты что, онемел? Да скажи, наконец, что с тобой стряслось?!

Теперь Ме поднял голову. Он догадался, что Паркер в абсолютном неведении, и коротко рассказал об опытах в Научном центре по изучению полей гравитации, о нависшей катастрофе. Потом объяснил, куда идет он и зачем.

— А если катастрофа окажется неизбежной? — спросил Паркер, делая вид, что ему все нипочем, но внутренне насторожившись.

— Уже сейчас мы развернули строительство на ближайших планетах, отправляем туда часть жителей. Идет усиленное строительство звездолетов, на них мы полетим к вам, на вашу Землю.

Сообщение уамлянина поразило Паркера, как удар тока, и он вошел в Храм Чести и Совести с замершим сердцем. Ведь все его старания по изучению звездолета, все его мечты о хорошем бизнесе на родине рушились, как песочные детские крепости и замки. И неизвестно вообще, чем эти полеты кончатся, как встретят земляне пришельцев из космоса, не начнется ли война… А ведь техника уамлян такова, что его соотечественникам придется совсем плохо. Коммунисты же с этими уамлянами определенно договорятся. Эх, если бы можно было предупредить свое правительство! А, собственно, что толку?

Паркер опустил голову.

Зато Ме, познакомившись с предварительными подсчетами мнений пока пятидесяти миллионов граждан, успевших прислать видеограммы, пришел в восторг. Все они высказались за то, чтобы допустить его к работе.

— Ну, коллега! — закричал он. — Теперь мы можем пойти и выпить по рюмочке возбуждающих капелек.

— Ладно, пойдем, — глухо согласился Паркер.

И они пошли выпить: один с радости, другой с горя. Но пирушка не состоялась, несмотря на старания Ме. Паркер пил много и не пьянел. Все шло своим чередом, шло так, как он наметил, и вдруг все рухнуло. Паркер не слушал веселого собеседника, рассказывавшего какую-то смешную историю, сидел неподвижно и смотрел на зеленоватую жидкость в стакане. Надо было что-то предпринимать, и немедленно. Пока еще не все потеряно.

— Простите меня, сэр, я должен вас покинуть, — сказал Паркер, поднимаясь. Ваше сообщение поставило меня в положение ответственного представителя человеческого общества Земли. И я должен с честью исполнить эту миссию.

— О, искренне завидую вам! — воскликнул художник.

Паркер распростился.

Зал Главного Совета познания был полон. За председательским столом никто не сидел, но над ним, на небольшом экране, была видна огромная белая голова Председателя Главного Совета.

Не обращая внимания на то, что здесь происходит, Паркер прошел между рядами кресел, провожаемый удивленными взглядами затихших ученых, к председательскому столу, остановился и поднял руку.

— Я прошу извинить меня, господа, но я был вынужден как официальный представитель человеческого общества Земли немедленно явиться сюда и выяснить некоторые обстоятельства, чреватые весьма серьезными последствиями, — сказал, чеканя слова, Паркер и после небольшой паузы задал вопрос:- Верно ли то, что вы собираетесь жителей планеты направить на Землю?

— Верно, — ответил Председатель.

— В таком случае разрешите мне информировать вас об экономическом положении (я не говорю о политических факторах), которое существует на Земле, и выразить решительный протест. — Паркер обвел взглядом зал и экраны, повернулся к Председателю. — В настоящее время, господин Председатель, на Земле материальные ресурсы настолько незначительны, что даже небольшое прибавление жителей может привести к голоду, а борьба за существование, как вам должно быть известно, всегда ведет к войне. Я не думаю, что вы хотите столкновения с землянами. Поэтому даже часть жителей вашей планеты будет нежелательна на планете Земля: их прибытие вызовет по меньшей мере голод. Я восхищен вашей гуманностью, и, надеюсь, вы не сделаете опрометчивого шага. Я предлагаю вначале послать один звездолет с делегацией, обсудить с правительствами всех стран Земли, хотя бы в ООН, создавшееся положение…

— К сожалению, принять ваше предложение, господин Паркер, мы не можем, — ответил землянину Председатель. — Мы в безвыходном положении, у нас только два пути: или мы летим на Землю, или почти все погибнем здесь. У нас просто нет времени посылать делегацию…

— О боже! — поднял руки вверх Паркер.

— Но, мне кажется, вы слишком преувеличиваете неприятности и усложняете положение. Совет планеты всесторонне, с привлечением всех возможных материалов — и наших, и землян — обсудил предстоящий полет. Нет, вы неправы. Мы думали не только о себе, но и о землянах. Мы ни в коем случае не хотим причинить неприятности нашим братьям. Если бы дело обстояло так, мы бы предпочли гибель. Вы, господин Паркер, еще мало знакомы с жителями нашей планеты, не постигли их сердце… Могу вам предварительно сообщить следующее (подробнее с расчетами вы можете ознакомиться после): через три месяца после прилета на Землю уамляне полностью обеспечат себя питанием на неосвоенных площадях на планете Земля с помощью тех энергетических ресурсов, которые они привезут с собой. Ведь с нашей техникой мы можем получать до десяти урожаев в год любых питательных растений. А дальше мы сообщим землянам все достижения нашей науки, и, я надеюсь, через два-три земных года на Земле будет перестроена вся промышленность. А это даст возможность обеспечить питанием и всем необходимым не только то количество жителей, которое будет на Земле к тому времени, но и если их станет в двадцать-тридцать раз больше. Как видите, экономические вопросы разрешаются довольно просто. Сложнее урегулировать, как вы выражаетесь, политические факторы. Всем уамлянам разместиться в Советском Союзе, видимо, не удастся. Придется, конечно, обратиться в ООН.

Но мы очень надеемся, что многие страны разрешат уамлянам поселиться, скажем, в незанятых пустынях…

Председатель помолчал. Все ученые смотрели на Паркера, ждали, что он скажет, а землянин стоял, растерянный и потный.

— Ну, а если уж, — тихо, но внятно произнес Председатель, — придется нашим уамлянам защищаться, то у них для этого тоже будет достаточно средств…

Они покачивались на корабле на высоте более тысячи метров. Они — это Пео с женой, Володя, Агзам и Паркер. Агзам спустился из санатория удивительным образом. Именно спустился. Он прилетел в антигравитационных ботинках вместе с веселым уамлянином.

Володя смотрел и удивлялся. Агзам парил в воздухе стоя, словно лыжник, только что оторвавшийся от трамплина. Это было смешно и страшно.

Они обнялись, потом долго сидели вдвоем и никак не могли наглядеться друг на друга.

Посмотреть на опасный очаг пригласил их Пео. Корабли курсировали специально, чтобы интересующиеся могли взглянуть, на страшное место.

Володя стоял рядом с Пео и поглядывал вопросительно. Местность изменилась: над «землей» теперь висела сплошная пыльная завеса, и взвешенные частицы были розовыми. Ясно обозначился огромный шаровой купол, из которого вверх уходил розовый пыльный луч.

— Превращение сил тяготения в электромагнитные волны происходит не плавно, а толчками. При этом очень медленно, но неудержимо в очаге повышается температура.

— А какую температуру выдержит антигравитационный мешок? — спросил хмурый Паркер.

— Шар может удержать внутри и плазму, но тогда вокруг на многие километры все будет расплавлено. К тому же с повышением температуры, возможно, усилится и распад гравитонов.

Жена Пео молчала. При последних словах мужа она поежилась и прижалась к нему плечом. Володе очень хотелось понять, каким образом они здесь очутились вместе. «Может быть, страх перед катастрофой образумил Пео, и он вернулся к семье? Или они делают вид, что ничего не случилось? А зачем?

Ведь все знают об их отчуждении…» Володя взглянул на небо и вдруг закричал, как в детстве на Земле:

— Агзам! Смотри, это же наша Земля!

Все вскинули головы и несколько секунд молчали. Высоко в небе, слева, быстро выплывал лесной массив, очень похожий на земной. Изображение двигалось к горизонту.

Агзам по-ребячьи взвизгнул, бросился к Володе, обхватил его за шею руками, и они застыли, задрав головы.

А Пео, сложив молитвенно на груди руки, торжественно объявил:

— О небо! Ведь это изображение какой-то планеты. Какая же скорость у гравитонных лучей, если они в несколько дней достигли планеты и вернулись обратно? Поистине, или мы стоим перед грандиозной катастрофой, или человечество обогатилось такой энергией, которая дает ему возможность в кратчайшее время покорить невообразимые пространства!

Лес уплыл за горизонт. Паркер смотрел пристально, не замечая выступивших слез. Он тоже вспоминал родину!

Изображение промелькнуло быстро, и сразу стало неинтересно смотреть на розовый колпак с кисточкой, на покрытую пыльным туманом планету.

Земляне стояли молча.

— Давайте на обратном пути заедем в интернат и захватим с собой Лию, — предложил Пео.

Никто не возразил.

Здание интерната отличалось ажурностью и изяществом. Витые колонны у входа, резные переплеты стен, сетчатые балконы, молочный цвет балок и розовые стеклянные простенки вместо окон создавали ощущение невесомости.

Внутри здания было так много света, что и стены, и потолок словно растворялись в воздухе, и вначале как-то неловко было видеть школьный класс совершенно открытым.

Шли занятия. Пришлось ждать перерыва. Но в широкие окна, выходящие в длинный коридор, было видно все, и Володя с Агзамом застыли, скованные любопытством. Ведь, кажется, совсем недавно и они сидели за партами. Или давно?

Занятия проходили своеобразно: на большом экране шел фильм- учительница объясняла закон искривления светового луча. Потом на экране демонстрировались опыты.

Пока шли занятия, Пео рассуждал:

— В интернате воспитываются коллективистские взгляды, дети не ускользают из-под наблюдения, как в семье у занятых родителей, кроме того, коллектив не обладает жалостливостью, как некоторые мамы. Суд товарищей- самый справедливый и строгий суд, и никакие проступки ребенка не останутся незамеченными. Но разве воспитатели в интернатах не чуткие? А разве товарищеская чуткость плоха? Эти жалостливые мамы зачастую воспитывают слезливых, сентиментальных дочек, не способных к преодолению трудностей, не умеющих постоять за себя, не умеющих сдерживать свои порывы.

— Зачем же сдерживать порывы? Они должны быть всегда благородными.

Такие порывы сдерживать не надо.

— Но благородные порывы воспитываются только в коллективе.

— Не могу согласиться. Семья — тоже коллектив, и самый спаянный.

Пео прошелся по коридору. Веселый, не унывающий Пео ходил с поникшей головой. Володя знал, что на его имя в Храм Чести и Совести поступает очень мало видеограмм. Это был глухой протест, и Пео очень хорошо понимал его причину.

— А потом, — продолжала жена, — если мать легко отстраняет от себя ребенка, значит она потеряла что-то очень ценное для женщины, — нет, не инстинкт самки, она теряет ответственность перед миром как существо, продолжающее самую организованную жизнь во вселенной. Именно: продолжающая жизнь!

Выбежавшая из класса Лия на мгновенье остановилась у двери. Мама пришла с папой… Девушка хорошо понимала, что это значит, и с радостным возгласом бросилась к матери. Пео улыбнулся.

Володя про себя одобрил перемену в отношении астронавта к дочери.

«Нет, я никогда не изменю женщине, на которой женюсь, и тем более, если у наc будут дети. Ведь ни она, ни дети не виноваты в том, что у меня появятся чувства к другой женщине. Я должен буду их сдержать… Как?

Заглушить работой, лаской детей…» Так думал Володя. Может быть, он свое обещание выполнит, а может быть, нет — ведь он не знает жизнь, сложную, коварную, многообразную.

Они с Агзамом отошли к огромному окну, за которым красным пламенем качались купы больших пурпурных цветов. Вскоре к ним присоединился и Паркер.

— Нас скоро будут обучать по-другому, новым методом, — сказала Лия.

— О, можно узнать, в чем заключается этот метод? Если не секрет, конечно, — вмешался в разговор Паркер.

— Разве у людей должны быть секреты? — удивилась Лия.

— А разве можно жить без секретов?

— Мы живем…

— Я пошутил, — спохватился Паркер и попросил: — Так расскажите нам о новом методе.

— Это очень интересно, — с готовностью согласилась Лия. — Нас будут обучать в сонном состоянии, по способу Киу. Только лабораторную работу и практику мы будем проходить, конечно, не во сне. Да еще экзамены сдавать придется…

— У нас на Земле есть страна Франция. Я недавно читал, что французы пробовали изучать во сне иностранный язык. Говорят, получается. Одна женщина изучила какой-то язык за месяц. Метод прост: человек спит, а ему читают текст, конечно, в определенном темпе и соответствующей громкости. Володя умолчал о том, что испытал уже на себе способ Киу, и довольно удачно.

— Способ Киу другой: аппарат зашифровывает текст учебников в импульсы биотоков и передает их непосредственно головному мозгу человека, — сказала Лия и вздохнула. — Как хорошо! Не придется долгими часами сидеть в классе…

— И обучение пойдет быстрей, — вставил Володя.

— Именно. Я бы уже теперь изучила многие специальные предметы. Тогда скорей будешь взрослой и самостоятельной.

— Самостоятельность зависит не от знаний, — заявил Паркер.

— Как так? — не поняла Лия. — Если я не получу полного образования, разве я смогу быть самостоятельной? Мне и работу тогда не подыщут.

Несмотря на огромное напряжение и тревогу, которую испытывали жители планеты Уам, они не забывали о своих гостях. Однажды Пео пригласил землян в Главный Совет познания. Они прошли через большой зал с многочисленными экранами, которые Володя уже видел, и оказались в зале поменьше, со сферическим потолком; стены, потолок и пол здесь так были отполированы, что отображения, как в кривых зеркалах, метались из стороны в сторону и создавали странное, фантастическое впечатление. Мебели в зале не было, только у одной стены, на которой светились приборы, стояло четыре кресла.

Пео пригласил землян садиться и сел сам в крайнее кресло, поближе к приборам. Не мешкая, он повернул два рычажка и откинулся на спинку кресла.

Вначале ожил один прибор, потом другой. Поползли стрелки, задрожали световые полосы, послышался шум, какой раздается в обычном приемнике, когда нагреваются лампочки.

Минут пять земляне молчали, слушая шипенье и недоуменно поглядывая на Пео. Уамлянин сидел спокойный, сосредоточенный и никак не реагировал на вопросительные взгляды.

И вдруг очень ясно послышался приглушенный шум моторов, он заставил всех вздрогнуть и насторожиться. Шипенье усилилось, словно приближался дождь, вот оно поглотило все звуки и неожиданно оборвалось ударом колокола. Один удар, два, три…

— Куранты… — прошептал Володя тихо.

— Ой-ей! — так же шепотом воскликнул Агзам. Теперь сомнения не было: с Земли, преодолев огромное расстояние, с опозданием на несколько лет проникли сюда сигналы московской радиостанции. Мощным потоком полились звуки гимна Советского Союза. Володя и Агзам вскочили. Они стояли неподвижно, устремив глаза на приборы, за циферблатами которых им чудились зубчатые стены, острые башни, вечноголубые ели у Мавзолея. А звуки неслись вольно и широко, наполняя сердца землян радостью и гордостью. И как бы хотелось им, Володе и Агзаму, крикнуть так, чтобы их услышали там, в Москве: «Товарищи! Мы на незнакомой планете, далеко от вас, очень далеко!

Но мы у братьев по разуму, и сердца наши с вами! Ждите нас, мы скоро прилетим обратно. И, может быть, вам придется принять много звездных братьев, помочь им, если у них случится несчастье…»

— Передаем последние известия, — объявил диктор.

Кто это? Левитан? Как знаком его голос! А может быть, не он? Ведь прошло около десятка лет…

Последние известия…

Пео повернул выключатель. Голос диктора пропал, — Мы это сделали, чтобы вы получили весточку с родины, — улыбнулся Пео. — Знаю, вам хотелось бы послушать своих товарищей подольше, но я не могу расходовать много энергии. Почему? Вы об этом прекрасно знаете.

— Большое вам спасибо, — взволнованно поблагодарил Володя.

Паркер угрюмо молчал. События наваливались на него одно за другим.

Бизнес со звездолетом, так хорошо задуманный, пошел прахом, зря потрачено много времени, энергии. На Земле тоже дела идут из рук вон плохо, видимо, американскому образу жизни наступает конец. Что же делать?

Уамляне казались Паркеру странными. Что бы он ни придумывал, все его старания наталкивались на обстоятельства непреодолимые, непредвиденные и, как ему казалось, с точки зрения здравого смысла, — нелепые. Так именно получилось с его попыткой очернить Киу, после того как его домогательства ни к чему не привели.

Он сделал просто, по-земному: встречая знакомых мужчин уамлян, он выдавал предполагаемое за явное, рассказывал мелкие подробности своих отношений с Киу, о которых он мечтал, рассказывал так, как это нередко делается среди мужчин землян — с усмешкой, самодовольно.

И кончилась вся эта затея для Паркера совершенно неожиданно. Как-то его позвали в Научный центр, где работала Киу, провели в небольшой уютный зал. Обитые плюшем или похожим на него материалом, стены зала скрадывали свет и звук. Здесь были только женщины. Не понимая, в чем дело, Паркер ухмыльнулся. Столько красивых женщин в одном месте! Они расположились вокруг стола, поставленного в центре зала.

Паркеру предложили сесть за стол. Думая, что он приглашен на встречу с жителями планеты, какие устраивались нередко (рассказывать о жизни на Земле, о людях Земли у него уже вошло в привычку), он сел за стол с удовольствием — побеседовать с красавицами Паркер никогда не смог бы отказаться.

Но в следующую минуту он встревожился: в зал вошла Киу и села напротив. Потом поднялась одна из женщин и грудным приглушенным голосом сказала:

— Мы просим уважаемого гостя с планеты Земля извинить нас за организацию откровенного разговора. Мы не умеем что-либо скрывать друг от друга. А когда речь идет о человеке нашего общества, мы не можем оставаться равнодушными. Мы просим вас повторить здесь все, что вы рассказывали знакомым мужчинам о своих отношениях с нашей Киу.

Все было понятно. Но Паркер давно научился не теряться в самых трудных обстоятельствах, он мило улыбнулся и ласково спросил, строя из себя наивного человека:

— Разве у вас об интимных отношениях тоже все рассказывают?

— Вы же поведали ваши тайны знакомым… — сказала та же женщина.

— Но то были мужчины… Конечно, если уважаемая мисс Киу разрешит…

— Разрешаю. — Киу спокойно и строго, даже очень строго разглядывала Паркера. От этого ножевого взгляда у Паркера засосало под ложечкой. Ему было ясно: расскажи он сейчас все то, о чем говорил, и эти женщины… Нет, трудно представить, что будет…

— Я уважаю женщин… — начал Паркер, но председательствующая уамлянка перебила его:

— Вы, дорогая Киу, знаете, о чем говорил этот землянин?

— Знаю.

— Как оцениваете?

— Этот землянин пытался ухаживать за мной допотопными способами еще на звездолете. Но получил отказ. После этого он почему-то говорит обо мне то, чего не было.

— Мы тебе, Киу, верим, — сказала женщина, поднялась и пошла к выходу.

За ней вышли и остальные.

Паркер остался один. Побледневший, потный, он метал про себя громы и молнии, готов был ломать кресла и бить окна. Его осмеяли без смеха!

Домой Паркер возвращался один, не вынимая изо рта сигары. Мрачные мысли, как отравляющие газы, душили его. Нет, он, Паркер, не приемлет такую жизнь, как на этой планете. Он должен повелевать. Эти уамляне умны, ничего не скажешь, но в экономике абсолютные дураки, в моральном отношении монахи и монахини (хотя монахи, пожалуй, ведут себя гораздо вольнее- поправился Паркер). Ни повеселиться человеку, ни повольничать. Нет, ему, Паркеру, не нужна такая жизнь, он не хочет трудиться для других, он хочет делать деньги только для себя.

«Если уамляне прилетят на Землю, то привезут самую настоящую красную пропаганду… И откуда — из космоса!.. Прощай тогда бизнес, прощай частная инициатива. Надо драться! Драться!» Паркер шагал по улице, не замечая прохожих. Да и не хотел смотреть на них. Все ему здесь стало противно: и искусственное небо, и всегдашняя чистота, и непрерывно цветущие деревья, и люди — всегда веселые, внешне беззаботные, упорные и не сдающиеся даже перед страшной катастрофой.

Не дойдя до дома, Паркер свернул в сторону. Не мог он сейчас сидеть в квартире и бездельничать. Жажда деятельности охватила его. «Ну что делать?

Помогать? Нет. Мешать? Мало. Вредить? Да. Пусть эти стойкие люди, негнущиеся люди из другого мира, страдают, пусть заплачут в бессилии и погибнут…» — Да, погибнут!.. — вслух сказал Паркер и сам удивился, что у него оказалось столько злости, столько ненависти к людям.

Прежде всего Паркер поехал в Центральный пульт управления энергетикой планеты. Вот и огромный зал. У приборов дежурные, склонившиеся над маленькими столиками — видеофонами, с помощью которых можно увидеть любой уголок самой отдаленной энергетической станции. На Паркера не обращали внимания. Пусть землянин ходит, пусть смотрит.

Если бы они знали этого землянина! Паркер ходил по зданию и думал:

«Сломать здесь что-либо невозможно. Надо взорвать. Но на планете, кажется, вообще нет взрывчатки. Кто поможет? Этот слюнтяй Ме оказался сволочью…» Паркер съездил в столовую, поел, выпил возбуждающей жидкости и вернулся обратно. Надо было что-то придумать. Неожиданно он встретился с Пео. Уамлянин вначале его не заметил, он вышел от директора хмурым и сосредоточенным, но, подняв глаза и увидев Паркера, остановился, потер висок и спросил:

— Вам нужна какая-нибудь помощь?

— Нет, сэр, — не моргнув, ответил Паркер. — Хожу, знакомлюсь.

— Нашим людям, не имеющим отношения к этому центру, ходить здесь не разрешается. Но вам, конечно, можно.

— Благодарю.

Оставшись один, Паркер усмехнулся: «Ему можно, ему здесь все можно…

Дураки! Эх, если бы сюда сотни две наших ребят с пистолетами, мы бы здесь установили свой порядок!..» — Дайте дополнительно несколько тысяч киловатт для северо-западной зоны магнитного пояса, — громко проговорил автомат. — В противном случае может быть утечка.

Один из дежурных вскочил. Но, очевидно, он был беспомощен, потому что развел руками. Паркер поежился. В опасном очаге что-то творилось. Может быть, катастрофа произойдет уже сегодня?

Паркер выскочил из здания, бегом влетел на лесенку эскалатора.

Уамляне поднимались на поверхность группами, спокойные, важные.

Они вели обычные разговоры. Их невозмутимый вид, нормальное поведение несколько успокоили Паркера.

Выйдя на поверхность и посмотрев на запад, Паркер понял: катастрофа приближается. Теперь не надо было подниматься в воздух, и с «земли» был виден на горизонте пыльный розовый полукруг, словно там всходило затененное туманом солнце. Только огненный луч, ножом вспоровший небо, делал картину необычной, странной. А справа, на огромной высоте, на небе мелькали кинокадры зубчатых скал, глубоких трещин, плоскогорий, потом вдруг пейзаж вспыхивал и по небу разливалось серебряное пламя. Оно бушевало недолго, сменившись непонятным нагромождением невиданной величины валунов.

Паркер, окутываясь дымом, курил, причмокивая с каким-то остервенением. Пора было на что-то решиться, выбрать цель, сосредоточиться, иначе- пустое препровождение времени.

«Может быть, украсть звездолет и вылететь одному и первому? — задал себе вопрос Паркер и тут же покачал головой. — Не справлюсь даже при самых благоприятных условиях. Почему же эти мальчишки, Володька и Агзам, не дают ответа? Втроем мы можем улететь. А там, около Земли, я могу остаться один… Надо еще поговорить…»

И Паркер решительно зашагал к эскалатору.

Случилось так, что Пео и Киу поодиночке высказали в Главном Совете познания свои предположения о путях воздействия на гравитонные лучи, и подходили они с разных позиций — биофизик и инженер-кибернетик, — но где-то их предположения соприкоснулись, и члены Главного Совета направили их в одну лабораторию.

Это было неожиданно и неудобно. Только не сейчас им быть рядом, только не сейчас смотреть в глаза друг другу. Нужна работа, напряженная работа! Не до личных отношений, не до душевных нюансов. Но как тяжело удержаться, переломить себя, все время быть начеку, ни взглядом, ни жестом не выдать волнения. Ведь рядом товарищи, они все замечают…

В первый день они просто не разговаривали. Киу сидела в одном отделении, Пео — в другом. Они делали огромные усилия, чтобы сосредоточиться, уйти в работу, забыть об окружающем. Поздно вечером все сотрудники разошлись, а они все сидели и сидели среди многоцветья светящихся приборов.

Пео пришел к Киу и сел рядом.

— Я, наконец, понял, почему нас направили в одну лабораторию, — сказал он.

— Почему? — Киу не подняла головы.

— Нас испытывают…

— Я думаю, ты неправ. — Киу дотронулась до его руки. — У тебя ослабли нервы, ты стал все оценивать субъективно. Сейчас не до личных отношений, судьба народа — вот к чему направлены все помыслы, все стремления.

— Почему же в Храме Чести и Совести всего несколько откликов?

— Потому же. Не вовремя мы говорили и думали об этом.

Пео вскочил.

— Разве для любви есть определенное время? Разве можно заставить не любить?

Киу подняла голову, посмотрела на него жалобно и вдруг заплакала и выбежала в коридор. Пео растерялся. Много лет они провели вместе в звездолете, казалось, он знал ее хорошо. И вот слезы… Нервы? Или обидел ее?

Пео терялся в догадках. Зато в последующие дни не заикался о личных отношениях. Они работали усиленно, говорили только о деле. И даже во взглядах не проскальзывало чувство, оба прятали его глубоко в сердце. Оба думали о двойном испытании, выпавшем на их долю, и не обижались: если надо, приходится бороться с самим собой.

В лаборатории стоял аппарат с квадратными наростами по бокам, в которых освещенные миниатюрными лампочками еще торчали концы проводов.

Монтаж не был закончен. Сверху аппарат был увенчан огромным стекловидным шаром. Это был плод усилий тысяч умов, озабоченных судьбой планеты.

Аппарат привезли к оградительной зоне. Теперь на месте Научного центра не было ни здания, ни деревьев, в воздухе стояло розовое пыльное облако, под которым — это уже было известно — все увеличивался кратер необыкновенного вулкана. Аппарат поместили в атомоход, заключенный в антигравитационную оболочку, похожий на черепаху, величиной с одноэтажный дом, в котором только что испытывали другой аппарат, представленный какой-то лабораторией. Создатели его уезжали хмурыми, подавленными. Их постигла абсолютная неудача — аппарат сам начал излучать гравитонные лучи.

Атомоход медленно входил в опасную зону, сверкающий отражениями солнечных лучей, словно вспышками электрических дуг на своих отшлифованных до зеркального блеска гранях. Пео и Киу сидели в аппаратной, не видели ни игры солнечных лучей, ни розовой пыли: они следили за экраном, на котором были видны многочисленные приборы, установленные на их аппарате. На другом экране был виден медленно двигающийся атомоход.

И вдруг и атомоход, и приборы начали блекнуть. Пео бросился к рукояткам настройки. Но ничего не помогало. Красная пыль на экране не исчезала, таял атомоход, медленно и неотвратимо, таяли приборы.

Не веря приборам и телеустановкам, Пео и Киу поднялись на поверхность планеты и собственными глазами убедились, что атомоход испаряется. Прошло не больше десяти минут, и от машины не осталось и облака.

Киу и Пео долго задумчиво смотрели туда, где сейчас клубилась мрачная и убийственная красная пыль.

Мы, земляне, улетали последними. На ракетодроме было не так уж много народу: здесь собрались все остающиеся на планете — корифеи науки и техники, сильнейшие из сильнейших, смелые из смелых.

Свежее, чистое утро. Густое, как стеклянная масса, небо, нарядная зеленая планета. И в этой прозрачности и зелени затерялось несколько сот человек в простых будничных платьях, со спокойными, немного задумчивыми лицами. Всех ближе к нам стояли Пео и Киу, стояли рядом, в самый опасный момент ставшие самыми родными. Вглядываясь в их лица, я поражался: их счастье было исступленным, они шли навстречу гибели, взявшись за руки, шли не оборачиваясь, без страха и сомнений. И чувство неудержимого восхищения охватило меня. Казалось, вот доказательство того, что любовь бессмертна.

А с нами рядом стояла Лия. Ее мама улетела на сутки раньше.

У меня пела душа — Лия со мной! Мы не думали о том, что ей предстоят десять лет анабиозного состояния. И общая беда не заслоняла нашей радости.

Мы были молоды, очень молоды — и этим все сказано.

Мы обнялись с Пео. Нет, не простое знакомство уже связывало нас: мы стали родными. А Киу и на этот раз смотрела на меня каким-то непонятным- и строгим, и внимательным, и чуть-чуть грустным взглядом.

Попрощались мы и с Баили, он по-прежнему был строг и насмешлив. А Маоа опять стал командиром нашего звездолета. Остаться ему не позволил возраст.

Агзам радовался, как мальчишка, в шутку просил меня положить Лию в соседнюю анабиозную ванну, чтобы ему иногда можно было переброситься с ней парой слов. Угрюмо и даже зло смотрел на него Паркер. Мне кое-что рассказали о проделках американца, и я понимал его состояние.

Лия припала к отцу и долго не могла оторваться. Она мелко вздрагивала. Пео гладил дочь по голове, взволнованно повторял:

— Я очень надеюсь, что мы свидимся. Я уверен. Не надо волноваться.

Последние прощальные возгласы. Грустная музыка наплыла издалека, она становилась громче и громче, и провожающие запели, казалось, им подпевали и деревья, И воздух. Жители планеты стояли на ракетодроме, никто не летал, как при нашей встрече.

С Председателем Главного Совета познания мы прощались уже в звездолете. На экране всплыла его огромная голова. Председатель повернулся к нам и сказал, не скрывая волнения и беспокойства:

— Дорогие друзья! Пусть наша любовь сопутствует вам в звездном пути, пусть счастье бережет вас во славу всего разумного и чувствующего. Огромны стихийные силы, необузданны, но разум сильнее. Прощайте!

Изображение пропало. Мы долго стояли молча. Потом разошлись по местам, и я сделал эту последнюю запись на планете Уам.

Меня по моей просьбе назначили в команду звездолета. Я знал, что теперь буду в полете вместе с Лией. Она закончит свое образование во время перелета на Землю с помощью аппарата КПМБ-2 и станет биофизиком.

Я сижу в своем кресле, через несколько минут старт. На душе и тревожно, и радостно. Когда же наконец я скажу: «Здравствуй, Земля!» Прошло пять дней после того как мы улетели с планеты Уам. Сегодня получена радиограмма: создан аппарат, переводящий электромагнитные волны в силу притяжения, и всем звездолетам, кроме нашего, предложено вернуться обратно. Сколько радости принесло это сообщение уамлянам. Даже старец Маоа расплакался. В радиоатмосфере полнейшая какофония. На звездолетах творится что-то невообразимое.

Мы подняли всех, кто летел в нашем звездолете, сообщили новость и опросили — все ли хотят продолжать полет на Землю. Мы имеем возможность — несколько человек отправить обратно на маловместительной подсобной ракете. Никто из уамлян не выразил желания вернуться. Правда, у нас была только молодежь — это была предусмотрительность Маоа. Как ни странно, желание возвратиться вдруг выразил Паркер. Но потом он, может быть устыдившись, согласился лететь домой.

Я сижу в отсеке управления и делаю эту запись. На душе по-прежнему тревожно и радостно. Я не сомневаюсь, что мы принесем немало пользы людям Земли, поможем подвинуть вперед науку и технику. Но ведь и там за двадцать лет нашего отсутствия многое будет сделано, ученые достигнут новых и больших высот, но самое важное — я уверен, что, прилетев, увижу на Земле коммунизм.