© Драгунский Д.В.

© ООО «Издательство АСТ»

Мне было лет восемь.

Мы с папой шли по Моховой. Мы вышли из нашего двора на улице Грановского, повернули налево, вышли на улицу Герцена и пошли направо. На другой стороне был Зоологический музей, куда я так любил бегать, смотреть чучела зверей и птиц – кажется, меня туда пускали бесплатно: совсем маленький. Там сильно пахло нафталином, особенно на втором этаже. В самом конце, после всех тигров и обезьян, в дальнем стеклянном шкафу стоял скелет человека. Я его боялся и близко не подходил.

На доме пять по Герцена были ампирные маски львов, похожие на дедушку Васю, маминого папу.

Мы перешли улицу и пошли налево. Справа от нас было пустынное великолепие Манежной площади, завершенное грандиозной приземистой избой Манежа. Желто-белый Арсенал глядел из-за красных стен Кремля, понизу подцвеченных слабой зеленью Александровского сада. Смешные башенки Исторического музея. Серый айсберг гостиницы «Москва».

Мы с папой прошли мимо желтого университета, потом мимо бежевого дома с огромными колоннами. На углу, у дома с большими окнами папа вдруг остановился и помахал кому-то в окне рукой. Сказал: «Зайдем на минутку». Мы свернули за угол, вошли в стеклянные двери, которые нам открыл человек в черном костюме с серебряными полосками, и прошли мимо витрины с пирожными – я на ходу повернул голову и даже успел заметить зелено-розовые корзиночки, бархатистые с тремя точками крема картошки и присыпанные слоистой крошкой наполеоны.

Мы вошли в зал ресторана, и там за столиком у окна сидел человек; он повернулся к нам, страшный старик, с большим, острым, но уплощенным, как бы придавленным книзу носом, с сизыми космами на блестящем выпуклом лбу. Перед ним стоял графинчик с желтым вином и тарелка с обкусанным бутербродом. «Вот, – сказал папа. – Сынище. Зовут Денис».

Старик положил мне руку на плечо, притянул к себе. У него были маленькие голубые глаза. Он потрепал меня по плечу и сказал, что вот нас уже трое. Значит, надо на троих. И поэтому чтобы папа распорядился. От старика чем-то сильно пахло, как будто валерьянкой, но не совсем.

Я сказал: «Здрасте». Он улыбнулся своим глубоко вмятым ртом и отпустил меня. Папа позвал официанта. Официант принес еще графинчик и бутерброды с колбасой. Старик с папой о чем-то поговорили. Потом папа с ним попрощался, и я тоже. На улице я спросил: «Чем от этого старика пахнет? Как будто валерьянкой?» – «Перегаром», – сказал папа. «А это что?» – «Неважно, – сказал папа. – Ты читал «Три толстяка»? Это он написал». – «Нет еще, – сказал я. – У нас есть такая книжка, я видел. Я прочитаю!» – «Да-да, конечно», – сказал папа.

Я помню, папа говорил мне, что он когда-то показывал меня Юрию Олеше. Но я ничего не помню, кроме вот этого рассказа папиного, этих папиных слов. Но мне прочно кажется, что это на самом деле было. Впрочем, может быть, это и на самом деле было на самом деле – ведь не стал бы мне папа врать? Да и зачем? В расчете на мои будущие мемуары? Даже смешно. Но ведь папа любил слегка присочинить.

Выйдя из ресторана, мы пошли дальше. Но куда? Вверх по улице Горького?

Например, в знаменитый книжный магазин № 100, который у памятника Юрию Долгорукому? Или в кафе-мороженое, чтобы «смутузить по две порции» и запить газированной водой «Кахетинская», как написано в рассказе «Девочка на шаре»? Нет, разумеется! Потому что в таком случае мы бы не стали идти по Моховой вдоль Манежной, а сразу бы нырнули в переулок под названием «Улица Белинского» (ныне Никитский переулок) – кстати, на углу которого и был Зоологический музей.

Значит, мы шли куда-то еще и по дороге зашли в «Националь». Но куда? Конечно же, в «Детский мир», это было совсем недалеко. Зачем мы шли в «Детский мир»? Конечно, покупать мне игрушку. Какую? Конечно же, грузовик, игрушечный самосвал, тот, который я потом отдал своему другу Мишке Слонову за светлячка – как и написано в рассказе «Он живой и светится». Один из первых и самых лучших «Денискиных рассказов». Всё сходится.

Всё, кроме одного.

В каком-то детском журнале мне задали вопрос: «Какие игрушки из вашего детства сильнее всего повлияли на вас?» Чего тут долго думать? Конечно, старый плюшевый мишка из рассказа «Друг детства» и тот самый самосвал. Верность, доброта, сопереживание – и хрупкая живая красота в противовес холодной жестяной пользе. Как прекрасно.

На самом деле этих игрушек не было. Папа придумал и про светлячка, и про плюшевого мишку. Но придумал так, что я всей душой поверил, что они у меня были. Хотя знал, что их не было.

Поэтому мне иногда трудно провести границу между собой, то есть Денисом Драгунским, и Денисом Кораблёвым, который тоже – я. Границу между выдуманной жизнью Дениса Драгунского и подлинной жизнью Дениса Кораблёва.

Подлинная жизнь Дениса Кораблёва состоит из каких-то нелепостей.

Взять, например, Сашку Гинзбурга. Мама и папа говорили мне всё время: если бы не Сашка Гинзбург, тебя бы на свете не было. «Пришла к Сашке Гинзбургу в гости, а там молодой и веселый артист», – говорила мама про папу. «Как у Сашки было прекрасно. Большая комната в коммуналке, много народу, и там я увидел молодую и красивую студентку ВГИКа», – говорил папа про маму. В общем, сплошной Сашка Гинзбург.

Проницательный читатель, должно быть, уже догадался. А если не догадался, я подскажу: Сашка Гинзбург – это не кто иной, как Александр Галич. Уже потом, в 1960-е годы, папа с мамой не очень активно с ним общались, но все-таки бывали у него в гостях. Рассказывали о нем и о его жене, которая была ужасно худая, и поэтому ее звали «Фанера Милосская». Тогда он был знаменит – уже не как драматург, автор популярных пьес и сценариев, но как совершенно культовый, говоря по-нынешнему, бард. Хотя тогда и слов таких не было. Просто говорили «песни Александра Галича». То есть постоянно слыша о Сашке Гинзбурге, он же Александр Галич, как своего рода крестном отце, я так с ним и не познакомился, хотя имел сотню возможностей.

Так у меня часто бывало. На дачных аллейках, уже гораздо позже, я постоянно видел Твардовского и Симонова, но почему-то ни разу с ними даже не поздоровался, не говоря уже о том, чтобы в расчете на будущие мемуары задать хоть какой-нибудь вопрос – например: «Александр Трифонович, как сегодня вода в речке, теплая, можно купаться?» или: «Константин Михайлович, кто вам больше нравится – Киплинг или Гумилев?». Не сомневаюсь, что какой-нибудь ответ я бы непременно получил. В конце концов, это были незлые и интеллигентные люди. Вряд ли бы они грубо шуганули соседского мальчишку, сына своего не слишком знаменитого соседа. Но однако я пробегал мимо, иногда осторожно разглядывая то красивый, чуточку восточный смуглый профиль Симонова, то мужиковатое, с маленьким курносым носом лицо Твардовского, а иногда наоборот – то ли гордо, то ли смущенно отворачиваясь от них, когда они шли навстречу. И потому рассказы о встречах с разного рода незаурядными личностями, которых в своей жизни я перевидал немало, особенно в жизни детской, будут, скорее всего, мемуарами живописца, а не писателя. Просто картинки.

Однако рассказать кое-что все-таки придется. Но это по большей части будет о себе, а также о папе с мамой, друзьях-приятелях и разных ничем не замечательных личностях, с которыми я общался всю свою молодость. Но уж какие есть. Вам они, может быть, не замечательные, а мне – нравятся. Может быть, всего лишь потому, что других у меня не было.

Когда же мы зайдем наконец в коммуналку на Покровке, куда поселились мы с моими папой и мамой?

Но тут нужна еще одна перебивка.

Прописка – могучий регулятор жизни советских людей! Получилось так, что мой папа, женившись на своей первой жене Ляле Корниловой, переехал к ней и туда же, по всем правилам, перепрописался. А когда он с ней довольно скоро развелся – естественно, его оттуда выписали. Некоторое время он был временно прописан в московской комнате Миши Аршанского, но потом его оттуда выселили и выписали – ведь Миша, напомню, уволился из армии, и комнату забрали. Так что настала ему пора перевозить новую семью, то есть мою маму и меня, к своей маме, моей бабушке Рите. И вот тут-то к нему стали приходить разные люди из домоуправления и милиции и спрашивать прописку. Хозяйка, или, вернее сказать, съемщица комнаты Рита, разумеется, тут же написала заявление: «Прошу прописать на мою жилплощадь моего сына Драгунского В.Ю.». Но ей отказали. Отказали моему папе, отказали моей маме, которая пыталась просить – как тогда говорили, «хлопотать» – за него. Дело в том, что как раз тогда в стране развернулась та самая «борьба с космополитизмом», то есть антисемитская кампания. И чиновники из домоуправления, а также милицейские дяденьки и тетеньки, лучезарно улыбаясь, говорили моему папе один и тот же текст: «Дорогой товарищ Драгунский, а что вы, собственно говоря, забыли в Москве? Почему бы вам не поехать в какой-нибудь другой хороший культурный город? – и, подмигнув, добавляли: – Например, в Бердичев или в Жмеринку. Или даже лучше, попробуйте устроиться в таком большом, прекрасном городе, как Одесса».

Смех смехом, но милиционер приходил все чаще и обещал, что нас выселят в административном порядке. Проще говоря – под белы руки и на вокзал. Москва – Жмеринка. Тогда моя мама решилась на довольно резкий и отважный шаг – обратиться к своему старому дворовому приятелю, который не имел никакого отношения к домоуправлениям и Министерству внутренних дел, а был просто военным высокого ранга, но при этом обладал определенным авторитетом – и вдобавок был депутатом Верховного Совета РСФСР. Мама записалась на прием, в назначенный день пришла в его кабинет, окна в котором были во всю стену и смотрели на летное поле аэродрома, что находился рядом с метро «Аэропорт», поскольку этот военный был командующим ВВС Московского округа. Она положила перед ним на стол заявление и сказала: «Вася, помоги по-соседски». Вася был старше моей мамы на два с половиной года. Они встречались во дворе дома на улице Грановского – Вася туда приходил в гости к своему брату Яше. Мама рассказывала, что Вася с тех пор почти не изменился. Был белобрыс, конопат и весел.

Вася вспомнил. Он достал авторучку – а может быть, умакнул перо в чернильницу – и наискосок заявления написал «Прописать!» и подпись – «Василий Сталин». Никакого отношения к прописочно-домоуправским делам он не имел, повторяю. Да и депутат тоже не мог давать указания милиции. Однако мама отнесла эту резолюцию в паспортный стол, и назавтра же к папе пришел милиционер, уже не лейтенант, а майор, и сказал: «Товарищ Драгунский, поздравляю, вы прописаны, живите, работайте, чувствуйте себя как дома!» – «Я и есть дома», – пробурчал папа в ответ. «Именно, – заулыбался майор, – именно это я и хотел сказать!» Еще раз пожал руку, отдал честь и ушел.

Но давайте же пойдем по коридору. По часовой стрелке, слева направо.

Итак, в самой первой (большой, разгороженной) комнате жила Ольга Натановна со своим мужем Зямой, дочерью Натусей (то есть Натальей Зиновьевной), ровесницей погибшего бабушкиного второго сына Лёни, а у Натуси был муж Саша и дочка Аллочка, которая мне так нравилась, что я всем говорил: «Когда я вырасту, я на ней женюсь». Аллочка сейчас в Бостоне, мы с ней иногда переписываемся в интернете. Ольга Натановна, однако, была не просто старой дамой – она была частнопрактикующим зубным врачом. Поэтому в одной из клетушек этой разгороженной комнаты был ее зубоврачебный кабинет с креслом и бормашиной, представляете себе. Больше того, там даже был маленький закуток-коридорчик, где, ожидая очереди, сидели больные. Иногда три или четыре человека. Жили же Ольга Натановна и вся ее семья в оставшейся части, в остальных клетушках (я туда ни разу не заходил), а может быть, кто-то даже и ночевал рядом с зубоврачебным креслом.

Я был очень читающий молодой человек. У меня тогда – а было мне лет пять – была толстая, с размятой картонной обложкой книга Маршака под названием «Сказки, песни, загадки». Я выучил оттуда два стихотворения. Одно короткое – «Баллада о неизвестном герое», а другое длинное, под названием «Ледяной остров». Я их очень любил и люблю до сих пор. Очень героические, про подвиг и самопожертвование. Да вы их, наверное, тоже знаете – «Ищут пожарные, ищет милиция, ищут фотографы нашей столицы…». А второе, про хирурга, который сделал операцию полярнику, спас ему зрение, кончалось вообще замечательно:

Поскольку все это происходило до 1956 года, люди с флюсами и кариесами горячо мне аплодировали. А Ольга Натановна (которую моя бабушка называла Голда, впрочем, она, наверное, и была Голда) очень меня за это любила и давала конфеты.

Но вот наконец наша комната – наша с мамой, папой, бабушкой и няней Асей. В комнате было два окна (между окнами стояло трюмо с подзеркальником), но все равно было темно, солнце к нам никогда не заглядывало. Даже странно: богатая квартира в бельэтаже, у которой одна сторона совершенно темная. Как такое получилось, понять не могу. Может быть, дом напротив построили позже, совсем близко, метрах в пятнадцати, он тоже был высокий и свет заслонял надежно и плотно. Так что над столом у нас всегда горел абажур бежево-розового, очень абажурного цвета. Мне кажется, у всех абажуры были именно такие.

Моя кроватка стояла в углу – обыкновенная детская кроватка с жердочками. У меня есть фотография, где я стою в этой кроватке, в руках кукла – Петрушка в колпаке. Фотографировал, вы будете смеяться, знаменитый фотограф Бальтерманц, осталось несколько таких фотографий, на них я вполне хорошенький маленький мальчик. А Петрушка потерялся. У меня вообще всё всегда терялось – памятные вещицы, дорогие книги, письма, которые свидетельствовали черт знает о чем, кольца, крестики, не говоря уже о перчатках и носовых платках.

Стены в комнате были без обоев, крашенные шероховатой бархатистой бежевой краской, а сверху накат – цветочный узор. Я помню, как я лежал в кровати, рассматривал эти узоры и видел в этих цветках лица и разных зверей. Чаще всего львов. Львы мне виделись очень часто. Забегая вперед, вспоминаю, как (уже на другой квартире) у меня была высокая температура, я лежал лицом к окну с задернутыми занавесками в крупных цветах, и вот эти цветы превращались во львов, которые взмахивали лапами и шли на меня почти как в знаменитом рассказе Брэдбери «Вельд» (которого я тогда еще не читал).

На другой стене, как раз напротив моей кроватки, висел портрет моего погибшего дяди Лёни, бабушкиного второго сына. Большая фотография. Пятнадцатилетий, наверное, парень. Красивый, с тонким лицом, похожий на своего папашу Михаила-Менахема Рубина. Лёня был в рубашке с воротником апаш, то есть выложенным на пиджак, а на лацкане значок с сияющим портретом Ленина. Этот значок, а также часы «Мозер», сломанные конечно, и еще какие-то вещички типа школьных перьев и ластиков лежали у бабушки в картонной конфетной коробке в ее шкафу. Она мне их иногда показывала. Еще там лежало что-то тяжелое и железное, завернутое в носовой платок и сверху крепко и плотно перевязанное бечевками, так что под бечевками совершенно ничего не было видно и понятно. Как-то раз я все-таки распутал эти узлы, и бабушка меня за этим делом застигла. Это был самый настоящий «бульдог» – то есть револьвер. Но без патронов. «Раз ты все знаешь, – сказала бабушка, – придется мне с ним расставаться». Я стал клясться, что никогда никому ни за что не скажу, даже маме с папой. Бабушка махнула рукой, как-то странно усмехнулась, надела пальто, сунула «бульдог» в карман и ушла. Вернулась примерно через полчаса. Потом она мне по-разному говорила. Что отдала подруге, что выбросила в урну, что сдала в милицию, что утопила в пруду, благо жили мы на Чистых прудах. Я понял, что правды от нее я все равно не добьюсь. А когда мне бабушка показывала свою простреленную лодыжку, я спросил ее, а вдруг это тот самый револьвер, из которого в нее стрелял Юзеф. Но бабушка засмеялась и сказала: «Что ты. У него был серьезный наган или кольт, я не знаю. Но не эта игрушечка. А это просто так, от собак отстреливаться и поклонников пугать».

Еще у бабушки была японская статуэтка, тоже завернутая в носовой платок, – две голые тетеньки, которые что-то непонятное друг с другом делали. Потом она куда-то исчезла. И через много-много лет, уже после бабушкиной смерти, я совершенно случайно спросил маму, что вот, мол, у бабушки была в шкафу замечательная, по виду судя, японская такая, то ли нэцке, то ли еще что. Мама вспыхнула и сказала: «Я ее выбросила!» – «Почему?» – спросил я. «Там была отвратительная лесбийская сцена, – сказала мама. – А ты разве не понял?» – «А что я мог понять в пять лет? – возразил я. – Просто какие-то тети кувыркаются». – «Фу! – сказала мама. – Я, когда обнаружила это в шкафу, это зимой было, отнесла на Чистые пруды и бросила в сугроб». «Ну вот, – подумал я, – кому-то, наверное, здорово повезло. Такая штука в комиссионке не меньше ста рублей стоит», – по тем ценам, разумеется.

Зачем мама это сделала, я не знаю. А кроме того, я вообще не уверен, правду ли она мне сказала. Может быть, и даже скорее всего, она показала эту статуэтку папе и, наверное, они ее кому-то передарили, какому-нибудь знакомому артисту. Теперь мне так кажется. А тогда я был, честно говоря, возмущен. Даже не тем, что мама взяла чужую вещь, а именно тем, что она ее выбросила, выкинула, по сути уничтожила. Но у мамы были с бабушкой неважные отношения. Мама мне жаловалась, что бабушка ее все время немножечко подкалывала. Например, глядя на маму еще в первые годы их с папой романа, она говорила: «Витя любит ярких женщин». Она сама была яркая женщина, черноволосая и черноглазая, и ей казалось, что папина избранница тоже должна быть такой. А мама была очень русская: белокожая, сероглазая, светло-русая. И еще (мама мне почему-то все время об этом напоминала) бабушка любила такие замечания – например, мама наденет новое платье, а бабушка скажет: «Очень хорошо. Очень идет». И убийственная фраза в конце: «Это платье делает тебе фигуру». Вот так.

Наверное, там было что-то еще, о чем я не знаю и не узнаю никогда. Но было точно. Потому что когда бабушка умирала от тяжелейшего инфаркта у себя в комнате (нет, ее, конечно, потом отвезли в больницу, но я помню, как она лежала в кровати, даже не лежала, а как-то полусидела, прислонившись спиной к стене, и вокруг бегали два врача, делали ей уколы и подносили к губам клапан кислородной подушки, за которой я бегал в аптеку через Садовое кольцо, – это было довольно далеко, и я бежал со всех ног), – так вот, бабушка стонала от боли, от настоящей инфарктной сердечной боли, а мама стояла рядом в слезах, а потом сказала мне: «Я ей всё простила». – «Что – всё?» – спросил я. Мама махнула рукой и отвернулась.

Я не очень хорошо помню, с кем из своих ровесников я общался, играл, знакомился до шести лет. Мое счастье и моя беда были в том, что я не был «детсадовским» ребенком. Не знал я никакого детского коллектива практически до школы, если не считать прогулочную группу Марьи Моисеевны, но об этом позже. Это было уже на другой квартире. А так – у меня были папа и мама. Папа, который всегда был либо в театре, либо в гостях. Мама, которая всегда была на гастролях. И няня с бабушкой, которые крепко держали меня за обе руки. Ах да, вспомнил. В нашем доме, кажется, на четвертом этаже жили девочка Берточка и мальчик, как зовут, забыл. Может быть, Митя? Не уверен. Иногда мы вместе лепили куличи из снега или из песка на Чистых прудах и в Милютинском садике.

Еще в нашем доме жила бабушкина совсем дальняя родственница, которую звали тетя Ренита. Мы с ней (то есть вся наша семья) продружили очень долго. Последний раз я с ней разговаривал по телефону, кажется, в 2006 году. Она была тогда очень стара, старше моей мамы. Она сказала мне, что ее сын Миша, которого я прекрасно помню вот именно по дому на Покровке, веселый парень, студент Института восточных языков, уже умер. С мужем она рассталась совсем давно. Мужа ее в компании не любили, потому что он выпивал и бил Рениту, и вдобавок был еще и однорукий. Бедная Ренита была из тех людей, у кого всё не слава богу.

Есть такие художники, у которых галерист перед вернисажем уходит в запой. Есть такие поэты, у которых издательство закрывается в последний момент. Есть такие ученые, у которых трое членов диссертационного совета заболевают прямо в день защиты, и она откладывается на неопределенный срок. А потом научный руководитель эмигрирует в Израиль. А новый научный руководитель требует переделать всю диссертацию. А у соискателя молодая жена родила двойню. И вот будущий блестящий физик (философ, филолог – ненужное зачеркнуть) превращается в замотанного жизнью неудачника. Эти люди чаще всего бывают очень хорошими. Добрыми, честными, чистыми, всегда готовыми помочь. Но чем они могут помочь, тоже непонятно. Беда, одним словом.

Ренита, к сожалению, была такая – вся жизнь наперекосяк, никак, никуда. Она была, насколько я помню, очень образованная и умная (с ней было интересно говорить о книгах) и необычайно красивая. Похожа на испанку: смуглая, черная, большеглазая, с огромной шевелюрой пышных кудрей, с длинными выразительными пальцами – как на картине. Я помню, как один поэт у нас в гостях спросил ее: «Ренита, а вы не скучаете по Испании?» Потому что, наверное, решил, что она из тех самых «ихос де ля герра», детей войны, маленьких испанцев, которых в 1930-е годы во время испанских событий привезли в СССР. Но Ренита была просто еврейкой, а имя ее обозначало «Революция, наука и труд».

Еще у бабушки была подруга-соседка Софья Наумовна. Высокая, седая, большеглазая и похожая, как мне в те годы казалось, на Рениту, когда та сильно постареет. Почему-то меня в детстве и юности страшно занимал этот вопрос – как будет выглядеть человек через двадцать, тридцать, сорок лет. Я даже – тогда я учился в десятом классе – задумал такой, говоря по-нынешнему, проект: взять сотню молодых красавиц и красавцев разного роста, масти и телосложения – и фотографировать их до глубокой старости примерно раз в пять лет. А потом издать альбом – «В помощь женихам и невестам»: во что превратятся ваши избранники к серебряной, а там и к золотой свадьбе. Мама меня отговорила: только зря людей огорчать!

Но я отвлекся.

Летом мы снимали дачу. «Рэбьонку нужен воздух», – говорила моя мама с нарочито еврейским, то есть антисемитским акцентом. Замечу в скобках, возможно, в ссорах мамы и бабушки присутствовал и этот компонент тоже. Тот факт, что моя русская мама вышла замуж за моего папу – чистокровного еврея, не избавлял их обеих (маму и бабушку) от некоторой этнической неприязни.

Итак, рэбьонку нужен воздух. И поэтому на два, а то и на три месяца снималась дача.

Станции Ильинская, 42-й километр – по Казанской дороге. Снять дачу тогда было проще простого. Я помню, как это было. Мы сходили с электрички и углублялись в улочки какого-то пристанционного дачного поселка. Бабушка энергично шла, просто, можно сказать, бежала вперед, заворачивала в один закоулок, в другой, в третий – и буквально через десять минут радостно неслась навстречу нам. «Сняла!» – кричала она. Обычно это были две комнаты с террасой, с отдельным крылечком и с маленьким кусочком территории, который предназначался для дачников: столик со скамеечкой и качели или гамак – иногда на вкопанных в землю столбах, а иногда между деревьями. «Куда ты идешь? – кричала мне бабушка. – Это уже не наша территория!» И наоборот: «Леночка! Слезь с гамака, это гамак дачников!» – доносилось из угла участка. «А меня мальчик позвал!» – кричала Леночка. Мальчик – это был я. «Все равно! Иди-ка сюда», – кричала хозяйка своей дочери.

Я запомнил, как звали хозяев одной из дач. Ее звали Ива Львовна, вот так вот именно – Ива. А его – Гавриил Спиридонович. Позже я понял, что он был грек. «Гаврила! – говорила про него бабушка. – Какой грубиян!» Что было грубого в Гавриле, я не знаю. Может быть, гулкий голос и странная манера. Встречая его во дворе, я говорил ему: «Здравствуйте, Гавриил Спиридонович!» А он отвечал мне громко и коротко, будто бабахая: «Здравствуйте, молодой человек!» Бабушку это почему-то бесило.

У них была домработница, маленькая, тоненькая, заморенная, почти девочка. Бабушка рассказала мне, что однажды нашла ее в сортире, в деревянном сортире, который стоял в углу участка. Нашла спящей. Дырки в таких сортирах обычно прикрывались фанеркой, к которой была приделана торчащая палка, чтобы легко можно было эту фанерку с дырки снять. Так вот, со смехом и жалостью бабушка говорила, что она вошла в сортир и увидела, что бедная девочка спит там, свернувшись калачиком вокруг вот этой вот палки. Кажется, бабушка даже дала ей вечером чего-то вкусненького, но какой толк. Для бабушки, впрочем, толк был педагогический. Для воспитания меня.

До сих пор я рассказывал о бабушке – папиной маме и ее родственниках.

Но у моей мамы тоже были мама и папа. Дедушку звали Василий Харитонович, бабушку Анна Алексеевна. Дедушка был наполовину цыган. Его отец Харитон был оседлый цыган, кузнец из Тульской губернии. Ушел из табора и женился на русской. Жена его (я видел ее фотографию) была очень толстоносая старуха. Настолько толстоносая, что моя мама какое-то время была убеждена, что она незаконная внучка Льва Толстого – от его похождений с крестьянскими девушками. Конечно, у мамы это был, прямо по Фрейду, типичный «семейный роман невротика», когда подросток фантазирует, что он или она незаконный потомок принца, или выдумывает себе потрясающую родословную в дальних поколениях.

Мама и мне говорила, что я похож на Льва Толстого в молодости, и даже сделала такой, как тогда говорили, фотомонтаж (поскольку никакого фотошопа еще не было). Есть известная фотография молодого Льва Толстого в военном мундире, и мама попросила знакомого фотографа впечатать туда мое лицо и поставила себе на туалетный столик, а когда папа умер – на его письменный стол. В свои шестнадцать лет я был весьма толстонос и усат и вправду немного смахивал на графа. Если прищуриться.

Дедушка Вася перебрался в Москву еще до революции и был шофером. Шофером и проработал до конца своей жизни. Он принадлежал, если можно так выразиться, к шоферской элите: работал в Интуристе, ездил на американском «линкольне». Какое-то время возил писателя Пильняка, был его персональным – от государства – водителем, а после расстрела Пильняка – известного американского корреспондента Лайонса, автора книги «Командировка в утопию». Там дедушка упоминается два раза как шофер. Лайонс был проклят как враг нашей страны, но с дедушкой Васей ничего недоброго не случилось. Потом он возил секретаря Президиума Верховного Совета товарища Горкина и, представьте себе, певца Козловского, которого он даже выучил водить автомобиль. Дедушка немного знал английский, возможно, был сотрудником «органов», но это я могу лишь предполагать. Во время войны он тоже был шофером где-то в дальнем тылу – кажется, в Сибири, на каких-то приисках. За всю жизнь у него не было ни одной аварии. Потом дедушка работал завгаром («заведующий гаражом» звучит очень пышно, но на самом деле это что-то вроде сменного мастера или бригадира, ничего руководящего) – в гараже Совета министров СССР. Этот гараж был – ни за что не догадаетесь где. В здании Манежа. Только в 1957 году там сделали выставочный зал. А до этого там парковались и обслуживались «паккарды», ЗИСы и ЗИМы нашего родного советского правительства, как писали в газетах. «Родное правительство! – смеялась моя бабушка Аня, дедушки Васина жена. – Если бы оно было родное, мы бы не в подвале жили. Не в коммунальной квартире». И приговаривала: «Вот Маркс и Энгельс придумали коммуну, а сами, небось, в коммуналке не живали, всё в особняках».

Расположение гаража в Манеже еще сыграет свою роль в жизни дедушки Васи, но пока поговорим о бабушке Ане.

Бабушка Аня родилась в городе Славянске. У нее была сестра Анастасия, тетя Стася, как мы звали ее дома. Еще до Первой мировой войны тетя Стася убежала в Москву из небогатой, но благополучной торговой и мукомольной семьи (хотя их папа проиграл свою долю наследства в карты, все-таки собственный дом у него был и деньги водились). В Москве она устроилась танцовщицей в кабаре. И в этом кабаре с ней познакомился и в конце концов на ней женился немолодой, вполне преуспевающий адвокат, которого звали Феликс Саввич Набоков, ни капельки не родственник знаменитому набоковскому клану. Но человек он был весьма обеспеченный, у него была огромная, чуть ли не в пол-этажа, квартира в большом доме на углу Колымажного и Староваганьковского – на задах Музея изобразительных искусств. Стася выписала из Славянска свою сестру Аню и поселила у себя. Бабушка Аня устроилась «конторской барышней», то есть секретаршей, в страховое общество «Россия», которое находилось на Лубянке как раз на месте нынешнего КГБ – ФСБ, и каждое утро шла на работу переулками: сначала по Староваганьковскому, потом по Шереметьевскому (который стал улицей Грановского, а потом переименовался в Романов переулок), дальше – по Моховой.

В Шереметьевском переулке стоял огромный розово-бежевый дом из трех корпусов с садом за чугунной оградой. Посреди сада журчал фонтан. В саду няни выгуливали барских детей. Няни были одеты в русские народные костюмы, иногда даже с кокошниками. Это было специально сделано, чтобы никто не перепутал барыню со служанкой. Юная бабушка шла мимо этого дома и вздыхала: «Эх, пожить бы в таких хоромах».

Бойтесь ваших желаний – они иногда исполняются. Вася, с которым она сдружилась и повенчалась еще до революции, в самом начале 1920-х стал шофером при больших властях, а гараж-то, как мы помним, был в Манеже. Вот и получил он жилье прямо рядом с гаражом – то есть в этих самых хоромах в Шереметьевском переулке, в этом знаменитом доме. Но – одну комнату в подвальной коммуналке. А в квартиры, которые раньше занимали московские богачи и высшие чиновники, въехали новые хозяева – наркомы и маршалы.

Именно в этом доме, в этой подвальной квартире 67 и жили дедушка Вася и бабушка Аня и их дети Евгений, Муза, Алла и Валерий. Алла – это моя мама. В записной книжке Ильи Ильфа есть такая строчка: «Поэтические имена – Алла, Муза». Как будто подслушано. Моя бабушка любила изящное. Старшего сына она хотела назвать Конрад, а младшего Эрик, но дедушка встал стеной. Пришлось соглашаться на Евгения и Валерия – тоже изящно, но как-то более привычно. Впрочем, у Валерия домашнее имя так и оставалось Эрик. Как они жили вшестером в этой небольшой, не больше двадцати метров комнате, я не знаю. Однако же жили.

Прошли годы. Евгений и Муза обзавелись собственными семьями и разъехались по другим адресам, Валерий тоже подрос, а дедушка с бабушкой «улучшили жилищные условия» – то есть получили, но не квартиру, нет! Получили комнату в двухкомнатной квартире на Третьей Песчаной улице. Эта квартира строилась как отдельная, но туда все равно втиснули две семьи. Мне в этом видится особая советская подлость. Если вы так хотели, чтоб люди жили коммуной (это я задним числом обращаюсь к советской власти), так и строили бы настоящие коммунальные квартиры: большой коридор, одинаковые комнаты по обе стороны, может быть, даже с умывальником каждая, просторная кухня, два туалета, душевой и постирочный блок, общая кладовка. Коммуна так коммуна! Так нет же. Строили нормальную двухкомнатную квартирку с маленькой кухонькой, а засовывали туда две или три семьи.

Дедушка Вася, наверное, используя свои какие-то гаражно-правительственные связи, смог оставить комнату в Романовом переулке на улице Грановского своей дочери Алле.

Летом 1957 года, когда мне было уже шесть лет, мы переехали с Покровки на Грановского. То есть опять же улучшили свои жилищные условия. Раньше мы жили впятером в одной комнате, а теперь стали жить втроем – папа, мама и я. Мы расстались с моей няней Асей. Она потом несколько раз приходила к нам в гости, «посмотреть на питомца», как она говорила.

Итак, в 1957 году, в начале лета мы переехали в квартиру 67 по адресу: улица Грановского, дом 3. Полуподвальная коммуналка. В комнате всегда было жарко – под окном вместо батарей проходили две очень толстые оштукатуренные и покрашенные отопительные трубы. Поэтому у нас всегда была приоткрыта форточка. В эту форточку доносилось курлыканье голубей, звонкое блямканье, шлепанье или постукивание каких-то вещей, которые жильцы, случалось, роняли из окон верхних этажей – когда монетку, когда пустой спичечный коробок. Иногда слышались шаги редких прохожих. Редких – потому что окно нашей комнаты выходило во двор. Я придвигал табуретку и, положив подбородок на крашеную доску подоконника, смотрел на голубей, подняв глаза, потому что линия земли была чуточку выше линии подоконника.

Вот поэтому, дорогие читатели и читательницы, Дениска Кораблёв никак не мог выбросить манную кашу из окна. Ах, этот бесконечный вопрос: «Денис Викторович, а вы правда кашу из окна выливали?» – вопрос, который задавали мне и дети друзей, и незнакомые ребята, и школьники во время встреч, посвященных «Денискиным рассказам». И даже, представьте себе, участники весьма серьезной научной конференции. Вот я заканчиваю доклад и спрашиваю: «Вопросы есть?» Трехсекундная пауза – и поднимается рука: «Денис Викторович, простите, вопрос не по теме, но все-таки. Вы правда кашу из окна выливали?»

Нет, ребята, неправда. В этом чуть ли не самом знаменитом Денискином рассказе отразилась папина мечта об отдельной квартире. Недаром там сказано (милиционер говорит): «Государство предоставляет вам новое жилье, со всеми удобствами, и, между прочим, с мусоропроводом, а вы выливаете разную гадость за окно!» Мечты жителя комнаты в подвальной коммуналке. Мечты, мечты! Мой бедный папа к тому времени не умел жить в отдельной квартире и не представлял себе, как эта жизнь устроена. И поэтому в знаменитом рассказе под названием «Тайное становится явным» мама приносит Дениске кашу в комнату, а потом уходит на кухню. И тут-то Дениска начинает эксперименты с солью, перцем, хреном и кипятком, а потом в отчаянии выбрасывает кашу на улицу. Но это же была квартира скромного советского инженера – а именно инженером и был папа Кораблёв, согласно рассказам («папа на заводе», «к папе пришли какие-то люди с чертежами» и т. п.)! Разве у простого советского инженера могла быть квартира, в которой есть столовая, как говорится, «с подачей»? То есть столовая, куда еду носят из кухни. Конечно же нет! Ведь в советских квартирах, если это не был какой-нибудь особенный праздник, завтракали, обедали и ужинали всей семьей на кухне. И уж сына кашей кормили, конечно, там же. Еще папа, наверное, плохо представлял себе, что такое мусоропровод. Слово знал, а в квартире с мусоропроводом не жил. Поэтому и написал про выливание каши в мусоропровод, что на самом деле штука совершенно невозможная, как говорится, по техническим причинам. Вот по этим же самым техническим причинам я не выливал кашу в окно.

Окно было открыто, и из него часто пахло бензином и доносился тихий и серьезный, нежно рокочущий звук моторов. Потому что это были не грузовики и не какие-нибудь тарахтелки типа «москвичей» или трофейных бээмвэшек, а огромные советские лимузины малого тиража и ручной сборки, ЗИМы и ЗИСы, на которых ездили наши соседи с верхних этажей: маршалы Голиков и Конев, тетя Катя Фурцева (это я только про наш подъезд рассказываю), ну и прочие руководящие или прославленные войной товарищи вроде Молотова, Косыгина и Рокоссовского. Улица Грановского была узкой, поэтому машины часто подавались к черному ходу. И вот маршал Голиков, маленький, в сапогах на высоких каблуках, спускался черным ходом.

Чуть ли не назавтра после переезда мама с папой позвали гостей, а я впервые вышел во двор. Как раз когда взрослые уселись за стол выпивать-закусывать и праздновать новоселье.

Я вышел во двор, и ко мне тут же подбежали три или четыре паренька. Как я потом узнал, из «дворников». «Ты чего здесь делаешь?» – спросил меня мальчик. «Мы сюда переехали» – ответил я. «Уй ты! – сказал он. – А куда?» – и повел глазами по верхним этажам дома. Мне кажется, я сразу понял, что он имел в виду – не «принц» ли я случайно. Хотя тогда еще я не знал об этих двух кастах. «Нет, – сказал я – в шестьдесят седьмую, – и глазами показал на наше окно. – Вот в эту комнату». – «А, – сказал мальчик и протянул мне руку. – Меня Толя зовут, а тебя как?» – «А меня Денис». – «А ты матом ругаться умеешь?», – спросил Толя. «Нет, – сказал я. – А как это?» Он сказал: «********!» (потом я понял, что это два слова, которые он произнес как одно). «А что это?» – спросил я. «Это еще не всё», – сказал Толя. «А что еще?», – спросил я. «*****************!» – выпалил Толя. Всё неприличные слова, всё имена существительные. Он перевел дыхание и прибавил единственный глагол, в его устах похожий на какое-то итальянское слово – то ли «палаццо», то ли «рагаццо».

Но про итальянское слово и имена существительные я понял потом. А тогда только руками развел. «И еще черт засра́ный!» – завершил Толя. «А что это? – спросил я еще раз. – Что это значит? Вот это длинное слово?» Потому что черта засра́ного я сам понял. «Подрастешь – узнаешь, – сказал мне Толя и ткнул меня не больно и щекотно пальцем под ребро. – А фамилия твоя как?» – «Драгунский», – сказал я. «Уй ты! – сказал он. – А я Базаров». И ребята убежали. Я сразу забыл это длиннющее слово, кроме первых слогов.

Поэтому я не стал дожидаться, пока подрасту, и побежал домой. Пробежал по коридору, открыл дверь. Все гости – их было человек восемь, они тесно сидели за нашим круглым столом – посмотрели на меня, а я громко спросил: «Папа, мама, а что такое ********?» Кто-то из гостей захохотал, а кто-то сказал хохочущим: «Т-с-с-с». «Это плохие слова, – сказала мама. – Это ругательства. Ругаются только очень плохие, невоспитанные дети. Но ты ведь хороший и воспитанный». «А кто это тебе сказал?» – спросил папа. «Один мальчик, – сказал я. – Фамилия Базаров». – «Базаров, ого! – засмеялся кто-то из гостей. – Нигилист Базаров!» И все тоже почему-то засмеялись. Всю литературную утонченность этой шутки я понял значительно позже.

Мама строго посмотрела на меня – глаза у нее были зеленые, как крыжовник, прямо как в рассказах про Дениса Кораблёва. «Обещай мне, что ты больше никогда не будешь ругаться. Обещаешь?» – «Обещаю», – сказал я.

Но мне, как нарочно, все время хотелось ругаться. Правда, я ругался только чертом засра́ным, потому что скоро забыл то слово. Я сдерживался изо всех сил. Не всегда получалось. И я с наслаждением кричал какому-нибудь приятелю: «Ах ты, черт засра́ный!»

Но я был честным мальчиком. Я признавался маме, что сегодня ругался. Она меня наказывала: не пускала во двор гулять. И я сидел на диване и скучал.

Однажды в воскресенье днем мама с папой ждали гостей. Я очень любил гостей, обожал толочься вокруг стола и слушать взрослые разговоры. Но мама сказала: «Иди погуляй во двор». Я изобразил горестное раскаяние и сказал: «Сегодня утром я ругался…» – «Опять?!» – мама всплеснула руками. «Ну и как же ты ругался?» – нахмурился папа. «Я сказал Костику, что он черт засра́ный», – прошептал я, предвкушая, что мне запретят идти гулять и я останусь с гостями. «Ты просто ужасающий сквернослов! – сказал папа. – Это никуда не годится! Ну, ладно, беги, беги. Костику привет».

Я пошел гулять во двор, и мне как-то совсем расхотелось ругаться.

Но это было потом.

До школы я довольно часто бывал у бабы Ани и дедушки Васи на Третьей Песчаной. Я точно не помню, где жил мой дядя Валерий (домашнее имя Эрик), их младший сын. Иногда мне кажется, что там же, а иногда – нет. Но дедушка Вася не любил своего младшего сына, презирал его и всячески над ним насмехался. Причина была проста. Взглянем на остальных детей. Женька был рабочий, монтажник-высотник – не просто, а на секретных ракетных объектах, уже к тому времени бригадир и даже, кажется, орден получил. Муза и Алла – жены своих мужей и матери своих детей, уважаемые домохозяйки.

Когда моя мама ушла из «Березки» и какое-то время сидела дома, я в простоте душевной называл ее домохозяйкой. То ли в школе, то ли в разговорах с друзьями. Это до нее долетело, и она мне устроила жуткий скандал. Сказала, что она никакая не домохозяйка, а просто временно неработающая женщина. Тем более что довольно скоро – ну, как скоро, года через четыре после того, как я ляпнул это обидное слово, – она стала студенткой-заочницей иняза.

Так что из четырех детей дедушки Васи трое были, с его точки зрения, нормальные. А на Валерике-Эрике случилась запинка – он стал музыкантом. Он был способный к музыке человек, потому что просто так, по капризу, мальчик из семьи рабочего (а что такое шофер, как не рабочий высокой квалификации?) не станет заниматься музыкой, если у него нет какого-то внутреннего толчка, подпертого способностями. Эрик поступил в музыкальное училище по классу гобоя, что вызывало у дедушки Васи приступы сардонического смеха: «Мужик на дудочке дудит!» – хохотал он. Странное дело, дедушка Вася общался с писателями, журналистами, возил, напомню, и учил водить машину самого Козловского. Казалось бы, откуда такая простонародная темная злоба к человеку искусства? Очевидно, не в дудочке дело. Не любил он Эрика. Может быть, просто потому, что Эрика сильнее прочих любила дедушкина жена, то есть моя баба Аня. Не знаю, насколько правильно подмешивать сюда фрейдизм, пусть это останется загадкой.

Итак, я не знаю, что там было внутри, но снаружи был сплошной ужас. Не помню ни одного дня, чтобы дедушка и Эрик не поссорились. Вернее, это были не ссоры. Дедушка ехидничал и покрикивал, а Эрик пытался отбиваться. Иногда это было довольно смешно. Так мне казалось в мои шесть лет. Я называл эти скандалы «бесплатный цирк», когда рассказывал о них маме. Мама отводила глаза или пыталась как-то отшучиваться. Потом я понял, что ей были неприятны мои бестактные слова.

Дочка бабы Ани Муза вместе с мужем Мишей, майором, жила в Мурманске. У Музы родился третий сын, мой двоюродный брат Витя, и баба Аня поехала в Мурманск помогать дочери с ребенком и вообще подсобить и облегчить ей жизнь. Там у нее случился приступ диабета, диабетическая кома, из которой ее не смогли вывести, и она умерла. Помню это утро, когда я проснулся в своей кровати напротив родительской. Папа уже встал, а мама лежала в постели – вернее, поверх одеяла, полуодетая, и плакала. «Что такое?» – спросил я. Папа вышел из-за шкафа и сказал: «Бабушка Аня умерла». Я тоже, кажется, заплакал. Потому что я любил бабу Аню, хотя все это было мне совершенно непонятно.

Слово «умерла» или «умер» было для меня просто словом. В свои семь лет я ни разу не видел покойника. Хотя нет, у нас в домоуправлении умер какой-то то ли электрик, то ли слесарь Иван Палыч. Его провожали в красном уголке, в том самом, где Нина Петровна Хрущева читала вслух газету «Правда» дворникам и сантехникам. Мы с Володей Кулагиным, соседом моим по квартире, протиснулись поближе и увидели бледный профиль на фоне желтого края гроба. Повернулись и вышли. «Иван Палыч умер», – сказал Володя. «Да-да», – сказал я. Не могу сказать, что это произвело на меня какое-то особое впечатление.

Но бабушка – другое дело. Я понимал, что бабушка умерла, и значит, я уже не смогу ходить к ней на Третью Песчаную, кататься зимой на санках с горы за домом, гулять у речки Таракановки (сейчас ее нет, забрали в коллектор), играть с медалями дяди Жени, рассматривать картинку с этим страшным криворуким уродом. И вообще бабушки больше не будет. Но все равно, это были какие-то словесные мысли. А мама лежала на кровати, всхлипывала и повторяла странную фразу: «Боже мой, мать умерла. Боже мой, мать умерла».

Я, наверное, и вправду был холодным и бесчувственным мальчиком, потому что уже тогда, в свои шесть или семь лет, я ощутил эту фразу как – не обижайся, мама! – не то чтобы фальшивую, но – искусственную, затверженную, ненастоящую. Я не знал, а честно говоря, и сейчас не знаю, как надо горевать по-настоящему. Но зато точно знаю, как не надо. Фраза «Боже мой, мать умерла» мне показалась тем более странной, что моя мама не так уж много времени проводила с бабой Аней, не так уж сильно беспокоилась о ее жизни. Во всяком случае, когда я ездил к бабе Ане, не помню, чтобы мне вручались какие-то гостинцы. Но, может быть, я забыл или не знал; их дела. Потом пришел дедушка и сказал тоже фразу странную, на мой тогдашний детский взгляд: «Потерял подругу жизни», – сказал дедушка, обращаясь ко мне. Когда лет через десять умерла моя бабушка Рита, папа просто заплакал и обнял меня, не говоря ни слова. Бабушка Рита умерла в мое отсутствие – был Новый год, и меня отправили на несколько дней на дачу к приятелю; и когда я вернулся и папа обнял меня и заплакал, я сразу понял, что случилось и что это большое горе. Впрочем, не осуждайте, да не осуждены будете. Думаю, что эта знаменитая фраза годится именно и только для таких ситуаций.

Бабушку Риту я очень любил. Конечно, не так, как маму и папу, совершенно по-другому, но привязан был к ней ужасно. Может быть, все объясняется просто – потому что первые годы я прожил не с мамой, а с бабушкой. Бабушки Риты в моей детской жизни было больше, чем мамы, чем папы, чем няни.

Но вот наконец кончился этот год того самого чертова детства, которое директриса то ли не велела у меня отнимать, то ли велела мне подарить.

Номер нашей школы был 92. Она стояла на углу улицы Калинина и улицы Семашко. Не пугайтесь – на углу Воздвиженки и Большого Кисловского переулка. Дом был маленький, трехэтажный. Сейчас там Институт языкознания Много лет спустя, в конце 1970-х, я захаживал туда к своему старому приятелю и бывшему коллеге по Дипломатической академии профессору Кузнецову. Но как я ни ходил по коридорам и лестницам, ничего похожего на нашу школу вспомнить не мог.

А тогда это была самая нормальная школа, с длинными коридорами, классами и даже с залом для прогулок. По этому залу на перемене нас заставляли ходить, взявшись за руки, по кругу. Мне все время доставалась одна и та же девочка с какой-то благородной, но странной фамилией. То ли Фетальская, то ли Шатальская. Но этим наше с ней знакомство и завершилось. Очевидно, три раза в день ходить по десять минут, взявшись за руки, достаточно, чтобы отбить всякое желание дальнейшей дружбы. И вот мы ходили так по кругу, а в центре стояла самая строгая из учительниц, ее звали Вера Васильевна. Она была учительница класса «А». Был еще класс «Б». Их учительницы я не помню. А я учился в 1 «В», и нас учила Раиса Ивановна, прославленная в рассказах про Дениса Кораблёва. Должно быть, Раиса Ивановна была слишком добрая, поэтому ей не доверяли следить за учениками во время прогулок. И одета она была в цветастое платье и босоножки. То ли дело Вера Васильевна – высокая, статная, не то чтобы худая, а скорее, атлетичная. С гладкой прической, не то что Раисыиваннины кудряшки. И, разумеется, в пиджаке английского фасона. Белая блузка, черная юбка ниже колен и ботинки, которые мой лучший друг Мишка Слоним называл «сержантскими». Уж не знаю, какого сержанта он имел в виду – в Советской армии сержанты ходили в сапогах. Но метафора хорошая.

Вера Васильевна зорко следила за нами, и когда кто-то из нас начинал нарочно косолапить или хромать или, не дай бог, пытался подставить ножку идущему впереди, Вера Васильевна тут же выдергивала его из строя и ставила рядом с собой посредине зала. И так бедняга и стоял до конца перемены. Еще у Веры Васильевны было такое развлечение: придя в буфет, она высматривала первоклашку, который как раз отправлял в рот пирожок с повидлом. Подойдя к нему, она задавала вопрос: «Как ты смеешь разговаривать с учителем с набитым ртом?» Первоклашка мекал, бекал и давился. А Вера Васильевна кричала: «Где твой дневник? Я напишу тебе замечание!» А потом так же внезапно оставляла его и перебегала к следующему.

Наша Раиса Ивановна была просто чудо по сравнению с ней, хотя тоже со своей всячинкой. Она была очень громкая и грубовато-веселая. Нас она звала не иначе как «дегенераты, кретины, бандиты». Войдя в класс, она громко кричала с порога: «Здорово, кретины!» Мы вскакивали и, хлопая крышками парт, кричали: «Здрасьте, Раиса Иванна!» Она подходила к столу и говорила: «Садитесь, идиоты». Мы садились. Раиса Ивановна доставала из сумки кипу тетрадей и начинала с места в карьер. «Послушайте, грязнули, – говорила она. – Вечером сажусь проверять контрольные, а из пачки тетрадок вдруг клоп выползает. Чей клоп? Признавайтесь!» Все молчали, устыженные. «Ну! – говорила Раиса Ивановна. – Смелее!» Тут вдруг вскакивал один мальчик и говорил: «Это, наверное, из моей тетрадки клоп, Раиса Иванна. У нас клопов – завались!» – «Морить надо», – говорила Раиса Ивановна. «Мы их морим, – объяснял мальчик, – а они от соседей ползут». – «Ладно, неважно, – говорила Раиса Ивановна. – Важно, что ты (и она с хохотом утыкала в него свой палец), важно, что ты честный. Настоящий октябренок. Садись, пять».

Никогда не забуду главного урока, который мне преподала Раиса Ивановна. Мы тогда писали макальными ручками. То есть обыкновенными ручками с металлическими перьями № 86. Не знаю, почему самое обыкновенное, самое распространенное на свете перо носит именно восемьдесят шестой номер. Неужели человечество должно было испробовать восемьдесят пять вариантов перьев, чтобы остановиться на восемьдесят шестом? Мы писали этими перьями, кляксы были нашей заботой и нашим проклятием. Волоски на перьях – тоже. Чистописание было самым сложным уроком. В каждую тетрадку была вложена толстая промокашка. В каждом пенале лежала скрепленная заклепкой круглая стопочка суконных тряпочек под названием «перочистка». И были еще чернильницы-непроливайки, которые проливались все равно, особенно на бегу. Но в классе на каждой парте стояла утопленная в специально просверленное отверстие маленькая фаянсовая чернильница, куда дежурные наливали чернила из большой бутылки, запертой в учительском шкафу. Однажды Раиса Ивановна диктовала, а я писал, скрипя пером и макая его в чернильницу, как вдруг почувствовал, что перо тычется в сухое донышко. Я сидел на второй парте, близко от учительского стола. Поднял руку. «Чего тебе?» – вполне дружелюбно спросила Раиса Ивановна. «Раиса Иванна, у меня чернила кончились», – сказал я. Раиса Ивановна посмотрела мне в глаза пристальным, но не насмешливым, а скорее холодным взглядом. Я очень хорошо помню этот взгляд. И когда я вырос большой, я понял, что́ этот взгляд мне, тогда уже взрослому, напоминал. Это был взгляд какого-то северного туземца, например долгана, который закапывает новорожденных щенков в снег. Кто выкопается, тот и продолжит род долганских собак-зверогонов. Итак, Раиса Ивановна посмотрела на меня и отчетливо и довольно громко сказала: «Пиши соплями». Я, конечно, сразу понял, что она шутит, и даже хихикнул. Но понял и то, что второй раз задавать вопрос не надо. И буквально через три секунды сообразил, что у Мишки Андреева на соседней парте стоит полная чернильница. Я сказал ему шепотом: «Мишка, можно у тебя чернил одолжить?» – «Бери», – сказал Мишка. Вот, собственно, и всё. Я просто понял, что не надо просить о помощи в том случае, когда ты легко или с минимальными затруднениями можешь справиться сам. Спасибо, дорогая Раиса Ивановна.

Но иногда Раиса Ивановна перегибала палку. Один мальчик довел ее, что называется, до белого каления. Я уж не помню, что именно он делал, помню только, что Раиса Ивановна что-то от него требовала, а он отказывался. Тогда она совсем потеряла власть над собой. Она взяла две чернильницы, вылила их на пол, потом взяла мальчиков портфель и вытряхнула его весь в эту лужу и исполнила на этой куче очень огненный танец. Еще раз повторяю: «Даруй ми, Господи, зрети моя прегрешения».

А еще у нас был мальчик по фамилии Сморчков. Он пришел в нашу школу позже остальных. Не 1 сентября, а, кажется, 10 октября, то есть опоздал месяца на полтора. Он был небольшого роста, круглый, курносый, очень коротко стриженный, с челочкой надо лбом. Кстати говоря, так стригли почти всех мальчишек. Такая прическа называлась то ли «под бокс», то ли «под полубокс». Привел его в класс папа, такой же круглолицый и курносый и почти так же стриженный. «Поручаю его вам, Раиса Ивановна, – сказал он с неожиданной торжественностью и приложил руку к груди. – А если что, бейте его. Вот как отец говорю, бейте». Он произносил: «бейтя». Подтолкнул сына к Раисе Ивановне и ушел. «Как зовут?» – спросила Раиса Ивановна. «Женя», – сказал мальчик. «А фамилия?» – «Сморчков», – сказал он. «Хорошая фамилия, – засмеялась Раиса Ивановна. – Будем звать тебя Сморчок. Не бойся, Сморчок, бить не буду. Папаше своему можешь доложить, что била, а так не буду, я добрая. Видишь, Сморчок, место свободное в третьем ряду, иди».

Грустно сказать, но Сморчков-старший не напрасно был озабочен будущим своего сына и поручал его Раисе Ивановне. Учился Женя Сморчков очень плохо. Он с трудом узнавал буквы. К концу октября он выучил только одну букву – «у», хотя все мы к тому времени уже бойко читали. Мы-то с Мишкой вообще с четырех лет, и многие ребята тоже; умные девочки даже с трех, во как! А бедный Женя Сморчков глядел в букварь и молчал, но время от времени радостно вскрикивал, тыча пальцем в страницу. «У, – кричал он. – У! У!» Но потом, через месячишко как-то выровнялся, должно быть, оттого, что Раиса Ивановна его не то что не била, а наоборот, всячески старалась приласкать и поощрить. «Молодец, Сморчок! – кричала она. – Буква У готова, теперь давай М выучи. М-м-м, м-м-м!» – кричала она, показывая в воздухе «М» четырьмя пальцами.

Беда настала, когда надо было научиться отличать гласные от согласных. Раиса Ивановна объясняла, как издавна принято: «Гласные можно тянуть, петь, – говорила она. – а согласные нельзя. Например, а-а-а, о-о-о, у-у-у. Но – т, д, к – поняли?» – «Поняли!» – кричали мы все. «А ты, Сморчок, понял?» – спрашивала она. «Нет», – честно отвечал Женя. «Как же, – говорила Раиса Ивановна. – Ну-ка давай – а-а-а, о-о-о, у-у-у». – «А-а-а, о-о-о, у-у-у», – послушно тянул он. «А теперь – м, н, ж!» – «М-м-м, н-н-н-н, ж-ж-ж-ж-ж, – гундосил, нудил и жужжал Женя. И добавлял: – Р-р-р-р, з-з-з, ш-ш-ш». Так Раиса Ивановна ничего и не смогла с ним поделать. Не мог Женя Сморчков постичь разницу между гласными и согласными звуками.

Во второй класс Женя Сморчков не пришел. «Перевелся в другую школу, – со вздохом объяснила Раиса Ивановна и добавила: – Для особо одаренных». Мы поняли, что это значит – то есть в школу для дураков. Ровно через двенадцать лет на лекциях по теоретической фонетике профессора Михаила Викторовича Панова я узнал, что Женя Сморчков был прав.

Вот уже сто страниц прошло, сто настоящих классических машинописных страниц. А я все еще никак не доеду до Дениса Кораблёва…

Вконце 1950-х папа, наверное, решил, что надо держаться поближе к писателям, хотя «Денискины рассказы» он еще не написал, но, может быть, уже задумал.

Мы стали снимать дачу уже не по Казанке, а в новом писательском поселке в Красной Пахре. На самом деле это была никакая не Красная Пахра. Красная Пахра – это 45-й километр, а наш поселок – 36-й. Мы стали снимать там дачу еще и потому, что у папы появилась собственная машина. Ведь к этому поселку – в отличие от всех подмосковных дачных мест – не шла никакая электричка. Это было специально задумано – но не для нашего поселка, а для Института земного магнетизма, ионосферы и распространения радиоволн Академии наук, сокращенно ИЗМИРАН. Он был в пяти километрах от нас дальше по шоссе (то есть мы от него, если по-честному; потом там возник город Троицк). Вот для этого ИЗМИРАНа придирчиво искали и нашли такое место – не очень далеко от Москвы, но как можно дальше от поездов, чтобы их стук не мешал изучать земной магнетизм и всё прочее.

Эти места были дачным неудобьем, потому что нормальному дачнику нужна электричка. Правда, к нам ходил автобус. Но автобус – это, согласитесь, не то. Медленно и тесно.

Автобус ходил сначала от Калужской площади (сейчас Октябрьская). Остановка была у кинотеатра «Авангард», который размещался в большом здании бывшей церкви Казанской иконы Божьей Матери. Эта церковь (то есть уже этот кинотеатр) была окончательно снесена к визиту Никсона в СССР в 1973 году. Номер автобуса был 231. Он ехал, наверное, целый час до остановки «36 километр». Там была какая-то полусекретная воинская часть. И странное дело: очень много военных было во флотской форме, а по нашей речке под названием Десна, притоке Пахры, пока она еще совсем не обмелела, иногда гонялись шестивесельные лодки, и на каждом весле сидело по матросу.

Военный городок находился сразу за остановкой. Надо было пройти через него, по пути зайти в булочную и гастроном и даже в хозяйственный, если приспичило, потом по пологому склону спуститься в редкий лесок, пройти сквозь него и выйти к изгибу дороги, которая вела в наш поселок с шоссе, если ехать на машине. Дальше был мостик через узкую речку – ее у нас называли Черная речка. Это была та же самая Десна, но только после старинной, еще XVIII века плотины на Троицкой суконной фабрике.

Теперь оставалось пройти по мостику, снова подняться вверх, миновать пионерский лагерь, поселок Госстроя СССР (по левую руку), потом поселок Академии общественных наук (по правую руку) – и вот наконец писательский поселок. Всего два километра. И на машине от поворота те же два километра получались. Ходили вечерами, иногда поздними, через лес – мужчины и женщины, мальчики и девочки. За все время, что я там жил, то есть с 1958 года и, можно сказать, практически по 2009-й, – не было никаких инцидентов, никаких насильственных преступлений и посягательств.

Примерно 40 гектаров площади, примерно 60 «дачевладений» – вот и весь поселок. Пять улиц – длинные параллельные Южная и Восточная, поперечные Центральная и Малая и еще одна – Средняя, идущая перпендикулярно Центральной к Академической, которая была уже в соседнем поселке и отграничивала «нас» от «них».

На Центральной – посредине поселка – был домик под названием «контора». В прихожей стоял телефон. По вечерам люди ходили звонить: ключ был почти у всех; отдельные телефоны поначалу были только у особо важных товарищей. Звонить надо было через «восьмерку». Соединялось не всякий раз. Обычно очередь стояла – человек пять. Ирочка Матусовская звонила своему мальчику в Москву и громко кричала в трубку слова любви и неги. Описывала, как она без него скучает. Ему было плохо слышно. Она говорила по слогам. Ее никто не торопил.

Летними вечерами поселок выходил гулять. Писатели и их жены; родственники, живущие постоянно; друзья, приехавшие в гости с ночевкой. Трости постукивали по асфальту. Негромкие голоса. Разговоры почти сплошь о литературе во всем ее многообразии: не только о книгах, но и том, кто с кем, когда кому, каким тиражом и чего ради. Группы гуляющих встречались. Поклоны. «Здрассте…» Темнело. Кузнечики стрекотали изо всех сил. Пахло ночными цветами и трубочным табаком. Светляки глядели из теплой травы. За густой листвой видно было, как зажигаются окна…

Компаний было несколько. Вернее, так. Была очень тесная компания Антокольские – Верейские – Матусовские. Была компания Россельсы – Массы – Дыховичные – Драгунские – Тендряковы – Нагибины. Была компания Яковлевы – Солодари – Жимерины. Первая и вторая компании могли смешиваться. Вторая и третья – труднее и по частям. Первая и третья – практически никогда.

Были люди, которые в поселке общались мало и редко. Твардовский дружил с Трифоновым. Но случалось, в трудные минуты заходил ко всем без разбору. Михаил Ильич Ромм вообще не показывался. Иногда присоединялся к компании Бондарев, он прогуливался с женой и двумя дочерьми.

Рядом был детский санаторий, чудесный парково-архитектурный ансамбль 1949 года постройки. Главный корпус – в виде старинной богатой усадьбы с колоннами. Беседки над рекой – каменные, античного вида, и деревянные, ажурные, в духе русского модерна. И вот в такой деревянной беседке, среди берез и лип, где так приятно сидеть на теплой лавочке и глядеть, как серебристо блестит река, я в свои одиннадцать лет прочел нацарапанную гвоздем по белой краске сентенцию: «Жизнь – как детская рубашка: коротка и обосрана».

Я думал об этом день, вечер, следующее утро. Я дивился скупой точности мысли и картинной мощи образа. Впервые я ощутил ужас смерти и кошмар повседневности. Но это я теперь так красиво говорю. А тогда я просто ходил нахмурившись, и никто не знал почему.

У Минца, соседа Маклярского, дачников не было. У него была жена и дочка, которая редко приезжала. И дочкин муж, конечно. Жена Минца Антонина Ивановна, которую для краткости моя бабушка, а следом за ней и мама называла Минчихой, была доброй женщиной. Высокой, светло-рыжей, с высоко подколотыми волосами. Меня к ней нередко сбагривали.

Вообще мама с папой часто оставляли меня «побыть у соседей» на целый день, пока у них какие-то дела в Москве. Но я вовсе не чувствовал себя покинутым-заброшенным. Мне было очень интересно.

Минчиха все время мыла полы, или что-то готовила, или пыль вытирала, металась по дому то с веником, то с тряпкой, то с кастрюлей. А я ходил за ней. Не так быстро, как Минчиха, поэтому она, возвращаясь из кухни, куда я потихоньку трюхал за ней следом, иногда налетала на меня. Она пела песни, «Мурку» прежде всего. «Здравствуй, моя Мурка, здравствуй, дорогая, здравствуй, моя Мурка, и прощай, – пела она, отжимая тряпку в ведро. – Ты зашухерила все наши малины и теперь маслину получай». Странное дело! Мне было восемь лет, а может быть, и чуточку меньше. Это было то ли до школы, то ли первое лето после школы, то есть после первого класса.

Кстати говоря, до третьего класса включительно мама забирала меня из школы раньше положенного. То есть не 1 июня, а чуть ли не 30 апреля. Как-то договаривалась с Раисой Ивановной, а может быть, и с директрисой. Причем так, попросту. Не придумывала мне никаких болезней или суперуважительных домашних причин. Просто: он и так круглый отличник, и вообще – мы уже сняли дачу. Одним словом, «рэбьонку нужен воздух».

Я рос как трава у забора», – сказал я одной своей знакомой. «Но зато какой забор!» – ответила она. Забор был действительно неплох.

Давайте пойдем от абстрактного к конкретному, от метафоры к реальности. Заборы у нас на даче в самом деле были очень разные. Обыкновенные невысокие реечки, крашенные в зеленый или светло-голубой цвет, – такими было большинство заборов. Некоторые, впрочем, из этих реечек или штакетника, как его называли, умудрялись делать что-то более красивое. Например, волнами. Низенькие, повыше, повыше, и опять – пониже, пониже, пониже. Были заборы как бы специально для того, чтобы через них было удобно перелезать, из горизонтального штакетника. Были заборы глухие, полутораметровые, иногда чуть повыше, но ненамного, из поставленных встык досок. Были заборы просто из сетки, так что все, что происходит на участке, было видно.

Мама и папа, уезжая в Москву на целый день, часто оставляли меня «посидеть» у друзей и соседей (впрочем, об этом я говорил). Поэтому многие дачи с детства помню изнутри. Помню замечательную дачу художника Ореста Георгиевича Верейского, автора классических иллюстраций к «Василию Теркину» и «Тихому Дону». То есть Васю Теркина, а также Григория и Аксинью мы видим такими, какими их нарисовал Верейский. У него на втором этаже две комнаты (в обычной писательской даче это были кабинет и хозяйская спальня) были соединены в одну, совершенно громадную. Метров сорок или пятьдесят. Ты подымался по лестнице и сразу оказывался в этом прекрасном просторном зале с тремя окнами – справа, слева и посередине, где была стеклянная дверь на солярий. С левой стороны стоял большой стол для рисования, а с правой – диваны и низкие книжные полки. Я сидел там часами, потому что самого Орика (так все Верейского звали) дома не было, а меня пасла его жена, красивая блондинка с пышной челкой. Ее звали Люся Марковна. «Не Людмила, а именно Люся, так по паспорту», – объясняла она мне, когда я пытался назвать ее Людмилой. У Верейского и Люси было жилье в Москве. Как ни странно, это была одна комната в коммунальной квартире в Успенском переулке, недалеко от нашего дома в Каретном Ряду. Комната в коммуналке, хотя Орик был лауреат премий и народный художник СССР, так что этот дачный дом и был их постоянным жильем.

Моя мама иногда бывала, как говорили в детстве, «вредная» – она со смехом, со странным, честно говоря смехом, рассказала мне как-то, что к ней в магазине «Диета» на Садовом кольце на углу с улицей Чехова под так называемыми «композиторскими» домами, – три блочные башни, которые тогда казались очень высокими, а сейчас это какие-то пупырышки, – так вот, в магазине «Диета» к ней, что называется, пристал немолодой, но очень красивый, статный, весь такой вальяжный и галантный полковник. В Москве тогда было очень много военных. Он стал говорить комплименты, а под конец попросил телефончик. Сколько же лет тогда было маме, в 1962-м примерно году? Да сорока еще не было, всего тридцать восемь, так что все в порядке! Он попросил телефончик, а мама продиктовала ему московский телефон Верейских, который она почему-то помнила наизусть. «А как вас зовут?» – спросил наконец полковник. Она ответила: «Люся Марковна». Полковник записал. Чем дело кончилось, я не знаю. Мама смеялась, а я вежливо хихикал в ответ, потому что мне никогда не нравились такие дурацкие розыгрыши.

Дача Дыховичных была одной из лучших в нашем поселке. Не самая большая – были и побольше, например у Симонова и академика Виноградова. Даже у Маклярского. У Дыховичных был дом пятикомнатного проекта, но как он был красиво сделан внутри! Очень удобно и как-то «по-западному», говорила моя мама. Внизу кроме маленькой Ваниной комнаты были две большие – и их соединили в одну. Как бы огромную гостиную и небольшую столовую без дверей, где у стены стоял так называемый бар, а проще говоря, шкаф, уставленный самыми разными бутылками. Разумеется, камин в гостиной. Перед камином два толстых пуфа, сделанных непонятно из чего. Они были очень тяжелые и очень мягкие, но стоило с такого пуфа встать, он тут же принимал прежнюю форму. На камине на разных асимметрично торчащих полочках стояли витые красные свечи. На стенах висели картины.

Господи, ну зачем я всё это вспоминаю? Зачем все эти люди и случаи? По большей части люди не знаменитые, а случаи обыкновенные, а то и дурацкие.

Но все они – включая папиных друзей, людей на поколение, а то и на два поколения старше меня – это тоже я. Мое внутреннее содержание.

Во мне это сидит, как горошины в брикете концентрата. Была такая солдатская еда в 1950–1960-е годы – «Гороховый суп концентрированный». Из брикета размером с кусок мыла можно было наварить огромную кастрюлю. Вот у меня примерно так же: как только начну сочинять, этот брикет начинает разбухать, вылезать из кастрюли. Прямо как в рассказе Николая Носова «Мишкина каша», где дети насыпали в кастрюлю слишком много крупы и каша стала лезть наружу. Смешно, что «Мишкину кашу» юные читатели часто путают с Денискиной кашей. Но тут уж ничего не поделаешь. И тут, и там лучшего друга зовут Мишка, и каша на месте.

Однажды, уже в начале 1980-х, когда Семен был еще жив, но не так чтобы здоров, я принес ему свою пьесу, чтобы он ее передал Плятту. Приехал к нему домой. Семен сказал, что сам читать пьесу не будет, потому что он уже почти ничего не видит, – и действительно, у него были очки минус ой-ой-ой сколько, – но Славе Плятту пьесу обязательно передаст. Потом зашел разговор об общих знакомых, в частности о папином друге, поэте по имени Яков Аким. «Этот бабник Яшка», – сказал Семен. Я, отчасти из вежливости, а отчасти искренне сказал: «Яков Лазаревич бабник? Правда?» Семен взял мою пьесу – она была в картонной папке – и стукнул меня ею по голове. «Эх ты, драматург! – сказал он. – Прямо даже не знаю, отдавать твою пьесу Плятту или нет. Как же ты пьесы-то пишешь? Ты ж людей совсем не видишь. На Яшке ж прямо написано, какой он кобель».

Яков Лазаревич Аким был нашим прекрасным и добрым другом. Не только папиным, но и моим тоже, вот что замечательно. Мы с ним родились в один день – 15 декабря. Раза три было, что Яша приходил на день рождения ко мне, забывая про свой. Был невероятно красив – очень высокий, седой в голубизну, смуглый и большеглазый. Одетый всегда безупречно, в прекрасный костюм с брюками, как у эстрадного певца, который в них не садится, только надевает перед выходом на сцену, а уйдя за кулисы, тут же снимает и вешает в специальные зажимы – то есть стрелки наглажены и нигде не помято. Ботинки без единой царапинки. При этом был всегда немножко робок и застенчив, ласково глядел чуть искоса. Папа говорил: «Вошел Яша, стесняясь собственной красоты». Очевидно, я в своей молодости никак не связывал красоту и элегантность с успехом у женщин, а тем более с характером, который двумя словами описал Семен Гушанский, – бабник и кобель. Наверное, потому, что сам себя я считал не больно-то красивым, но при этом мечтал об успехе у женщин.

Когда мы дружили с Яшей, он был женат на Тоне Максимовой. Она была актриса, знаменитая своей единственной, но блестящей эпизодической ролью – мать в фильме «Баллада о солдате». Бежит через поле, обнимает сына, и потом он уезжает обратно на фронт, а она остается стоять на дороге. Но сыграла великолепно – это не я говорю, это все говорят, история советского кино говорит. Тоня была женщиной с тяжелой судьбой: у нее умерла маленькая дочка. Общих детей у них с Яшей не было; у Яши было двое от предыдущего брака: девочка постарше меня, мальчик помладше – однажды они приходили к нам в гости. Где-то есть фотография, как мы стоим на балконе. Но мы не сдружились.

Тоня Максимова была странноватая в общении. Уж не говорю, что она была абсолютно советская, а все наши гости были как раз наоборот. Помню ее долгий спор с еще одним папиным другом, художником Игорем Кононовым, который-то как раз был убежденным антисоветчиком (потом он эмигрировал; с его внучкой я иногда переписываюсь в интернете). Тоня, как и нынешние советофилы, все время напирала на бесплатное образование и бесплатные квартиры. Игорь же, совершенно по-марксистски и, по сути, верно, объяснял, что у государства не бывает своих денег. Это налоги, плюс в советском случае – изъятая прибавочная стоимость. Так что всю эту так называемую бесплатность советский народ давно оплатил, даже с лихвой. Тоня, выслушав его объяснения, пожала плечами, встала и вышла – сначала из-за стола, потом из комнаты, а там и из квартиры. Она вообще любила этак внезапно уйти. Даже когда за столом вовсе не велись разговоры, которые могли как-то задеть ее политические убеждения. Просто – вдруг подойти к окну, нахмуриться, потом взмахнуть рукой и сказать: «Ну, я пошла». Такой стиль поведения мой папа называл «Я загадочная».

Яша был милый, добрый, компанейский, любил моего папу, даже посвятил ему стихотворение. Там были такие строки: «Как мы с тобою жили, не будут знать века. Мы просто заслужили друзей и облака». Он сильно заикался, особенно когда начинал разговор. Потом как-то разгонялся, и это даже становилось незаметным. Папа смеялся: «Вот, иногда звонит телефон, я поднимаю трубку и говорю: «Алло!» А там… – и тут папа чуть приоткрывал рот и начинал молчать, и так молчал секунд пять. – Ну, и тут я говорю: «Здравствуй, Яша!»» Славное было время. Когда немножко посмеяться над заиканием, прихрамыванием, близорукостью, шепелявостью, глухотой, беззубостью, а также, страшно сказать, гендерно-сексуальной ориентацией и даже этничностью было можно. Тем более если в этом подсмеивании не было никакой злобы. Да, славные времена были. Ну, или, по теперешним меркам, – ужасные, кошмарные, бесчеловечные.

Вот, кстати. Уже после папиной смерти я за каким-то делом пришел к Яше, а он как раз переехал в новую квартиру на проспекте Мира со своей новой женой. Квартира была, выражаясь по-нынешнему, убитая в хлам. Грязный щербатый паркет, лупится краска на дверных притолоках, какой-то непотребный кафель на кухне, протечки на потолке. В общем, кошмар и ужас. Предстоял большой ремонт. Яша объяснил: «Понимаешь, здесь раньше жил Асадов (пояснение для современной молодежи – популярнейший в те годы слепой лирик). Ему было все равно, какие обои и полы», – мягко улыбнулся Яша. Непозволительные насмешки над слепцом (три восклицательных знака).

Вообще, Яша был довольно циничный человек. Его третья жена была библиотекарем из какого-то небольшого городка недалеко от Москвы, куда Яша поехал с поэтическим вечером. Она была очень милой. Но вокруг Яши, особенно после его развода с Тоней, вились весьма лакомые московские дамы из писательских кругов, уж наверное, и моложе, и красивее, и, в сотый раз прошу прощения за свой тупой социологизм, знатнее. В чем же дело?

«Понимаешь, Аллочка, – объяснял Яша моей маме (а мама тут же пересказывала это мне), – тут два момента, которые мне не даст ни одна красавица из ЦДЛ. Во-первых, меня всегда, откуда бы и когда бы я ни пришел, дома встречают с улыбкой и не задают никаких вопросов. А во-вторых, – вздыхал он, – я уже стар, и мне приятно сознавать, что я хоть кого-то, хоть одного человека сделал счастливым».

Яша переводил стихи поэтов народов СССР, как тогда говорили. В том числе поэта Григория Виеру из Молдавии. Помню обед у Яши дома. Мне было лет двадцать, наверное. Там был Виеру – маленький, худенький, смуглый. Он читал по-молдавски – и тут же переводил нам – очень трогательное стихотворение о матери, которая много лет каждую субботу стирает рубашку своего погибшего на войне сына, чтобы у него была свежая рубашка пойти на танцы, если он завтра вдруг вернется. Это стихотворение совсем недавно перевела моя знакомая Татьяна Стоянова; она знает и молдавский, и гагаузский язык; она работает в редакции Елены Шубиной. Кто ж мог тогда знать, что именем этого маленького, худенького, скромного человека в Кишиневе назовут одну из центральных улиц? Теперь он в Молдавии главный национальный поэт.

Мы пили чудесное красное молдавское вино «Рошу де Пуркарь», а рядом со мной сидел Яшин брат, которого все звали Эфка. Похожий на Яшу, но не такой красивый. У него на манжете белой рубашки было пятно, не свежее от вина или соуса, а давнее, подвыцветшее, так до конца и не отстиранное. Я время от времени косился на это пятно, а Эфка, замечая мой взгляд, прятал манжету под рукавом пиджака. Ну, Эфка и Эфка. Он вообще сидел, не подавая голоса, только что смеялся вместе со всеми. И только буквально недавно, может быть год назад, я выяснил, что брат Яши – Эфраим Лазаревич Аким – был директором лаборатории, которая занималась математическим обеспечением управления ракетной техникой, во как. То есть он был секретным оборонщиком высокого ранга.

Дача была папиной мечтой. Не знаю почему. Считается, что о даче мечтает тот, чье детство прошло в деревне. Так написано в рассказе Чехова «Крыжовник». Но, наверное, все бывает по-разному. Вот я, например. Лучшие годы детства, юности и даже ранней зрелости провел именно что на даче. Речка, лес, деревья, чаепития на прохладной веранде… А вот поди ж ты – мне совершенно не хочется туда возвращаться. И, честно говоря, я не знаю, как отделаться от своей собственной дачи. Продать ее наконец, но не совсем уж за копейки. Не тянет меня туда совсем.

Папа был городским мальчиком. Первый его импринтинг, наираннейшее впечатление, которое, как говорят биологи, вместе с образом мамы и маминой груди намертво впечатывается в сознание, то есть в бессознательное, – это вообще каменные джунгли Нью-Йорка. А потом Гомель. А там и Москва – тесные дворы центральных улиц. У нас на Покровке был почти петербургский двор. Но папа мечтал о даче. Конечно, эта дача должна была быть именно в писательском поселке. Сейчас мне кажется, что именно собственная дача была для моего папы – чуть было не написал «для моего бедного папы»…

Итак, мы жили во времянке Жданова. Опять социальная обида: мы живем не в «доме Драгунского», а во «времянке Жданова».

Именно в этом маленьком домике мой папа впервые заболел, перенес первый то ли сильнейший гипертонический криз, то ли легкий инсульт. Это было лето после моего девятого класса. Мы ехали на машине на дачу. Калужское шоссе тогда было очень узкое – но и машин было мало. Чтобы двум машинам спокойно разъехаться, каждая должна была чуть-чуть взять вправо. Вот мы ехали, и внезапно из-за поворота вылетел огромный самосвал. Он шел прямо нам в лоб. Но папа буквально в последние полсекунды сумел отвернуть машину в сторону. Я помню, как мы с мамой чуть не стукнулись висками, как заскрипели тормоза и колеса, наша машина застыла возле кювета, но этот здоровенный самосвалище просвистел мимо нас. Папа повернулся к нам – мы с мамой оба сидели на заднем сиденье. Он сказал неожиданно слабым голосом: «Алёна, Дениска (мою маму Аллу он звал Алёной), я просто чуть не умер. Вы хоть понимаете, что только что было?» – «Да, – сказали мы. – Да, папочка. Да, Витенька. Отдохни», – заговорили мы на разные голоса. Мама пересела на переднее сиденье рядом с папой, вытащила платок, отерла ему лицо. Папа был совсем бледный. Как лист бумаги, как в книгах пишут. Я это увидел через зеркало заднего вида. Папа посидел немножко, отдышался, и мы потихонечку поехали дальше.

Приехали на дачу. Пообедали. Все было вроде хорошо. И папа себя вроде бы неплохо чувствовал. А потом он решил немножко порубить деревья. Ну, деревья – это сильно сказано. У нас на участке росли какие-то тонкие побеги, лозина, как называл ее я, и мы постоянно расчищали от нее участок. И вот папа взял топор, встряхнулся, размялся – мы с папой вообще очень любили работать топором. Кроме того, у меня была домашняя обязанность: нарубить дров для печки. И вот папа рубанул одно деревце, другое, потом размахнулся как следует и вдруг опустил топор, покраснел (я заметил, что тогда в машине он был бледный, а сейчас стал совсем красный) и сказал… я не помню точно, что именно он сказал, но как-то пожаловался: голова болит, голова кружится, тошнит – что-то в этом роде. Мы с мамой отвели его в домик, уложили на кровать. У него началась сильнейшая рвота. Мы таскали какие-то тазики – это было ужасно: в домике не было ни сортира, ни водопровода. Но как-то справлялись.

Батюшки, я совершенно забыл, где тогда была маленькая Ксюша. Она ведь уже родилась к тому времени, она родилась в 1965-м, а это было лето 1967-го. Может быть, она ехала с нами в машине? Или ждала нас с няней на даче? Смешно, но в этом крохотном домике помещались не только мы с мамой и папой, но еще и Ксюша с няней. А до этого – иногда еще и бабушка.

Вызвали скорую. Врач тут же предложил ехать в больницу. Но папа отказался, сказав странную, какую-то беспомощную фразу: «Не поеду в больницу без Алёны. Кто мне там голову подержит?» Голову подержит – была тогда такая манера и привычка: когда человека рвало, считалось, что кто-то должен рукой поддерживать ему лоб. Врач улыбнулся, сказал: «Нянечка подержит, если надо будет». Но папа махнул рукой и ехать отказался. Мама страшно боялась, что у него инфаркт. Это сейчас, когда приезжает скорая помощь, врач или его помощник тут же достает маленький чемоданчик и нашлепывает на грудь присоски с проводками; вжик-вжик – и через три минуты ленточка кардиограммы у него в руках, и насчет инфаркта, был он или нет, все становится ясно. Но тогда эти аппараты были еще стационарными, наверное. Врач скорой помощи ничего не мог сказать, хотя говорил, что сердце работает вроде нормально. Но на всякий случай не забыл добавить: «Оно и после инфаркта бывает – на слух работает нормально». В общем, мама металась от нашего дома до каких-то домов знакомых, где был телефон.

Потом папе немножечко полегчало, и его перевезли в Москву. По-моему, даже на нашей машине. Кто-то сел за руль, а папа сидел на заднем сиденье, положив руки на спинку шоферского сиденья, а голову на руки и прикрыв глаза, потому что у него кружилась голова. Приехали в Москву, отвезли его в поликлинику, и мама радостно позвонила мне по телефону оттуда, прямо из кабинета врача: «Слава богу, не инфаркт, какое счастье!» И я тоже обрадовался. Мы тогда не думали, что есть вещи куда более тяжелые и опасные, чем инфаркт. Уже потом мне рассказывали, что знаменитый профессор Смоленский, входя в палату, где лежал пациент с инфарктом, говорил ему: «Поздравляю вас. Вы уже переболели инфарктом. А мне инфаркт еще только предстоит». Очевидно, у моего бедного папы случился легкий ишемический инсульт. Ну или так – динамическое нарушение мозгового кровообращения на грани с инсультом.

Он начал потихонечку слабеть, дряхлеть и вообще, как тогда говорилось, «съезжать». Начались сильные головные боли, постоянные скачки давления. Он всегда был гипертоником, но тогда это началось с новой силой. Плюс к тому другие тревожные знаки органического поражения центральной нервной системы. Это был 1967 год. Жить ему оставалось чуть меньше пяти лет.

Поначалу все эти неприятные признаки совсем не проявлялись – все было хорошо, почти как раньше. Но именно что почти. Это роковое «почти» видно только задним числом. Когда пытаешься что-то сравнить и вспомнить. А тогда казалось, что всё в порядке. Ну, голова болит, но у него всегда побаливала голова. Ну, высокое давление, но у него всегда было высокое давление. Ну, раздражительный и требовательный – но он всегда был раздражительный и требовательный. Он немного «слабодушен», как говорят врачи, то есть, попросту говоря, слезы близко? Ну да. Но я помню, как он плакал безо всяких инсультов, когда умер Зяма Сажин, когда умер Женя Крейнин, и даже помню, когда где-то в ресторане ВТО Семен Гушанский, уже крепко выпивший, читал семьдесят третий сонет Шекспира, и на словах «нет цены Свиданьям, дни которых сочтены» они оба, Семен и папа, заплакали. Ну, скажем так, уронили слезу. Ну выпили, что делать. Ну, или просто так. В конце концов, знаменитая шолоховская «скупая мужская» тоже не с неба упала. Так что скажу в который раз – всё было вроде бы как было.

Вот и получилось, что у моего папы не было своей комнаты. Личного, как нынче выражаются, пространства. На даче у него был кабинет-спальня, а в Москве, в новой прекрасной квартире в Каретном Ряду – кабинет-гостиная.

В эту квартиру мы переехали в 1960 году, осенью. Я как раз пошел в третий класс. Первый месяц я отходил еще в 92-ю школу – она к тому времени переехала из маленького домика на углу Семашко и улицы Калинина в новое большое здание в одном из Кисловских переулков.

Папа и мама долго копили на новую квартиру. Это был один из первых кооперативов творческих работников, чуть ли не раньше писательского у метро «Аэропорт». Дом строился несколько лет. Первую часть – три подъезда – сдали в 1956 году. Кстати, в первом подъезде жили Дыховичные. Потом грянуло постановление об «архитектурных излишествах». И поэтому вторая часть нашего дома – с четвертого подъезда по шестой – выглядит уже по-другому. Первая – с красиво разрустованными стенами, с каким-то подобием полуколонн вокруг окон, а вторая – просто гладкий бежевый кирпич. Квартиры, впрочем, внутри ничем особо не отличались, кроме пресловутой «столярки». В первых трех подъездах стеклянные межкомнатные двери были в темных дубовых рамах, а в нашем подъезде и в остальных – просто белое крашеное дерево.

Большие гонорары у нас получал папа. Мамина же зарплата в ансамбле «Березка» была очень скромная. Однако мамин вклад в благосостояние семьи был весьма велик, потому что мама ездила за границу и одевала нас с папой и себя буквально с ног до головы. Мы практически ничего не тратили на одежду. Поэтому папа всегда говорил: «Мы с Алёной купили эту квартиру». Когда я, двенадцатилетний мачо, спросил папу: «При чем тут мама? Это же на твои деньги!» – папа мне всё подробно объяснил. Кажется, даже написал какие-то цифры.

Квартира была прекрасная и очень большая, шестьдесят четыре метра одной только жилой площади. А нежилой, наверное, не меньше тридцати: просторная кухня и очень широкие коридоры. Там мы поставили большие шкафы, и теснее от этого не сделалось.

Как нам достался одиннадцатый этаж – это особая история. В кооперативных домах есть такое правило или обычай: на общем собрании люди тащат из шапки бумажки с номерами своих будущих квартир. Мой папа вытянул квартиру на втором этаже. Это был высокий второй этаж, потому что на первом этаже была библиотека с очень высокими потолками. Но папа все равно страшно огорчился. Через дорогу был магазин. Папа сказал: «Господи, какое несчастье! Столько лет копить на отдельную квартиру, столько лет жить в подвале, для того чтобы потом смотреть в окно и каждый день видеть вывеску «Мясо. Масло. Сыр. Колбаса» – и всё неправда!» Все сочувственно засмеялись, а Леонид Осипович Утесов вдруг сказал: «Витя, давай меняться, а то я вытянул самый верх. Представляешь себе, какой ужас! – продолжал он. – Я точно знаю, что первые два месяца лифт работать не будет. Но я ни в жизнь не поднимусь на одиннадцатый этаж».

Кстати говоря, Утесов оказался прав. Первые месяцы лифт и в самом деле не работал. Поэтому мы, собираясь на улицу, заранее составляли себе, так сказать, маршрутное задание. Типа магазин – почта – сберкасса, потому что просто так на одиннадцатый этаж не набегаешься. Тем более что потолки у нас были 3.20. То есть этот одиннадцатый этаж был, наверное, как пятнадцатый в современных панельных домах. Мы поменялись с Утесовыми и были страшно довольны, тем более что наша квартира оказалась заметно большей площади, чем квартира на втором этаже, по причине кирпичных стен, которые на первых этажах были толще, чем на верхних, поскольку стены были несущие.

Сверху видно было Садовое кольцо – как оно едет от Маяковки к Самотечной и обратно. Чуть левее ребристым айсбергом плыл театр Советской Армии, а правее и вперед торчало высотное здание на Лермонтовской и гостиница «Ленинградская» у трех вокзалов. Садовая тогда была гораздо у́же, чем сейчас, Самотечную эстакаду только начинали строить. Посредине Садовой был длинный прямоугольный двухэтажный дом. Когда-то, совсем давно, там была дешевая гостиница, а тогда, в 1960 году, – скверная столовая «Радуга» и какие-то мелкие магазинчики и мастерские. Сверху был виден внутренний двор с ящиками и флягами из-под сметаны. Дальше была маленькая площадь перед аптекой (сейчас аптеки нет и тех домов нет тоже – на этом месте московская ГИБДД).

Площадь называлась Угольная. Я сначала думал, что она Уго́льная – от слова «угол» – правда, она была почти треугольная. Но она оказалась на самом деле У́гольная, потому что там сто лет назад продавали уголь. А еще раньше она называлась Дровяная. Смешно сказать, но в Москве была своя Сенная площадь – тоже совсем рядом с нашим домом, сбоку от Страстного бульвара, рядом с Екатерининской больницей.

Но я что-то отвлекся. Итак, смотрим в окно.

Левее Угольной – если сверху смотреть – было красивое старинное здание XVIII века. Сначала это был дворец графа Остермана-Толстого, а потом Московская духовная семинария – до революции, конечно. А когда я на него сверху любовался, это был Совет министров РСФСР.

В самом начале 1970-х на Самотечной открылось новое здание кукольного театра Образцова – а раньше он был на Маяковской (теперь снова Триумфальная). Если встать спиной к памятнику Маяковскому, то он был слева от красивого четырехэтажного здания, где сравнительно недавно был ресторан «Ростикс» (совсем давно там был ресторан «София», а наверху – редакция журнала «Юность»). Новое здание театра Образцова было с огромными музыкальными часами на фасаде. Двенадцать домиков по кругу – на каждый час свой сказочный персонаж. В одиннадцать часов из домика выходил волк. Водку тогда продавали с одиннадцати часов, и это время сразу стали называть «час волка». «Ждем, когда волк выскочит», – говорили московские алкаши, переминаясь у магазина. В полдень и в полночь наружу показывались все звери. Играла музыка. Перед театром собиралась небольшая толпа: в полдень – туристы и мамы с детьми, а в полночь – веселые подвыпившие граждане. Бывало, останавливались такси, и оттуда вылезали разгульные немолодые кавалеры со своими слегка помятыми, но яркими дамами – этакий шик притормозить у часов и дождаться механического концерта. «Пусть счетчик щелкает, мне все равно!» Москва жаждала развлечений. Театр был виден из наших окон, и слышен был перезвон часов – гул автомобилей его не заглушал. Вспоминается папин рассказ «На Садовой большое движение». Движение на Садовой было, конечно, большое. Но не такое, как сейчас, сравнения нет.

Внашей округе было несколько школ, куда меня можно было отдать. Но мама меня записала в сто семьдесят пятую. Это было роскошное здание в Старопименовском переулке. Наверное, еще с год переулок назывался так. Потом его переименовали в улицу Медведева в честь партизанского командира, который жил в одном из домов в этом переулке. А уже потом, в перестроечные годы, вернулось старое название.

Идти было не так уж близко: из нашего подъезда налево на Садово-Каретную, перейти улицу Чехова и налево до Старопименовского (или Медведева) – в переулок направо, потом перейти через Воротниковский и еще полквартала. Минут пятнадцать хорошим шагом.

Когда я в первый день только вошел в класс, ко мне тут же подошел парень с короткой стрижкой и круглыми щеками. Это был первый человек, с кем я познакомился в новой школе. Потом мы дружили довольно долго. Последний раз я с ним встречался в 1982 году на съемках фильма по своему сценарию. Он работал на киностудии заместителем директора картины, но не нашей картины, а какой-то другой. То есть он был в продюсерской группе. Это был здоровенный красивый мужик скандинавского вида, с желто-пшеничной круглой бородой а-ля Хемингуэй и выше меня, наверное, на голову, по имени Андрей Чернышев. А тогда он был чуть меньше меня ростом и казался толстым. Прозвище его было Пончик. Он жил в доме с красивыми мозаичными колоннами вокруг подъезда, немного не доходя до Лихова переулка – то есть чуточку дальше от школы, чем я. Он почти каждый день заходил за мной по дороге в школу. «Кто там?» – всякий раз спрашивала мама в ответ на звонок. Он из-за двери отвечал: «Пон». Значит, он принял свое прозвище, правда в облагороженном и мужественном виде.

Сначала мы ходили просто так, разговаривая, а иногда молча, когда торопились. А потом, лет с тринадцати, когда начали как следует курить, мы, конечно, использовали это время для того, чтобы перед школой накуриться вдоволь. Курили тогда почти все и почти всегда. У нас в школе были два старшеклассника, Тырин и Климов, они курили трубки. Им подражали многие, я в том числе: купил себе трубку, потом раздобыл другую, получил в подарок третью. Михеев из параллельного класса продал мне за три рубля роскошную итальянскую «Савинелли», старую, с роговым мундштуком, большую. Однажды я, сойдя с троллейбуса, тут же вытащил из кармана потухшую трубку, стал раскуривать, локтем прижимая к себе портфель. «Господи! – услышал я рядом женский голос. – Это что ж такое! Дети трубку курят!» Наверное, я и вправду выглядел смешно.

Осенью, встретившись в школе, ребята спрашивали друг друга: «А ты куда ездил отдыхать?» Конечно, спрашивали об этом ребята, скажем так, верхнего социального слоя. Тут разговоры о летнем отдыхе велись постоянно: дома отдыха, санатории, дачи, отдых «дикарями». Другая половина ездила «к родным в деревню». Поскольку мы каждое лето ездили на дачу, а с моих восьми лет начали снимать дачу уже постоянно в одном и том же поселке, где потом и купили дом, – для меня разговоры о летнем отдыхе были не совсем понятны. Ясно было, что летом поедем на дачу. И в этом смысле ребята, которые ездили к тетке или к бабушке в деревню, как ни странно, понимали меня скорее, чем «братья по классу». У большинства этих самых братьев своих дач не было, и они ездили в какие-то дома отдыха.

Я помню два таких места, где я все-таки очутился. Не на все лето, а на пару недель. Это был писательский Дом творчества в Переделкине и такой же в Малеевке. Переделкино я запомнил плохо. Помню только широкие коридоры, в которых висели большие белые фонари-шары, а на шарах черными буквами было написано «Тише! Шум мешает работать». Меня эта надпись почему-то смешила. Потому что туда писатели приезжали все-таки отдыхать и веселиться.

Наверное, когда-то это был действительно дом творчества. Место, где писатель мог посвятить месяц-другой сочинению или чаще, как мне говорили, дописыванию книги. Отдельная комната с письменным столом, тишина и покой, да еще тебе раз в неделю меняют белье, а три раза в день приглашают в столовую. А может, даже пять раз. Между обедом и ужином бывал чай, а перед сном кефир.

Ах этот чай! Стаканы, куда надо было наливать теплую светло-коричневую водицу из чайника, подвозимого на каталке, и непременные четыре, по количеству сидящих за столом, влажные теплые плюшки, густо засыпанные сахарной пудрой и сверху прикрытые салфеткой. Когда салфетку поднимаешь, пудра сыплется на скатерть. У белой скатерти и белой салфетки – так же как у белых простынок, наволочек и пододеяльников – одинаковый сероватый цвет, как бывает у белья, которому уже лет десять и которое стирают в больших общих чанах, экономя на порошке.

Слова об экономии – не пустая подозрительность барчука, который сам еще ни копейки не заработал, но боится, что его обкрадывают слуги.

Няня Поля у нас появилась после рождения моей сестры Ксении. История с рождением Ксюши описана в чудесном рассказе моего папы, который там и называется «Сестра моя Ксения». Хотя на самом деле все было, конечно, совсем не так.

А ведь когда-то – с двенадцати и до пятнадцати лет – я хотел стать художником. Живопись, а точнее говоря, рисование – это был целый этап моей жизни, хотя я даже не помню, как это начиналось. Вроде бы в детстве я не проявлял не только признаков художественного таланта, но даже интереса к этому делу. В папином рассказе «Куриный бульон» сюжетной рамкой служит картинка, которую рисует Дениска. Точнее говоря, пишет акварелью.

Конечно, различие между «писать» и «рисовать» – свойство профессиональной речи. Какой-нибудь взрослый художник или юный ученик художественной школы мог поправить своего товарища-профана: «Не рисую, а пишу», если речь заходила о краске и кисточке. А так-то мы все, конечно, рисовали.

Вот и в этом рассказе Дениска сначала хочет нарисовать белочку, которая скачет в лесу по деревьям. Но потом, присмотревшись, понимает, что это получился какой-то дядя, а белочкин хвост у него вроде как нос, а ветки дерева вроде как волосы. А папа, которому он показывает картинку и спрашивает: «Посмотри, папа, правда здорово? Что здесь нарисовано?» – папа говорит какие-то странности вроде «пожар» или «футбол». А мама в конце рассказа и вовсе принимает нарисованное за швейную машинку. Маленький Роршах? Да нет, конечно. Просто Дениска не умеет рисовать.

Но тут интересная штука. Денис Кораблёв – очень хороший, веселый, добрый, милый и вообще замечательный мальчик. В него, скажу вам по секрету, до сих пор – то есть до 2023 года – влюбляются третьеклассницы. Много раз мне приходилось надписывать книги Виктора Драгунского от имени Дениса Кораблёва, и на многих этих книгах на форзацах нарисованы розовые сердечки и написано «Дениска».

Но этот Дениска при всей своей симпатичности напрочь лишен художественных талантов. У него совсем нет музыкального слуха, и голоса тоже. Петь он не умеет: рассказ «Слава Ивана Козловского» в основе своей правдив. Вот уж какого таланта я начисто лишен, так это музыкального; когда я пел, мама и папа морщились и объясняли мне, что я не пою, а просто «ору слова». Дениска, как мы видим, не умеет и рисовать. Мазюкает кисточкой, и не только родные мама с папой не могут распознать, но даже он сам не понимает, что там намазюкано. Кроме того, Дениска еще и никудышный артист. Он так и не может вытянуть эстрадный номер, в котором Мишку неожиданно «заело» и он стал повторять «папа у Васи силен в математике» – а Дениска повторяет вслед за ним. В рассказе «Смерть шпиона Гадюкина» он даже не сумел сыграть закулисную в прямом смысле роль: позвенеть велосипедным звонком, а потом хлопнуть доской по стулу. Когда мама сказала папе: «Смотри, как наш сын хорошо ездит на велосипеде», папа хмыкнул: «Сидит довольно обезьяновато» (в рассказе «Мотогонки по отвесной стене»).

Обратите внимание: сам Дениска хвастается своими велосипедными умениями: «А я здорово научился ездить и довольно скоро стал делать на велосипеде разные штуки, как веселые артисты в цирке. Например, я ездил задом наперед или лежа на седле и вертя педали какой угодно рукой – хочешь правой, хочешь левой; ездил боком, растопыря ноги; ездил, сидя на руле, а то зажмурясь и без рук; ездил со стаканом воды в руке. Словом, наловчился по-всякому». А папа его критикует.

Этими двумя выставками я, как и хотел, символически накрутил хвоста художественной школе. «У вас я был второй с конца, а здесь про меня в газетах пишут и мои репродукции в журналах печатают!» Но интерес был потерян. Конечно, не потому, что я этак заочно отомстил «художке». Конечно, нет. Что-то сломалось или, лучше сказать, – переменилось внутри меня самого. По трезвом размышлении я мог бы развить свой маленький успех. Сделать еще одну выставку, пятую, седьмую. Получить какое-нибудь скромнехонькое художественное образование или вообще не получать никакого, а продолжать рисовать свои жульнически детские картинки. Но уже маслом на холсте и не шестьдесят на сорок, а два на полтора. Но никакого желания не было. Да и картинки, если уж совсем честно, не получались. Не получались настолько, что папа, глядя на мои стоны над мольбертом, сказал: «Ну перестань ты себя мучить, ей богу. Я тебя и так очень люблю». – «Ты думаешь, я из-за этого?» – тут же возмутился я. «Нет, нет! – сказал папа. – Ничего такого я не думаю. Хочешь рисовать – рисуй. А если не хочется и не можется, брось. Тем более что у тебя смотри сколько интересных занятий». Он, скорее всего, намекал на латынь и вообще на мои филологические увлечения.

Потому что однажды летом я сел на даче под дубом читать замечательную книжку – антологию английской поэзии, составленную Уолтером де ла Маром, со странным названием «Иди сюда». Это старая книга 1920-х годов на тончайшей бумаге с бесчисленными комментариями и примечаниями, прекраснейший цветник английской поэзии, прямо вот от Чосера до Киплинга. А английская поэзия, скажу вам по секрету, – это самая лучшая поэзия на свете. Во всяком случае, по состоянию на десятые годы ХХ века. Поэтому успокойтесь, поклонники Пастернака и Мандельштама. Эту книгу мне подарила любимая девочка Таня. Вернее, не подарила, а дала почитать и обратно не потребовала. Тому уже прошло почти шестьдесят лет, и эта книжка у меня всегда лежит на столе. В этой книге помимо классических английских стихов были старинные баллады, которые произвели на меня огромное впечатление, в том числе своей загадочной непонятностью. На пять известных мне слов приходилось два совершенно неясных. Приходилось искать их значение в примечаниях, а иногда в примечаниях не к этому стихотворению, а к другому, то есть все время шерстить последние сто страниц этой книги, а также лазить в самые разные словари. Я выписывал эти слова в отдельную тетрадку. В общем, это дело меня страшно увлекало. Вот это раскапывание значений слов, понимание смыслов, догадки о словах, которых я не мог найти в словарях…

А потом был разговор с папой по поводу Евгения Онегина – без кавычек.

Он вслух читал мне пушкинский роман, объяснял непонятные слова и вдруг спросил: «Как ты думаешь, Онегин был образованным человеком?» Конечно же, я ответил: «Нет, какое там! Поверхностно начитанный светский франт!» Но папа спросил: «Бог с ним, с Адамом Смитом. А знаешь ли ты довольно по латыни, чтоб эпиграфы разбирать? Помнишь ли ты, хоть не без греха, из Энеиды два стиха?» – «Увидишь!» – ответил я. Назавтра купил учебник латыни, но понял, что в одиночку не справлюсь. Тогда мне нашли преподавательницу латинского языка.

О, это было просто прекрасно.

«Денискиных рассказах» Кораблёв выкидывает на улицу манную кашу и не желает есть молочный суп. Про манную кашу уже надоело рассказывать, а про молочный суп Кораблёв говорит, что там пенки. «В каше обязательно комки, а в лапше обязательно пенки». Кстати, моя мама, чтоб я ел манную кашу, струйкой варенья рисовала на ее белой поверхности заглавную письменную букву «Д».

Что касается пенок, то я действительно их ненавидел, меня просто трясло при виде пенки. Меня могло по-настоящему вырвать, если пенка вдруг попадала мне на язык. Даже когда я читал в каких-то книжках про деревенскую жизнь, что «Ваня пил топленое молоко с морщинистой пенкой» или «Маша двумя пальцами сняла пенку и бросила ее котенку», – даже само слово «пенка» вызывало у меня рвотный рефлекс. Папа очень надо мной смеялся: «Начнется война, тебя пошлют в разведку, или, к примеру, ты будешь партизаном. И вот тебя поймают враги. Они будут тебя сначала допрашивать, а потом пытать. Ты выдержишь всё, но в самый последний момент какой-то хитрый следователь прочтет в твоих глазах, где твое слабое место, и сунет тебе в нос стакан молока с пенкой. И ты закричишь: «Пенки!» – Тут папа ужасно смешно морщил нос и изображал капризного вредного ребенка. – Ты закричишь: «Пенки!» – и выдашь все военные тайны».

Здесь, в общем-то, описан случай в комнате 101 из романа Оруэлла «1984». У каждого человека есть то, чего он боится сильнее всего. У кого-то это страх утонуть, у кого-то пожар, у кого-то крысы. У меня это были пенки.

Мне трудно соединить в себе – то есть в своем представлении себя – быт, разум и любовь. Вот есть просто бытовая или, если угодно, социальная жизнь: еда-питье, режим дня, школа-институт. Но вместе с тем я ведь еще был умный мальчик и читал книжки. Не просто читал, но очень много о них думал. Более всего я думал о философии. И не просто думал, а делился своими мыслями с друзьями. Прежде всего с Андреем Яковлевым. У меня было такое странное и, наверное, ужасное свойство: узнав что-то новое, я тут же стремился этим поделиться. Даже не просто поделиться, а обучить тому же. Я помню, как мои друзья и одна хорошая девушка с трудом отбились от моего желания учить их латыни. Это желание возникло у меня буквально после третьего посещения моей учительницы Валентины Николаевны. Получив самые первые, самые элементарные, самые начальные знания, я страстно и неодолимо бросался рассказывать моим друзьям, как ставится латинское ударение, как читаются латинские слова и как склоняются существительные первого склонения, потому что до второго мы еще не дошли. Но слава богу, у моих друзей и подруг хватило сил и такта, чтобы не обидно, но твердо отказаться учить латынь. А вот с философией вышло по-другому.

Но об этом чуточку позже.

Итак, просто жизнь, философия и, наконец, любовь.

Но не просто любовь, а Любовь, то есть вдохновенное желание быть рядом с девочкой, держать ее за руку и шептать ей какие-то слова, плюс секс – короче, все переживания, которые с неизбежностью нахлынули на четырнадцатилетнего подростка, все его (то есть мои) ощущения, мечты, фантазии.

Как это все соединить в одном человеке, я совсем не знаю, не умею, не понимаю.

Смешно же располагать их в какой-то ежедневной временной последовательности. Встал, оделся, позавтракал, пошел в школу, почитал книжки и порешал задачи, потом подержался за руку с девочкой, в которую влюблен, почитал ей стихи, потом порассуждал о философии Платона с Андрюшей Яковлевым, а ночью в кровати низринулся в пропасть подростковой похоти.

Как-то не так все это на самом деле было. Но, с другой стороны, думать, что это все было одновременно, тоже как-то странно. Мозгов и сердца не хватит, чтобы делать зарядку, учить уроки и внеурочную латынь, выстраивать отношения с учителями и друзьями, мечтать о любимой девочке, припоминая при этом учение Платона о припоминании (анамнезис, диалог «Менон»!) и совать левую руку в карман, поправляя там сами понимаете что, – и все в одно время. Тоже какой-то идиотизм получается. Поэтому пусть эта загадка совмещения аспектов останется для меня загадкой. Если я вдруг что-то про это интересное придумаю, непременно сообщу.

Итак, секс и философия. Странным образом это настало почти одновременно. Секс немножечко раньше. То есть на самом деле гораздо раньше, если считать первые услышанные мною неприличные слова за начало сексуального опыта. Толька Базаров сказал: «*****************!», потом появился «мудак». А с помощью девочки-блондиночки с нашего двора мы навсегда поняли, чем мальчики отличаются от девочек. Потом я с удивлением узнал, что были люди, мои знакомые в том числе, которые до четырнадцати лет этого не знали. Какие-то просто исключительные особенности воспитания! Ни детского сада, ни прогулочной группы, ни пионерского лагеря. Ни плохих мальчиков, ни еще более плохих девочек в окружении. Но факт остается фактом.

Поэтому, конечно, хорошо, что я все это узнал лет примерно в шесть.

Вот тут наступает момент, которого я слегка стыжусь, хотя мою бесстыжесть можно сравнить только с моей же беспардонностью. Впрочем, на самом-то деле стыдиться тут абсолютно нечего, поскольку речь идет всего лишь о слове. Но слово такое дурацкое, что у меня до сих пор начинают гореть уши, когда я его произношу. Как известно, мужской половой орган, ну, и женский тоже, может быть назван любым из кучи неприличных слов, любым словом, обозначающим продолговатый предмет, известным анатомическим термином, а также детскими словами, а именно – пипка, писька или пиписька. Казалось бы, чего проще. Но моя мама почему-то называла этот орган словом «пепочка». Не «пи», а именно «пе». Слово чрезвычайно странное. У Салтыкова-Щедрина где-то написано, что какая-то Марья Иванна называла своего мужа Пепка или Пепон, хотя на самом деле его звали Петя, Петр. Совсем недавно с помощью могучего поисковика «Ruscorpora» я обнаружил загадочную фразу у Макаренко, где мама говорит сыну-лентяю: «А делать кто будет? Пепка?» Что за Пепка? Наверное, Петька. Ну, как Васька, Ванька, Колька, кто за тебя это будет делать. Еще у моей бабушки Ани было такое присловье: «Я мастер Пепка, дело знаю крепко». Может, тоже имелся в виде кто-то вроде Петьки. Типа «я мастер Васька, делаю как в сказке». Но когда бабушка говорила эти слова, адресуя их мне, если я брался помочь ей, – например, вбить какой-нибудь гвоздь на кухне, я вообще любил мастерить, работать руками, – и вот когда бабушка говорила мне про мастера Пепку, у меня краснели уши, потому что я помнил мамино слово – «пепочка».

Мне было лет пять или шесть, у меня, очевидно, что-то случилось, пардон, с пиписькой, поэтому мама говорила: «Встань на табуретку, я тебе промою пепочку марганцовкой. Только ты не смотри». И заставляла меня смотреть в окно, следила за этим. Получается странно: до семи, а может быть, даже до восьми лет я не рассматривал свою пипиську. Вот как раз до того случая, когда Мишка Слоним приложил к ширинке куриное сердечко и сказал, на что это похоже. И вот тут-то я захотел выяснить, похоже или нет, и вообще, что там у меня происходит пониже пупа. Однажды я лежал на кровати и вытащил свою штуку из штанов, стал ее внимательно рассматривать, шевелить и теребить. Не могу сказать, что я испытывал какое-то усладительное чувство. Просто мне было интересно, что там такое (через пару абзацев я расскажу, с чем именно был связан этот интерес). Но тут в комнату вошла мама и сказала: «Что ты делаешь?» Я сразу спрятал пипиську обратно в штаны. «Я все видела! – сказала мама, села рядом со мной на кровать и сказала: – Пепочку трогать нельзя». Я тут же спросил: «А когда писаешь?» – «Когда писаешь, можно, – не смутилась мама. – А вот так трогать, как ты трогаешь, – нельзя». Я пожал плечами, и тогда мама сказала: «За это сажают в тюрьму». «Ни фига себе», – подумал я, но еще не до конца поверил. «Вот Сережку Виноградова, – сказала мама, головою кивая в сторону соседней комнаты, – Сережку Виноградова в тюрьму посадили».

Я знал, что Сережку Виноградова посадили в тюрьму. Но: «Его посадили в тюрьму, потому что он трогал себе пепочку», – сказала мама. И на меня это действительно произвело впечатление. В тюрьму очень не хотелось. Потому что я уже по каким-то рассказам примерно представлял себе, что это такое. Конечно, это были мысли совершенно невинные и детские, но – вообразить себе запертую комнату на десять человек с кроватями в два этажа, а то даже в три, с баландой в железных мисках, и все такое прочее – нет, только не это. Поэтому свою «пепочку», виноват, пипиську, я на некоторое время оставил в покое.

Вот я и думаю: это была настоящая детская травма или как?

А рассматривал я свою пипиську вот почему.

Все слова, которым меня научил нигилист Базаров, были понятны. Мужская пиписька; женская пиписька; самка собаки или просто нехороший человек; плохая тетя; еще был мудак, то есть глупый и нелепый дядя. Оставалось загадочное слово, похожее на «палаццо». Базаров подробно, буквально на пальцах объяснил. Но я совершенно представить себе не мог, как эту мягкую трубочку запихнуть в узкую щелку. И вот поэтому-то я и занялся внимательным рассмотрением этого инструмента, за чем меня и застукала мама. Может быть, я и в самом деле испугался, что меня в тюрьму посадят, – не знаю. Но как-то успокоился.

Зато классе где-то в седьмом я по-настоящему влюбился.

Мы встретились в одной компании в нашем же доме у соседа. Эта девочка – по имени Таня Васильева – мне ужасно понравилась, потому что она была не просто красивая, но вдобавок серьезная, чуть-чуть мрачноватая и в очках. Мне вообще очень нравились девочки в очках. Почему – не знаю. Нет, конечно, это не было таким уж обязательным критерием – если очков нет, то не нужна ты мне. Нет, спаси Христос. Но очки и серьезный вид были важным дополнительным плюсом. Я пошел провожать ее до дому. Мы долго шли пешком, опять же мимо Екатерининки до бульвара. Но когда я бежал той же дорогой к «Елисеевскому», то казалось, ну просто очень быстро. А сейчас мы шли медленно. Была осень. Листья, которые целый день сыпались на асфальт, шуршали от ночного ветерка. Простите, что так поэтично. Подъехал пятнадцатый троллейбус, и мы долго ехали до ее дома, до Зубовской площади. Хотя, конечно, можно было ехать и по кольцу на «Б» или на десятом. Но мы поехали бульварами, это было как-то особенно приятно, потому что на бульварах росли деревья, и их ветки, отягченные пожухшими листьями, казалось – а может, не казалось, а вправду – стучали в окна троллейбуса. Я довел ее до подъезда. Она сказала мне свой телефон. У меня не было бумаги и карандаша. Я его запомнил, я повторял его весь путь назад. Я позвонил ей прямо завтра и приехал к ней в гости. Мы долго сидели и разговаривали. И где-то на третий раз она разрешила мне взять себя за руку, а на десятый – поцеловать себе руку. И вот так мы проводили время просто часами, сидя то у нее дома, то у меня.

Я любил ее до полного офигновения, как мы тогда выражались. Один раз – моих родителей дома не было – я сидел на балконе, смотрел на город и разговаривал с ней по телефону. Телефон был на длиннющем шнуре. Был летний вечер. Потом настала летняя ночь. Контур высотки на площади Восстания из темно-серого на фоне светлого неба вдруг засиял искрящимся огнями окон на фоне неба, уже сапфирово-черного. А мы все разговаривали. Потом в дверь позвонили. Я сказал Тане, что сейчас посмотрю, кто там. Снял телефон с колен и поставил на кафель балкона, трубку положил рядом. Пришел соседский мальчик, младше меня лет на пять, сказал, что ему поручили собирать книги для каких-то детских библиотек в Московской области – пионерское задание. Нет ли у меня чего-то ненужного? Я нашел для него две книжки про Ленина. Он ушел, а я пошел на кухню, поставил чайник на плиту. Отрезал кусок хлеба. Положил на него кусок колбасы, налил чаю, размешал сахар – и вдруг вспомнил про телефон, а я уже полчаса тут вожусь! Я помчался на балкон, чтобы звонить Тане и просить у нее прощения за такое невежливое поведение, – схватил трубку, а она сказала: «Ну всё? Поужинал?» – и мы продолжали разговаривать, пока ее мама – я услышал – не погнала ее спать.

Как-то мы шли мимо сада «Эрмитаж» и увидели парочку – девушка на костылях с загипсованной ногой и рядом с ней молодой человек. «А вот если я сломаю ногу и буду ходить с костылями, ты меня бросишь?» – спросила Таня. Я весь растаял от любви и умиления: «Что ты! Никогда! Я тебя еще сильнее буду любить!» – «Сильнее?» – «Да! Да!»

Что это было? Не просто любовь и обещание верности – как там в свадебной клятве? «В горе и в радости, в богатстве и бедности, в болезни и здравии» – нет, нет, не только. Еще раз вспоминаю мечтания «вылечить и за это получить любовь». Уже став совсем взрослым, я прочитал у Розанова: «… у меня в юности… предчувствие или желание, что я хожу за больной» («хожу» в смысле «обеспечиваю уход»). Мысль слабого, некрасивого, забитого юноши: ее болезнь – гарантия моего счастья с ней. Она болеет, я поэтому ей нужен.

Таня была во всех отношениях лестная девушка, но и я, уж извините, объективно был вполне лакомый кавалер. Однако этот след ощущения своего ничтожества, след мысли о том, что любовь надо «заслужить уходом за больной», – остался, выходит.

Денис Кораблёв был хорош еще и тем, что был душевно здоров. При всей своей лиричности и тонкости он не был невротиком. Он мог растрогаться (как в рассказах «Он живой и светится» и «Друг детства»). Ощутить предчувствие влюбленности («Девочка на шаре»). Оскорбиться («Старый мореход»). Его можно было нарочно, лживо разжалобить, как это сделал жуликоватый взрослый парень из рассказа «На Садовой большое движение». Но у него не было затаенных обид, комплексов, страхов, расчесываемых ранок, навязчивостей и ритуалов.

Денис Драгунский был совсем другим.

Наверное, я был безумный мальчик. Не в каком-то романтическом смысле, а в обыкновенном. В лучшем случае – тяжелый невротик, а может быть, кое-что и похуже.

Во-первых, я был весь в ритуалах. Я уже рассказывал, как в старой подвальной квартире, пробегая через темный промежуток между нашей лестницей и двором, я крестился и обращался к Богу, чтоб он спас меня от «виноградовского черта», которого обещала наслать на меня старуха Виноградова.

Мало того. В полном соответствии с вычитанными мною где-то или услышанными от бабушки Ани приметами, кстати и некстати плевал через левое плечо и говорил: «Тьфу-тьфу, не сглазить!» Если кто-то просыпал соль за столом, я брал эту соль щепоткой и кидал ее через левое плечо, говоря: «Только бы не поссориться». Когда на пол падала ложка или ножик, я бросался на пол и семь раз стучал черенком о паркет, чтоб не пришел незваный гость. Не передавал и не принимал солонку из рук в руки, отчего иногда в гостях бывали неприятные неловкости. Вернувшись за забытой вещью, непременно смотрел в зеркало и уже в более зрелом возрасте не советовал беременным подругам на даче ходить под бельевыми веревками, потому что иначе ребенка удушит пуповина.

Это все ритуалы и приметы общепринятые. Но были еще и мои собственные. Например, я сильнее всего боялся, что мама и папа умрут раньше меня. Странная, вообще-то, боязнь и странная мысль в голове двенадцати– или пятнадцатилетнего подростка. Но я очень любил маму и папу и совершенно не представлял себе своей жизни без них, а кроме того, страшно боялся мертвецов. Я даже скелета человека в Зоологическом музее – и то боялся! Да и вообще к шестнадцати годам (до смерти бабушки Риты) я ни одного покойника не видел, кроме желтого профиля работника домоуправления Ивана Палыча, но это было в толпе и издалека. Ну, и Ленина со Сталиным в Мавзолее, когда мне было еще восемь, наверное. Но для меня это были как бы восковые куклы, я не воспринимал их как мертвецов, тем более что приехавшая из Лондона мама рассказывала мне про Музей восковых фигур мадам Тюссо.

Так что я безумно боялся покойников и совершенно представить себе не мог, как я буду вблизи смотреть на мертвых маму и папу и целовать их холодные лбы.

Поэтому я решил: чтобы избежать двух великих опасностей – остаться одному сиротой-сиротинушкой и возиться с мертвецами, – есть прекрасный выход: умереть раньше мамы с папой. Я уж не говорю о том, сколько мстительных картин я прокручивал в голове еще в раннем детстве, когда обижался на папу с мамой и думал, что вот, мол, я умру, а они будут плакать. Поэтому для меня эта ситуация была даже уютной. Я прекрасно помню, как в полусне я воображал себя лежащим в аккуратном, обложенном подушечками и украшенном цветами и разными кружевными оборочками гробике, а надо мной рыдают мои мама с папой, и мне хорошо. Гробик был взят с картины Крамского «Неутешное горе».

А ритуал был такой. Мне нужно было непременно добиться, чтобы мама и папа вместе или поврозь (чаще поврозь), выходя из моей комнаты, сказали мне «спокойной ночи» последними. То есть чтобы я сказал: «Спокойной ночи», а в ответ мне раздалось бы родительское «Спокойной ночи, Денисочка». Но добиться этого было не так-то легко, и вот почему.

Обычно дело обстояло так: я уже лежу в постели, дверь приоткрывается, и мама или папа говорят мне: «Ты уже лег? Молодец. Ну, спокойной ночи». Я же не мог промолчать, я должен был ответить: «Спокойной ночи, мама (или папа)». И когда они выходили, я второй раз кричал им вслед: «Спокойной ночи!» Иногда они машинально отвечали. Один-ноль в мою пользу. А иногда то ли не слышали, то ли считали, что я просто повторяю свое вечернее прощание. В общем, не понимали, в чем дело. И тогда я громко кричал на всю квартиру: «Спокойной ночи!!!» – получал ответ и засыпал, ублаготворенный твердой уверенностью, что родители меня не оставят одного.

Но и это еще не всё. Как любой полоумный подросток, я был склонен одушевлять вещи. Я жалел битые чашки, собственноручно штопал на грибочке или на электрической лампочке порвавшиеся носки, поглаживал перед сном любимые книжки. Мне казалось, что все мои вещи – свитер, рубашка, брюки, носки и даже носовой платок – дружат между собой. Поэтому, ложась спать, я укладывал снятую с себя одежду замысловатой кучкой на стул, делая так, чтобы каждый предмет касался каждого. Полное безумие! Мне кажется, моя мама об этом догадывалась. Во всяком случае, войдя в комнату рано утром, когда я еще не вылез из-под одеяла, и видя на стуле эту странную розу, композицию из хитро переплетенных брюк, трусов, майки, рубашки и свитера, она не задавала мне вопросов и уж подавно не пыталась разложить вещи как следует, разрушить эту, говоря по-нынешнему, инсталляцию.

А может быть, ей было просто все равно. Может быть, она просто не очень-то все это и замечала.

Была у меня еще одна отвратительная привычка, о которой старые психиатры пишут как об опасном признаке будущих душевных расстройств. Я обожал спать в той же одежде, в какой ходил днем. Грубо говоря, довольно часто я ложился спать не только в тех же трусах, но и, если дело происходило зимой, в тех же трусах и кальсонах и в той же фуфайке с длинными рукавами. Фуфайке из зимнего, так сказать, кальсонного ансамбля. А ночную композицию я тогда сооружал из рубашки, брюк и свитера, поскольку случалось мне спать и в носках, а утром прыгать в школьные брюки, натягивать сверху вчерашнюю рубашку и дожидаться завтрака.

Меня всегда кормила мама или няня. Не помню, чтобы до университета я хоть раз сам себе приготовил завтрак. За исключением, разумеется, воскресений и послепраздничных дней, но это был не завтрак, а ленивая прогулка по холодильнику.

Мыться я тоже не любил. Сам не знаю почему. Но, думаю, никакой подросток не может внятно объяснить, что страшного в ванне, мочалке, горячей воде, а главное, в мытье головы. Бывали случаи, когда я не мыл голову очень подолгу. Так долго, что вдруг на рассвете просыпался от того, что голова у меня нестерпимо чешется. Тогда я, проклиная все на свете, шел в ванную, но не лез под душ, а, нагнувшись, мыл голову отдельно. И засыпал в полном блаженстве и, засыпая, клялся себе, что буду мыть голову если не каждый день, то уже через два на третий точно. Но увы, это были пустые клятвы.

Мало того! За год или за два перед поступлением в университет я взял манеру одеваться как полнейшее чучело. Я поднимал воротничок белой рубашки и загибал уголки, чтоб было похоже на фрачную манишку. Повязывал бантом широкий старый папин галстук. Надевал шляпу со шнурком, который продергивал в петлицу пиджака. Вдобавок отращивал длинные ногти и в довершение всего – дымил трубкой. А-а-а! Но некоторым девушкам весь этот кошмар нравился. Бывало, они сами подходили знакомиться – спрашивали: «Вы, наверное, артист? Или художник?»

Я любил носить белые рубашки. У белых рубашек были белые манжеты. Для того чтобы манжеты и воротнички чернели не так быстро, я брал кусок ваты, мочил его в водке (слава богу, у нас дома в холодильнике всегда стояла откупоренная бутылка «Московской особой») и вот этим тампоном протирал себе шею и запястья. Боже, какой урод! Противно вспомнить. Однако факт.

Наверное, от меня попахивало потом. Дезодорантов тогда еще и в заводе не было. А когда они появились в конце 1960-х, то было такое выражение: «проститучий запах дезодоранта». Можно было брызгаться одеколоном, но мама говорила: «Самое ужасное – это запах сухого пота из-под духов». Свежий пот – это когда ты только что вспотел, играя в волейбол или таская тяжести. А сухой пот – это отвратительный запах вчерашней пропотевшей фуфайки, высохшей за ночь, но сегодня снова надетой на горячее тело. В общем, духи и пот – это фи. Но мама мне сказала, что средство есть, танцовщицы из ансамбля «Березка» его давно знают. Самая обыкновенная питьевая сода. Просто берешь мокрыми пальцами немножко соды и мажешь, точнее, натираешь себе подмышки. И в самом деле – сода удаляла запах пота молниеносно и радикально. Правда, не очень надолго. Но на полдня обычно хватало.

У меня был только один знакомый мальчик, от которого всегда пахло мылом и свежевымытой головой, и все на него косились и принюхивались. Остается вопрос. Почему я, как, впрочем, и многие мои ровесники, не мог взять с этого мальчика пример, почему не расправлялся с запахом пота, с грязью на шее и на запястьях, не говоря уже о катышках между пальцами ног, самым обычным, простым способом? Почему не мылись? У меня нет ответа. А то, что приходит в голову, настолько психологично или настолько социально обусловлено, что даже тошнит. Помню, однажды я дотерпелся уже до полного свербежа и, придя из школы, заперся в ванной и полез в душ. Потому что сил больше не было. И как раз в это время к нам по какому-то делу зашел мой дядя, мамин брат Эрик, он же Валерик. Я услышал, как он спрашивает: «Где Дениска?» А мама отвечает: «В ванной, моется». И изумленный и даже отчасти возмущенный бас Валерика: «А почему это он моется во вторник?» Старый коммуналочный обычай мыться по субботам. У нас на улице Грановского была ванная, которая пустовала шесть дней в неделю, а в субботу вся квартира выстраивалась в очередь. Но это к слову.

И самая главная загадка. Я был такой вонючий и пропотевший, в недельном, а то и десятидневном белье, но девочки от меня почему-то не шарахались, а даже наоборот. В том числе – что составляло предмет моей особой гордости – девочки старше меня. Представляете себе? Я только-только перешел в десятый класс, а у меня уже были знакомые студентки.

Может быть, потому, что я безотрывно читал умные книжки? Прежде всего, всякую философию – и советскую, и классическую, и вообще какая попадется. И любил болтать на эти темы, часто употребляя термины, значение которых мне было не совсем ясно.

С одной студенткой у меня произошел замечательный случай. Было лето. Девушка эта уже окончила чуть ли не второй курс, а я только перешел в десятый класс. Девушка была красивая, высокая, чуть полноватая, голубоглазая. Она была девушкой моего друга Андрюши. Однажды они были у меня в гостях. Мои родители были на даче. В то время «родители на даче» означало полную свободу и, главное, бесконтрольность. Не только никаких мобильных не было, это ясно, – но и практически все дачи были без телефона. Поэтому любой выход из дома или отъезд родителей – это было расставание до условленного предела. Никто не мог позвонить и поинтересоваться, где я, что я делаю, с кем я и так далее. Хотя, конечно, родители могли нагрянуть внезапно. Такое у меня тоже случалось раза два.

Мы с Андрюшей и девушкой пили чай, шутили, хохотали, сплетничали – рассказывали разные веселые и не очень приличные истории об общих знакомых. Андрюша все время демонстрировал, что это его девушка. Сидел с ней рядом, а если прохаживался по комнате, то время от времени клал руку ей на плечо, щекотал ей ушко пальцем, хотя в этих демонстрациях не было ну никакого смысла. Во-первых, «девушка моего друга» – персона сакральная и табуированная. Каким же нужно быть поросенком или подлецом, чтоб не только руку, но даже глаз класть на девушку друга! Во-вторых, она же студентка второго курса, и Андрюша тоже, а я просто сопляк. Я это прекрасно осознавал.

Вот, кстати говоря, с чем у меня был полный порядок, так это с образом себя. Я прекрасно знал все свои плюсы, но и все минусы осознавал тоже. Невысокий рост, не такая уж большая физическая сила, проще говоря, хилость, которую я отчасти компенсировал драчливостью. Сальные патлы. Толстый, по большей части прыщавый нос. И главная моя беда – коричневые пятнышки на передних зубах. Мама мне говорила, что эти пятнышки я получил от своей молочной матери. У мамы не хватало молока, и она брала бутылочки у своей подруги. В доказательство мама познакомила меня с моей молочной сестрой, прелестной черноглазой девочкой, у которой на передних зубах было такое же безобразие. Так что куда мне, малышу, да еще не красавцу. Но я относился к этому совершенно спокойно и получал удовольствие от жизни в той мере, в какой она мне его дарила. В данном случае – сидел, травил анекдоты и пил принесенное Андрюшей сухое винцо.

Но вот наступила половина одиннадцатого, Андрюша с девушкой собрались уходить. Он планировал проводить ее, а потом ехать домой, но решил предупредить родителей, что будет дома, ну, скажем так, не позже двенадцати. Объяснив это мне и девушке, он пододвинул к себе телефон, набрал номер и в ответ на «добрый вечер» услышал такой крик, что даже мы с девушкой испугались. На три метра, наверное, слышно было: «Где ты шляешься? Как тебе не стыдно? Мы уже не знаем, что думать! Немедленно домой!» Причина, впрочем, оказалась вполне уважительной. Они жили в очень старом московском доме, в Столешниковом переулке, и у них время от времени прорывало трубы. Прорвало и на этот раз. Поэтому мой бедный друг, проклиная собственную сыновнюю вежливость (черта ли ему было звонить маме с папой!), но при этом в полноте благородных сыновних обязательств (ну в самом деле, старики гужуются там с прорванной трубой, а он здесь прохлаждается) умчался, через плечо бросив девушке: «Попроси Дениску, он тебя проводит».

Мы долго ехали на троллейбусе до ее дома.

Я, разумеется, из чистой вежливости, чтоб хоть чем-то занять девушку, читал ей стихи по-русски и, для вящей интересности, по-английски. Мы перешли проспект. Был чудный июньский или даже июльский вечер. Возьмите любую московскую городскую повесть 1970-х, и вы получите его подробное и очень чувственное описание. Прошли по поперечной улице, вдали блеснула река и крутой, лесистый тот берег. Углубились во дворы, остановились около подъезда вполне начальственного дома (я умел различать), и тут она мне сказала, что мама у нее в госпитале, а папа командует маневрами, из чего я сразу понял, что она генеральская дочь. И добавила, что у нее дома, помимо всяческих вин и коньяков, есть еще и совершенно потрясающая самогонка.

Самогонка действительно была потрясающая. А вот я не очень. Хотя она сняла с себя свое прекрасное шелковое платье и надела коротенький домашний халат, из-под которого видны были светло-бежевые чулки, прихваченные подвязками. Разумеется, переодевалась она не при мне, а в другой комнате. Потом мы долго слушали музыку и, кажется, даже ни разу не поцеловались.

Был и второй раз, когда мы уже целовались. И она даже сказала мне роковое и заветное «ты мне очень нравишься». Третьего раза, к сожалению, не было по дурацкой, в сущности, причине, похожей на ситуацию с Андрюшей, когда он так не вовремя позвонил своим родителям.

В воскресенье я полдня, наверное, слонялся по квартире, думая, чем бы мне заняться, кому бы мне эдак взять да и позвонить. Андрюше мне звонить было неловко, потому что он на меня слегка дулся за это происшествие, о котором ему, разумеется, наутро доложила его девушка, сильно приукрасив ситуацию. Важный, кстати, урок. Приукрашивают ситуацию не только мужчины, но и женщины. Я-то раньше думал, что безумное эротическое хвастовство – свойство исключительно мальчиковое. Но вот поди ж ты. Более того, все мои попытки объяснить Андрюше, что между нами ничего не было, натыкались на его досадливое «Да прекрати, так я тебе и поверил. Врешь, как баба, которую поймали на этом деле».

И вот где-то в половине пятого, а может, даже в половине шестого, а может, даже в шесть я позвонил ей, и она сказала: «У меня целая бутылка венгерского токая и еще полбутылки, которую мы с тобой в тот раз не допили. Приезжай. – И добавила: – Ну хватит же тянуть, в конце концов». Я тут же подхватился, стал натягивать брюки, потому что по дому я по своей сибаритской привычке расхаживал в халате, и вдруг совсем непонятно зачем подошел к окну папиной комнаты, которое глядело во двор, и посмотрел вниз. Двор у нас был большой, засаженный мелкими кустиками и цветочками. Такой целый квадрат. Внизу под этим квадратом был подземный гараж, а у дальнего края двора был в этот подземный гараж въезд. И я с ужасом, досадой, разочарованием и проклятиями в свой собственный адрес увидел, как к этому въезду подъехала бело-серая «Волга» и из нее вышел папа и помог выйти маме, а мама вытащила оттуда мою сестренку Ксению. И я понял, что я просто не успею, физически не успею улизнуть. Потому что у меня еще рубашка не надета, и ботинки не зашнурованы, и кошелек в карман не положен. А они через полторы минуты будут звонить в дверь. А если я оденусь со скоростью пожарного, то, конечно, они меня поймают у лифта. Мама с Ксюшей, а там и папа подвалит, поставивши машину в гараж, и скажут мне: «Ты куда?» Так оно и получилось. В ответ на слабую просьбу отпустить меня в гости к одному знакомому я получил непреложный отказ.

Проклинал же я сам себя потому, что не позвонил девушке хотя бы на час, да какое там на час – на полчаса, на пятнадцать минут раньше.

В философии меня занимали по-настоящему интересные вещи. Думаю, интересные не только мне. Возможно, поэтому философ Вадим Розин, родственник моего одноклассника Володи Зимоненко, позвал меня в семинар Щедровицкого.

Этот Вадим выступал у нас в классе. Наша классная руководительница время от времени просила ребят приглашать своих родителей или родственников, чтобы они после уроков прочитали что-то вроде короткой лекции. Помню, как выступал пожилой усатый профессор-биолог, папа Иры Платоновой. Он смешно говорил слово «проблема», тщательно выговаривая «о». А я удивлялся, что у Ирки, оказывается, такой старый папа. Хотя, может быть, он был не старше моего, просто на вид такой – седоусый и седовласый.

А Володя Зимоненко привел своего, уж не помню, кем Вадим ему был – то ли дядя, то ли старший двоюродный брат, который прочел нам короткую, очень интересную лекцию. Пару раз он сказал, что марксизм не является последним словом науки и что наука философия, как, впрочем, заповедал сам Маркс, непрестанно развивается и за полтораста лет со смерти великого основоположника уже уехала очень далеко. Что-то рассказал и про современные теории познания – так, что было понятно девятиклассникам.

Потом наша классная, дождавшись его ухода, попросила нас всех задержаться и сказала, называя Вадима через каждое слово «молодым человеком», что он, разумеется, по молодости своей ошибается, что учение Маркса всесильно, потому что оно верно, и что попытки поправлять или слишком сильно развивать марксизм называются ревизионизмом. А в наше время, в эпоху обострившейся борьбы двух систем, это нехорошо.

Ребятам эти идеологические накачки были до лампочки. Поэтому все быстро побежали, и я тоже. И во дворе наткнулся на Володю Зимоненко, который стоял и о чем-то разговаривал с этим самым Вадимом. И вот тут я подошел к нему, поблагодарил за лекцию, сказал, что мне было очень интересно, но о том, что именно мне интересно, рассказывать постеснялся.

Своими соображениями я поделился с Володей.

Соображения у меня были таковы. Я размышлял о непознаваемости субъекта познания или о невозможности абсолютной рефлексии. У меня в голове и на бумаге было очень много схем по этому поводу, но вкратце их можно было свести к такой, что ли, метафоре: фотоаппарат не может сфотографировать сам себя. То есть существует некоторая реальность и существует некоторое отображение этой реальности, про которое мы говорим знаменитую фразу «Мы знаем, что…» – поскольку реальность для нас есть ее отображение. Потом мы переносим это наше знание снова на отображаемый мир. Но при этом я был уверен, что сама вот эта вот «познавалка», то есть инструмент, отображающий мир в текст, является в принципе неописуемой. Разве что косвенно, согласно изучению элементов текста, то есть элементов знания. Вообще же мне казалось, что «основной вопрос философии» состоит вовсе не в дурацком споре о том, что первично – материя или сознание, «дух». Основным вопросом философии мне казался вот какой: можно ли (а если да, то как, а если нет, то почему) превратить познающий субъект в познаваемый объект.

Вот такие и тому подобные гносеологические бредни теснились в моей бедной пятнадцати– или шестнадцатилетней головушке.

Когда у меня болел живот или поднималась температура, мама почему-то считала, что это оттого, что я что-то не то съел, – и делала мне промывание желудка. Разумеется, не настоящее промывание, как в больнице, с заправленным в глотку шлангом, а попросту, по-домашнему: мама заставляла меня пить много-много прохладной воды, чтоб потом меня вырвало. Странное дело, иногда помогало. А может, просто я был молодой и здоровый, и любая встряска была мне на пользу.

Однажды мама сама себе это устроила почти что на моих глазах.

Дело было на улице Грановского. Я пришел домой со двора. Открыл дверь и услышал какие-то странные звуки. «Что такое? – спросил я. – Что случилось?» – «Только не смотри, не смотри, не ходи сюда!» – сказала мама. Сюда – это за шкаф, за низкий, не более чем метр пятьдесят высотой, желтый сервант, который разгораживал нашу довольно большую комнату на две части. Я услышал эти звуки льющейся воды, глотков, отрыжки, мне стало немножко страшно. «Мамочка, – закричал я. – Что с тобой?» – «Не ходи сюда, – закричала мама. – Ничего страшного, ничего страшного, сейчас все пройдет». Я посидел недолго на стуле, а потом пододвинул стул к серванту, забрался на него и все-таки без спросу заглянул в другую часть комнаты, через крышу серванта. Я глядел между двумя большими фарфоровыми статуэтками, которые стояли на этом шкафу. Это были Хозяйка Медной горы, наверное в полметра ростом, и, чуть-чуть поменьше, конь с золотой гривой. То ли чьи-то подарки, то ли их папа зачем-то купил. Я увидел, как мама в ночной рубашке стоит на коленях перед большим алюминиевым тазом (этот таз путешествовал с нами через всю жизнь, серый с вмятинами), пьет воду кружку за кружкой из большой кастрюли, а потом сует себе палец в горло, и у нее изо рта вырывается мутная струя воды. Я не то чтобы испугался, но как-то встревожился и сказал: «Ой, поскорей бы папа пришел». – «Не смотри, я тебе сказала, – снова крикнула мама, увидев мою рожу, глядевшую с вершины шкафа. И добавила: – Ох, только бы он не приходил. Ой, только бы он не приходил ну хотя бы часок». И продолжала глотать воду и выблевывать ее обратно. Я долго это обдумывал – уже после того, как все кончилось, после того, как мама сказала, что все нормально и прекрасно, она отлично себя чувствует, вылила всю эту гадость, умылась и села пить горячий, крепкий, сладкий чай. Мне тоже дала что-то поесть. А я сидел и думал: а почему она не хотела, чтобы пришел папа? Ведь он мог бы ей как-то помочь, подать эту кружку, вынести этот проклятый таз. Но я ни о чем ее не спросил.

Да, мама любила такие встряски. Она в глубине души считала, что человек должен сам со всем справиться. И к моему здоровью относилась если не совсем уж небрежно (это было бы неправдой, она, уже когда я был подростком и мучился от болей в животе, водила меня по разным профессорам), но у нее не было вот этого, как она сама говорила, «еврейского трепета над здоровьем ребенка», который проявляли бабушка Рита и папа.

Однажды я даже умудрился на нее обидеться – за это. Случай был и вправду вопиющий. Я во дворе очень сильно упал с велосипеда. Разбил себе голову прямо-таки до крови. Мама промыла ранку и залепила ее пластырем. Но у меня, кроме этого, сильно болела и даже кружилась голова. Я пожаловался маме, она сказала: «Ерунда. У нас с тобой сегодня по плану электрический магазин. Едем покупать лампочки». Честное слово, я совершенно не помнил про такой план. Или это у меня от удара всю память из мозгов вышибло? Мама, однако, взяла меня за руку и сказала: «Сейчас возьмем таксюшку…»

Утром я ушел, не попрощавшись с папой, и сочинение написал на четыре, что на филфаке практически максимальный балл. А если получил по сочинению пять, тебя обязательно срежут на русском устном и еще по истории добавят – в смысле убавят. Чувствовал я себя, кстати, довольно пакостно. Какие-то следы озноба все-таки были. Но, наверное, и температура тогда у меня прыгнула не из-за простуды. Да и какая простуда в конце июля? Все это было, что называется, на нервной почве.

Экзаменатор – а им оказался легендарный латинист Николай Алексеевич Федоров – вышел на середину зала и сказал: «Если кто-то плохо себя чувствует, температура, живот, голова и все такое, сразу поднимите руку. Я вас отведу в соседнюю комнату, и вас запишут на следующий раз. Следующий раз будет через три дня. Но предупреждаю – это можно сделать, пока я не вскрыл конверт и не объявил тему. А после этого уж извините». На какую-то секунду я подумал: а может, и в самом деле? Меня то в жар, то в холод бросает, зуб на зуб не попадает, настроения никакого… может, и в самом деле… Сегодня четверг, приду в понедельник, заодно еще поготовлюсь. Но решил – нет. Была не была. Сегодня. И правильно сделал. Потому что, когда я спросил у Оли Рязановой (а она с самого начала была назначена на понедельник), какие там были темы, я вдруг понял, что ни на одну из этих тем написать бы сочинение не смог. А в этот раз мне сильно повезло: одна тема была по «Мертвым душам», а «Мертвые души» я знал почти наизусть.

Вообще мне очень везло на экзаменах. На устном русском мне для разбора досталось очень длинное, наверное на целую страницу, но очень простое предложение. Просто сложносочиненное. Поэтому на схеме оно выглядело как цепочка квадратиков, соединенных стрелочками, безо всяких ответвлений, кружочков и треугольников. Просто «и… и… и…». Безо всяких «который», «поскольку» и «в связи с тем, что». Надо было об этом догадаться, и я догадался. Про английский язык я уже рассказывал. Принимала мама моего приятеля Саши Дурново.

А с историей вышло и вовсе смешно. По истории у меня была прекрасная, умная, четкая преподавательница – со своей всячинкой, конечно. У нее не было телефона, и, если я не мог прийти, я должен был предупредить ее непременно телеграммой. Если нет, то я оставался должен три рубля – цена урока. Вполне современный бизнес-подход, который нам тогда казался чем-то чудовищным. Мы с ней прошли все, кроме победы над Врангелем. Почему-то именно на Врангеля нам не хватило времени.

На экзамене мне достался Иван III – ну и, разумеется, «Разгром белогвардейских полчищ Врангеля» – так это было сформулировано в билете. Рядом со мной сидел милый, чуть полноватый юноша. Я его вспомнил – на устной литературе он очень уверенно отвечал что-то по прозе Лермонтова. Я написал на клочке бумаги мелкими буквами: «Врангель» и поставил три вопросительных и три восклицательных знака. Подвинул к нему эту бумажку. Юноша тут же поднял руку, привлекая внимание экзаменатора. У меня все внутри оборвалось. Я решил, что сейчас он на меня стукнет – вот, дескать, сосед просит подсказку – и меня выгонят с экзамена. «Слушаю вас», – сказал экзаменатор. «Скажите, пожалуйста, – вежливо спросил юноша. – В процессе подготовки к ответу можно ли пользоваться школьным атласом по истории?» – «Школьным атласом по истории? – задумался экзаменатор. – Ну да, конечно, да, можно, можно». Этот парень достал из своей папки атлас, полистал его, поводил по нему пальцем, положил на стол, а потом пододвинул ко мне локтем. И я увидел карту, на которой было написано вот прямо как в экзаменационном билете: «Разгром белогвардейских полчищ Врангеля». Там были стрелочки, названия городов, даты сражений и даже, кажется, фамилии командующих армиями. Я отвечал так подробно, бойко и весело, что экзаменатор спросил меня: «А вы, наверно, интересуетесь историей Гражданской войны, да?» – «Да, немножко увлекался в девятом классе», – сказал я небрежно, получая пятерку в экзаменационный лист и поздравление с поступлением. Поскольку эта пятерка была завершающая, сумма баллов у меня получилась 19, а проходной балл был 17 в том году. «Главное, не робей!» – сказал мне в коридоре этот юноша. Я обнял его, и мы наконец познакомились. Это оказался мой сокурсник, одногруппник, будущий товарищ по византийским штудиям, ныне профессор Михаил Бибиков.

После экзамена папа меня встречал на машине – в знак примирения и даже, как я почувствовал, в знак молчаливого признания своей неправоты.

А уже после устных экзаменов меня встречали девушки. Одна после русского, другая – после истории.

Папа любил красивые, пышные, театральные слова. Мама тайком над ним посмеивалась и называла это «ложь и клятвы». Еще одна домашняя поговорка – но только наша с мамой, от папы секретная. Сейчас объясню почему.

В августе 1970 года (помню дату, потому что тогда в СССР была вспышка холеры) мы с мамой – разумеется, с папиного разрешения, даже, скорее всего, по папиному распоряжению – уехали в Прибалтику. В знаменитый Дом творчества в Дубултах под Ригой. Но папа внезапно соскучился и стал писать маме письма. Письма тогда быстро ходили: два-три дня – и там, два-три дня – и обратно. Путевка была на двадцать четыре дня, и за это время можно было всласть попереписываться. По себе знаю, я писал письма своим друзьям, получал ответы, и писал им снова, и снова получал ответы.

В письме папа вдруг попросил маму вернуться. Она отвечала ему, что это как-то не резонно, да и вряд ли возможно (билеты на поезд в СССР были проблемой) – да и Денисочка, опять же, только-только начал купаться в море.

Но папа настаивал: «Вернись, я скучаю!» Она писала ему: «Успокойся, Витенька, всего две недели осталось, даже меньше». А ей в ответ что-то вроде «Но ты же клялась, что будешь со мною всегда. Значит, все твои клятвы были ложью?» Мама со смехом это мне пересказывала.

Это было уже после папиного самого первого сосудистого криза – почти инсульта – на даче. Я сказал маме: «Не сердись на него, может быть, у него уже с головой что-то не так. Да и сама смотри: мы здесь с тобой прохлаждаемся в хорошей компании, а он там с няней Полей пасет Ксюшу». – «Может быть, – сказала мама. – Но честно тебе говорю, весь этот гомельский драматизм (она прямо так и сказала) в нем был всегда». Она засмеялась и сказала, играя голосом: «Ложь и клятвы! Ах, ложь и клятвы».

Недавно, то есть лет десять тому назад, все стали говорить, что детство – это вовсе не лучезарные, сладкие годы, о чем так приятно вспоминать на закате жизни, а вовсе наоборот – страшное время унижений, угнетений, обид, в общем, сами понимаете, время травм. Поэтому человека, который вслед за русским классиком воскликнет: «О, счастливая невозвратимая пора детства!» – а также будет произносить подобные же умильные слова – от «босоногого детства» до «пионерского», – такого человека ждет суровое осуждение современных моралистов.

Впрочем, сама идея, что детство – это время травм, совсем не нова. Ей сильно за сто лет. Об этом писал и сам Фрейд, и его ближайшие последователи. Наверное, они правы. Собственно, приучение к горшку и отлучение от груди – это тоже травмы и тоже посягательство на свободу и комфорт. Не говоря уже о самой главной травме – когда бедный младенец, который так уютно дремал в теплых околоплодных водах, вдруг выталкивается наружу и вынужден больно протискиваться по родовым путям, а потом глотать этот чужой, неприятный, саднящий горло воздух. Есть отчего разораться и вообще прийти в отчаяние на всю оставшуюся жизнь.

Очевидно, прошлые годы, века и тысячелетия в этом смысле не отличаются от нынешних: травма была и остается всегда. Только в стародавние времена (которые длились чуть ли не до 1990-х годов) ее принято было терпеть, воспринимать как фатальную, но при этом полезную неизбежность.

Почему полезную? Да очень просто. Как научиться состраданию, не испытав страдание? Как почувствовать чужую боль, не ощутив свою? Откуда возьмется желание броситься на помощь несчастному, защитить униженного, заступиться за оскорбленного, встать рядом с запуганным – если ты сам на своей шкуре не узнал, что такое отчаяние, унижение, обида и страх?

Но что-то сдвинулось, и детская травма из неприятного, но, увы-увы, необходимого этапа (своего рода психосоциальной инициации) превратилась в нечто невыносимое, нетерпимое и невозможное – и тем самым переместилась в центр внимания. Поди найди сейчас роман о подростках без травмы! Прямо по русской пословице: «Подай мне щенка, да чтоб не сукин сын!» Тех, кто счастливо избежал инцеста, изнасилования или садистских избиений, – их все равно причесывали жесткой расческой, не любили в школе и не давали есть булочки, крича: «Разжиреешь – пожалеешь!»

Так что я тоже вынужден, чтобы не отстать от моды и не выпасть из тренда, поискать что-то похожее на травму в своей детской жизни. В дополнение к ужасающей травме, которую нанесла мне мама, сказав, что тем, кто теребит пепочку, грозит тюрьма, и к кошмарному оскорблению, которое нанес мне папа, ехидничая над результатами педсовета в художественной школе, когда про какого-то мальчика сказали, что он рисует даже хуже Драгунского.

Маловато. Надо вспомнить что-то еще.

Вот, например. Я никогда не считал себя слишком уж маленьким в смысле возраста. Я играл во дворе с мальчиками и девочками самых разных лет. Но однажды, когда я перешел во второй класс, я сообщил об этом своему соседу Володе Кулагину. Типа «Поздравь, я уже второклассник». Он похлопал меня по плечу и сказал: «А я уже в шестой перешел. Тебе до шестого срать – не досрать!» Годами я убеждался в безнадежной правоте Володи. Третий класс, четвертый, пятый – а до шестого все никак. И мне тогда показалось, что есть какие-то вещи, над которыми я совершенно не властен, что сколько бы я ни рос, я все равно никогда не стану старше Володьки, потому что когда я буду в пятом, он уже в десятом, а когда я буду в шестом, он будет в армии служить. Почему-то я точно знал, что в институт Володька не пойдет. Но мне, как ни странно, это казалось добавочным показателем его взрослости и мужественности. Поскольку институт в те годы я ощущал как какое-то продолжение школы – для бездельников. Я, конечно, это не сам придумал, таков был господствующий настрой среди нас, дворников, то есть подвальных жителей.

Когда мне исполнилось сильно больше лет, я понял то же самое, но с обратным знаком: сколько бы я ни занимался спортом, ни изнурял свой живот правильным питанием, ни крутил велотренажер, ни купался в море и так далее и тому подобное, я все равно не стану моложе.

Но все это ерунда. Где же настоящие унижения и оскорбления?

Вот, пожалуйста. В школе старшие ребята отнимали у младших копеечки – пятачки, гривенники и пятнашки. Пирожок с повидлом или слоеный язык стоили пять копеек. Стакан чая и вовсе три. То есть на пятнадцать копеек можно было сытно позавтракать. Поэтому десять – пятнадцать копеек была максимальная дань, которую с нас, третьеклассников или четвероклассников, взимали здоровенные бугаи класса из седьмого. Драться с ними было совершенно бессмысленно. Во-первых, они были действительно вдвое здоровее нас, больше, мускулистее и наглее, поэтому любая попытка отбиться подавлялась весьма жестоко и – вот это главное слово – и унизительно. С третьеклассниками никто не дрался. Уж не знаю почему. Может быть, наши разбойники действительно жалели малышню и не хотели пролития крови даже из носов и разбитых губ. Может быть, боялись, что за битье можно схлопотать неприятности. Например, так называемый привод – то есть попадание в милицию. Если в милицию попадал парень лет четырнадцати-пятнадцати, вот так, за мелкую какую-то драку или за разбитое стекло, его, разумеется, не задерживали и уж конечно не отправляли в колонию для малолетних преступников. Для такого действительно надо было отмочить что-нибудь серьезное. Но зато в милиции записывался привод и об этом сообщали в школу. О самых лихих хулиганах шепотом говорили: «У него три привода было». Кажется, когда приводов было более трех, хулигана ставили на учет в детской комнате милиции. Эти были вообще герои – «на учете стоит!». Чуточку похоже на учет в психдиспанспере. Да, это психиатрические репрессии, ограничение в правах и так далее. Все всё об этом знали. Но среди определенной публики психиатрический учет был тоже своего рода предметом гордости: он был «псих со справкой». Такой человек, буяня около пивного ларька или в коридоре коммунальной квартиры, орал: «Я психический, у меня справка есть! Я вот сейчас тебе нос разобью, а меня за это на месяц отдохнуть в санаторий».

Так или иначе, разбойники-семиклассники с нами не дрались. Унижение состояло в том, что они вдвоем или втроем наваливались на несчастного третьеклашку, и, пока двое держали его за руки – за ноги, третий потрошил его карманы. Важно заметить – если в карманах оказывалась вдруг какая-нибудь ценная вещь, например перочинный ножик, то его не брали. Уважали Уголовный кодекс. А вот отнять гривенник или пятнашку – самое оно. Ужасная обида. Во-первых, от своего бессилия, во-вторых – оставался без пирожка на перемене.

Один раз я пожаловался маме. Мне было очень стыдно жаловаться. Мне казалось, что это как-то не по-мужски и не по-пионерски, что это очень плохо. Пионеры ведь не ябедничают, даже когда их обижают старшие пионеры. Но мама успокоила меня следующим, отчасти циничным, но полезным для меня рассуждением.

«Ничего плохого! – сказала она, глядя на меня своими описанными в «Денискиных рассказах» глазами, зелеными, как крыжовник. – Ничего плохого, – повторила она. – Каждый человек использует те возможности, которые у него есть. У этих хулиганов возможности в том, что они старше тебя и сильнее. Их возможности – это физическая сила, – чеканила мама. – А твои возможности – это твои родители, которые не дадут тебя в обиду».

Мама не поленилась пойти в школу и о чем-то поговорить то ли с директором, то ли с завучем. Я не знаю точно, какой там был разговор, но монетки у меня больше не отнимали. Честно говоря, я боялся, что ребята, на которых я пожаловался, найдут способ мне отомстить. Но этого не произошло. Не могу сказать, что они улыбались мне при встрече и говорили: «Здравствуй, Денис!». Они просто проходили мимо, не обращая на меня внимания, но и никак не задираясь. Очевидно, сами прекрасно понимали свои и мои возможности. Как нынче принято выражаться, социальный ресурс.

Кстати говоря, во всех этих детских проблемах и страхах очень часто проскакивает тема мести. Что, дескать, не надо сопротивляться, не надо отбиваться, не надо даже, собравшись с силами, давать решительный отпор. Побеждать не надо! Почему? Потому что все равно отомстят.

Но я вспоминаю случай, который приключился со мной, когда папа еще был жив. Мы с приятелями приехали к нам на дачу, сбросили сумки и побежали к сестрам Матусовским объявиться, что мы здесь. Тут же вернулись, а из окна дачи выскакивает мужик в моей куртке – случайный вор. Проходил мимо, видит – трое дураков вышли из дому, не закрыв окон. Мы его поймали и как следует отдубасили. А потом стали бояться, что он ночью приведет дружков, они залезут в дом и нас ответно измордуют. Но нет. Ни в эту ночь, ни в оставшиеся пять тысяч ночей, что я жил на этой даче, никакой операции возмездия не было. Так что все эти страхи, что, дескать, отомстят и «еще хуже будет», – чаще всего просто оправдание собственной трусости и бездействия.

Умамы кроме старых приятельниц по «Березке» появились еще четыре подруги, с которыми она вместе училась в инязе на вечернем отделении. Лена, Тоня, Лариса и Марина.

Они были совсем разные.

Марина была моложе всех. Ей было, наверное, лет тридцать, а может быть, даже двадцать восемь. Она была рослая, немного размашистая и, наверное, сильно любила мою маму, иначе чего ради тридцатилетняя женщина будет встречать в бассейне сына своей сорокалетней подруги. Или мама умела не то чтобы порабощать, а вот как-то окутывать своих подруг обаянием, какой-то странной, непонятно откуда взявшейся значительностью своего облика. Внимательными разговорами, интересом к их жизни. То есть вроде бы самой настоящей дружбой. Но не только окутывать, а вдобавок и опутывать. Поэтому Марина несколько раз встречала меня после бассейна. Что значит «встречала»? Значит, сидела внизу в холле и ждала меня из раздевалки, а потом вела домой и чуть ли не кормила обедом. Однажды мы вот так пришли к нам. Было лето. Марина была в босоножках. И сразу побежала в ванную, не закрыла за собой дверь, и я, проходя мимо, вдруг увидел, как она в раковине моет ноги – сначала одну, потом другую. У нее была короткая юбка, которую она задрала до трусов, закидывая свои длинные смуглые ноги в раковину. И я сзади видел, как она моет с мылом свои роскошные, хотя немножко толстоватые пальцы. Мне эта сцена потом снилась много раз.

Но с Мариной мама общалась не так чтобы уж очень часто. Была еще подруга Тоня, про которую я мало что помню, потому что она появлялась довольно редко. Она была небольшого роста, скуластая, с костистым лицом. Веселая. Ну и всё.

Подруга Лариса была подругой равной. Если Марина была младшей, то Ларисе уже никаких поручений не раздавалось. Она была женщина очень вдумчивая, способная проговорить по телефону с мамой от двух до трех с половиной часов. Два – это минимум, а три сорок пять – зафиксированный мною рекорд. Разговор выглядел, точнее говоря слышался, таким образом: мама звонила Ларисе или Лариса ей, а дальше мама что-то негромко, вполголоса, так, чтобы не слышали ни я, ни папа, ей рассказывала. Примерно раз в пять минут слышны были только слова «понимаешь, Ларка, это – шушушу, шушушу, шушушу». Потом опять: «Знаешь, Ларка», – и опять что-то быстрое и вполголоса. Иногда, впрочем, бывало наоборот – мама очень долго молча слушала, а потом вдруг восклицала: «Да что ты!» – и слушала снова. А потом опять: «Не может быть! Неправда!» То есть я совершенно не знал, даже примерно не мог себе представить, о чем моя мама часами говорит с Ларисой. Однажды все-таки спросил. Мама махнула рукой и вполне искренне вздохнула: «Ох, у нее так все плохо, так все плохо». У Ларисы на самом деле все было не очень хорошо. Мама с ней продружила лет тридцать, наверное. Уже давно окончился институт, давно родилась, выросла и выучилась моя сестра Ксения, а Лариса все дружила с мамой, приезжала к нам в гости в Москву и на дачу. Болела, пережила рак. Вылечилась. Занялась спортом – легким, для выздоравливающих. Десятками километров ходила пешком по Москве и выгнала из себя эту страшную болезнь. Но потом начала сильно ссориться со своими дочерьми-близнецами. Очень были смешные девочки. Когда им было лет по десять, они приходили к нам домой на Каретный, и я говорил маме: «Они как будто кенгурята». Но Лариса с ними все-таки, не будем вдаваться в подробности, не нашла общего языка и в один прекрасный день вышла из окна, уже в весьма пожилом возрасте.

Папа любил книги. Книг у нас в доме было много, так мне казалось поначалу. Но они были в нашем доме расположены каким-то странным манером. Представьте себе комнату, ту самую, в которой мы принимали гостей, смотрели телевизор и в которой утрами работал папа, – кабинет-гостиная. Представьте себе, что в этой комнате книжных шкафов не было. Были такие весьма авангардные стеллажи. Около двери, ведущей в коридор, один. Около двери, ведущей из гостиной в спальню, другой, слева от двери. По длинной стене против двери из коридора довольно большой стеллаж слева, примыкающий к стене спальни. И справа – примыкающий к наружной стене, прямо над папиным письменным столом. И еще один напротив стола в углу около окна. Общим числом пять.

Стеллажи эти были, как я сейчас понимаю, довольно дурацкие. Потому что уж очень асимметричные. Одна полка короче другой. Потом длинная полка выстреливала вбок. Потом за ней шла покороче, потом совсем коротенькая, на несколько книжек, а потом еще одна длинная. Какой-то неизвестный мне мебельный дизайнер позабавился. В моей комнате тоже были два таких стеллажа и еще книжный шкафчик в три полки, стоявший на таком как бы комодике с разным барахлом и мелочами. Это был очень ценный комодик, потому что, когда папа и мама велели мне сделать уборку в комнате перед приходом гостей, я просто хватал всё, что валялось вокруг, и запихивал в этот комод, включал пылесос и через десять минут приглашал папу с мамой полюбоваться, какой у меня порядок. Правда, потом подолгу искал нужную тетрадь, авторучку или кошелек.

Так что у наших книжных полок был несуразный вид. Но всем гостям это очень нравилось. Это было, как тогда выражались, «очень современно».

Книги тоже были разные – никакой системы. Собраний сочинений было не так уж много. Я помню, у папы за спиной стояли Чехов, Гоголь, Толстой, Пушкин и другие русские классики. Еще была отдельная полочка книг, не такая большая кстати, с автографами от знакомых писателей. А все остальное, включая собрания сочинений Флобера, Стендаля и Марка Твена (кстати, Марка Твена подарил нам папин друг Женя, и что-то было в этом собрании от дарителя, какое-то оно было смешное, ярко-синего цвета), – все остальное было безо всякого толка и смысла рассовано по разным полкам.

Это был очень длинный день, шестое мая семьдесят второго года. Суббота. Утром я встал позже всех. Сам приготовил себе завтрак: яичницу с белым хлебом и черный-черный сладкий чай. О чем-то мельком разговаривал с папой и мамой. Гладил шестилетнюю Ксюшу по рыжей головке. Потом собирался на дачу. Звонил друзьям, Андрею и Алику, мы собрались поехать вместе.

Иногда я вспоминаю, что мы в этот день, перед моим отъездом – поссорились.

Это воспоминание возникает и исчезает во мне. Когда мне спокойно на душе, мне кажется, что мы просто попрощались. Может быть, даже поцеловались.

Когда я чувствую вину перед отцом, мне кажется, что да, мы ссорились и что я даже помню, как это было: он сидел в спальне, в маленьком креслице, спиной к зеркалу: там было огромное зеркало-псише, двухметровой высоты, с широкой рамой и двумя колоннами красного дерева; его можно было наклонять между колоннами: собственно, в этом и состоит идея зеркала-псише в отличие от неподвижного трюмо.

Папа сидел, отражаясь в зеркале спиной. Я стоял перед ним. Я видел его затылок, его густые волосы, коротко стриженные, крупно курчавые, черные с редкой проседью. «Соль с перцем», – говорила мама. Мы ссорились, ругались, он кричал на меня, я кричал в ответ – так мне кажется, еще раз повторяю, когда я чувствую вину.

А иногда мне кажется, что мы просто обсуждали какие-то домашние дела. Мне уже невозможно сказать, как было на самом деле. То так, то этак.

В общем, мы попрощались. Было часа три, самое начало четвертого.

Потом я поехал к своему приятелю Андрею, чтоб вместе двинуться на дачу. Посидели у него, поболтали. Договорились, что наш друг Алик, которого мы позвали с собой, будет ждать нас на площади Ногина. Сейчас она называется Славянская площадь.

У Андрея тоже была дача в нашем поселке, но у него там была куча народу, а у меня – никого. Поэтому решили, что поедем именно ко мне.

Собрались ехать в такси. Было около шести часов вечера. А папа уже умер к тому времени. Он умер в одну минуту, от внезапного инфаркта. Мама рассказывала, он как раз был в спальне. Зашел туда зачем-то. Вдруг застонал, схватился за сердце, она подбежала к нему, подхватила под руку, помогла шагнуть к кровати. Он упал навзничь и замолчал, закрыл глаза. Скорая приехала буквально через десять минут. Врач поднял веки, посмотрел зрачки. Всё. Мгновенная смерть. Это случилось часов в пять примерно.

Мама назавтра рассказала, что она как раз собиралась в булочную, и как хорошо, что она не пошла, задержалась. «А то бы он умер один. Упал бы на пол. Ксюшенька испугалась бы».

То есть он умер уже тогда, когда мы с Андреем шли пешком от Столешникова переулка к площади Ногина, вниз по бульвару, к тому месту, где сейчас памятник Кириллу и Мефодию. Там нас ждал Алик; там была большая стоянка такси. В те времена московские таксисты не любили ездить за город. Мы специально ждали такси, которое работает до ночи: там на лобовом стекле были циферки, окончание работы. Чтобы таксист не отказался везти нас на дачу.

К семи часам мы доехали до нашей дачи. Отперли калитку, зашли в дом. Только вошли и сели, даже чайник не успели поставить на плиту, вдруг приходит какой-то мрачный старик. Сторож из поселковой конторы. Он говорит: «Вашему отцу плохо, езжайте скорее в Москву, если хотите застать его живым». А он уже умер два часа назад. Это меня так «готовили». У нас же на даче не было телефона. Кто-то (может быть, мама) позвонил в контору. Мы сразу вскочили и побежали на дачу к Андрею. У них был телефон. Звоню домой, к телефону подходит мамина подруга детства Роза Логинова. «Что случилось?» – говорю. Она: «Сейчас маму позову». Мама берет трубку: «Папа умер».

Почему тетя Роза сама не могла сказать, непонятно.

Ребята вместе со мной поехали назад в Москву. Мы поймали машину – черную «Волгу», наверное, какой-то начальник приехал: за нашим поселком был министерский пансионат, и машины шли через нас. Обратно – порожняком, и поэтому шофер повез нас охотно и очень дешево. Доехали до нашего дома. Вижу: там стоит медицинская машина у дверей, человек какой-то гуляет, опустив лысоватую голову. Я сразу понял, что это перевозка и шофер-санитар.

Я сказал своим друзьям, что дальше со мной идти не надо. Хотя они хотели, обнимали меня, держали под руки и говорили: «Держись, ты, главное, держись, мы всегда с тобой». Но, наверное, мне было стыдно показывать им своего мертвого отца. Еще было стыдно, что я начну плакать, сильно и громко, как маленький. Или не буду плакать вообще, и это будет еще стыднее: вот, значит, какой я черствый и равнодушный. Я попросил, чтобы они уехали. Они уехали.

Дверь в квартиру была открыта. Я вошел в спальню, где на кровати папа лежал мертвый, уже с подвязанной челюстью. Опустился в кресло и стал на него смотреть. У меня сильно билось сердце и болела голова.

Вошла мама, обняла меня и вдруг стала гладить мое лицо, ощупывать глаза и щеки. Она проверяла, заплакал я или нет. Мне стало так обидно и гадко, что вот тут-то я заплакал наконец.

Пришел мой брат Лёня, папин сын от первого брака. Пришел мамин брат, мой дядя Эрик-Валерик. Вниз с одиннадцатого этажа мы несли папино тело на носилках. Санитар предлагал «в лифте на стульчике спустить», но мы отказались.

Было часов девять вечера. Ярко горела люстра.

Кругом висели мои картинки, папа их очень любил. Он вроде бы не огорчился, когда стало ясно, что художника из меня не выйдет. Даже наоборот, он говорил что-то вроде «хватит, не старайся, не мучай себя!» Но картинки мои любил и не велел мне снимать их со стен. Когда я однажды подарил одну своей знакомой девушке, он страшно на меня обиделся. Я, кстати, это предусмотрел (или мама посоветовала?) – изготовил копию и повесил на нужное место. Но, наверное, талант меня на полном серьезе покинул, потому что копия вышла так себе, и папа это сразу же увидел и возмутился: «Ты забрал мою картину?» – «Это моя картина!» – сказал я. «Но ты же ее на стену повесил, вот здесь, в этой комнате! Разговаривать с тобой не хочу», – махнул рукой и отвернулся. Я подошел и погладил его по плечу. Он отбросил мою руку. Я вышел. Конечно, через час мы помирились. Но мне долго было не по себе. Я раскаивался, что отнял у него (украл, стащил, спёр) маленький кусочек моего детства, которое ему было очень дорого.

Но вдруг мне это чудесное детство обошлось еще дороже? Когда мне было тридцать и даже сорок лет, я иногда с отчаянным и несправедливым чувством думал, что папа у меня отнял возможность вырасти, стать взрослым человеком. Мне тогда казалось, что он своими знаменитыми рассказами про Дениса Кораблёва навечно оставил меня ребенком, веселым и милым проказником шести, семи, но не более двенадцати лет. Что я превратился в мертвую драгоценность, вроде жука в янтаре. Его можно рассматривать, любоваться им – он прекрасен, но у него только один недостаток: он неживой.

Каждый человек виноват в чьей-то смерти.

Да, я огорчал своих родителей. Очень огорчал. Иногда я вспоминаю, как в день папиной смерти я с ним поссорился, просто до крика. Вспоминаю его растерянное лицо, когда я на него орал. Я очень хорошо помню этот испуганный слабый взгляд. А потом я хлопнул дверью и ушел. А у него случился инфаркт. И что же получается: я виноват в его смерти?

Вина не в том, что ты в чьей-то смерти «без вины виноват». То есть не убил, не оставил без помощи, не послал на верную смерть, не довел до самоубийства – а вот как-то так, в общем и целом виноват, по сумме обстоятельств, по совокупности причин… В этой путанице невозможно разобраться. Вина не в этом. Вина в том, что кому-то желаешь смерти или просто радуешься, что вот, мол, умер, и легче стало жить.

Да, и в этом я виноват. И в этом тоже.

Отец уже давно болел, ему делалось все хуже, мама измучилась, и я тоже, хотя наши с ней труды и заботы не сравнить. Но вот он умер. И я, когда возвращался на машине в Москву, думал о том, что у меня, да у всей нашей семьи, а у меня в первую голову – потому что человек всегда о себе думает в первую голову – у меня начнется совсем другая жизнь.

И вот что самое подлое, из-за чего у нас ссора была, из-за чего я так на него орал – но и он на меня тоже, конечно.

Из-за моей молодой жены. Я месяца за два до его смерти женился на женщине, которую я обожал, готов был ползком за ней на край света. Если бы она сказала мне: «Укради, обмани, предай, родителей брось, человека убей», – сделал бы. Я любил ее безоглядно и покорно, а она меня мучила и издевалась надо мной. Во всю мощь своего сильного и тяжелого характера мучила, а я только слезы глотал и прощения просил.

Наверное, тут тоже я сам был виноват. Наверное, ей другая любовь нужна была. Без вот этой покорности, без вот этого желания сделать все, что она прикажет, без бесконечных прощений всем ее выходкам и жестокостям, и неблагодарностям, и несправедливостям, и просто злобному настроению минуты. Может быть, ей нужен был «настоящий мужчина» в самом пошлом смысле слова: брутальный самец – но я никогда не был «настоящим мужчиной». Я обожал женщину, и преклонялся перед нею, и хотел служить ей и получать в ответ такую же нежную, преданную любовь. А не так, чтоб я ей пинок по жопе и матюгами, а она мне – наваристых щец и бегом в койку. Но это совсем другая история. И вообще, «каждый виноват во всем», слыхали, знаем.

Мы с папой поссорились из-за нее. Он опять принялся меня утешать, говорить, что у меня в жизни все наладится, чтоб я не вешал нос. А я огрызнулся и сказал, что у меня все прекрасно, на пять с плюсом. А он возразил, и слово за слово, и в который раз спросил меня, зачем я на такой негодяйке женился. А я принялся ее защищать, как положено «настоящему мужчине». Не доводами разума, а криками «Не смей! Не трогай!» – и топал ногами, и стучал кулаком по шкафу. Поскольку разговор шел в спальне, где стола не было.

И вот тогда, едучи в такси на встречу с мертвым отцом, я думал, что ночью позвоню ей – мы были в вечной ссоре с первых недель после свадьбы и жили на разных квартирах, встречаясь изредка, – позвоню ей и скажу: «Только что папа умер!» – и она приедет ко мне, заплачет, обнимет, поцелует, пожалеет-приласкает, и все у нас будет хорошо. Получается, что я радовался смерти отца, да? Получается, что смерть отца была для меня всего лишь маленьким инструментом, всего лишь поводом для того, чтобы меня поцеловали и приласкали? О, Боже милосердный.

Папа болел перед смертью долго. Месяц за месяцем он терял работоспособность и память, становился рассеян, но вспыльчив и раздражителен… Мама же по старинке беспокоилась о его сердце: «Ах, только бы не инфаркт!» Ужасно циничную фразу сказала ей одна докторица: «Аллочка, вы еще не раз пожалеете, что у него такое здоровое сердце».

Но умер он от инфаркта в одночасье, даже в одну минуту. Сердце у него, как показало вскрытие, было очень больное: сильнейший склероз коронарных сосудов. Но инфаркт – это не рак, не чахотка, не та болезнь, от которой умирают постепенно и неуклонно, слабея и расставаясь с жизнью день за днем. Инфаркт – это сосудистая катастрофа, и часто она происходит от внезапного стресса. И вот я месяцами, а потом годами прокручивал в уме последний день жизни моего папы и наш с ним тяжелый разговор – сильнейшую ссору, после которой я уехал на дачу, громко хлопнув дверью, а он умер буквально через час после этого.

Но уже тогда, уже по дороге с дачи в Москву, я вспомнил этот наш трехчасовой давности скандал и начал думать, какой тут мой, так сказать, личный вклад. Я долго, очень долго, несколько лет думал об этом и переживал все это, пока не понял три вещи.

Первое. Мой папа был очень тяжело болен и все равно бы умер довольно скоро. Через год, два, самое большее через три – так сказали врачи по результатам вскрытия.

Второе. Он умер не мучаясь, и тут Бог, можно сказать, его пожалел. Тогда как при иной последовательности событий у него бы могли отняться ноги, начаться почечная недостаточность, фатальные проблемы с сосудами головного мозга, новые инсульты и так далее – и его умирание было бы мучительно, тяжело, тоскливо.

Третье. Но инфаркт у него случился все-таки – да, увы, горе мне! – после нашего кошмарного скандала.

Я снова и снова вспоминал все мельчайшие подробности нашего разговора, в котором я был отчаянно зол и оскорбителен. Мне стало понятно, почему я был так жесток, – в этом, можно сказать, виноват не я и не папа, а виновато «третье лицо» – моя тогдашняя жена. Крича на отца и обижая его, оскорбляя его, даже угрожая ему – я на самом деле срывал на нем злобу на нее. Но кому интересно это чертово «самое дело» вместе с «третьим лицом»? Есть факт: пожилой, тяжело больной отец, нечто сказавший своему молодому, здоровому (мне был двадцать один год!) сыну. Возможно даже, что-то для него (для сына, то есть для меня) неприятное и обидное – но сын, ослепленный своими комплексами дурак, накинулся на отца с руганью. Вдруг это потрясло папу настолько, что с ним случился спазм сердечных сосудов, от которого он и умер?

Когда я это понял, мне странным образом стало легче. Я определил долю своей вины в его смерти и понял, что эта вина навсегда со мной – несмотря на все обстоятельства пунктов первого и второго.

Но потом, гораздо позже, я понял вот что.

Сначала мне казалось, что я умер – обессмертившись в рассказах отца. Мне было тридцать пять, мне было сорок лет, у меня ничего не получалось всерьез и сильно – и бывало, что злые люди не только за спиной шептались, но и в глаза мне говорили с жестокой насмешкой: «Ну ты же неглупый мужик! Ну ты же сам понимаешь, кто ты такой, что ты из себя представляешь. Ты – Дениска из рассказов, вот и всё!» Тогда мне казалось, что мой папа – своей любовью и своим талантом создав книжного героя, мальчика Дениску, – убил меня.

Но вместе с тем мне казалось, что я тоже убил его – но не только этим ужасным, непростительным, роковым скандалом, о нет! Я убил его самим фактом своего взросления. Папа любил меня так сильно, что хотел остановить время. Сохранить меня навеки в виде маленького мальчика. Ему это удалось – наверное, до моих сорока лет, пока я пребывал во всех этих комплексах, описанных двумя абзацами выше. Хотя умер этот мальчик гораздо раньше, когда мне был всего двадцать один год. Но уже тогда я был почти взрослый. Вдобавок только что женился, стал уже совсем-совсем взрослым. Наверное, это было для него невыносимо. Тот маленький, чудесный и по-детски почти совсем бесполый мальчик – вдруг превратился в «мужика», усатого и женатого. Невыносимо.

Вот и всё. Умереть, убить, воскреснуть. И написать об этом.

Виктор и Денис Драгунские. Москва, 1956.

Денис. Фото Инны Шибаевой. 1956.

Иллюстрации Виталия Горяева к первому отдельному изданию «Денискиных рассказов», сделанные на основе этих фотографий. 1961.

Бабушка Рита Львовна Драгунская. Нью-Йорк, 1913.

Юзеф Перцовский, отец Виктора Драгунского. 1910-е.

Рита Львовна с маленьким Виктором.

Витя Драгунский. Гомель, 1916.

Ипполит Войцехович, второй муж Риты Львовны. 1917.

Михаил Рубин, третий муж Риты Львовны, отец Лёни. 1920-е.

Рита Львовна с младшим сыном Лёней. 1928.

Виктор Драгунский. 1927.

Виктор Драгунский (вверху в центре) среди студентов Театрально-литературной мастерской А. Д. Дикого при Доме ученых. Москва, 1933.

Алексей Дикий и Василий Качалов в окружении студентов Мастерской.

Студенты на этюде. 1930-е.

Виктор Драгунский на елке в Сокольниках. 1947.

Выступления театра «Синяя птичка». Внизу – сцена из спектакля «Винт». Борис Сичкин, Евгений Весник, Виктор Драгунский, Всеволод Санаев.

Виктор Драгунский. 1948.

Алла Драгунская. 1953.

Денис с мамой на даче в Ильинском. 1952.

С дядей Эрнестом Драгунским.

Дома на Покровке.

С папой на Чистых прудах. 1953.

С мамой. 1956.

Улица Чернышевского (сейчас – Покровка), справа – дом 29, где в коммуналке до лета 1957 года жила семья Драгунских, а позже – бабушка Рита.

Поздравительная открытка маленькому Денису от бабушки Риты после переезда семьи с улицы Чернышевского на улицу Грановского. 1957.

Денис за рулем собственного велосипеда на Грановского, 3 и новой папиной «Волги». 1958.

В подвале этого дома, в большой коммунальной квартире жил настоящий Денис Кораблёв. Улица Грановского (сейчас Романов переулок), дом 3. Фото Виталия Гуменюка.

Бабушка Анна Алексеевна Постникова. 1920-е.

Дедушка Василий Харитонович Семичастнов. 1940-е.

Вся семья Семичастновых. Внизу – бабушка Аня и дедушка Вася с маленьким Эриком-Валериком. Вверху – по центру – Алла с братом Евгением и сестрой Музой. Около 1940-го.

Бабушка Аня и дедушка Вася после переезда с улицы Грановского на Третью Песчаную. 1955.

Денис Драгунский с друзьями-соседями Алёнкой и Володей. Середина 1950-х.

1 “В” класс 92-й школы. В центре – учительница Раиса Ивановна.

С Мишкой Слонимом. 1958.

Рисунки Дениса Драгунского.

1961. Фото Самария Гурария.

Улица Каретный Ряд, слева – кооперативный дом артистов Большого театра и эстрады. Первая отдельная квартира семьи Драгунских.

Десятилетний Денис Драгунский. Рисунок Михаила Скобелева. 1961.

Сценка с Дедом Морозом в Каретном Ряду, 1962.

В Каретном Ряду. 1962.

Виктор и Алла Драгунские в Коктебеле. Конец 1950-х.

На выставке с художником Виталием Горяевым. 1964.

Денис Драгунский с дядей, Валерием (Эриком) Семичастновым, на Куршской косе. 1966.

Журналист Леонид Корнилов. Сын Виктора Драгунского от первого брака.

Денис Драгунский – студент МГУ. Конец 1960-х.

Виктор Драгунский с дочкой Ксюшей. 1968.

Денис Драгунский. 1971.