Несмотря на столь лестную характеристику правления царя Федора, писатели XVII века все же полагали, что истоки Смуты появились именно при нем. Попробуем разобраться в этом.

Самой сложной для Федора Ивановича оказалась проблема престолонаследия. По устоявшейся на Руси традиции верховная власть в стране передавалась по наследству от отца к сыну. При отсутствии оного трон мог перейти к брату правящего монарха. Иных вариантов за многовековую историю не было. Только дважды реальными правительницами становились женщины — княгиня Ольга и Елена Глинская, — но официально они считались лишь регентшами при малолетних сыновьях.

У царя Федора детей не было, хотя он был женат приблизительно с 1577 года. Его жена — Ирина Федоровна Годунова многократно была беременна, но из-за отсутствия квалифицированной медицинской помощи так и не смогла родить живого ребенка.

Не лучше обстояло дело и с царскими братьями. Старший царевич — Иван погиб в ноябре 1581 года от руки собственного отца, Ивана Грозного. Младший царевич — Дмитрий, появившийся на свет в октябре 1582 года, не мог считаться законнорожденным: его матерью была шестая по счету жена Ивана IV, Мария Федоровна Нагая, которая по церковным канонам уже не была законной. Православным людям полагалось жениться не более трех раз. На этом основании Федор Иванович официально отказался считать Дмитрия своим родственником. Выполняя волю отца, он отправил его с матерью и родственниками на удел в Углич.

В этой сложной ситуации Федору Ивановичу приходилось выбирать преемника среди дальних родственников. По линии матери, царицы Анастасии Романовны, у него было несколько двоюродных братьев: Федор, Александр, Михаил, Василий и Иван Никитичи Романовы. Но Федор был на пять лет старше самого царя и к тому же очень долго не имел сына-наследника. Его дети умирали в младенчестве, и только в 1596 году родился Михаил — будущий царь Михаил Федорович Романов. У остальных Никитичей также в то время не было детей, а следовательно, никто из них не мог стать продолжателем династии.

Родные и двоюродные братья были и у царицы Ирины Федоровны Годуновой. Однако они тоже были старше царя. К тому же ее родной брат Борис (1552 года рождения) довольно долго не имел наследника: его сын Федор родился только в 1589 году.

Неясно, кто считался преемником царя Федора Ивановича в первые годы его правления. По некоторым косвенным данным можно лишь предположить, что им был Симеон Бекбулатович — племянник второй жены Ивана Грозного Марии Темрюковны, сын ногайского хана. Он был женат на сестре Ф. И. Мстиславского, который состоял в родстве с царями.

В октябре 1575 года по прихоти Ивана IV Симеон почти год пробыл на московском престоле и носил титул великого князя Московского, поэтому мог рассчитывать на получение царской короны после смерти бездетного Федора Ивановича. Согласно различным документам, Симеон постоянно участвовал в придворных празднествах и церемониях, но к концу 80-х годов его имя исчезает из источников. Только в «Новом летописце» отмечено, что после 1590 года из-за происков Годунова Симеон был лишен тверского удела и сослан в село Кушалино, где вскоре ослеп.

Чтобы понять причину перемен в жизни бывшего великого князя Московского, нужно вспомнить, что в 1589 году у Бориса Годунова родился сын Федор, который должен был стать продолжателем рода. Соответственно и Борис уже мог претендовать на роль царского наследника. К тому времени ни у кого из близких царских родственников не было продолжателей рода по мужской линии: ни у Ф. И. Мстиславского, ни у Ф. Н. Романова, ни у его братьев, считавшихся двоюродными братьями самого государя.

Превратившись с рождением сына в наиболее реального преемника бездетного Федора Ивановича, Годунов, видимо, начал избавляться от возможных соперников, и в первую очередь — от Симеона Бекбулатовича.

В этой сложной ситуации и Нагие рассчитывали на то, что царевич Дмитрий сможет когда-нибудь надеть царскую корону, поэтому и воспитывали его в духе ненависти к окружавшим царя Федора родственникам царицы Ирины, Годуновым. Дмитрию разрешали лепить снеговиков, называя их именами Годуновых, и рубить им головы. В итоге страдавший от эпилептических припадков ребенок рос нервным и болезненным.

Нездоровая обстановка в Угличе, видимо, поначалу не беспокоила царя и его окружение, ведь еще сохранялась надежда на рождение Ириной Федоровной наследника. Годунов даже попросил королеву Англии Елизавету прислать опытного врача и акушерку. Правда, против их приезда стали возражать церковники, полагавшие, что люди иной веры (а англичане были протестантами) могли осквернить царское дитя даже прикосновением. Врачу и акушерке удалось доехать только до Вологды. Потом им пришлось вернуться домой.

Когда стало ясно, что сын Годунова вполне здоров и брат царицы получил возможность претендовать на роль наследника престола, его не могло не заинтересовать происходившее в Угличе. Для присмотра за Нагими туда был отправлен государев дьяк Михаил Битяговский с родственниками. Его приезд возмутил бывшую царицу Марию Федоровну, которая хотела по собственному усмотрению распоряжаться доходами от удела. Между дьяком и Нагими стали постоянно возникать конфликты. Особенно опасной показалась его угроза сообщить в Москву о некоем колдуне, привечаемом царицей. Напрашивалось предположение, что тот старался «наводить порчу» на царя и царицу, а это уже расценивалось как государственное преступление.

Угличская драма, происшедшая 15 мая 1591 года, еще больше обострила проблему престолонаследия. Дмитрий погиб при довольно странных обстоятельствах. Накануне у него несколько раз случались припадки, свидетельствовавшие о его нездоровом состоянии. Однако ни мать, ни родственники не обеспокоились этим и позволили ему играть с мальчиками в ножички. Суть игры заключалась в том, что с определенного расстояния нужно было воткнуть острый нож в нарисованную на земле цель. Несомненно, Дмитрию хотелось быть самым метким игроком, поэтому он напрягся и занервничал. Это спровоцировало новый припадок эпилепсии. Когда царевич начал корчиться в конвульсиях, в его руке был зажат острый нож. Лезвие случайно задело сонную артерию, и из нее хлынула кровь. Только теперь стоявшая рядом кормилица Ирина Тучкова опомнилась и схватила ребенка на руки. Но было уже поздно: спасти Дмитрия было невозможно, и через несколько минут он умер.

Размышляя об угличской трагедии, невольно задаешь себе вопросы: каким образом в руке у больного ребенка оказался острый, как бритва, нож? Почему ему разрешили играть в столь опасную игру? Не было ли все это подстроено кем-то умышленно, чтобы свести в могилу возможного наследника престола?

На предположение о том, что гибель Дмитрия не была случайной, наталкивает тот факт, что прибежавшая на шум Мария Нагая тут же стала кричать об убийстве сына. Она даже назвала имена убийц — дьяка Битяговского с родственниками. Но, конечно, возможный виновник смерти царевича был среди его близкого окружения. Он научил мальчика опасной игре, он посоветовал ему взять самый острый нож — свайку, и именно он знал, что у Дмитрия участились приступы эпилепсии и припадок мог начаться при любом нервном напряжении.

Конечно, сейчас сложно точно назвать имя этого человека. Возможны лишь предположения. Одно из них — Осип Волохов, сын мамки царевича Василисы Волоховой. Его имя Мария Нагая назвала в числе убийц сына вместе с М. Битяговским, его сыном Данилой и племянником Никитой Качаловым. Из них только Осип был служителем угличского удельного двора и, несомненно, очень часто встречался с Дмитрием — ведь его мать была главной наставницей царевича и старшей боярыней в свите Марии Федоровны. Осипу не составило бы никакого труда научить мальчиков игре в ножички и подсказать, какой нож следует взять для того, чтобы выиграть. Царица, видимо, знала об этом, оттого и назвала его имя в числе убийц.

Следует отметить, что ни Битяговский, ни его сын и племянник, узнав о несчастье, даже не пытались спрятаться или бежать — ведь они не чувствовали за собой никакой вины. Осип же укрылся в одной из церквей, но был найден и убит угличанами. Пострадала и его мать. Ее Мария Нагая тут же принялась избивать, хотя во дворе, где произошла трагедия, были и другие женщины.

Позже Василиса Волохова получила от правительства возмещение за ущерб и оскорбления, причиненные ей Марией Нагой. Но напрашивается вопрос: только ли за это? В 1591 году, когда у Бориса Годунова подрастал сын Федор и он, имея потомство, уже мог претендовать на роль царского наследника, Дмитрий стал помехой честолюбивым замыслам. Царский шурин прекрасно понимал, что посылать в Углич наемных убийц было слишком опасным делом — их могли разоблачить. Значительно проще было подкупить кого-либо из окружения царевича, чтобы тот подстроил несчастный случай. Осуществить подкуп, возможно, было поручено кому-то из окружения дьяка М. Битяговского: либо сыну, либо племяннику, которые были приблизительно одного возраста с Осипом. Их частые встречи не могли вызвать подозрений ни у кого. Только после трагедии обо всем, видимо, догадалась царица и поэтому назвала имена тех, кого считала виновными в смерти сына.

Характерно, что через много лет, когда Дмитрия причислят к лику святых и будут написаны его житие и несколько похвальных слов, Василиса Волохова и ее сын окажутся представленными в них в числе главных убийц. Эту информацию авторам могла сообщить только царица. Правда, в 1591 году официальная следственная комиссия во главе с князем Василием Ивановичем Шуйским после допроса более сотни свидетелей сделала вывод, что царевич зарезался сам во время случившегося припадка. Формально все выглядело именно так. Царица же вместе с родственниками была обвинена в том, что натравила угличан на неповинных государевых людей и косвенно оказалась повинна в их гибели. Марию под именем Марфа постригли в одном из захудалых северных монастырей, ее родственников отправили в ссылку в поволжские городки; одних угличан казнили, других выслали в Сибирь.

В любом случае наши предположения о причастности Осипа Волохова к смерти Дмитрия можно рассматривать только как гипотезу и попытку дать ответ на недоуменный вопрос: почему больному царевичу было позволено играть в очень опасную игру?

Для царя Федора Ивановича гибель младшего брата при решении проблемы престолонаследия вряд ли что-либо меняла. Он все еще надеялся на то, что его жена сможет родить ребенка. Ведь оба они были достаточно молоды и здоровы. Вместе с Ириной царь ездил на богомолье по монастырям, делал щедрые вклады, раздавал милостыню. И вот в мае 1592 года произошло чудо — на свет появилась девочка, названная в честь отца Феодосией. На радостях всем преступникам была объявлена амнистия. Прощены были даже Нагие — их выпустили из. темниц и назначили воеводами тех городков, где они находились. В царском дворце были устроены многодневные пиры, на которые почему-то не пригласили Годунова, хотя все его многочисленные родственники там присутствовали. Возможно, с рождением Феодосии царский шурин лишался официального звания наследника престола. Не было Бориса Федоровича и на крестинах царевны 14 июня в Чудовом монастыре. Даже через год на именины Феодосии его не пригласили, как и на день рождения царя 31 мая. Возможно, причиной этого стала боязнь злых умыслов со стороны отвергнутого наследника.

Хотя Россия не знала практики передачи престола по женской линии, в других странах она была достаточно широко распространена. Например, Польшей в XV веке правила королева Ядвига, мужем которой стал великий князь Литовский Ягайло. В Англии в XVI веке успешно царствовала незамужняя королева Елизавета. Поэтому именно в эти страны в первую очередь было отправлено известие о рождении Феодосии. Чтобы закрепить за дочерью престол, царь Федор решил заранее выбрать ей подходящего жениха. По его мнению, им мог стать один из сыновей или родственников австрийского императора. Об этом тут же сообщили австрийскому послу Н. Варкочу, прибывшему в Москву в 1593 году. Вести с ним переговоры пришлось Годунову. Возможно, это было сделано для проверки его преданности царской семье.

Федор Иванович хотел, чтобы австрийский эрцгерцог заранее прибыл в Россию, принял православие, изучил обычаи, язык и нравы державы, которой ему предстояло править вместе с женой. После бесед с послом договоренность по этому вопросу была, видимо, достигнута. Однако далеко идущие планы царя были нарушены — 25 января 1594 года Феодосия умерла. Что стало причиной ее кончины — неизвестно. В то время детская смертность была очень высока. Исключения не составляла даже царская семья. К тому же из-за боязни осквернения или сглаза врачам-иностранцам не разрешалось даже осматривать государевых отпрысков.

Смерть Феодосии еще больше осложнила проблему престолонаследия. Судя по всему, Федор Иванович решил завещать корону жене Ирине Федоровне, которая была молодой, умной и образованной женщиной. Уже с 1587 года ее имя появляется в официальных документах наравне с царским: «Се яз, царь и великий князь Федор Иванович всея Руси, со своею царицею и великой княгинею Ириною Федоровной…»

Для государыни устроили малую приемную палату, прозванную Золотой. Все ее стены были расписаны фресками со сценами из жизни великих женщин прошлого: византийской императрицы Елены, княгини Ольги и легендарной царицы Динары. Палату украшали изысканные позолоченные изделия: резные двери, трон, канделябры. Там же находился клавикорд, украшенный позолотой и эмалями, подаренный царице английским купцом и дипломатом Джеромом Гор-сеем.

Во время больших церковных праздников Ирина Федоровна принимала патриарха, высшее духовенство, посланцев восточных патриархов, приезжавших в Москву за милостыней. В Золотой палате проходили все семейные праздники, сюда являлись с подарками боярыни и другие знатные женщины. Царица имела право встречаться даже с иностранными дипломатами, если они привозили подарки лично ей. В результате в отличие от большинства жен Ивана Грозного она вела достаточно открытый и активный образ жизни. К тому же простые люди очень любили Ирину Федоровну, поскольку она постоянно занималась благотворительностью. Очень часто по ее указанию нищим раздавали одежду, калачи, мелкие деньги и даже материю для погребения. Всем были хорошо известны ее благочестие, скромность, щедрость и милосердие.

Федор Иванович очень любил и уважал жену. Не раз ему предлагали развестись с ней — «чадородия ради», но в ответ слышали его категорическое «нет». В конце концов даже отец, Иван Грозный, оставил его в покое. Бояре Шуйские во главе с митрополитом Дионисием за попытку в 1587 году вмешаться в государевы семейные дела были сурово наказаны.

Все это дает право с большой степенью уверенности утверждать, что царь Федор планировал передать престол супруге, несмотря на отсутствие у нее собственных детей. Она получала право объявить своим наследником кого-то из своих родственников.

Так из-за маниакального стремления Ивана Грозного уничтожить всех возможных соперников — двоюродного брата Владимира Старицкого и его семью, а также старшего сына Ивана с его неродившимся ребенком — и из-за бездетности Федора Ивановича к концу XVI века в России наступил династический кризис.

Думается, однако, что не только Великий пост задержал царя Бориса в Новодевичьем монастыре. Он не хотел жить в покоях Федора Ивановича и сестры и повелел отстроить для себя новый дворец с большой приемной палатой. Поскольку все делалось из дерева, то уже к лету главные постройки были готовы. Парадный зал имел вытянутую форму и отличался большим количеством колонн. В этом отношении он был совсем не похож на квадратную Грановитую палату с единственным столпом в центре. Новшества красноречиво свидетельствовали о том, что Борис отнюдь не собирался быть последователем Федора Ивановича. Он хотел быть основателем новой династии российских государей, непохожей на прежнюю. Все заявления патриарха Иова на Земском соборе были лишь ловким политическим ходом, и не более того.

Возможно, парадный въезд в столицу Годунов хотел приурочить к главному церковному празднику — Пасхе (она в тот год приходилась на 16 апреля), но тревожные вести из Крыма заставили его пересмотреть свое решение. Несомненно, крымский хан зорко следил за ситуацией в Москве. Его соглядатаи донесли о том, что российский престол до сих пор не занят, но в причинах такого положения им, видимо, разобраться не удалось. Казы-Гирей решил воспользоваться непонятной ситуацией в Российском государстве и напасть на него. Уже в марте в Крыму начался массовый сбор войск. Об этом узнали русские разведчики и сообщили правительству. Пришлось новому государю переезжать в Кремль безо всяких торжеств.

К маю начался сбор главных полков. Во главе Большого полка был поставлен татарский царевич, его помощниками стали Ф. И. Мстиславский, С. В. Годунов и С. Ф. Сабуров. Передовой полк возглавил сибирский царевич с Д. И. Шуйским и А. А. Репниным. Полк правой руки оказался под начатом ногайского царевича, В. И. Шуйского и И. В. Годунова. Менее важные полки — сторожевой и полк левой руки — поручено было возглавлять татарским царевичам вместе с Т. Р. Трубецким, И. И. Голицыным и другими воеводами. В результате самые важные военные силы оказались сосредоточены в руках царских родственников. Участие восточных царевичей, видимо, понадобилось для того, чтобы продемонстрировать крымцам величие русского государя, которому служат дети и родственники многих правителей.

Местом сбора всех полков был определен Серпухов. Сам царь выехал из Москвы 7 мая. В его свите находились наиболее знатные бояре и князья: Ф. И. Мстиславский, В, Й. Шуйский, Д. И. Шуйский, Т. Р. Трубецкой, И. И. Голицын, С. В. и И. В. Годуновы. Обеспечивать удобство их передвижения должен был окольничий С. Ф. Сабуров, в Серпухове все необходимое для встречи государя готовил Я. М. Годунов. Таким образом, получалось, что безопасность Бориса Федоровича обеспечивали преданные ему люди.

Дорога до Серпухова заняла почти четыре дня, поскольку по пути трижды устраивался привал, сопровождавшийся обильным застольем. В конце концов многим стало казаться, что войско направляется вовсе не на войну, а на какую-то увеселительную прогулку. Правда, по сведениям разведки, противника пока нигде видно не было.

Наконец, 11 мая все полки прибыли в пункт назначения. На всякий случай на юг было отправлено сразу несколько разведывательных отрядов: к Перемышльской, Лихвинской и Тульской засекам. Но и там все было спокойно.

По приказу царя был устроен смотр всех ратных людей, их экипировки и вооружения. Потом начались артиллерийские учения. Пиры также продолжались. Только 25 мая от крымского посла Л. Лодыженского пришла весть о том, что Казы-Гирей пока еще не выступил в поход и даже не решил, по каким землям нанести удар. Еще через некоторое время выяснилось, что крымский хан отложил нападение на Русь. Ему стало известно, что у Оки его ждет огромное войско нового московского государя.

Вместо воинов он отправил к Серпухову своих послов. Те прибыли 27 июня и во время официальной аудиенции сообщили царю следующее: «Наш владыка Казы-Гирей во всем в твоей государевой воле. Куда ты пошлешь, и он со всею Ордой готов идти против твоего государева недруга».

Это означало, что хан желал пребывать в любви и дружбе с Москвой. Он понял, что Годунов утвердился на престоле и все подданные готовы ему служить.

Стремясь произвести на крымцев как можно большее впечатление, царь Борис продемонстрировал им свое внушительное войско, мощную артиллерию и даже многолюдность страны. В городках, через которые проезжали послы, заранее собирали людей из близлежащих населенных пунктов. Все мужчины должны были быть верхом, с вооружением, женщины — в красивых одеждах. Это свидетельствовало о пристрастии нового монарха к показухе и помпезности. Скромному царю Федору Ивановичу такие качества были несвойственны.

Только 30 июня царское войско покинуло Серпухов. Всем воинам было позволено вернуться домой. Сам государь 2 июля торжественно въехал в столицу. Народ во главе с патриархом Иовом встречал его как победителя, хотя никакого сражения не было и в помине, Тем не менее с помощью Серпуховского похода Борису Федоровичу удалось показать всем, что он способен защитить государство от грозных недругов. Теперь он мог без всяких сомнений готовиться к венчанию на царство. После этой церемонии Годунов уверился в том, что его права на престол уже никто не посмеет оспорить.

В источниках сохранились противоречивые сведения о том, когда именно Годунов был венчан на царство. В одних документах говорится, что это произошло 1 сентября, в первый день нового года (в то время он начинался с сентября), в других — 3 сентября. Церемония проходила в Успенском соборе, и осуществлял ее патриарх Иов. Ему помогали Ф. И. Мстиславский, который держал царский венец, Д. И. Годунов, державший скипетр, и С. В. Годунов, которому было доверено яблоко-держава. При выходе из собора царя обсыпал золотыми монетами девятилетний царевич Федор.

После этого начались многодневные пиры, продолжавшиеся до 10 сентября. Каждый день для народа на Соборную площадь Кремля выкатывались бочки с пивом и медом и накрывались столы со всевозможными угощениями. Знать пировала с государем в Грановитой палате. Все придворные чины получили тройное годовое жалованье, население страны было на год освобождено от налогов. Пленным иностранцам даровали свободу, при этом им было предложено остаться на государевой службе с хорошим жалованьем. Для постройки домов им выделялись земли и денежные ссуды. Борис очень хотел, чтобы все они осели в его стране. Он полагал, что иностранцы более образованны, более искусны в ремеслах и опытны в торговле, чем русские люди.

Подданные очень скоро заметили пристрастие нового монарха ко всему заморскому и поняли, что и в этом отношении он не похож на Федора Ивановича, боровшегося с засильем иностранцев на российских рынках.

Желая задобрить знать, царь Борис во время празднеств стал щедро раздавать чины. Боярство получили: знатный князь Рюрикович М. П. Катырев-Ростовский, двоюродный брат царя Федора Ивановича А. Н. Романов, князь Гедиминовйч А. В. Трубецкой, кабардинский князь Б. К. Черкасский. Д. И. Годунов получил должность конюшего, дворецким стал С. В. Годунов, поскольку его брат Григорий постригся в монахи и вскоре после этого умер. При дворе появилось и несколько новых окольничих: М. Н. Романов, Б. Я. Бельский, В. Д. Хилков, М. М. Салтыков, Н. В. Годунов, С. Н. Годунов, С. С. Годунов. Кравчим был назначен И. И. Годунов, чашником — П. Ф. Басманов, ясельничим, отвечающим за царских лошадей, — М. И. Татищев. Последние двое вскоре стали царскими любимцами.

По сведениям современников, первые два года правления царь Борис стремился всем нравиться. При венчании на царство он вместо обычной полагавшейся по этому случаю речи рванул на себе ворот рубахи и произнес: «Клянусь, что в моем царстве не будет бедных и нищих. Со всеми я разделю последнюю свою рубашку». Стоявшие рядом представители знати и духовенства были поражены. Ведь для того, чтобы выполнить эту клятву, пришлось бы растратить всю царскую казну, собранную несколькими поколениями московских государей.

Поначалу новый царь действительно стремился заботиться о бедных. Для калек и нищих стариков были построены богадельни. Безработных нанимали на государственные работы и платили им жалованье. Особенно широкомасштабным было строительство. В 1598 году заложили город-крепость неподалеку от Можайска. Он был назван в честь нового государя Царев-Борисов и представлял собой хорошо укрепленный замок — был обнесен каменными стенами с четырьмя башнями, окруженными глубоким рвом. Внутри располагалась величественная шатровая церковь во имя благоверных князей Бориса и Глеба. Второй городок был построен у устья Донца. Работы по его возведению поручили вести Б. Я. Бельскому, который оказался не менее тщеславным, чем царь Борис. Он неоднократно заявлял строителям, что в новом Цареве-Борисове он такой же царь, как Годунов в Москве. Этим он, возможно, намекал на то, что по происхождению равен с новым государем, а при Иване Грозном был при дворе даже более значительной фигурой, чем Борис Федорович. Крамольные речи Богдана Яковлевича вскоре стали известны царским соглядатаям. В итоге зарвавшийся вельможа отправился в ссылку.

В Кремле после возведения нового царского дворца отстроили каменные палаты для Стрелецкого и Пушкарского приказов. Для нужд поварни провели водопровод. Он состоял из системы воротов и желобов, по которым вода поступала из Москвы-реки сначала в одну из кремлевских башен, а потом туда, где она требовалась. Все соборы были отремонтированы, Успенский покрыли новой металлической крышей, верх колокольни Ивана Великого надстроили, купол позолотили, а под ним золочеными буквами сделали надпись с полным титулом царя Бориса, сохранившуюся до наших дней.

Чтобы еще более прославить свое имя, Борис Федорович задумал построить в Кремле храм Святая Святых — точную копию иерусалимского. Его должны были украшать золотые фигуры Иисуса Христа, апостолов и ангелов. Некоторые из них даже были отлиты, привезен камень и заложен фундамент. Но завершить эту величественную постройку царь не успел. Позже строительный материал был использован для дворца Лжедмитрия I, а золотые статуи переплавили на монеты.

Больше повезло другим постройкам времен Бориса Годунова. Несколько веков прослужил каменный мост через Неглинку с арками и лавками торговцев. Он походил на аналогичные сооружения в Европе. Часть этого моста археологи обнаружили недавно при раскопках на Манежной площади. Великолепно была отстроена и загородная резиденция в Вязёмах. Там до сих пор красуется каменный храм, возвышается необычайная по архитектуре колокольня, сохранилась и плотина. Много новых зданий было построено в Новодевичьем монастыре, а также в Тихвинском Успенском.

Желая продемонстрировать всем свое исключительное благочестие, царь Борис повелел переложить мощи митрополита Алексия и преподобного Пафнутия Боровского в новую золоченую раку, украшенную драгоценными камнями. Из чистого золота сделали ковчеги для всех частиц мощей, хранившихся во дворце в молельной комнате и у патриарха. По царскому приказу были отлиты два великолепных колокола — для кремлевской звонницы и Троице-Сергиева монастыря. Новый драгоценный оклад из золота и большого количества драгоценных камней был изготовлен для иконы Андрея Рублева «Троица».

Современные искусствоведы считают, что во время правления Бориса Федоровича в архитектуре, живописи и прикладном искусстве появился особый «годуновский» стиль. Его отличали изысканность, вычурность и определенное изящество форм, богатый декор и пышность отделки. Все это свидетельствовало о склонности царя к помпезной красоте, шику и роскоши, что опять же существенно отличало его от скромного и умеренного во всех отношениях царя Федора Ивановича.

По-новому начали отмечаться и некоторые традиционные церковные праздники. Так, вдень Богоявления (Крещения Господня) стали публично освящать воду в Москве-реке. Для этого рядом с Кремлем вырубали прорубь, около нее возводили помост для тронов патриарха и царя.

Священнодействие начиналось рано утром: из ворот Кремля с церковными песнопениями выходили духовные лица с крестами, иконами, зажженными свечами и богослужебными книгами в дорогих окладах. За ними шествовал патриарх в парчовом одеянии в окружении четырех митрополитов. Далее следовали бояре с царем и царевичем Федором, одетые в бархатные шубы, отделанные черным мехом. Замыкал процессию простой народ в своих лучших одеждах.

У проруби патриарх читал священные тексты и несколько раз погружал в воду золотой крест. Туда же бросали зажженные свечи. После этого считалось, что вода освящена и может считаться целебной. Первым наполняли золотое блюдо для царя, и он окунал в него лоб и щеки. Потом все присутствующие черпали воду из проруби и лили себе на голову. Некоторые простые люди даже раздетыми бросались в воду, а матери окунали в прорубь маленьких детей, надеясь, что это придаст им здоровье.

Крещенскую воду развозили по церквам, верующие наполняли ведра и бутыли и относили их домой. Обычай освящать воду в Крещение сохраняется и поныне.

Очень зрелищно отмечалось и Вербное воскресенье. В это время устраивался крестный ход из Успенского в Покровский собор (храм Василия Блаженного) на Красной площади. Все начиналось с веселого перезвона колоколов. Потом из ворот Кремля выходили дворяне, священники; выезжала колесница, на которой устанавливали дерево, украшенное привязанными яблоками, грушами и другими фруктами. Под ним стояли шесть маленьких мальчиков в белых одеждах, певшие псалмы. За колесницей шествовали дворяне и священники в парадной одежде с ветками вербы в руках, с иконами, крестами и хоругвями. За ними на некотором расстоянии на белом коне в белой одежде ехал патриарх. В руках у него было распятие, которым он всех благословлял. Лошадь за узду вел сам царь Борис. Царевич Федор с боярами шли следом. Все держали в руках ветки вербы. Около Покровского собора патриарха снимали с лошади и помогали подняться по крутой лестнице внутрь храма. Там совершалось праздничное богослужение. Затем все возвращались в Кремль, но на этот раз царевич Федор шел перед патриархом и отцом и бросал в народ ветки вербы. Это, видимо, означало, что он является наследником отцова трона.

Борис Годунов стремился заранее приучить подданных к мысли, что после него будет править его сын и никакого нового избрания государя быть не должно. Царевич Федор почти всегда присутствовал на официальных приемах. Он сидел рядом с отцом на таком же троне и был одет в схожую одежду. В документах его имя писалось вслед за царским, в церквах ему пелось многолетие, чужестранцы привозили ему такие же подарки, как и отцу.

Самые образованные люди страны занимались обучением царевича. Особенно преуспел он в географии и даже смог составить карту Российского государства на основе купеческих «дорожников» — схем торговых путей. Во время болезни царя Федор заменял его, самостоятельно принимая иностранных дипломатов и проводя заседания Боярской думы.

Современники оставили самые лестные воспоминания о царевиче: с усердием изучал он всяческие премудрости, даже «естествословие философское», всегда «упражнялся в благочестии; злобу, мерзость и всякое нечестие ненавидел, пустое или гнилое слово никогда не вылетало из его уст. Красотою, как роза в терновнике, больше всех блистал». Он был высокого роста, широкоплечий, черноволосый, с большими карими глазами и белой кожей. Несомненно, Федор смог бы стать достойным русским государем, но обстоятельства сложились против него…

Несмотря на склонность к роскоши и помпезности, Борис Годунов старался быть рачительным хозяином огромной державы. Большие доходы приносила ему Сибирь, поэтому он лично интересовался ее освоением. Летом 1598 года царским воеводам удалось разбить хана Кучума и взять в плен восемь его жен, пять сыновей, восемь дочерей и много членов его двора. Всех их отправили в Москву под покровительство царя.

Главного победителя Кучума А. М. Воейкова пожаловали ценной наградой, в его честь звонили колокола и были отслужены молебны в сибирских городках. Это означало, что Сибирь окончательно присоединилась к России. На ее территории началось строительство городов: Верхотурья, Мангазеи[1], Туринска и Томска.

Главной проблемой русских поселений в Сибири было снабжение продовольствием. Зерно приходилось привозить из европейской части. Царь Борис повелел землепроходцам отыскивать земли, пригодные для выращивания зерна. На них тут же отправляли крестьянские семьи, которым выделялись деньги на закупку инвентаря, обустройство хозяйства и прочее. Воеводам было приказано строить суда для перевозки в Сибирь различных товаров, сооружать мосты через реки, следить за состоянием дорог. Государь хотел, чтобы связь с осваиваемыми территориями была постоянной и достаточно удобной.

Годунов часто издавал указы, касавшиеся освоения сибирских земель. Так, например, воеводы не имели право рубить лес ради несущественных потребностей, к примеру для отопления домов. На эти цели, по мнению царя, можно было использовать отходы от строительства домов, крепостей и церквей. Возбранялся бесконтрольный отстрел пушного зверя. По государеву указу четко регламентировалось даже владение охотничьим оружием.

Царь запрещал грабить местное население, насильно его крестить и принуждать работать на воевод. Количество людей не должно было уменьшаться; напротив, царь Борис заботился о том, чтобы сибирские просторы осваивались как можно быстрее, ведь это приносило казне значительные доходы. Они почти не тратились на внешнеполитические цели, поскольку новый государь не желал все конфликты с соседями разрешать в ходе военных действий.

Следует отметить, что правление Бориса Годунова началось в очень благоприятное время, когда оба опасных соседа — Речь Посполита и Швеция — вели друг с другом войну. Каждый из них был заинтересован в мирном договоре с Россией. В октябре 1600 года в Москву прибыло польское посольство во главе с Львом Сапегой. Но царь Борис не стал немедленно обговаривать с ним все накопившиеся вопросы. Он ожидал прибытия шведов, чтобы от каждой из сторон получить для себя выгоду.

В итоге переговоры затянулись почти на год. Сапе-га был взбешен не слишком радушным приемом. Ему лишь удалось заключить перемирие на двадцать лет, а о военной помощи в борьбе со Швецией с ним никто даже не захотел говорить. Россия сохранила нейтралитет.

Чувствуя свою силу, Годунов решил сместить линию обороны против крымцев с окского рубежа к крепостям Царев-Борисов, Белгород и Валуйка. Их гарнизоны были укреплены, регулярно снабжались продовольствием и боеприпасами. Заградительные полки разместились у Мценска, Новосили и Орла. В будущем царь надеялся продвинуться еще южнее и запереть хана в Крыму.

В мирные годы стали бурно развиваться земледелие, ремесла и торговля. Ежегодно в Архангельский порт прибывали до тридцати кораблей из Англии, Голландии и Франции. Иностранные купцы скупали в большом количестве зерно, крупу и меха (на сумму до 50 000 рублей, — очень большую по тем временам), воск, мед, сало (до 40 000 фунтов в год), воловьи шкуры (до 100 000 штук), рыбий клей, ворвань, икру, лен, коноплю, слюду (ее называли русским стеклом) и даже соль. Русским людям они продавали драгоценности, предметы роскоши, пряности, металлические изделия и многое другое. Перечень заморских товаров велик, но в нем нет предметов первой необходимости и основных продуктов питания. Зато присутствуют жемчуг, изумруды, ожерелья, сукна, шелк, сафьян, вина, сахар, изюм, миндаль, лимоны, чернослив, рис, перец, гвоздика, корица, анис, кардамон, имбирь, мускатный орех, медь, олово, железо, свинец, порох, сера, бумага, ладан, зеркала, золотые и серебряные нити, мыло, сандал, киноварь, подсвечники, рукомойники, замки, погребцы, камфара, олифа, кисти и так далее. Все это покупалось представителями знати и было не слишком нужно простым людям, которые сами себя обеспечивали и пищей, и одеждой.

Таким образом, в первые два года правления Годунов стремился быть хорошим хозяином, всем нравиться и выполнять обещание, данное им во время венчания на царство. Писатель начала XVII века Авраамий Палицын сообщал об этом так:

На следующий день, 24 февраля, монахи наняли подводы и вместе с купеческими обозами двинулись в дорогу. Их путь проходил через Волхов, Карачев, Новгород-Северский. Было решено остановиться на несколько дней в Спасо-Преображенском монастыре и отпраздновать Пасху. Далее необходимо было перейти границу соседнего государства и оказаться на литовской территории Речи Посполитой. Видимо, это было не так уж сложно сделать, и вскоре путешественники, проследовав через Лоев и Любеч, оказались в Киеве.

Архимандрит Киево-Печерского монастыря Елисей разрешил монахам пожить некоторое время в его обители, но посоветовал обратиться за покровительством к киевскому наместнику князю Константину Константиновичу Острожскому. Скорее всего, у московских монахов не было денег на пропитание, а архимандрит не хотел их кормить бесплатно.

Князь Константин радушно встретил путешественников и предложил им все лето 1602 года прожить в его замке в Остроге. Здесь он подарил им книгу Василия Великого «О постничестве», изданную в его типографии. Монахи сделали на ней запись:

На следующий день, 19 мая, было задумано окончательно решить вопрос о новом царе. Для этого следовало организовать хотя бы видимость созыва Земского собора. С утра загудели главные кремлевские колокола, призывая москвичей на Красную площадь к Лобному месту. Там уже находились бояре во главе с В. И. Шуйским. Они прямо заявили собравшимся о том, что государство не может существовать без верховной власти — царя и патриарха. Поскольку царя следует избирать «всей землей», то есть всем русским людям, а это в настоящий момент невозможно, то пока необходимо решить вопрос о новом патриархе. Онто и будет временным правителем.

Предлагая такой выход из создавшегося сложного положения, бояре явно лукавили, поскольку хорошо знали, что вопрос о новом патриархе полагалось решать Освященному собору при участии государя. Но им необходимо было подтолкнуть москвичей к мысли о том, что те сами могут избрать нового царя. Действительно, вскоре осведомленные люди закричали, что избрание патриарха — это второе дело, первое же — царское избрание.

Их тут же поддержали специально засланные в толпу сторонники Василия Шуйского. Они убеждали всех в том, что царя следует избрать немедленно и что москвичи вместе с боярами и представителями местного духовенства вправе решать этот важный государственный вопрос без совета с провинциалами. Нашлись и активные агитаторы за кандидатуру Василия Ивановича Шуйского. Главной его заслугой, по их мнению, было то, что он избавил страну от «злого и лютого еретика Гришки Отрепьева», от его «еретических умышлений» и его друзей — «поганых поляков, распространявших латынскую нечисть». Кроме того, важным аргументом в его пользу стало родство с прославленным полководцем Александром Невским.

Вскоре наиболее рьяные сторонники Шуйского начали выкрикивать его имя в качестве нового царя и государя всея Руси. Несколько подуставшие москвичи их с готовностью поддержали. На радостях, что труднейший вопрос решен, они подхватили тщедушного Василия Ивановича на руки и внесли его в царский дворец. Очевидец этого события записал: «Таким образом он и был избран, а народ разошелся по домам».

Соблюдая сложившиеся традиции, названный царь посетил сначала Успенский собор и помолился перед Владимирской иконой Пресвятой Богородицы, потом приложился к гробам прежних государей в Архангельском соборе, затем отслужил литургию в придворном Благовещенском и, наконец, пошел в царские покои и стал там жить. Бояре же все и вельможи вместе с народом начали почитать его, как и прежних царей.

Как видим, престол достался князю Шуйскому удивительно легко и просто, без какой-либо политической борьбы, поскольку у него не было ни одного соперника. Однако было ли прочным его положение? Известно, что в народе Шуйский очень скоро получил сразу несколько прозвищ: «самоизбранный царь», «боярский царь» и даже «шубник». Все это свидетельствовало о том, что подданные не верили в законность этого избрания и полагали, что на престол его возвели одни бояре, и даже намекали на прежние занятия — в родовом городе князей Шуйских Шуе издавна существовало массовое производство шуб, приносившее немалую прибыль владельцам.

Опытный политик, Василий Шуйский понимал, что далеко не все русские люди расценят убийство Лжедмитрия и внезапный взлет князя на престол как нечто вполне законное и обоснованное. Ведь все было сделано келейно, без совета с ними. Недовольные переворотом в столице могли отказаться служить новому государю. Для того чтобы этого не случилось, в тот же день, 19 мая, во многие города были отправлены грамоты, сообщавшие о московских событиях. В них разоблачалось самозванство «царя Дмитрия», а сам он описывался как злодей и еретик, желавший уничтожить русскую знать и отдать Российское государство на разграбление полякам. Напротив, новый царь представлялся законным наследником прежних государей как потомок римского императора Августа и великого князя Александра Невского.

Следуя примеру Годунова, царь Василий обещал стать исключительно милостивым и справедливым правителем, гарантировал установление в стране тишины и покоя, введение справедливого суда, отмену наказаний, наложенных без доказательства вины, клялся тут же казнить лжецов и доносчиков. Это должно было навсегда искоренить введенную царем Борисом систему кляузничества и ложных наветов.

Новый царь рассчитывал, что содержание его грамот понравится подданным и все они с готовностью согласятся ему служить. Однако стремительные перемены многих насторожили. Все прекрасно помнили, как долго примеривался к «шапке Мономаха» первый выборный царь Борис Годунов, как долго не решался переехать в царский дворец, хотя, в отличие от Шуйского, он был единодушно избран на представительном Земском соборе и потом многократно умолен толпами подданных. Недоумение вызывала и история с воцарением и свержением самозванца: почему бояре возвели на престол явного обманщика и авантюриста Гришку Отрепьева, почему позволили ему почти год править страной и полностью истощить царскую казну на подарки польской невесте и ее многочисленным родственникам?

Бояре в своих грамотах, отправленных в тот же день, пытались объяснить случившееся. По их версии, монах-расстрига связался с бесами и «на государстве учинился бесовскою помощию, и людей всех прельстил чернокнижеством». Разоблачить лжеца удалось только В. И. Шуйскому, поскольку он являлся «Божьим избранником», познавшим истину от самого Творца. Подобному толкованию, конечно, могли поверить только совершенно темные и несведущие люди. Большинство же задавало боярам новые вопросы и требовало доказательств того, что Бог и истина на стороне Шуйского.

Чтобы как-то выкрутиться, бояре и новый царь заставили мать царевича Дмитрия Марию-Марфу Нагую публично выступить перед москвичами с разоблачением Гришки Отрепьева. Бывшая царица с готовностью поведала собравшимся о том, что всегда знала о самозванстве «царя Дмитрия», но боялась говорить об этом публично. Из-за крепкой стражи только однажды ей удалось раскрыть истину боярам. Так же поступил и ее брат Михаил с родственниками. Настоящий же царевич Дмитрий давно умер и погребен в Угличе.

Однако словам царицы-инокини мало кто поверил. Ведь москвичи хорошо помнили ее торжественную встречу с мнимым сыном в селе Тайнинском. Если бы тогда из ее уст прозвучал хоть один намек на ложность «Дмитрия», тот тут же был бы растерзан тысячами собравшихся. Но Марфа-Мария лишь изображала необычайную радость от встречи с вновь обретенным «сыном». Слушавших удивляло и то, что для разоблачения понадобился почти год, хотя для этого достаточно было одного публичного выступления — ведь ей, как матери настоящего царевича Дмитрия, поверил бы любой. Многие приходили к выводу, что Марфа Нагая умышленно лгала, покрывая обманщика, поскольку тот вызволил ее из ссылки, устроил в монастыре царское житье и возвысил ее родственников.

Такими же лгунами были и бояре, осыпанные милостями самозванца. Для своего оправдания им пришлось сочинить сказку о колдовских чарах и бесах, якобы помутивших их разум.

Не вызывает сомнения, что придуманная боярами история о воцарении самозванца была рассчитана на совершенно невежественных и суеверных людей, живших вдали от столицы. Немало лжи было и в их рассказе о свержении Лжедмитрия. В разосланных по стране московских грамотах ярко и образно описывалось всеобщее восстание против лжецаря, во главе которого встал отважный князь Шуйский. В полном вооружении на боевом коне тот якобы ворвался в Кремль и убил проклятого еретика и обманщика. После этого народ провозгласил его героем и освободителем и единодушно избрал новым царем. При этом, как писалось в грамотах, не обошлось и без веления свыше: именно Бог открыл Своему избраннику истину о самозванце, Он вдохновил на битву с ним, а потом внушил людям счастливую мысль посадить Василия Ивановича на царский трон. По этому поводу бояре писали:

«Прося у Бога милости, митрополиты, архиепископы, епископы и весь Освященный собор, а также и мы, бояре, окольничие, дворяне, дети боярские и всякие люди Московского государства, избрали всем Московским государством того, кому Бог изволил быть на Московском государстве государем. И всесильный в Троице славимый Бог наш… объявил государем великого государя царя и великого князя Василия Ивановича, всея России самодержца, государя благочестивого».

Чтобы внушить к себе доверие и симпатию у простых людей, Шуйский стал активно настаивать на своей богоизбранности в борьбе с еретиком и колдуном, описывая в грамотах страдания от злобных происков коварного лжецаря. На самом деле самозванец всегда благоволил к нему и лишь ненадолго выслал из столицы за организацию неудавшегося дворцового переворота, хотя любой другой государь за это преступление непременно казнил бы бунтовщика.

Царь Василий надеялся: с помощью многочисленных писаний, рассылаемых по стране для публичного прочтения, ему удастся убедить всех в законности свержения «царя Дмитрия» и, главное, в обоснованности собственных прав на престол. Множество дьяков и подьячих было задействовано на разбор бумаг самозванца. Наиболее способным писакам было велено сочинить историю появления авантюриста, описать его жизнь и бесславный конец. Их творение дошло до нас под названием «Сказание о Гришке Отрепьеве». Одновременно церковным писателям поручили написать о настоящем царевиче Дмитрии и его трагической гибели. Так появилось его житие сначала в кратком, а потом и в расширенном варианте. Дополнением их стали несколько повестей о Борисе Годунове, якобы получившем престол путем преступления — убийства царского сына. Поскольку все эти тексты писались наспех и разными лицами, то в них оказалось довольно много противоречий как в датах и фактах, так и в их трактовке. Неудивительно поэтому, что у многих их содержание вызывало недоверие.

В конце концов по царскому указанию дьяки собрали довольно много информации, компрометирующей Лжедмитрия, и подробно изложили ее в грамотах, рассылаемых по стране. В них указывалось, например, что самозванец:

1. Не был настоящим сыном царя Ивана Васильевича, а являлся галичским дворянином, постригшимся под именем Григория Отрепьева. Это подтвердили его мать и 60 родственников, которых он отправил в ссылку, боясь разоблачения. Чтобы ввести в заблуждение малосведущих людей, уговорил одного проходимца назваться своим именем. В настоящее время этот человек повинился в обмане.

2. У поляков обучился колдовству и водился с дьяволом. Для демонстрации своей связи с темными силами построил крепостцу в виде страшного чудовища и назвал ее «Адом».

3. Не был православным верукзщим, поскольку не ходил в церковь, не чтил христианских праздников, не соблюдал постов и даже свадьбу устроил в постный день.

4. Вел переписку с Папой Римским об установлении на Руси «проклятого латынства», собирался выбросить из православных храмов алтари с иконами и вместо них поместить католическую утварь. Планировал построить католические школы для обучения русских детей.

5. Намеревался отдать Марине Мнишек в собственность Новгород и Псков, а ее отцу — Смоленск.

6. Любил поляков и позволял им оскорблять русских людей и осквернять православные храмы и святыни.

7. Растратил царскую казну на подарки невесте и ее родственникам, на изготовление трона и своих регалий, на плату телохранителям-иностранцам.

8. Был развратником, растлевал монахинь, любил юношей. Брал деньги и ценности у монастырей, а возмущавшихся монахов приказывал бить батогами. Низложил законного патриарха Иова и посадил на его место нечестивого грека Игнатия — блудника и пьяницу.

9. Собирался признать своим родственником главу шайки разбойников по имени Петр, также называвшего себя сыном царя Федора Ивановича.

10. Позволял родственникам Марины Мнишек грабить московских купцов, устраивать кровавые драки и устанавливать в столице свои порядки. Собирался истребить во время «потех» бояр и дворян.

Не все читавшие эти грамоты верили им. Некоторых удивляло, что мать и ближайшие родственники настоящего Григория Отрепьева не участвовали в публичных акциях по разоблачению самозванца. Сомнительными представлялись и обвинения его в колдовстве и общении с дьяволом, поскольку ничего сверхъестественного в поведении лжецаря не замечалось. Не выказывал он и явного пристрастия к католичеству. Казалось, что вопросы веры вообще мало интересовали Лжедмитрия, мечтал он лишь о воинских подвигах и активно готовился к широкомасштабной войне с Турцией и Крымским ханством. Не было никаких доказательств и того, что самозванец намеревался признать своим родственником «царевича» Петрушу. Приглашая его в Москву, он, вполне возможно, лишь хотел устроить ему ловушку.

Таким образом, рассылаемые из Москвы грамоты не только не укрепили положение нового царя, но и сыграли на руку его противникам. Среди них оказались довольно близкие к Лжедмитрию люди, которые смогли бежать из столицы в западные города и Польшу. Одному из них, дворянину М. А. Молчанову, даже удалось прихватить с собой государственную печать. Ею стали скреплять грамоты, написанные от лица якобы спасшегося «царя Дмитрия». В них он призывал русских людей вступить в борьбу с узурпатором Шуйским и вновь помочь ему вернуть «отчий» трон.

Послания всколыхнули многие западные города. Их жители отказались присягать царю Василию, расправились с его ставленниками и начали готовиться к новой борьбе. Центром притяжения всех антимос-ковских сил стал Путивль во главе с воеводой Г. Шаховским.

Слабым местом восставших было отсутствие реального Дмитрия. На время его роль согласился играть М. А. Молчанов, хотя ни малейшего сходства с Григорием Отрепьевым у него не было: он был выше ростом, более пропорционально сложен, темноволос и несколько старше возрастом. Поэтому Михалке Молчанову пришлось поселиться в Самборе и встречаться только с теми людьми, которые не видели прежнего самозванца.

Одним из них оказался опытный полководец Иван Исаевич Болотников. Он происходил из рязанских мелкопоместных дворян, но уже в юности покинул родные места, мечтая о воинских подвигах и славе. Поначалу Иван поступил на службу к боярину и князю А. А. Телятевскому. Женатый на дочери С. Н. Годунова, князь был родственником как царя Федора Ивановича, так и царя Бориса. Подневольная служба вскоре наскучила энергичному юноше, и он решил податься в вольные казаки. Однако жизнь на Дону оказалась трудной и довольно опасной. Во время одного из сражений с крымскими татарами Болотников был ранен и попал в плен.

Новые хозяева продали его в рабство туркам, а те определили гребцом на военную галеру. Труд был поистине каторжным, и Иван Исаевич вряд ли выдержал бы долго. Но судьба все-таки улыбнулась ему. Во время одного из сражений с венецианцами галера была разбита, и Болотников оказался на свободе. Итальянцы подобрали и приютили бывшего раба. Через некоторое время он узнал, что австрийский император приглашает в свое войско всех желающих, дает им обмундирование и оружие, обеспечивает продовольствием и боеприпасами. Для неимущего скитальца это оказалось как нельзя кстати. Так Болотников стал наемником в австрийском войске. Там он подружился с запорожскими казаками и вскоре за воинские подвиги был избран их атаманом.

В начале 1606 года бравые вояки услыхали о том, что «московский царь Дмитрий» (Лжедмитрий I) набирает рать для похода на турецкую крепость Азов, и решили присоединиться к нему. Уже в Польше они узнали о кардинальных переменах, происшедших на московском престоле. Стремясь вовлечь опытных воинов в новую самозванческую авантюру, М. А. Молчанов пригласил их в Самбор и исключительно убедительно сыграл роль царского сына, лишенного престола наглым узурпатором. Болотников поверил услышанному и принес Михалке клятву верности, пообещав во что бы то ни стало вернуть ему утраченную власть и расправиться со всеми его врагами. На радостях Молчанов тут же назначил Ивана Исаевича главнокомандующим собираемого в Путивле войска.

Тем временем в Москве новонареченный царь Василий Иванович спешно готовился к церемонии венчания на царство. Он полагал, что после того, как в Успенском соборе на него наденут бармы и царский венец, никто не посмеет оспаривать его власть. Даже то обстоятельство, что в отсутствие патриарха все действо не могло считаться вполне законным, его не смущало. Шуйский полагал, что новгородский митрополит Исидор без труда сможет заменить главу церкви. Следовало лишь дождаться его прибытия в столицу.

Все лето 1606 года в стране ширилось и крепло антимосковское движение. Жители западных городов отказались присягать Шуйскому. Они не сомневались в новом чудесном спасении «Дмитрия», поэтому в Путивле, Ельце, Кромах и Рыльске гонцов из столицы убивали.

B Поволжье продолжал орудовать «царевич Петруша». В его истинность мало кто верил, поскольку все знали, что у царя Федора была лишь дочь Феодосия, умершая в раннем возрасте. Но Петруша упорно твердил, что в младенчестве властолюбец Борис Годунов подменил его девочкой. Эту легенду сочинили терские и астраханские казаки, желавшие на «законных» основаниях забирать казну в городах, грабить купцов и устанавливать свои порядки в Поволжье.

На самом деле «царевич» был безродным юношей Ильей из Мурома. Мать прижила его без брака от посадского человека Ивана Коровина и была вынуждена отдать «в люди» в раннем возрасте. Илья служил и купцам, и городовым воеводам, с ними объездил всю страну и даже бывал в столице и видел царствующих особ. Это выделяло его среди казаков, многие из которых дальше Астрахани и Терки не бывали. Кроме того, Илья был высок, статен и красив, то есть обладал немаловажными качествами для кандидата на роль царского сына. Простые люди должны были ощутить в нем особую породу.

Разработчиком самозванческой авантюры стал, конечно, не молодой казак, которому было не больше шестнадцати лет, а его старшие товарищи во главе с атаманом Федором Бодыриным. Они и составили свиту «царевича», написали и разослали грамоты от его имени в поволжские города и разработали план похода к Москве.

Вскоре к восставшим примкнули яицкие (уральские) казаки и боевые холопы князей Черкасских и Трубецких, жившие в их поместьях. В конце апреля 1606 года бунтовщики отправились вверх по Волге, разоряя по пути небольшие городки. Около Нижнего Новгорода им стало известно о свержении Лжедмитрия и воцарении Василия Шуйского, сразу же объявившего их преступниками. Авантюристам стало ясно, что к осени вольготная жизнь на Волге может закончиться. Для борьбы с ними из Москвы был отправлен большой отряд под руководством боярина Ф. И. Шереметева, сформированный еще Лжедмитрием во время подготовки к Азовскому походу.

От неминуемого разгрома Петрушу спасло приглашение путивльских воевод присоединиться к ним. Более того, ему предлагалось в качестве царского сына заменить собой все еще не материализовавшегося нового Лжедмитрия.

Новая самозванческая авантюра нашла самый горячий отклик в казачьей среде. В ней как грибы после дождя стали появляться все новые и новые «царские» дети. Одни проходимцы называли себя сыновьями Ивана Грозного либо от Анны Колтовской, либо от Анны Васильчиковой, хотя обе царицы были бездетными. Другие уверяли всех, что они — дети царевича Ивана Ивановича, имевшего трех жен и не оставившего после себя потомства. При этом обманщики присваивали себе весьма экзотичные имена: Август, Лаве, Осиновик и тому подобные. Каждый имел казачью свиту и занимался грабежами и разбоем.

Уже летом 1606 года самозванческими движениями были охвачены юго-западные, южные и юго-восточные города. Царь Василий предпринимал поистине титанические усилия для укрепления своей власти, но они почти не приносили результатов.

Прошедшая 1 июля церемония венчания на царство тут же подверглась сомнению в законности — ведь ее осуществлял не патриарх. Тогда царь принялся подыскивать подходящую кандидатуру для главы церкви, чтобы потом уверить недругов в том, что венчался по закону. Но это оказалось делом непростым. Царю ни с кем не хотелось делить верховную власть, он мечтал лишь о верном помощнике, поэтому желавший выделиться ростовский митрополит Филарет, в миру — двоюродный брат царя Федора Ивановича Ф. Н. Романов, был отвергнут с ходу. Его лишь назначили главой комиссии, отправленной в Углич за останками настоящего царевича Дмитрия, которые были призваны убедить всех сомневающихся в том, что истинный царский сын давно умер.

Помощниками Филарета стали представители духовенства и боярин И. М. Воротынский с несколькими дворянами. Загвоздка состояла в том, что, по замыслу царя Василия, мощи давно погибшего мальчика следовало найти непременно нетленными. Это давало основание объявить его новым святым мучеником и окончательно развенчать всех авантюристов.

Очень скоро выяснилось, что царские посланцы успешно справились со своим заданием. Они сообщили в Москву, что останки царевича хорошо сохранились: и одежда, и сапожки, и даже орешки, которыми мальчик якобы играл перед смертью, целы.

Шуйский, конечно же, был прекрасно осведомлен о том, что Дмитрий в последние минуты жизни играл вовсе не в орешки, а в ножички, впрочем, простым людям знать об этом было не обязательно. Царь решил окончательно забыть о выводах, к которым пришла в 1591 году возглавлявшаяся им Угличская следственная комиссия. Теперь он официально принял версию Марфы-Марии Нагой о том, что царевич Дмитрий был убит по приказу Годунова, — ведь даже невольный самоубийца святым быть никак не мог.

Торжественная встреча мощей нового святого мученика была организована за городом 3 июня. На ней присутствовали многочисленные представители духовенства, знати и великое множество простых людей, но к помосту, на котором установили раку, было позволено подойти только царю и Марфе-Марии Нагой. Бывшая царица вновь публично засвидетельствовала, что видит останки своего сына. Она громко воскликнула заученное:

«Днесь я вижу истинного моего сына, убиенного в Угличе много лет назад!»

Но поверили ли ей собравшиеся? Бывшая царица так часто лгала, преследуя собственные интересы, что правду в ее словах никто уже не искал. Многие понимали, что Марфе-Марии очень выгодно стать матерью святого мученика — всеобщее почитание в этом случае ей было гарантировано до самой смерти.

Некоторые не слишком доверчивые современники и очевидцы встречи, мощей Дмитрия были удивлены тем, что к раке святого разрешили подойти очень немногим. Даже когда ее установили в Архангельском соборе на высоком помосте, только избранным позволялось к ней прикасаться. По большей части это были некоторые слепые или хромые люди, которые тут же исцелялись. Хотя желающих, в том числе страждущих и болящих, было намного больше. Сразу же поползли слухи о том, что чудеса подстраивались духовенством и выздоравливали не больные люди, а подкупленные здоровые мошенники. К тому же скептики удивлялись степени сохранности останков Дмитрия — казалось, в гробу лежит только что усопший мальчик. Некоторые даже решили, что вместо давно умершего Дмитрия в его раку по приказу царя положили другого ребенка, недавно скончавшегося.

Словом, причисление царевича Дмитрия к лику святых и выставление его мощей на обозрение нисколько не укрепило положения царя Василия и не отвратило сторонников «царя Дмитрия» от новой самозванческой авантюры.

В этой непростой ситуации Шуйский окончательно принял решение поскорее выбрать нового патриарха. Наиболее подходящей кандидатурой ему казался казанский митрополит Гермоген, широко известный смелой критикой Лжедмитрия за то, что тот собирался жениться на католичке Марине Мнишек. Раздосадованный самозванец выслал его из столицы и запретил присутствовать на своей свадьбе.

Гермоген устраивал царя во всех отношениях. Он активно боролся за чистоту православия (это было главным лозунгом самого Шуйского), обладал безупречной репутацией, пользовался всеобщим уважением и уже перешагнул семидесятилетний рубеж, то есть был значительно старше самого государя. На его фоне даже слишком зрелый возраст монарха не был столь заметен подданным. К тому же Гермоген, происходя из семьи вятского посадского человека, ни родственных, — ни дружеских связей с представителями высшей знати не имел, а поэтому никак не мог оспаривать у царя верховную власть, как, к примеру, Филарет, который позже стал всесильным соправителем своего сына — царя Михаила Федоровича Романова.

Гермоген пользовался широкой известностью задолго до Смутного времени. Ему довелось участвовать в открытии и прославлении чудотворного образа Казанской Божией Матери. Произошло это в 1579 году в Казани. В то время архипастырь был еще священником Ермолаем, служившим в местном Никольском храме. Икону обнаружили при разборе сгоревшего дома одного из стрельцов. Она нисколько не пострадала от огня, и это свидетельствовало о ее особой святости. С большим почетом образ перенесли в Никольский храм и установили на самом видном месте. После того как множество болящих начали получать от него исцеление, местный архиепископ повелел Ермолаю написать сказание о явлении чудотворной иконы и вместе с ее копией отвезти в Москву. Царь Иван Грозный щедро наградил священника и отправил богатые пожертвования в Никольский храм.

В 1587 году, поставив на ноги детей, Ермолай принял постриг в кремлевском Чудовом монастыре под именем Гермогена. В Казани он сначала был назначен архимандритом Спасо-Преображенского монастыря, а потом И казанским архиепископом. В 1589 году, после учреждения Московской патриархии, стал митрополитом. Свои обязанности Гермоген с честью исполнял долгие семнадцать лет — и всегда был любим и почитаем паствой.

Став в июне 1606 года московским патриархом, он сделался верным помощником Василия Шуйского, никогда ему не изменял и всегда поддерживал в трудные минуты. Для царя это было очень важно, поскольку очень скоро трон под ним зашатался.

В августе 1606 года полки Ивана Болотникова двинулись из Путивля к столице. Восставших активно поддерживали жители не только западных городов и Комарицкой волости, но и расположенного на юге Ельца. Там находились большие запасы боеприпасов, оружия и продовольствия, собранные еще Лжедмитрием I для похода на Азов. Опасаясь, что пока еще разрозненные силы болотниковцев вот-вот объединятся, Шуйский направил против них сразу несколько отрядов. Князь Ю. Н, Трубецкой должен был остановить Болотникова под Кромами, князю и боярину И. М. Воротынскому следовало взять мятежный Елец, боярину Ф. И. Шереметеву предписывалось подавить восстание в Астрахани. Однако все царские воеводы потерпели сокрушительное поражение. Сначала был разгромлен Трубецкой, потом, страшась окружения и развала войска, покинул окрестности Ельца Воротынский. После нескольких безуспешных атак был вынужден отойти от Астрахани и Шереметев. Ему пришлось зазимовать на небольшом волжском островке, так как астраханцы постоянно совершали против него лихие вылазки.

Следует отметить, что этот южный волжский город во главе с воеводой И. Д. Хворостининым категорически отказался подчиняться Василию Шуйскому и весь период Смуты сохранял верность покойному Лжедмитрию. Ф. И. Шереметеву пришлось оставить безуспешные попытки по взятию Астрахани и отправиться к Казани и Нижнему Новгороду. Здесь его действия оказались более успешными, поскольку нижегородцы пытались даже собственными силами навести порядок на Средней Волге.

Около Москвы ситуация становилась все более тревожной. После победы под Кромами к ней двигалась постоянно увеличивающаяся армия Болотникова. Одним из первых на сторону восставших перешел рязанский воевода П. П. Ляпунов, возглавивший местную дружину. Его примеру последовали жители Тулы, Каширы и Венева. Их объединенные войска возглавил веневский воевода Истома Пашков.

Царь Василий знал о грозившей ему опасности, но сделать ничего не мог — в столице не было достаточного количества войск, чтобы остановить болотниковцев. Отправленные навстречу восставшим малочисленные полки под руководством брата царя И. И. Шуйского около Калуги были разгромлены. Битва состоялась 23 сентября 1606 года. После нее на сторону Ивана Болотникова перешли еще несколько городов. Только отважному полководцу М. В. Скопину-Шуйскому удалось на Пахре приостановить победоносное шествие болотниковцев, но его победа не принесла ощутимой пользы, поскольку около Коломны произошло объединение всех сил восставших. Стратегически важный город, охранявший подступы к Москве с юга, был захвачен и разграблен.

Последней попыткой остановить Болотникова стало сражение у села Троицкое в пятидесяти километрах от столицы. Жалкие остатки войска повели в бой опытный полководец князь Ф. И. Мстиславский и царский брат князь Д. И. Шуйский. Но и они были наголову разбиты. В итоге уже 28 октября передовые полки мятежников оказались в ближайших окрестностях Москвы: около сел Коломенское и Заборье. В первом Болотников организовал ставку и принялся разрабатывать план захвата города. Под его началом сражались более 100 000 воинов, противостоять которым приходилось лишь нескольким тысячам боеспособных горожан. Правда, их защищали несколько рядов крепких городских стен — и каменных, и деревянных.

К началу ноября положение Шуйского стало критическим. Более семидесяти городов примкнули к восставшим. Среди них были многие важные центральные пункты и крепости: Орел, Волхов, Белев, Воротынск, Калуга, Серпухов, Новисль, Мценск, Крапивна, Кашира, Коломна, Брянск, Карачев, Вязьма, Можайск, Рязань, Алексин. В Поволжье восстали Арзамас, Алатырь, Курмыш, Свияжск, Чебоксары. К мятежникам примкнул и касимовский хан Ураз-Мухаммед.

Тем временем болотниковцы перешли к решительному штурму московских укреплений. Бои шли практически каждый день в течение пяти недель. Город был почти полностью охвачен блокадным кольцом, основные пути снабжения продовольствием были отрезаны. Начался голод, в преддверии суровой зимы не хватало дров. Москвичи начали роптать и требовать, чтобы власти объяснили происходящее: кто стоит у городских стен? Почему и для чего? Как найти выход из создавшегося положения? Но государь и бояре не могли сказать в ответ что-либо вразумительное. Нельзя же было заявить, что свергнутый и убитый «царь Дмитрий» пришел расправиться с теми, кто отнял у него власть и коварно умертвил.

Один раз, когда горожане обступили выходившего из церкви самодержца и начали особенно донимать его своими расспросами, Шуйский в гневе сорвал с головы царский венец и предложил желающим принять его. Охотников в тот момент не нашлось…

Чувствуя, что одними лишь словами успокоить москвичей не удастся, Василий Иванович решил провести несколько публичных акций, наглядно свидетельствовавших о злодеяниях «царя Дмитрия». Первой из них стал перенос останков царя Бориса Годунова, его жены Марии Григорьевны и сына Федора из убогого девичьего Варсонофиевского монастыря в более богатый Троице-Сергиев. На церемонию пригласили царевну Ксению, которая по воле самозванца стала монахиней Ольгой. Увидев скромные гробы близких людей, девушка начала так громко причитать и рыдать, что у всех присутствующих на глаза навернулись слезы. Увидев это, царь Василий заговорил о том, что во всех несчастьях Годуновых был виноват один Гришка Отрепьев, возомнивший себя царским сыном и начавший борьбу с законными правителями.

Однако во всем происходившем москвичи тут же заметили некое противоречие: если царь Борис был законным государем, то почему его самого и членов его семьи не переносят в царскую усыпальницу Архангельского собора? Если же он прав на престол не имел, то зачем следует осуждать борьбу с ним Лжедмитрия?

Словом, царь Василий опять не достиг желаемого результата. Неоднозначный эффект произвели и другие акции. Одна из них была проведена 16 октября в Успенском соборе, куда были приглашены представители знати и вся верхушка московского общества. Желая объяснить происходящее, царский духовник протопоп Терентий зачитал сочиненную им «Повесть о видении некоему мужу духовну». В ней рассказывалось о том, как один из его друзей увидел ночью в Успенском соборе Иисуса Христа и Богородицу, беседовавших о московских событиях. Богоматерь якобы просила Сына не наказывать горожан за многочисленные грехи нашествием врагов и не отдавать их в руки «немилосердных сыроядцев и кровопивцев», окруживших столицу. В ответ Христос говорил, что сильно гневается на грешников и умилостивить Его может только всеобщее покаяние, которое должны разделить и царь, и патриарх.

По версии Терентия получалось, что болотниковцы были не посланцами «царя Дмитрия», защищавшими его интересы, а являлись орудием наказания самого Бога. У глубоко верующих людей сразу же могла возникнуть мысль о том, что противиться Божьей воле нельзя и следует со смирением принять заслуженную кару.

Разумеется, устроители акции рассчитывали на другой результат. Им хотелось сплотить москвичей в ходе всеобщего покаяния, поэтому первыми в различных грехах стали каяться царь с патриархом, за ними бояре и вельможи. У простых людей их вопли и рыдания вызвали слезы умиления. Каждый начал вспоминать собственные прегрешения и, упав на колени, бить земные поклоны и причитать. В итоге собравшиеся прониклись духом единения друг с другом, и брожение в городе несколько поутихло.

Сплотив некоторую часть москвичей, хитроумный Шуйский решил расколоть ряды болотниковцев. Засланные им лазутчики начали проводить в тылу врага «разъяснительную работу» среди дворян, примкнувших к восстанию. Они утверждали, что никакого «царя Дмитрия» нет, поскольку самозванец был убит, а настоящий царевич давно умер и ныне его святые мощи пребывают в Архангельском соборе. Болотников же возглавляет сброд, состоящий из холопов, казаков и любителей легкой наживы, которые мечтают лишь о разграблении богатого стольного города. Особенно убедительными были их слова о том, что, если бы Дмитрий действительно существовал, он давно бы прибыл в подмосковный стан и лично возглавил штурм Москвы, ведь все знали, что он был лихим воякой.

Желая окончательно дискредитировать болотниковцев, царь повелел отправить им грамоту о том, что москвичи готовы сдаться, если к ним выйдет сам «царь Дмитрий». Болотников тут же направил послание в Польшу тому, кто называл себя сыном Ивана Грозного, с просьбой немедленно ехать в Россию. Но Михалка Молчанов, конечно же, этого делать не стал.

Отсутствие Дмитрия очень скоро отрезвило городовых воевод, не желавших хаоса и безвластия, которые непременно воцарились бы в случае победы Ивана Болотникова. Уже 15 ноября под покровом ночи рязанский отряд под руководством Прокопия Ляпунова и Григория Сунбулова покинул восставших и перешел на сторону царя Василия. Это воодушевило москвичей на ночную вылазку, в ходе которой по ставке восставших в Коломенском был нанесен ощутимый удар.

Тогда Болотников решил сомкнуть блокадное кольцо и, захватив село Красное, отрезать столицу от Ярославской дороги. Хотя село удалось взять, полностью окружить город не получилось. Этим воспользовались смоляне и двинцы. Их достаточно крупные отряды, состоявшие из опытных и хорошо вооруженных воинов, смогли пробиться в столицу. Положение царя Василия значительно укрепилось, и это подтолкнуло других городовых воевод к переходу на его сторону.

Одним из первых переговоры с москвичами начал Истома Пашков. Было решено, что во время генерального сражения 2 декабря он со своим отрядом нанесет болотниковцам удар в спину. В результате этого соглашения царские войска вместе с перешедшими на их сторону дворянами разбили восставших у деревни Котлы. Болотников был вынужден отойти к хорошо укрепленному Коломенскому. Там царские воеводы принялись осыпать деревянные стены огненными ядрами и подожгли их. Болотниковцам пришлось в спешном порядке двинуться к Калуге. Вскоре пала и вторая их подмосковная ставка — Заборье, оборонявшаяся запорожскими казаками.

Не желая повторять ошибку Бориса Годунова, который слишком рано начал праздновать победу над Лжедмитрием и был побежден, Василий Шуйский тут же послал вслед за Болотниковым отряд под командованием своего брата, Д. И. Шуйского. Но при штурме Калуги тот потерпел сокрушительное поражение. На смену ему прибыл И. И. Шуйский, за ним — М. В. Скопин, Ф. И. Мстиславский и Б. П. Татев, которые были опытными полководцами. Однако и их попытки с ходу взять хорошо укрепленный город не увенчались успехом. Тогда было решено соорудить «примет» — бревенчатую башню на колесах, чтобы с ее помощью поджечь городские стены и разбить врага. Болотников разгадал этот замысел и повелел лазутчикам под покровом темноты взорвать «примет». Переполох в стане царских воевод оказался на руку восставшим. Они отважно бросились на противника и нанесли ему ощутимый урон.

Не удалось царю Василию навести порядок и в других восставших городах, поскольку на помощь им из Путивля выступил «царевич Петруша». Вместе с боярами он пробился к Туле и сделал этот город своей ставкой, отправляя оттуда вооруженные отряды на помощь восставшим михалковцам, алексинцам и жителям Козельска.

В начале февраля 1607 года воевода Петруши князь А. А. Телятевский начал пробиваться к Калуге, чтобы освободить болотниковцев. Ему удалось разгромить около Венева московского воеводу А. В. Хилкова. Отброшены назад были и отряды И. М. Воротынского. Однако вскоре в бою на реке Вырке один из видных полководцев Петруши князь В. Ф. Мосальский был смертельно ранен, а его войны предпочли смерть пленению. В начале марта князю А. В. Хилкову удалось взять город Серебряные Пруды, охранявший дальние подступы к Туле.

Интересно отметить, что сражавшиеся ныне за «царя Дмитрия» князья А. А. Телятевский и В. Ф. Мосальский при первом самозванце находились в противоположных лагерях: первый входил в родственный круг царя Бориса и поэтому находился в опале, второй же был ближайшим родичем одного из любимцев лжецаря — В. М. Мосальского Рубца. В то же время за царя Василия бились мнимые родственники первого Лжедмитрия — Нагие и его выдвиженцы И. Н. Романов, Б. М. Лыков, Ф. И. Шереметев, Б. П. Татев и другие. Получалось, что московская знать не верила в воскресение «сына Ивана Грозного», но каждый ее представитель действовал, исходя из собственных интересов, «ловя рыбку» в мутной воде междоусобия. Для некоторых такая политика оказалась смертельно опасной. Погиб не только В. Ф. Мосальский, но и Б. П. Татев, который когда-то сдал Лжедмитрию Царев-Борисов, открыв путь к столице. Много воинов с обеих сторон полегли в битвах под Алексином, Дедиловом, Каширой…

Наконец, после ожесточенных боев в начале мая 1607 года А. А. Телятевский прорвал осаду Калуги й позволил болотниковцам отойти к Туле. К этому времени в городе не оставалось ни продовольствия, ни боеприпасов и положение восставших было плачевным.

В это время Шуйский не только копил силы для решающего удара по восставшим, но и стремился всячески сплотить подданных вокруг своего трона.

В феврале 1607 года была вновь устроена публичная акция, призванная напомнить москвичам о прежних предательствах и отвратить их от новых. В Москву привезли бывшего патриарха Иова, который составил Разрешительную грамоту, отпускающую горожанам их грехи, главными из которых значились свержение его, законного первоиерарха, и надругательства над ним. Грамоту размножили и разослали по церквам, где она была публично зачитана. 20 февраля москвичам предложили собраться в Успенском соборе и лично встретиться с Иовом. Увидев слепого и дряхлого патриарха, горожане с воплями припадали к его ногам и причитали: «Прости! Прости! Во всем виноваты, честной отец! Прости нас, грешных, и помолись за нас перед Господом Богом!»

Царь Василий надеялся на то, что новое публичное покаяние навсегда отвратит его подданных от измены. Как показало время, он просчитался. Весной 1607 года Смута в России только начинала набирать обороты. Главные бедствия и развал страны были еще впереди. Кровавая междоусобица ждала своих жертв.

Успехи Болотникова, знакомого с европейским военным делом, показали царю Василию, что боевой опыт его воевод явно недостаточен. Он повелел на основе переводных трудов составить «Устав ратных дел» и ознакомить с ним ведущих полководцев. Новые сведения должны были помочь им в борьбе со сторонниками самозванческих авантюр.

Для улучшения материального положения рядового дворянства Шуйский издал несколько законов, касающихся крестьян и холопов — главной рабочей силы в помещичьих хозяйствах. Прежде всего, срок сыска беглых крестьян был увеличен с пяти до пятнадцати лет. Отныне владельцы имели право вернуть себе тех крестьян, которые были записаны за ними в писцовых книгах 1592 года, — именно в том году происходила перепись населения страны. За укрывательство беглецов полагался крупный штраф, а разыскивать их предписывалось представителям царской администрации. Второй указ касался добровольных холопов, то есть тех людей, которые по собственной воле поступали на службу к представителям высшей знати. Их запрещалось кабалить, то есть превращать в рабов. Отныне добровольные холопы имели право прекращать срок своей службы по собственному усмотрению. Это были преимущественно выходцы из обедневшего дворянства, которыми царь намеревался пополнить свое войско.

Собирая огромную армию для окончательного разгрома Ивана Болотникова и Петруши, царь Василий испытывал серьезные материальные трудности, ведь царская казна была истощена еще Лжедмитрием I. Приходилось забирать ценности у монастырей, увеличивать таможенные пошлины на Севере и в Сибири, налагать значительные штрафы на уклонявшихся от службы дворян. Войско стало активно пополняться «даточными людьми», экипировать которых были обязаны монастыри. Богатых купцов заставляли давать царю деньги в долг. В частности, Строгановым за крупный заем позволено было даже «писаться с отчеством», хотя это считалось привилегией князей и бояр.

Усилия царя принесли свои плоды — в мае 1607 года удалось собрать почти стотысячное войско. Его смотр должен был состояться под Серпуховом. Не надеясь на воевод, Шуйский решил лично его возглавить. Руководство основными полками он доверил родственникам и надежным людям. Во главе самого важного Большого полка встал опытный и удачливый полководец князь и боярин М. В. Скопин-Шуйский. Помощником к нему был определен И. Н. Романов. В Рязани к ним со своими отрядами должны были присоединиться князь и боярин Б. М. Лыков и получивший думное дворянство П. П. Ляпунов.

Второй по значимости передовой полк возглавили князь и боярин И. В. Голицын и князь Г. П. Ромодановский, сторожевой полк — окольничий В. П. Морозов и Я. В. Зюзин. Государев полк оказался под началом И. И. Шуйского и дворецкого И. Ф. Ерюка-Колычева. В царскую свиту вошли все видные бояре и воеводы: Ф. И. Мстиславский, И. М. Воротынский, И. И. Голицын, В. В. Голицын, М. Ф. Кашин, М. С. Ту-ренин и даже дядя настоящего царевича Дмитрия — М. Ф. Нагой.

В Москве охранять тылы остался Д. И. Шуйский с несколькими престарелыми боярами: Н. Р. Трубецким, А. В. Трубецким, Ф. Т. Долгоруким, Ф. И. Хворостининым и другими. В это время средний брат царя считался его наследником и в случае гибели Василия Ивановича должен был заменить его на престоле.

Утром 21 мая 1607 года после молитвы в Успенском соборе и благословения патриарха Гермогена царь Василий выступил с войском в поход. Разумеется, лазутчики Болотникова немедленно сообщили об этом в Тулу. У восставших возник дерзкий план обойти государево войско в районе Каширы и ударить по незащищенной столице. Осуществить его было поручено князю А. А. Телятевскому с казаками.

Однако и у царя были свои дозорщики. Они вовремя оповестили его о грозившей опасности. Для ее предотвращения срочно был усилен гарнизон Каширы за счет рязанцев во главе с П. П. Ляпуновым. Кровопролитное сражение разгорелось 5 июня на реке Восме. Ляпунов вместе с каширским воеводой князем А. В. Голицыным показали чудеса храбрости. Они не только отбросили противников назад, но и, окружив в овраге большой отряд казаков, полностью его уничтожили.

Рейд князя А. А. Телятевского продемонстрировал царю Василию, что с осадой Тулы следует поторопиться. Он повелел племяннику, М. В. Скопину, не мешкая отправиться прямо к мятежному городу. К 12 июня его полки уже заняли позиции на реке Воронья. Попытки Болотникова выбить его оттуда не увенчались успехом. Когда 30 июня прибыло остальное войско во главе с царем, блокадное кольцо вокруг Тулы замкнулось. Хотя в то время город был совсем небольшим, осада его затянулась на долгих четыре месяца. Дело в том, что его мощный каменный кремль был построен еще Василием III специально для обороны южных рубежей Руси. Кроме того, здесь протекало множество речушек с топкими берегами, кругом раскинулись непроходимые болота и развернуть широкомасштабные боевые действия было негде.

Но все же В. И. Шуйскому удалось окончательно отрезать Болотникова и Петрушу от восставших городов и через некоторое время взять Белев, Волхов, Дедилов, Крапивну и Одоев. Мятежными оставались только самые западные города: Путивль, Стародуб и другие. Болотников неоднократно засылал туда гонцов с просьбой о помощи, но ответа так и не получил. С царскими войсками сражаться было уже некому.

Тем временем приближалась осень. Царь прекрасно понимал, что во время холодов его войско не может оставаться в болотах. Следовало предпринимать кардинальные меры к взятию Тулы. Он решил принять проект муромского дворянина Фомы Кравкова по затоплению города, который поначалу казался неосуществимым. Суть его состояла в том, что следовало мешками с песком перегородить вытекавшую из Тулы речку Упу. Для его реализации было собрано множество крестьян, которые начали возить песок со всей округи и через два месяца создали высокую плотину. Вода перестала вытекать из города и затопила все его улицы, а также склады с продовольствием и порохом. Болотниковцы вместе с жителями были вынуждены спасаться на крышах домов, где они сразу же превращались в удобные мишени для царских стрелков.

В итоге положение осажденных стало критическим. Это прекрасно понял хитрый В. И. Шуйский и начал засылать к тулякам переговорщиков. Жителей убеждали сдать главных зачинщиков восстания и получить прощение. Когда это не помогло, царь стал уговаривать сдаться Петрушу и Болотникова, обещая взамен свободу.

Наконец 10 октября городские ворота открылись и из них выехали «царевич» Петруша, И. И. Болотников, А. А. Телятевский, Г. П. Шаховской и другие мятежники. Всех их вопреки царскому обещанию тут же взяли под стражу. Сделано это было не только из-за того, что «воров» следовало примерно наказать за все преступления, но и потому, что в Стародубе еще летом наконец-то материализовался «царь Дмитрий». По слухам, он даже выступил на помощь тулякам, но был вынужден задержаться в Орле из-за распрей в его войске.

Арестованных отправили в Москву на боярский суд. Этим Шуйский полностью снял с себя ответственность за их дальнейшую судьбу. Бояре приговорили Петрушу к смертной казни — ведь он посмел называть себя царским сыном! В январе 1608 года приговор был приведен в исполнение. Болотникова сослали в Каргополь, где за дерзкое поведение его сначала ослепили, а потом и утопили. Князя Телятевского заставили принять постриг в Троице-Сергиевом монастыре. Шаховского посадили в тюрьму, из которой ему удалось бежать и присоединиться к новому Лжедмитрию.

После взятия Тулы царь Василий с триумфом вернулся в Москву. Он чувствовал себя героем и победителем, доказавшим всем, что достоин царского престола. На радостях он наградил наиболее отличившихся воинов и отправил их по домам на отдых. Все надеялись, что с врагами покончено раз и навсегда и вновь браться за оружие придется не скоро. Жалкий обманщик, засевший в Орле с горсткой сторонников, никого не беспокоил.

Упрочивший свое положение Василий решил наконец-то устроить личную жизнь и жениться, ведь уже давно пора было подумать о сыне-наследнике. Он не стал организовывать традиционный смотр невест, поскольку царское сердце давно покорила молодая княжна Екатерина Буйносова-Ростовская, дочь его приятеля боярина Петра Ивановича Буйносова-Ростовского, погибшего от рук «царевича Петруши». Девушка происходила из знатного рода ростовских Рюриковичей, была хороша собой и отличалась благонравием. Конечно, некрасивый старик вряд ли мог ей понравиться, но противостоять искушению стать царицей и получить надежную опору в лице мужа-государя она не смогла. Поэтому Екатерина тут же дала согласие и по совету жениха даже сменила свое не столь распространенное в то время имя на более привычное — Мария.

Со свадьбой тянуть не стали и сыграли ее 17 января 1608 года. Венчание в Успенском соборе совершил сам патриарх Гермоген, который до того не раз советовал царю жениться. В церемонии приняли участие и царские родственники, и весь цвет московской знати. Посаженым отцом стал младший брат царя И. Шуйский, посаженой матерью — жена среднего брата Екатерина Григорьевна. Сам же Д. И. Шуйский почему-то не был приглашен вовсе. Главным распорядителем на свадьбе — тысяцким был Ф. И. Мстиславский, дружками жениха — М. В. Скопин-Шуйский и И. Ф. Ерюк-Колычев, дружками невесты — князь И. А. Хованский и И. М. Пушкин, возможно входившие в число ее родственников. У коня жениха было велено ехать князю И. М. Воротынскому, который вскоре женился на сестре царицы Марии. Сани невесты сопровождал ее родственник, князь В. М. Лобанов-Ростовский. По случаю торжества дядя царицы,В. И. Буйносов-Ростовский получил боярство, а ее юный брат был приближен ко двору.

Понимая, что не слишком-то подходит в женихи для молодой девушки, В. И. Шуйский сбрил свою седую бороду и нарядился в роскошный наряд, хотя прежде отличался скупостью и одевался довольно скромно. Он стал устраивать во дворце веселые празднества, развлекался вместе с женой охотой и загородными поездками, посещал имения друзей, где для него накрывали пиршественные столы, и одаривал юную красавицу ценными подарками, чем окончательно истощил царскую казну. Все современники отметили, что некогда суровый и даже угрюмый нрав государя после женитьбы изменился к лучшему. Судя по всему, этот брак оказался удачным: Мария очень уважала Василия Ивановича, активно помогала ему в трудные времена (в частности, вместе с матерью спарывала драгоценности с одежды прежних царей, чтобы муж имел средства для платы воинам-наемникам и служащим приказов) и даже родила двух девочек — Анну и Анастасию, которые умерли в младенчестве.

Наслаждаясь семейным счастьем, царь Василий не хотел и думать о том, что новый враг медленно, но верно приближается к Москве. Несомненно, в столице знали о том, что многие западные и юго-западные города продолжают бунтовать, что авантюра второго Лжедмитрия не умерла и что сам он находится в Орле, однако никаких мер против него не предпринимали. Более того, дворянам, входившим в царское войско, было позволено жить в своих имениях. Москву же оборонять было почти некому, не были созданы и оборонительные заслоны на подступах к ней. Видимо, В. И. Шуйский слишком уверился в своей силе и полагал, что подданные не поверят, что очередной самозванец — это истинный царский сын или прежний «царь Дмитрий». Однако, как показало время, правда уже не была нужна никому. Каждый выбирал того государя, службу которому считал для себя более выгодной. При этом «законность» или «незаконность» правителя никого не интересовала. Царь Василий, вовремя не поняв этого, вновь оказался в очень тяжелом положении.

Вдохновители новой самозванческой авантюры, учитывая то, что первого Лжедмитрия сразу же отождествили с Григорием Отрепьевым, на этот раз выбрали на роль «царя Дмитрия» такого человека, который абсолютно никому не был известен. Подлинное его имя так и осталось загадкой. Скорее всего, он был просто безвестным бродягой, которого в пышных царских одеждах не смогли опознать видевшие его прежде люди. Правда, современники высказывали ряд предположений на этот счет. Одни полагали, что он был из числа московских подьячих, бежавших после свержения Лжедмитрия I на запад. Другие считали его школьным учителем Богданкой из Шклова, который в поисках заработка скитался по литовским городкам и имениям шляхтичей.

Не имея достаточных средств к существованию, он и зимой, и летом ходил в ветхом кожухе и шапке, пошитой из бараньей шкуры. При этом он был довольно хорошо образован для своего времени: умел писать скорописью, прекрасно знал Священное Писание, был способен произносить пространные речи и неплохо ориентировался в создавшейся в России обстановке. Словом, на роль восставшего из пепла «царя Дмитрия» он вполне годился, хотя на Григория Отрепьева не походил совершенно: был выше ростом, худощав, темноволос, лицо имел удлиненное, с крупными круглыми глазами, крючковатым носом и маленьким чувственным ртом. Из-за такой внешности некоторые современники считали его евреем.

История превращения бродяги в «царя» довольно примечательна. В мае 1607 года в Стародубе появился незнакомец, вызвавший подозрение у местных воевод. Они схватили его и начали с пристрастием допрашивать. К их удивлению бродяга назвался Андреем Нагим — родственником первого самозванца, якобы спасающимся от преследований царя Василия (на самом деле Нагие примкнули ко двору Шуйского и сохранили свои чины).

Было очевидно, что бродяга — довольно сведущий и находчивый человек. К тому же говорил он складно, витиевато и даже украшал свою речь цитатами из Священного Писания. Все это произвело на воевод должное впечатление, и они решили, что лучшего кандидата на роль якобы спасшегося «царя Дмитрия» им не найти.

Однако когда они предложили незнакомцу назваться царским сыном, тот решительно отказался, прекрасно понимая, какой смертельной опасности тут же подвергнет свою жизнь. Тогда раздосадованные воеводы пригрозили бродяге, что казнят его как царского шпиона, ведь он мог рассказать всем об их предложении. Выбора у незнакомца не оставалось — в любом случае ему грозила гибель. Поэтому он был вынужден принять предложение стародубских воевод.

Чтобы видевшие прежнего самозванца люди тут же не разоблачили нового, его внешность несколько видоизменили: заставили отрастить длинные волосы и отпустить бороду, надели нависавшую на глаза большую шапку и многослойные одежды, скрывавшие его хрупкое телосложение. Можно вспомнить, что первый самозванец гладко брился и коротко стригся для того, чтобы в нем не узнали прежнего монаха, и был хотя и невысок, но, по крайней мере, крепко скроен.

В июне все необходимые приготовления были закончены: сшиты подобающие царю одежды, подобрана свита, да и сам самозванец хорошо усвоил данные ему инструкции. После этого воеводы отправили грамоты в Путивль и другие западные города, желавшие служить «царю Дмитрию». В них они писали о том, что наконец-то истинный государь объявился и ждет к себе подданных на поклон.

В мятежных городах весть о воскресении «царя Дмитрия» была встречена с воодушевлением, и вскоре оттуда прибыла представительная делегация. Поначалу внешность бывшего бродяги приезжих разочаровала, ведь многие из них видели Лжедмитрия I. Они без всякого почтения обступили нового самозванца и стали требовать, чтобы тот назвал свое истинное имя. Однако заранее подготовленный кандидат не растерялся. Схватив палку, он с гневом закричал: «Ну, наглецы! Сейчас вы узнаете, кто я! Валитесь в ноги и просите прощения!» Сомневавшиеся с готовностью упали ниц и запричитали: «Виноваты, государь! Прости, что сразу не признали!»

Несомненно, никто из присутствовавших не поверил в то, что незнакомец являлся прежним «царем Дмитрием». Но они увидели, что представленный им кандидат — не робкого десятка, вполне вошел в свою роль и может возглавить новое самозванческое движение, целью которого было свержение Василия Шуйского и захват верховной власти в стране. Воеводы западных городов надеялись, что в случае победы их ставленника сами они получат высокие чины, обширные земельные владения и займут место у царского трона. При этом никто из них не задумывался о том, что для достижения этих целей придется залить кровью всю страну.

Таким образом, по воле мятежных воевод у безродного бродяги оказались в подчинении сразу несколько западных городов: Стародуб, Путивль, Трубчевск, Чернигов, Новгород-Северский и некоторые другие. Горожане предоставили в его распоряжение местную казну, городовые дружины и принесли ему клятву верности.

С небольшим войском Лжедмитрий И тут же решил отправиться на помощь осажденным в Туле Петруше и Болотникову. По дороге ему удалось взять Дедилов, Крапивну и Епифань. Готовы были сдаться и жители Брянска, но царь Василий опередил, самозванца: воевода Г. Сунбулов сжег готовый к мятежу город, и тому пришлось отступить назад, а Тула вскоре сдалась Шуйскому.

Неудача показала Лжедмитрию II, что его силы слишком малы для борьбы с московским государем. Поэтому по его приказу служившие в западных городах дьяки взялись за перо и начали строчить грамоты в различные города от имени новоявленного царя. Всех желающих приглашали влиться в его войско. Через некоторое время под его знаменами оказался отряд в 3000 воинов. К ним добавились польские любители легкой наживы во главе с полковником М. Меховецким. Их численность составляла 700 человек, но можно было надеяться, что поляков вскоре станет больше, поскольку после краковского мятежа против короля Сигизмунда III в Речи Посполитой было много желающих бежать из страны.

Меховецкий оказался очень полезен самозванцу, мало смыслившему в военном деле, поэтому вскоре получил чин гетмана и стал главнокомандующим. Скоро самозванческое войско еще больше увеличилось за счет донских казаков. Они пришли под началом некоего «царевича» Федора, называвшего себя сыном царя Федора Ивановича, впрочем, Лжедмитрий II повелел казнить казачьего «царевича».

Боясь, что бездействие оттолкнет от него воинских людей, самозванец решил двинуться по направлению к Москве. Вновь на его пути оказался заново отстроенный и хорошо укрепленный Брянск. На этот раз горожане уже не были склонны к измене и отчаянно защищались. Длительная осада привела к тому, что в городе начался голод, не хватало питьевой воды и дров. Узнав об этом, царь Василий отправил на помощь своих воевод — боярина И. С. Куракина и князя В. Ф. Мосальского-Литвинова. Общими усилиями им удалось отогнать Лжедмитрия II.

Самозванец повернул на Карачев. По дороге ему встретился малочисленный московский отряд под командованием воеводы М. Мизинова, который Лжедмитрий без особого труда разгромил. Но тут выяснилось, что его польские сторонники не желают идти вглубь российских территорий. Их куда больше устраивали грабежи приграничных городков. Для лжецаря такая политика означала самоубийство — он не мог грабить своих подданных, напротив, в его обязанности входила их защита.

Все эти противоречия привели к тому, что польские шляхтичи подняли бунт и даже попытались убить Лжедмитрия II, чтобы захватить и разграбить его имущество. С огромным трудом самозванцу удалось вырваться с горсткой верных ему людей. Убежищем стал Орел, жители которого с радостью его встретили и снабдили всем необходимым. Это оказалось как нельзя кстати, поскольку зима была в полном разгаре, стояли морозы и все дороги были заметены снегом.

После ссоры с поляками Лжедмитрию II показалось, что вся затея с воцарением абсолютно бессмысленна. Он даже хотел переехать в относительно безопасный Путивль, но окружавшие его воеводы и гетман Меховецкий не позволили ему это сделать. Для них слишком многое было поставлено на карту, и отказываться от грандиозных планов они не собирались. От соглядатаев им было известно, что царь Василий распустил своих людей по домам, что защищать Москву почти некому, да и государева казна полностью истощена.

Зимовка в Орле не была временем, потраченным самозванцем даром. К нему продолжали стекаться противники Шуйского. В их числе оказалось много болотниковцев, бежавших из Тулы, и донских казаков, которых привел И. Заруцкий, входивший в ближнее окружение Болотникова. Вернулись и некоторые поляки. Их возглавил польский князь полковник Р. Рожинский. Считая себя выше всех, он начал требовать для себя звание гетмана и главнокомандующего, хотя эта должность уже была занята Меховецким.

Среди поляков вновь начались ссоры и раздоры, которые отрицательно сказывались на боеспособности всего самозванческого войска. К тому же шляхтичи не выказывали никакого почтения к Лжедмитрию, часто оскорбляли и унижали его на глазах у остальных воинов. Это накаляло обстановку в Орле.

Еще одним камнем преткновения между Лжедмитрием и поляками стало его подчеркнутое стремление во всем, вплоть до мелочей, подчеркивать свое православие. Возможно, кто-то из его окружения рассказал ему об ошибках первого самозванца. Утро лжецарь начинал с молитвы тому святому, чья память отмечалась в данный день, потом совершал омовение и встречался с близкими ему людьми. Только решив все важные вопросы, он завтракал, ревностно соблюдая все посты. Перед сном он вновь истово молился и непременно посещал баню. Ни спиртные напитки, ни загулы с друзьями, ни низменные развлечения его не интересовали. Он вел исключительно благочестивый образ жизни и поэтому очень скоро снискал уважение и доверие со стороны провинциального духовенства.

Раздражавшее поляков поведение Лжедмитрия И импонировало его русским сторонникам. Это привело к тому, что в самозванческом войске начал зреть внутренний конфликт. Желая завоевать доверие лжецаря, воеводы все время оговаривали шляхтичей. Дело кончилось тем, что Р. Рожинский потребовал наказать доносчиков и кляузников, но Лжедмитрий этого сделать не захотел и поэтому публично возмутился тем, что простой смертный имеет наглость предъявлять ему, государю, свои требования. В ответ шляхтичи взбунтовались, схватили самозванца и посадили под домашний арест. Некоторые из них даже хотели зарубить его, как неблагодарного безродного мошенника. Пришлось лжецарю ради спасения жизни публично извиняться перед поляками и обещать, что впредь не будет слушать шептунов. После этого конфликта он усилил личную охрану, в которую вошли донские и запорожские казаки.

Так с большими трудностями, сложностями и конфликтами к весне 1608 года новому самозванцу удалось собрать довольно большое, но исключительно разношерстное войско. Среди его окружения почти никто не верил в его истинность, но все желали с его помощью достичь собственных целей.

Активные военные действия Лжедмитрий II решил начать только после весенней распутицы. Разведчики донесли, что в апреле по направлению к Орлу двинутся полки под руководством брата царя Василия Д. И. Шуйского. К этому времени в Москве было собрано пятидесятитысячное войско, оснащенное тяжелой артиллерией. Видимо, планировалась осада Орла. Однако самозванец не стал дожидаться московских воевод и выступил им навстречу. Решающее сражение состоялось 30 апреля под Волховом.

Д. И. Шуйский рассчитывал на легкую победу, поскольку его силы в пять раз превосходили силы противника. К тому же он задумал хитрый маневр: заманить самозванца в топкое болото и расстрелять из пушек. Но поляки вовремя узнали о ловушке и смогли ее избежать. Вместе с казаками на быстрых конях они ударили сбоку по полкам Шуйского и привели их в замешательство. Трусливый полководец побежал первым, увлекая за собой остальных воинов. В итоге Лжедмитрию достались тяжелая артиллерия и обоз с продовольствием и боеприпасами.

Удача воодушевила его. Однако вскоре оказалось, что многие поляки, нагруженные богатой добычей, собрались домой. Судьба московского престола их нисколько не волновала. Желая их задержать, самозванец впервые решил обратиться ко всему войску. Собравшимся воинам он сказал: «Я хочу быть в Москве государем, но сделать это я могу только с вашей помощью. Если удача будет на моей стороне и с Божьей помощью я утвержусь на престоле, то обязательно возьму всех вас к себе на службу. Вы будете воеводами главных моих крепостей: одна будет у поляка, другая — у русского. Все мое золото и серебро я отдам вам. Мне же будет достаточно одной славы, которую я добуду вместе с вами. Если же вы меня покинете, то я уйду с вами в Польшу и там буду наби-рать новое войско».

Обещания «царя» понравились полякам. Ведь даже достаточно щедрый первый самозванец не ввел никого из польских помощников в свое окружение и не доверял им свои крепости. Они остались и двинулись дальше к столице.

Сначала никаких препятствий не возникало. Жители некоторых городов, в частности Козельска и Калуги, встретили Лжедмитрия как своего законного государя и даже поднесли ему традиционные хлеб-соль. Здесь войска немного отдохнули и пополнили запасы продовольствия и боеприпасов.

Только Можайск отказался принять самозванца, и его пришлось обстрелять из дальнобойных пушек. После этого городские ворота были открыты, и лжецарь смог почтить местную святыню — чудотворную икону Николы Можайского, которая находилась в местном соборе. В честь ее был отслужен молебен. Получалось, что святой помог не местным жителям, а «царю Дмитрию», сражающемуся за «свой престол». Для простых людей это было свидетельством справедливости и законности его борьбы с Василием Шуйским.

Тем временем в Москве полностью осознали опасность. Царь попытался было укрепить гарнизон стратегически важной Коломны и отправил туда опытных воевод А. Г. Долгорукого и И. А. Колдовского. Однако они начали ссориться друг с другом из-за старшинства, обороной города не занимались, а когда узнали, что на них готов напасть полк А. Лисовского, попросту сбежали. В результате этого Коломна оказалась в руках поляков.

Тогда В. И. Шуйский мобилизовал всех московских дворян и стрельцов и под руководством бояр И. С. Куракина и Б. М. Лыкова отправил их охранять подступы к городу. Но среди рядовых воинов началась «шаткость», многие решили перейти на сторону «законного государя», и боярам пришлось бежать под защиту кремлевских стен.

К лету 1608 года подходы к столице охранять было уже некому. Лжедмитрий беспрепятственно приблизился к городским укреплениям и начал выбирать наиболее удобное место для лагеря. Его разведчики осматривали стены, башни и ворота, выискивая слабо защищенные места. Было решено сразу же перекрыть главные дороги, чтобы прекратить подвоз продовольствия в Москву.

Наконец в районе села Тушина на лугу у места впадения реки Химки в Москву-реку было решено раскинуть палаточный городок. Местные жители прозвали его Тушинским табором, а Лжедмитрий II получил прозвище Тушинского вора.

Вскоре выяснилось, что ни у царя Василия, ни у самозванца недостает сил, чтобы нанести противнику сокрушительный удар. В стране образовалось двоевластие: Шуйского стали называть «полуцарем», а Лжедмитрия — «цариком». Развращение нравов, начавшееся еще при Борисе Годунове, продолжалось и приобрело массовый характер.

Судьба самих претендентов на престол никого не интересовала. Поляки же вовсю потешались над русской междоусобицей, похожей на безумство.

Вскоре Лжедмитрию IГ удалось захватить несколько важных городов, снабжавших столицу продовольствием: Дмитров, Переславль-Залесский, Тверь, Суздаль, Шую.

Нельзя сказать, что московское правительство полностью бездействовало и лишь наблюдало за тем, как самозванец захватывает все новые и новые города. В середине июня стали формироваться полки, которые должны были разгромить Тушинский лагерь.

Битва состоялась 25 июня 1608 года на Ходынском поле. Тушинцы были к ней готовы, поскольку видели, как из столицы выходили войска и занимали позиции у реки Ходынки. Их полки возглавил князь Р. Рожинский, хорошо знакомый с тактикой ведения боя. Своей основной задачей он считал захват обоза москвичей, в котором было много дальнобойных пушек. Для ее выполнения он пошел на хитрость — переодел часть своих воинов в форму московских пушкарей и отправил их к обозу. Им удалось вызвать неразбериху, чем воспользовались основные польские силы и отбили обоз. Тут же начался грабеж. Этим воспользовался В. И. Шуйский, находившийся в засаде. Тушинцы дрогнули и побежали к своему лагерю. Спас их от полного уничтожения отряд донских казаков под руководством Заруцкого. Москвичи были остановлены и отброшены назад.

Во время этого боя обе стороны понесли значительные потери. Погибли около 14 000 сторонников царя Василия, почти столько же потеряли приверженцы Лжедмитрия II, но при этом тушинцы потеряли почти всех лошадей. Небольшим утешением для них стало имущество из трофейного обоза.

После сражения противники не могли продолжать активные военные действия. При этом положение самозванца было много выгоднее, чем у царя Василия, — он продолжил завоевание страны и вскоре подчинил себе даже северо-восточные территории с Галичем и Устюжной. Шуйский же был заперт в столице и получал незначительную продовольственную помощь только из Рязани от местного воеводы П. П. Ляпунова. Нередко за продуктами посылали молодого стольника Д. М. Пожарского, который не только успешно выполнял задания, но и внезапно нападал на польские отряды, нанося им существенный урон.

К концу 1608 года Лжедмитрий полностью осознал, что осада Москвы будет длительной, ведь взять штурмом мощные тройные каменные крепостные стены у него не было сил. Поэтому он приказал превратить Тушинский лагерь во вторую столицу. Его территорию обнесли высокой дубовой стеной и окопали глубоким рвом. В центре построили деревянный храм, рядом — царский дворец, около него — бревенчатые жилища для бояр, здания приказов, хоромы для патриарха. Неподалеку оставили площадь для торговых рядов. Туда купцы, думавшие лишь о личной наживе, стали привозить разнообразные товары: продовольствие, меха, ткани, оружие и даже предметы роскоши, поэтому тушинцы ни в чем не испытывали недостатка, в отличие от голодавших и замерзавших москвичей.

Поскольку к тому времени Лжедмитрию подчинялись многие города, то и доходы его были весьма существенными. Налоги в казну поступали не только в виде денег, но и продуктами. Так, жители Вологодчины были обязаны привозить в Тушино с каждой выти (участок земли в 20 десятин или 21 гектар): четверть муки ржаной, четверть муки пшеничной, четверть гречневой, четверть овсяной крупы, четверть толокна, четверть сухарей, осьмину гороху, два белых хлеба, два ржаных, тушу яловой коровы, тушу барана, двух поросят, два окорока ветчины, окорок лебедя, двух гусей, двух уток, пять куриц, пять молочных поросят, двух зайцев, две головки сыра, по ведру конопляного и коровьего масла, по ведру соленых рыжиков, груздей и огурцов, сто редек, сто морковок, сто луковиц, сто головок чеснока, четверть репы, бочку квашеной капусты, осьмину снетков, осьмину сухих грибков, пуд черной икры, пуд красной икры, одного осетра, ведро вина, пуд меда, четверть солоду, четверть хмеля и восемь лошадей. Кроме того, жители рыбных слободок были обязаны пять дней ловить рыбу для тушинского двора, день — для дворецкого князя С. Г. Звенигородского и только раз в неделю им позволялось оставить улов себе.

Следует отметить, что таких грабительских поборов не было в России ни при одном царе. Даже алчный В. И. Шуйский оказался намного скромнее в своих запросах, поэтому жители северных районов крайне неохотно переходили на сторону самозванца и при первой возможности стремились присягнуть царю Василию.

Получаемые доходы Лжедмитрий тратил на нужды своего довольно многочисленного двора и отдавал полякам в качестве платы за службу. При этом, следуя евангельским заповедям, он стремился всем платить поровну, чем вызывал недовольство у знатных шляхтичей, полковников и Р. Рожинского.

Кто же составил двор второго самозванца? Самое почетное звание «царского слуги» носил князь и боярин Г. П. Шаховской, вызволенный из ссылки. Именно он был главным зачинщиком авантюры по возрождению «царя Дми трия». Немалую роль он сыграл и в движении Ивана Болотникова. При В. И. Шуйском этот не самый знатный Рюрикович так высоко взлететь никогда бы не смог и остался бы обычным городовым воеводой.

Конюшим и боярином стал молодой князь Гедиминович Ю. Н. Трубецкой. После образования Тушинского лагеря он сразу же попытался примкнуть к нему вместе с другими молодыми князьями, но был схвачен и отправлен в ссылку в Тотьму. Лжедмитрий вызволил его оттуда и возвысил.

Родственник Юрия Никитича Д. Т Трубецкой бежал в Тушино во время Ходынского сражения. При самозванческом дворе он тут же получил боярство и Стрелецкий приказ в подчинение. У Шуйского обоим князьям Гедиминовичам рассчитывать было не на что, поскольку они были молоды, а престарелый царь предпочитал окружать себя ровесниками.

Дворецким в Тушинском лагере был князь С. Г. Звенигородский, который при Шуйском служил черниговским воеводой и в состав царского двора никогда не входил.

Еще более блестящую карьеру сделал донской атаман И. М. Заруцкий, получивший боярство и командовавший всеми казачьими отрядами. За успешную службу во время Ходынского сражения он получил в управление волости Тотьма и Чаронда.

Для большинства тушинских бояр их новое положение оказалось бы недостижимо при Шуйском: князь Ф. П. Барятинский был только жильцом в Москве; М. М. Бутурлин вообще не имел чина; М. И. Вельяминов числился московским дворянином; Н. Д. Вельяминов пребывал в опале со времени правления Лжедмитрия I, поскольку состоял в родстве с царем Борисом Годуновым; И. И. Волынский служил у Шуйского жильцом, П. С. Волынский — воеводой Ржева. Сходно было и положение нескольких князей Засекиных, дворян Плещеевых и Ржевских, князей А. Ю. Сицкого и Д. М. Черкасского. Все это были молодые люди из достаточно знатных семей, не нашедшие полагавшегося им высокого места при дворе Шуйского.

Но были среди бояр Лжедмитрия и те, кто уже имел высокий чин, но оказался у царя Василия в опале. Это — окольничий И. И. Годунов, которого первый самозванец посадил в тюрьму за родство с царем Борисом, а Шуйский отправил в ссылку. Возвышение его в Тушине свидетельствовало о том, что второй Лжедмитрий никаких антипатий к Годунову, якобы покушавшемуся на его жизнь в детстве, когда он жил в Угличе, не испытывал. Поэтому он приблизил к себе и родню царя Бориса, и его любимцев, в частности М. Г. Салтыкова с сыном Иваном. В то же время высокое место при тушинском дворе занял и любимец Лжедмитрия I князь В. М. Мосальский Рубец, был там и мнимый родственник лжецаря А. А. Нагой, и князь А. Ф. Жировой-Засенкин, ставший окольничим при первом самозванце, и даже князь М. С. Туренин, получивший боярство в 1607 году при царе Василии.

Все это свидетельствует о том, что состав Боярской думы в Тушине был довольно пестрым. Среди тридцати бояр находились и родственники и любимцы царя Бориса, и выдвиженцы Лжедмитрия I, и молодая поросль знатных родов, и попавшие при В. И. Шуйском в опалу лица, и даже казачий атаман…

Похожим был и состав окольничих. Большинство из них приходилось родственниками тушинским боярам, но были среди них и представители провинциального дворянства, которые никогда не служили при царском дворе: Г. М. Веревкин, Ф. А. Киреев, Г. Ф. Сундулов и другие. Свой чин они, видимо, получили за особые заслуги перед самозванцем. Примером может служить деятельность Михалки Молчанова, который в Самборе выдавал себя за «царя Дмитрия» и способствовал развитию самозванческой авантюры.

Необычайную карьеру сделал в Тушине и мелкий торговец из Погорелого Городища Ф. Андронов. Занимаясь ранее продажей кож, он попал на глаза кому-то из приближенных царя Бориса. Было решено привлечь его к торговле казенными мехами, которые в избытке поступали из Сибири. Это занятие сохранилось за ним и при царе Василии. Но вскоре Шуйский заподозрил Андронова в казнокрадстве. Опасаясь наказания, изворотливый купец бежал в Тушино. Там его обласкали, дали чин думного дьяка и назначили казначеем. До него ни одному торговцу не удавалось взлететь так высоко.

Тушинское правительство во всем копировало московское. В нем было создано несколько приказов: Посольский, Поместный, Земский, Стрелецкий, Казачий и другие. Дела в них вели опытные дьяки, бежавшие из столицы: И. Грамотин, П. Третьяков, Б. Сутупов, вскоре ставший окольничим, И. Чичерин и Д. Сафонов.

Со временем в Тушине появился даже свой патриарх. Им стал взятый в плен ростовский митрополит Филарет. Поскольку официальной хиротонии не было, то он считался «нареченным иерархом».

Стремясь полностью контролировать подчинявшиеся ему территории, Лжедмитрий отправил в города ряд своих бояр и окольничих. Так, М. И. Плещеев был послан на воеводство в Ростов Великий, Ф. П. Барятинский — в Новгород-Северский, Ф. М. Плещеев — в Суздаль, М. А. Вельяминов — во Владимир, И. Ф. Наумов — в Кострому, А. И. Хованский — в Стародуб, М. Ловчиков — в Углич, Г. Салманов — в Романов[2]. И. Д. Хворостинин продолжал оставаться в Астрахани и неизменно хранил верность самозванцу, под властью которого к концу 1608 года оказались также Великие Луки, Иван-город, Ям[3], Орешек[4], Копорье и Касимов.

Лжедмитрию уже казалось, что его враг Шуйский полностью побежден, а сам он стал «наияснейшим непобедимым самодержцем, великим государем Дмитрием Ивановичем, Божиею милостию цесарем и великим князем всея Руси». Как видим, пышный титул первого самозванца сделался еще более витиеватым.

Для того чтобы все сомневающиеся в его истинности простые воины окончательно поверили ему, лжецарь решил привезти в Тушино Марину Мнишек, в качестве своей супруги. С лета 1606 года она вместе с отцом находилась в ссылке в Ярославле, но в мае 1608 года царь Василий решил сначала привезти пленников в Москву, а потом отправить в Польшу. Он справедливо опасался того, что новый «царь Дмитрий» захочет переманить их на свою сторону.

Действительно, когда Марину с отцом по северной дороге попытались увезти подальше от Москвы, их нагнал отряд полковника А. Зборовского. Охрайа Мнишеков тут же разбежалась, и они оказались в руках у ту-шинцев. Марине было предложено воссоединиться с законным супругом и переехать в Тушино. Поначалу она с радостью согласилась, поскольку не прочь была вновь надеть царскую корону, но один из поляков сообщил ей по секрету, что вместо прежнего мужа ей предстоит встретиться совсем с другим человеком.

Это сообщение не могло не озадачить Мнишеков. Они поняли, что вновь ввязываются в рискованную авантюру. Куда более надежным казалось им возвращение на родину, хотя оно было и бесславным и сулило немалые материальные трудности — все подарки Лжедмитрия были у них отобраны, денег не оставалось даже на самые насущные расходы.

После некоторых размышлений отец и дочь все же решились ехать в Тушино, но хитроумный Юрий потребовал, чтобы ему выплатили 300 000 рублей, правда, не сразу, а после получения «Дмитрием» московского престола. Марина же попыталась выторговать для себя почетное положение, существенную сумму на содержание и большой штат прислуги. Разумеется, Лжедмитрий II все это им охотно пообещал.

Торжественный въезд в Тушино законной «супруги» «царя Дмитрия» разочаровал присутствующих. Не было ни слез радости, ни горячих объятий: только холодность и отчужденность, которые заставили недоверчивых еще больше усомниться в истинности своего государя.

Будучи глубоко верующей христианкой, Марина Мнишек настояла на том, чтобы Лжедмитрий II тайно венчался с ней по католическому обряду. Таинство в стане П. Сапеги совершал польский иезуит. После этого супруги стали создавать видимость семейных отношений, хотя не испытывали друг к другу ни малейшей симпатии.

Юрий Мнишек, в полной мере осознав всю нависшую над ним опасность, вскоре покинул Тушино и вернулся в Польшу. Марина же через некоторое время оказалась в весьма затруднительном положении. Новый муж не дарил ей подарков, выделял крайне мало средств на содержание, а рядовые тушинцы не выказывали. по отношению к ней никакого почтения. Образ жизни ее был скучен и однообразен: ни о каких пирах, балах и маскарадах теперь она не могла и мечтать. Лжедмитрий строго соблюдал православные обычаи и того же требовал от жены. Единственным развлечением для полячки стали церковные праздники, но чтобы хоть как-то их отметить, она была вынуждена просить отца прислать ткань на новое платье, вино и копченую семгу для торжественного обеда.

В конце 1608 года многим казалось, что дни правления Василия Шуйского сочтены. С горсткой сторонников он был заперт в Москве, не имея ни войска, ни казны, ни продовольствия, чтобы накормить роптавших москвичей. Царь не мог почти ни на кого положиться, поскольку многие представители знати склонялись к измене и предательству: то они клялись в верности ему, то бежали в Тушино и там целовали крест Лжедмитрию II, получая от каждого государя чины и земельные владения. В народе таких перебежчиков называли «перелетами», а известный писатель XVII века Авраамий Палицын говорил о них:

Истинные планы Сигизмунда III относительно Российского государства были совсем иные. О них известно из его переписки с Папой Римским и некоторыми европейскими монархами, которую он вел в 1611–1612 годах. Так, главе католической церкви король писал, что истинная цель его похода на Русь — распространение католической веры среди «диких и нечестивых северных народов». Он утверждал, что «война предпринята для искоренения ересей и расколов, для безопасности и защиты государства. Все предпринятое сделано на пользу святой католической церкви». Сигизмунд заверял Папу, что будет вводить католичество во всех своих новых владениях.

В письмах испанскому королю Филиппу польский монарх писал, что предпринял справедливую войну против наследственных врагов королевства и силой оружия стремится утвердить законные права своих предков на российские территории. Он вновь подчеркивал, что его цель — «распространение истинной католической веры среди диких варварских народов, врагов всего христианского мира и еретиков». Свои действия в Московии он сравнивал с походами испанцев в Америку и Африку, а русских людей — с представителями диких африканских племен и индейцами, находящимися на ранних стадиях развития и далекими от европейской цивилизации.

Турецкому султану польский король хвастался, что «счастливо закончил дела в Московии, покорил всех неприятелей, далеко распространил пределы своих владений и принял весь русский народ в свое подданство, хотя и остаются трудности для полного усмирения непокорных».

К числу своих успехов Сигизмунд, видимо, приписал и гибель Лжедмитрия II, хотя она случилась безо всякого его участия.

После неудачного похода на Москву Лжедмитрий вернулся в Калугу и стал искать виновников провала. Под подозрением оказался касимовский хан Ураз-Магомед. Соглядатаи донесли, что он вступил в переписку с Сигизмундом и, видимо, задумал переметнуться на сторону поляков. Разгневанный самозванец приказал казнить изменника. Это вызвало возмущение у татар, находившихся в Калуге, а князь Петр Арасланович Урусов даже задумал отомстить неблагодарному бродяге, который не имел никаких прав ни на царский титул, ни на расправу с таким знатным человеком, каким был касимовский хан.

В это время положение Лжедмитрия II было очень шатким. Сил для захвата Москвы у него не было, а царствовать, сидя в Калуге, самозванец считал для себя унизительным. Он решил вступить в переговоры с польским королем и договориться с ним по-хорошему. За помощь в воцарении он обещал Сигизмунду дать многочисленное войско для борьбы со Швецией и помочь в овладении всей Ливонией. Кроме того, он соглашался отдать Польше ряд городов вместе с Черниговом.

Однако король не стал с самозванцем ни о чем договариваться, поскольку полагал, что московский трон уже и так принадлежит ему. Тогда Лжедмитрий II решил переехать в какой-нибудь более безопасный город на окраине государства, чтобы создать в нем свою отдельную державу. После некоторых размышлений он выбрал Астрахань — столицу бывшего Астраханского ханства. Она была расположена далеко от центральных районов, лежала на важных торговых путях и вместе с окружающими землями могла стать особым государством.

Для разведки в Астрахань был отправлен отряд с грамотой, в которой писалось о желании «царя Дмитрия Ивановича вместе с царицей Мариной Юрьевной переехать на юг, поскольку большая часть Русского государства захвачена «проклятыми латынянами-поляками». Астраханцы согласились принять у себя православных государей, поскольку всегда хранили верность «Дмитрию», то есть первому и второму самозванцам.

Переезд решили отложить на весну — в зимнее время передвигаться по бездорожью было сложно, к тому же Марина вскоре должна была разрешиться от бремени. Пока же «царик» тешился охотой, пирами и прочими развлечениями. В этом отношении он был похож на своего предшественника Лжедмитрия I.

Утром 11 декабря 1611 года все, как обычно, собрались в лес на охоту за зайцами. Свиту самозванца составляли несколько слуг и татарский отряд во главе с Петром Урусовым. Когда Лжедмитрий в пылу погони далеко ускакал от своих сопровождающих, находившийся рядом Петр выстрелил в него из ружья. Самозванец от неожиданности или от легкой раны упал. Тогда убийца подскакал, спешился и со всего размаха отсек ему голову. Стоя над трупом, Петр сказал следующее: «Я проучил тебя за то, что ты топил в реке татарских мурз, сажал их в темницы, угощал плетьми и бил кнутами. Сам-то ты — не что иное, как плут, обманщик и вор. Они же были твоими верными слугами».

После этого он снял с трупа богатую одежду, забрал его породистого скакуна и вместе с другими татарами бросился бежать по направлению к Крыму.

Слуги, нашедшие обезглавленное тело Лжедмитрия, в ужасе поскакали в Калугу. Там испуганная Марина Мнишек приказала бить в набат и стрелять из пушек. Она думала, что татары нападут на город. Но все было тихо. Тогда калужане отправились в лес, привезли тело, соорудили помост и на нем установили гроб со своим правителем. Две недели все желающие могли с ним проститься. Потом его захоронили в местном соборе.

Через некоторое, время Марина родила сына, которого назвала Иваном и крестила по православному обряду. Считая себя законной царицей, полячка полагала, что и ее сын имеет все права на московский трон. И. М. Заруцкий тут же объявил себя главным защитником вдовы и младенца. Он решил сделать все возможное, чтобы добыть для них вожделенную царскую корону. Так дело, начатое первым Лжедмитрием, продолжилось.

Конец 1610 — начало 1611 года были самыми тяжелыми за весь период Смуты. В стране воцарилась полная анархия. Никакого реального управления не существовало: временное боярское правительство было лишено поляками власти, Сигизмунд стоял под Смоленском, не решаясь двинуться дальше, в новгородской земле хозяйничали шведы, многие города перешли на самоуправление, казаки из окружения Лжедмитрия II занимались грабежами и разбоем…

Очевидец происходившего Авраамий Палицын описал это время так:

Таким образом, в феврале 1611 года силы ополченцев окончательно определились. Местом общего сбора были обозначены Серпухов и Коломна. В начале марта городовые отряды из разных мест выступили в поход. По дороге местные жители встречали их с образами, снабжали деньгами и продовольствием. В Нижнем Новгороде даже удалось собрать артиллерию с боеприпасами. Их повез Тимофей Шаров. Даже из-под Пскова пришли бывшие тушинские казаки, а с Поморья через Вологду добрался воевода Ф. Нащокин. В Ярославле его войска влились в сформированные там полки, и 7 марта все вместе выступили в поход к Москве.

Ополченцы писали и в более дальние города: Казань, Вятку, Пермь, Великий Устюг, Чебоксары, Свияжск, Верхотурье, Соликамск. Всюду жители были готовы их поддержать, правда, из этих городов отряды прибыли под Москву только в июне.

Между тем волнения начались и в столице. С самоуправством начальника польского гарнизона А. Гонсевского и его русских сторонников во главе с Ф. Андроновым очень многие мириться не желали. Приближался праздник Святой Пасхи, на который, по обычаю, съезжалось много людей из окрестных мест. Это беспокоило поляков, и они решили приготовиться к обороне и усилили надзор за Гермогеном, патриотически настроенными боярами и рядовыми горожанами. Было даже решено на всех городских башнях установить пушки. Чтобы их подвезти, шляхтичи решили использовать городских извозчиков. Однако далеко не все согласились этим заниматься.

Наконец 19 марта недовольство горожан достигло предела, и они подняли восстание. В страхе поляки были вынуждены отступить в Кремль и Китай-город и затворить ворота. В Белом и Земляном городе власть оказалась в руках мятежников. Они взяли под свой контроль все центральные улицы, соорудили на них баррикады и поставили пушки. На Лубянской площади Д. М. Пожарскому удалось даже захватить дальнобойные орудия на Пушечном дворе. Из них он стал обстреливать укрепления Китай-города.

Горожане знали, что им на помощь спешат войска ополченцев, и надеялись на скорую победу. Однако поляки по совету М. Г. Салтыкова отправили в Белый город своих лазутчиков, которые занялись поджогом домов, стоявших в начале каждой улицы. В результате скоро повсюду забушевал пожар. Жителям пришлось бросить оружие и спасать своих домочадцев. Этим тут же воспользовались поляки и бросились в атаку. Началась массовая резня. Тысячи людей пали под ударами польских сабель. Среди них были женщины, дети и старики. С тяжелыми боями восставшие были вынуждены отступить к Симонову монастырю. Вскоре подошли передовые отряды ополченцев во главе с А. Просовецким, и поляки были отогнаны.

Когда пожар утих, поляки и их сторонники занялись грабежом торговых лавок, погребов с ценным имуществом и церквей. Их добыча была поистине огромной.

Весть о московском погроме вскоре облетела всю страну. Многие люди окончательно укрепились в мысли, что поляки во главе с Сигизмундом являются их злейшими врагами. И король понял, что его истинные намерения раскрыты, и перестал церемониться со своими противниками. По его приказу боярин А. В. Голицын был казнен, а боярин И. М. Воротынский взят под стражу. Патриарха Гермогена бросили в земляную тюрьму Чудова монастыря. Видеться с ним было запрещено под страхом смерти. Правда, посланцы ополченцев все же умудрялись проникать к первосвященнику и получать от него наставления.

Узнав о подавлении московского восстания, П. П. Ляпунов пришел к выводу, что медлить больше нельзя. В конце марта полки двинулись к Москве. Сообща был разработан план захвата наименее укрепленного Белого города.

Главная атака началась в ночь на 1 апреля. Ляпунов ударил у Яузских ворот, Трубецкой и Заруцкий — со стороны Воронцова поля, Волконский, Волынский, Козловский и Мансуров — у Покровских ворот, Измайлов и Просовецкий — у Сретенских ворот, Мосальский-Литвинов — у Тверских. Тяжелые бои продолжались до 6 апреля, но полякам все-таки пришлось отступить в Китай-город и Кремль и занять там оборону.

Во время сражений многие воеводы продемонстрировали личное мужество и военный опыт. Особенно прославился П. П. Ляпунов, которого стали называть властителем всего московского воинства и сравнивали со львом.

Вскоре территория Белого города превратилась в огромный военный лагерь. Каждый отряд стоял отдельно со своим воеводой во главе и оборонял определенный участок. Однако на военный совет собирались все. Высшим органом власти считался Совет всей рати, но для решения текущих проблем было создано временное правительство, состоявшее из трех воевод: тушинского боярина князя Д. Т. Трубецкого, тушинского боярина И. М. Заруцкого и думного дворянина П. П. Ляпунова. В помощь им было создано несколько приказов: Разрядный занимался служебными назначениями и росписями полков, Большой приход ведал сбором налогов с территории, подчинявшейся ополченцам, Большой дворец занимался сбором доходов с бывших царских владений, Разбойный осуществлял борьбу с разбоями и грабежами, а Земский ведал всевозможными делами, касающимися управления городами.

Во главе приказов были поставлены опытные дьяки. Фактически в ополчении появились свои органы власти, дублирующие московские. Они понадобились для того, чтобы окончательно изолировать боярское правительство и наилучшим образом снабжать войско продовольствием и боеприпасами.

Боярское правительство пыталось дискредитировать ополченцев в глазах простолюдинов. Через сторонников короля Сигизмунда они рассылали грамоты, в которых называли восставших смутьянами и крамольниками, вступившими в борьбу с законными властями.

Чтобы опровергнуть эти утверждения, ополченцы решили составить своеобразный свод законов, которым все обязаны были подчиняться. Он был назван «Приговор всей рати». Согласно этому документу, руководить всеми делами должны были Трубецкой, Заруцкий и Ляпунов. В их ведении оказались: разработка военных планов, поддержание воинской дисциплины, снабжение воинов всем необходимым и так далее. Цель борьбы определялась так: «Стоять за дом Пресвятой Богородицы и за православную христианскую веру против разорителей веры христианской, польских и литовских людей».

Получалось, что они действовали по призыву патриарха Гермогена, который являлся главой страны, так как царский трон не был занят, а следовательно, их действия становились законными и обоснованными.

В «Приговоре» был подробно рассмотрен вопрос о наделении воинских людей землей, поскольку в то время она считалась своеобразной платой за службу. Ляпунов предложил давать каждому такое количество земли, какое было у него при прежних государях. Все пожалования самозванцев и короля изымались и раздавались тем, у кого ничего не было. Дворцовые земли отписывались в особое ведомство. Земли изменников и московских бояр поступали в распоряжение Поместного приказа. Доходы с них использовались на общие нужды.

Однако зафиксированное в «Приговоре» распределение земель устроило далеко не всех. Особенно недоволен был И. М. Заруцкий, полагавший, что имеет право на огромные земельные владения, хотя раньше у него вообще ничего не было. Возмущались и бывшие тушинцы, терявшие щедрые пожалования «царика». Но Ляпунов, вставший во главе Поместного приказа, не пожелал удовлетворить их претензии.

Еще больше споров возникло по поводу сбора продовольствия. Прокопий Петрович считал, что этим должны заниматься дворяне вместе со стрельцами и казаками. Для этого из соответствующего приказа им следовало получить указ с перечнем названий населенных пунктов и количества собираемого. Заруцкий же полагал, что казаки имеют право брать все необходимое в любых местах и никакого контроля над их деятельностью быть не должно. В итоге набеги казаков на монастыри, села и деревни превращались в настоящие грабежи и разбои. Узнав об их самоуправстве, Ляпунов вынес этот вопрос на Совет всей рати. После долгих совещаний решили, что казаки-разбойники, застигнутые на месте преступления, должны тут же наказываться без суда и следствия. Ополченцам было важно не дискредитировать себя в глазах мирного населения и тем самым не оттолкнуть его от себя.

Разношерстный состав ополчения привел к тому, что внутри него начал назревать конфликт. Городовые воеводы стремились жить по прежним законам и хотели восстановить старые порядки. Атаманы же и казаки полагали, что с оружием в руках имеют право диктовать свою волю мирным людям. Они стремились получить власть и обогатиться, хотя раньше не имели на это права.

Серьезные разногласия вызвал вопрос о судьбе царского престола. Заруцкий с тушинцами хотели посадить на него Марину Мнишек с сыном Иваном, а городовые воеводы категорически возражали против этого. Среди них даже возник план войти в соглашение с новгородцами, которые после захвата Новгорода шведами 16 июня 1611 года признали своим правителем шведского королевича Карла-Филиппа.

Для переговоров в Новгород был отправлен князь И. Ф. Троекуров. Это вызвало возмущение у Заруцкого, считавшего себя покровителем Марины Мнишек и ее сына.

Вскоре произошел инцидент, внесший раскол в лагерь ополченцев. Объезжая окрестности столицы, воевода И. Плещеев узнал, что 28 казаков из ополчения грабят Николо-Угрешский монастырь. Он тут же приказал своим воинам схватить их и с камнями на шеях бросить в воду. Товарищи казаков выловили их, и все вместе они отправились к атаманам с жалобой на Плещеева. Собрался казачий круг, на который для разбирательства пригласили и Прокопия Петровича. Ведь именно он приказал воеводам без суда и следствия расправляться с грабителями.

Ляпунов со своими сторонниками бесстрашно прибыл к казакам и попытался было объяснить им, что нельзя подрывать доверие к себе бесчинствами. Однако никто не захотел его слушать. Наученные Заруцким казаки принялись кричать, что Прокопий слишком груб и заносчив, гнушается общением с рядовыми воинами, игнорирует их просьбы и все дела решает единолично, сидя за закрытыми дверями в приказной избе. Для казаков, привыкших все важные дела обсуждать на сходках, это казалось неприемлемым.

Такие обвинения возмутили Ляпунова, и он решил уехать из лагеря домой на Рязанщину. Городовые воеводы узнали об этом и бросились его догонять. Под Симоновым монастырем состоялось совещание, во время которого Ляпунова все же удалось уговорить вернуться: ведь в ополчении именно он был лидером дворян и представителей городов, которые не хотели подчиняться ни тушинскому боярину Трубецкому, ни бывшему атаману Заруцкому.

На время в лагере восстановился мир. Но покровитель Марины Мнишек не желал успокаиваться. Для дискредитации Прокопия он пошел на явный подлог — изготовил фальшивую грамоту, в которой от имени Ляпунова приказывалось городовым воеводам уничтожать всех казаков. Эту фальшивку подбросили казачьим атаманам. Те возмутились и потребовали воеводу к ответу, но на этот раз Прокопий Петрович решительно отказался идти на казачий круг. По совету друзей он остался в расположении своего отряда и усилил охрану. Тогда к нему прибыли два авторитетных атамана — С. Толской и Ю. Потемкин — и пообещали, что не дадут его в обиду. Вместе с тем они сказали воеводе о том, что ему следует убедить казаков в своей невиновности, иначе среди ополченцев может возникнуть вражда.

Не чувствовавший за собой никакой вины Ляпунов отправился с несколькими сторонниками в ставку Заруцкого и смело вышел к казакам. Однако ему не удалось вымолвить ни слова: разъяренные казаки, заранее подготовленные бывшим атаманом, набросились на него и зарубили саблями. Вместе с ним погиб и рязанский дворянин И. Ржевский.

Это печальное событие, случившееся 22 июля 1611 года, вызвало негодование у большинства городовых воевод. Они не захотели «быть в соединении» с казаками и покинули лагерь в Белом городе, что существенно ослабило силы ополченцев. К тому же верховную власть захватил И. М. Заруцкий, который начал диктовать всем свою волю, присвоил значительные земельные владения, в том числе и дворцовые, принялся забирать большую часть доходов для личных нужд и официально объявил, что в случае победы на престол взойдет Марина Мнишек с сыном Иваном.

Все это стало известно в Москве. Патриарх Гермоген тут же написал грамоту о том, что проклинает «верен ка Ивана», поскольку тот — сын неизвестного бродяги и никаких прав на царский престол иметь не может. Оставшихся ополченцев он обозвал «Казачьей армией», с которой истинные Патриоты не должны были иметь ничего общего.

Таким образом, надежда на скорое избавление Москвы от польских интервентов рухнула. Национально-освободительное движение оказалось под угрозой полного развала. Из лагеря в Белом городе ушли дружины Кашина, Дмитрова, Ростова, Мурома, Владимира, Юрьева-Польского, Нижнего Новгорода, Пошехонья, Вологды, Галича, Архангельска, Костромы, Переславля-Залесского, Брянска, Воронежа, Волхова, Звенигорода и Рязани.

Пока Заруцкий обогащался и упивался властью, Д. Т. Трубецкой пытался остановить распад первого ополчения. Он стал рассылать грамоты в западные города, которые после оккупации Сигизмундом Смоленска в начале июня 1611 года оказались под угрозой оккупации поляками. На его призывы откликнулись дворяне Алексина, Белой, Козельска, Медыни, Вязьмы и Боровска.

Но в целом авторитет первого ополчения был существенно подорван. Жители многих городов перестали присылать для него продовольствие и деньги, а казанцы и пермяки даже начали призывать всех объявить войну «русским ворам», то есть казакам из Первого ополчения.

Чтобы хоть как-то реабилитировать себя, Д. Т Трубецкой обратился за помощью к монахам Троице-Сергиева монастыря. Ведь в октябре пришло известие о подходе к столице двухтысячного войска под командованием гетмана Хоткевича, которое могло легко смести ополченческий лагерь и снять осаду Кремля и Китай-города.

Архимандрит Дионисий сразу же откликнулся на просьбу. Он отправил под Москву монастырских слуг с пушками и боеприпасами и начал рассылать по городам грамоты, в которых призывал жителей не бросать ополченцев в трудное время и оказать им поддержку. Его посланцы отправились в Ярославль, Владимир и некоторые поволжские города. Кроме того, было решено поднять моральный уровень ополченческого войска. Для этого по инициативе монастырских властей был организован перенос чудотворной иконы Казанской Божией Матери в подмосковный стан.

Трубецкой с воеводами с большой почтительностью встретили святыню. В честь ее был организован многолюдный молебен. Заруцкий же демонстративно не спешился и насмехался над верующими. Все предвещало неминуемый раскол в будущем.

Рассмотрим теперь, кем же были два руководителя первого ополчения, в руках которых во второй половине 1611 года оказалась судьба Российского государства.

Дмитрий Тимофеевич Трубецкой принадлежал к знатному роду князей Гедиминовичей — потомков великого князя Литовского Гедимина, жившего в XIII–XIV веках. Наследственным владением Трубецких считался город Трубчевск. В 1500 году князья вместе со своими землями перешли на службу к великому князю Ивану III, поэтому некоторое время носили звание государевых слуг и не сливались с остальной московской знатью. При Иване Грозном Трубецкие вошли в опричнину, а при Федоре Ивановиче сравнялись с остальными князьями. Отец Дмитрия Тимофеевича, Тимофей Романович, носил боярский чин, к тому же был видным воеводой. Свое высокое положение он сохранил и при Борисе Годунове.

В это время началась служба молодого князя Дмитрия. Он считался стольником при дворе царевича Федора Борисовича и после его воцарения должен был войти в его ближнее окружение. Но появление Лжедмитрия I поставило крест на этой успешной карьере: самозванец не включил знатного князя в состав своего двора. Не изменилось его положение и при престарелом Василии Шуйском, который приблизил к себе своих родственников и друзей. В итоге Трубецкой решил сменить государя. Во время второй битвы на Ходынке осенью 1608 года он переметнулся на сторону Лжедмитрия II. В Тушинском лагере он был встречен с распростертыми объятиями — безродный бродяга очень нуждался в поддержке знатных князей. Так Дмитрий Тимофеевич сразу же получил боярский чин и был поставлен во главе Стрелецкого приказа. На такой взлет при дворе Шуйского он, конечно же, рассчитывать не мог.

В благодарность Трубецкой сделался одним из наиболее верных сторонников самозванца. После его бегства в Калугу князь последовал за ним. Там он еще больше возвысился, став ведущим полководцем. Гибель Лжедмитрия II поставила князя перед выбором: кому служить теперь? Кандидатура полячки Марины Мнишек с малюткой Иваном не казалась Трубецкому подходящей для царского престола, поскольку ни женщина, ни младенец не были в состоянии бороться за корону с другими претендентами, особенно с королем Сигизмундом и его сыном. Но и польские монархи нисколько не устраивали Дмитрия Тимофеевича. В Тушинском лагере князь хорошо изучил замашки шляхтичей, считавших русских необразованными и грубыми и едва ли не людьми второго сорта. К тому же они относились с полным пренебрежением к православию и его святыням. Своему родственнику Ю. Н. Трубецкому, приехавшему в Калугу уговаривать бывших тушинцев целовать крест либо королю, либо его сыну, князь ответил так:

«Сигизмунду я никогда не буду целовать крест. Я знаю его коварный и лживый нрав. Владиславу же я готов служить, если он крестится в православную веру и сядет на московский трон. Пока этого не случится, я и королевичу не буду целовать крест».

С большим интересом отнесся Д. Т. Трубецкой к посланцу от рязанского воеводы П. П. Ляпунова, который призывал его начать совместную борьбу с польскими интервентами, захватившими столицу и притеснявшими православного архипастыря Гермогена за его нежелание идти на сговор с Сигизмундом. Князь решил влиться в ополчение и пригласил в свой отряд не только бывших тушинцев, но и воевод северских городов, которые опасались оказаться в плену у поляков. В результате умело проведенной агитации под началом Трубецкого оказался достаточно большой отряд, в составе которого были знатные дворяне: Измайловы, Пушкины, Шереметевы, Плещеевы, Вельяминовы, Остафьевы, Колтовские, Безобразовы, Сабуровы, Лодыженские, Милославские, Желябужские, Хлоповы, Стрешневы, Головины, Ртищевы и другие. Были под его началом и князья: Щербатовы, Волконские, Солнцев-Засекин, Мезецкие, Приимков-Ростовский.

Все это свидетельствовало о том, что вокруг Дмитрия Тимофеевича объединялись не какие-нибудь любители легкой добычи, а уважаемые люди, имевшие древние родословные, крупные земельные владения и чины. Признание ими лидерства Трубецкого говорит о том, что он обладал воинскими талантами, был хорошим организатором и руководителем, несмотря на свой возраст. В то время ему было около двадцати пяти лет.

В феврале отряд Дмитрия Тимофеевича выступил к Коломне, где был назначен большой сход. В самом начале апреля начались бои за Белый город, закончившиеся полной победой ополченцев. На Совете всей рати Трубецкого избрали главой временного правительства. Это также свидетельствовало о его незаурядных способностях и авторитете среди воинов.

Когда между Заруцким и Ляпуновым возник конфликт, Дмитрий Тимофеевич занял нейтральную позицию. Он боялся, что из-за внутренних распрей «доброе дело» будет «порушено». Однако невмешательство князя привело к тому, что рязанского воеводу убили. Его многочисленные сторонники — городовые воеводы северных и северо-восточных городов — покинули подмосковный стан. Пришлось Трубецкому в одиночку спасать начатое ополченцами дело.

В отличие от потомка князей Гедиминовичей, Заруцкий был весьма низкого происхождения. Историки считают, что он родился в Тернополе, но еще ребенком попал в плен к крымским татарам, а повзрослев, смог убежать на Дон к казакам. Там благодаря отваге он получил чин старшины. Современники описывали его так: высокого роста, могучего телосложения, с копной черных кудрей, закрывавших крутой лоб. Его большие черные глаза всегда смотрели дерзко и вызывающе. Некоторые люди, правда, полагали, что Иван Мартынович был не столько храбр, сколько лют и скор на расправу над слабыми и беззащитными. К тому же он был очень хитер, нравом лукав, с легкостью давал клятву и тут же ее нарушал, не имел никаких твердых убеждений и стремился лишь к власти и богатству, добытым любой ценой. Судя по всему, никаким наукам Заруцкий не обучался и даже не умел писать. Грамоты за него подписывали другие.

Год рождения Ивана Мартыновича неизвестен, но можно предположить, что в 1604 году, когда он решил влиться в войско первого Лжедмитрия, ему было лет восемнадцать — двадцать, но, может быть, и немного больше, поскольку он уже был женат и имел сына.

Вместе с самозванцем Заруцкий с успехом сражался с войсками Бориса Годунова, потом с триумфом въехал в Москву. Возможно, во время царствования Лжедмитрия I удалой и красивый казак входил в его охрану. После свержения лжецаря вместе с другими донцами Иван Мартынович вернулся домой, но ненадолго, поскольку уже летом 1606 года в Путивле стало формироваться войско еще не материализовавшегося нового авантюриста.

Заруцкому удалось войти в ближнее окружение И. И. Болотникова. Вместе с ним он сначала осаждал Москву, потом бежал в Калугу и, наконец, отражал натиск царских войск в Туле. В конце лета 1607 года, когда стало ясно, что победа будет за В. И. Шуйским, Болотников отправил Заруцкого в Стародуб, где наконец-то появился долгожданный «царь Дмитрий». Естественно, Иван Мартынович сразу же смекнул, что прежнего самозванца заменил другой человек.

В то время у «царика» почти не было войска и осажденным в Туле Болотникову и Петруше он помочь не мог. Правда, он выступил в поход, но дошел только до Орла. К этому времени Тула пала, а Болотников с Петрушей оказались в плену. Помогать им уже не имело смысла.

Поскольку у нового самозванца почти не было опытных воинских людей, Заруцкий вызвался поехать на Дон для сбора казаков, желавших возвыситься и обогатиться с помощью нового авантюриста. Весной 1608 года пятитысячное казачье войско под командованием Заруцкого подошло к Орлу, и это позволило Лжедмитрию II начать поход на Москву.

В благодарность «царик» присвоил казачьему атаману боярский чин и назначил главой Казачьего приказа. Это означало, что Заруцкому должны были подчиняться все казаки в самозванческой армии. Раньше ни одному выходцу с Дона не удавалось сделать столь блестящую карьеру. Естественно, все это прославило Ивана Мартыновича. Среди рядовых казаков его авторитет вознесся на небывалую высоту.

Летом Лжедмитрий II подошел к столице и обосновался в Тушине. Вскоре там возникла вторая столица с органами власти, дублирующими московские. Во время нескольких боев с царем Василием Заруцкому удалось продемонстрировать свое воинское искусство. Находясь в засаде, он не раз спасал тушинские полки от полного разгрома.

После бегства Лжедмитрия II в Калугу Заруцкий с казаками решил перейти на службу к польскому королю Сигизмунду, стоявшему под Смоленском. Он надеялся получить и высокие чины, и хорошие деньги. Однако выяснилось, что заносчивые шляхтичи отказываются считать его ровней, да и денег у короля нет. Поэтому Заруцкий вновь примкнул к Лжедмитрию.

После гибели самозванца Иван Мартынович решил стать покровителем молодой вдовы Марины Мнишек и ее сына. Он пообещал, что во что бы то ни стало посадит их на царский престол. Свою законную жену Заруцкий постриг в монахини, а сына назначил стольником при дворе «царевича» Ивана Дмитриевича. Однако его планы по возведению на трон польской шляхтянки не понравились многим бывшим тушинцам, особенно Д. Т. Трубецкому. Тогда Заруцкий с казаками забрал Марину с сыном и отвез их в Тулу. В это время по призыву Ляпунова городовые воеводы начали формировать первое ополчение. Иван Мартынович решил примкнуть к нему, надеясь таким образом воплотить свои планы в жизнь.

Удача сопутствовала ополченцам. В начале апреля им удалось отбить у поляков Белый город, в то время — окраинную часть Москвы. На его территории и образовался военный лагерь. Поскольку под началом Заруцкого находилось несколько казачьих отрядов и сам он был достаточно опытен в военном деле, на Совете всей рати его избрали одним из трех членов временного правительства. В нем он занял второе место после Трубецкого, так как в Тушине носил боярский чин.

Однако очень скоро оказалось, что раздачей земель, выплатой жалованья и наведением в войске порядка руководит П. П. Ляпунов. На стороне рязанского воеводы были представители городов, от которых зависело материальное обеспечение ополченцев, поэтому даже вопрос о кандидатуре будущего государя оказался в компетенции Прокопия Петровича, а он был категорически против Марины Мнишек и ее сына.

Осознав, какую опасность для реализации его планов представляет Ляпунов, Заруцкий решил избавиться от него. Бывший атаман без труда смог настроить казаков против рязанца, сфабриковал подложную грамоту, компрометирующую Ляпунова, и с помощью своих сторонников лишил воеводу жизни.

Добившись своего, Иван Мартынович восторжествовал, но тут оказалось, что ополчение начало распадаться на глазах. От прежнего состава в Белом городе осталось не более трети. Правда, Заруцкого это не слишком обеспокоило, поскольку реальная власть в военном лагере оказалась в его руках. Он тут же присвоил себе часть дворцовых земельных владений и поместья московских бояр, позволил соратникам грабить мирное население и обогащаться за его счет. Разбоями занялись и рядовые казаки, которые затем пропивали и проигрывали в карты награбленное имущество. В подмосковном лагере воцарились хаос, беззаконие и бесчинства. С огромным трудом Д. Т. Трубецкой поддерживал минимальную дисциплину и заставлял выполнять главную задачу — бороться с поляками.

В это время польский король решил активизировать свою деятельность. Сначала он отправил на помощь московскому гарнизону П. Сапегу, который смог доставить в город продовольствие, выбил ополченцев из Алексеевской башни и даже захватил часть крепостных стен Белого города у Тверских ворот. Кроме того, он выжег Замоскворечье, в котором у ополченцев было несколько острогов.

В конце осени к столице подошел отряд под командованием гетмана Хоткевича и начал осаду Белого города. Очень скоро у ополченцев закончились боеприпасы и продовольствие. На помощь им вновь пришли троице-сергиевские монахи, приславшие порох и свинец вместе с монастырскими слугами.

От полного разгрома ополченцев спасли начавшиеся холода. Хоткевич отошел в подмосковное село Рогачево, где занялся сбором продовольствия в окрестных населенных пунктах. Сапега умер, находясь в Московском Кремле, а его воины потребовали значительную плату за свою службу. Поскольку денег в казне давно не было, то им отдали корону, подаренную императором Максимилианом Ивану Грозному, недоделанную корону Марины Мнишек, царское седло с отделкой из золота и драгоценных камней, несколько царских шапок, а также скипетр и державу-яблоко. Последние царские регалии входили в число особо ценных вещей, находившихся в царской казне.

Ободренные помощью короля Сигизмунда, бояре решили переманить на свою сторону воевод наиболее крупных городов — Ярославля, Костромы и Владимира. Они отправили туда своих людей с грамотами, в которых всячески хулили ополченцев, называя их крамольниками и грабителями, вносящими в государство смуту. Однако под этими грамотами не было подписи патриарха Гермогена, которого многие считали своим вдохновителем и лидером, поэтому московские грамоты не произвели впечатления на ярославцев, костромичей и владимирцев. Они сохранили верность освободительному движению.

Правда, очень скоро руководители первого ополчения себя дискредитировали. Из Иван-города и Пскова пришла весть, что там появился «царь Дмитрий Иванович», якобы вновь спасшийся от убийц. Он громил шведские отряды и хотел освободить Новгород. Псковский воевода Ф. М. Плещеев признал его истинным государем и превратил свой город в царскую ставку. Ополченцы отправили к «государю» своего представителя, чтобы выяснить обстоятельства новой авантюры. Во время переговоров стало очевидно, что появление «Дмитрия Ивановича» очень выгодно Трубецкому и Заруцкому, поскольку до того у них не было никакой реальной кандидатуры на престол. Получалось, что представители московских властей сами были «смутьянами» и «крамольниками». К тому же с помощью «Дмитрия» можно было упрочить положение Марины Мнишек с сыном — они становились членами его семьи.

Итак, 2 марта 1612 года первое ополчение присягнуло Псковскому вору, как в народе стали называть Лжедмитрия III. От его имени была составлена грамота. В ней жителям города предлагалось целовать крест «законному государю». Подписали это послание Д. Т. Трубецкой, И. М. Заруцкий, А. Просовец-кий (он заменил во временном правительстве Ляпунова), а также тушинские бояре Г. П. Шаховской, И. П. Засекин и И. В. Плещеев, костромской воевода И. П. Шереметев и его отец, боярин П. Н. Шереметев. Все они, кроме Заруцкого и Просовецкого, были достаточно знатными и известными людьми.

Между тем присланная ополченцами грамота в городах вызывала лишь смех и издевательства. Городовые воеводы принялись писать в подмосковный лагерь и стыдить воевод за новую авантюру. Они напомнили бывшим тушинским боярам о том, что в декабре 1610 года они же оповестили всех о гибели Лжедмитрия II, в течение двух недель прощались с ним и с большими почестями похоронили в Калуге.

Патриарх Гермоген также был возмущен появлением нового Лжедмитрия и присягой, принесенной ему ополченцами. Он вновь призвал русских людей сформировать истинное православное войско для борьбы и с интервентами, и с казачьей армией из подмосковного табора. Его послания нашли горячий отклик у жителей Нижнего Новгорода во главе с земским старостой Кузьмой Мининым.

Кузьма происходил из рода торговых людей, проживавших в Балахне. Его отцом был Мина Анкудинов по прозвищу Сухорук (из-за его физического недостатка). Мина был довольно состоятельным человеком, поскольку владел тремя деревнями, соляными варницами и несколькими торговыми лавками и домами в Балахне. Его старшие сыновья, Иван и Федор, стали продолжателями отцова дела. Младший, Кузьма, получив свою долю деньгами, переехал в Нижний Новгород и занялся там торговлей мясом. Вскоре он женился на некоей Татьяне Семеновне, которая родила ему сына Нефеда.

Торговые дела Кузьмы шли хорошо, в городе он считался уважаемым человеком, поэтому в 1611 году нижегородцы избрали его земским старостой. В его ведении находились дела, связанные со сбором налогов, поддержанием порядка и решением некоторых спорных проблем между горожанами. Естественно, Кузьма хорошо знал и о ситуации в столице, и о тяжелом положении патриарха Гермогена, и о засилье поляков. Призывы первосвятителя вновь собрать ополчение и выступить в поход для освобождения Москвы от польского плена нашли в его душе самый горячий отклик.

Уже в сентябре 1611 года после воскресной службы в Спасо-Преображенском соборе Кузьма Минин обратился к горожанам с пламенной речью. Он призывал нижегородцев собрать деньги и другие ценности для воинских людей, которые вступят в борьбу с поляками. По его мнению, богатые торговые люди должны были пожертвовать на эти цели третью часть своего имущества. Бедные могли дать только пятую часть. Показывая пример, Кузьма тут же выложил значительную сумму и драгоценности жены.

Горожане поддержали почин своего старосты. Вскоре жертвователей стало так много, что удалось начать вербовку воинских людей в новое ополчение. В него вошли смоляне и дорогобужане, которые были вынуждены бежать из родных мест после захвата Смоленска Сигизмундом III, стали прибывать и жители поволжских городов: Арзамаса, Кинешмы, Балахны и других.

Когда под знаменами нижегородцев собрались почти две тысячи человек, встал вопрос о главном полководце. После совещаний и размышлений ополченцы остановились на кандидатуре князя Дмитрия Михайловича Пожарского, который в то время лечился от ран в своем имении Мугреево. Он никогда не вступал в связи ни с самозванцами, ни с интервентами, отличался честностью и воинским опытом. Именно к нему по указанию Кузьмы Минина и была отправлена представительная делегация.

После непродолжительных переговоров без всяких условий князь согласился возглавить новое освободительное движение — второе ополчение.

Дмитрий Михайлович Пожарский принадлежал к старинному и разветвленному роду Стародубских князей. В него входили, кроме Пожарских, Ряполовские, Палецкие, Ромодановские, Хилковы, Гундоровы, Тулуповы, Гагарины и другие. При этом Пожарские считались старшей ветвью, хотя при московском великокняжеском дворе представители этой фамилии никогда высоких чинов не имели. Отец Д. М. Пожарского, Михаил Федорович, носил прозвище Глухой и, видимо, вообще не служил. Мать, Мария Федоровна, принадлежала к роду Берсеневых-Беклемищевых. Родовыми владениями Пожарских считалось подмосковное село Медведково, село Мугреево и деревни на реке Угра.

Дмитрий Михайлович родился 1 ноября 1578 года. Он был вторым ребенком в семье, старшей была сестра Дарья, а позже на свет появился его брат Василий. Будущий полководец лишился отца в девятилетием возрасте. Мать переехала с детьми в Москву, чтобы дать им хорошее образование. Учителями, видимо, служили образованные представители духовенства и нанятые подьячие.

По меркам того времени Дмитрий Михайлович считался ученым человеком: он хорошо знал Священное Писание, историю своего рода, основы воинского искусства. В 1593 году Пожарский получил первую придворную должность — стряпчего по платьям. В его обязанности входило подавать одежду царю Федору Ивановичу. После воцарения в 1598 году Бориса Годунова Дмитрий Михайлович стал стольником. Его — мать вошла во двор царевны Ксении и стала боярыней, правда, это было не столь почетным, как нахождение при царице Марии Григорьевне. Поэтому Д. М. Пожарский решил вступить в местнический спор с Б. М. Лыковым, чья мать получила чин царской боярыни. Но суд, видимо, не состоялся. Зато в 1603 году Дмитрий Михайлович, выступая за родственника князя А. И. Гундорова, смог выиграть спор с князем В. Ф. Мосальским.

При царе Василии Шуйском Пожарский пытался местничать и с князем Б. М. Лыковым, и с И. М. Пушкиным, но из-за сложности ситуации в стране споры так и не были разрешены.

Вполне вероятно, что при царе Борисе карьера молодого придворного могла бы сложиться удачно, но появление Лжедмитрия I поставило на ней крест. Стольником Дмитрий Михайлович остался и при Шуйском. Правда, уже в 1608 году он получил боевое крещение — по приказу царя отправился в Коломну за продовольствием и был вынужден вступить в сражение с польским полковником Лисовским, сторонником Лжедмитрия II. В следующем году, доставляя продовольствие в осажденную столицу, Пожарский разгромил отряд атамана Салькова.

Заметив воинские таланты стольника, царь Василий отправил его воеводой в Зарайск. Жители этого городка хотели перейти на сторону второго самозванца, но Дмитрию Михайловичу удалось предотвратить измену и образумить зарайцев. Он вошел в дружеские сношения с рязанским воеводой П. П. Ляпуновым и не раз оказывал ему помощь в борьбе с тушинцами. Благодаря их усилиям Рязанщина осталась верна московскому государю.

После свержения Шуйского в июле 1610 года Дмитрий Михайлович вместе со всеми решил служить королевичу Владиславу. Однако уже в конце 1610 года он узнал от П. П. Ляпунова о коварных планах короля Сигизмунда по присоединению Российского государства к своей короне и изменил позицию. Вместе с Ляпуновым Пожарский отбил польские атаки на Переяславль Рязанский и поспешил в Москву, чтобы вывезти семью в безопасное место.

В это время в городе началось антипольское восстание. Пожарский не мог оставаться в стороне от столь важного события и поддержал москвичей. Рядом с домом на Лубянской площади он соорудил баррикаду из бревен, прикатил пушки с Пушечного двора и начал обстреливать засевших в Китай-городе поляков. Однако с помощью своих сторонников полякам удалось поджечь дома в Белом городе. Грандиозный пожар заставил восставших отступить. При этом Пожарский был ранен и больше не мог сражаться. Слуги вынесли князя в безопасное место и потом отвезли в родовое имение Мугреево. Здесь его и нашли посланцы нижегородских ополченцев.

Приехав в Нижний Новгород, Дмитрий Михайлович собрал всех воинских людей и заставил их принести следующую клятву:

Вторая проблема была связана с польским королем. Не зная о падении московского гарнизона, он решил наконец-то отправиться в столицу вместе с сыном. В Вязьме его приняли радушно, поскольку тоже не были осведомлены о победе ополченцев. Более того, один из местных дворян согласился отвезти в Москву королевскую грамоту, в которой тот извещал о своем приезде и готовности дать сына на царский престол. Грамота оказалась в руках у Трубецкого и Пожарского, которые тут же приказали арестовать вязьмичей и выслать заградительный отряд на Смоленскую дорогу.

Сложность ситуации заключалась в том, что в Москве в это время было мало военных людей. Большая часть дворян разъехались по поместьям для отдыха, а казаки разбойничали. Кроме того, среди знати находилось немало сторонников Сигизмунда и Владислава.

Правда, и у польского короля вооруженных сил почти не было. Его сопровождала лишь личная охрана и русские сторонники. Сигизмунд надеялся на то, что москвичи останутся верны клятве, которую они осенью 1610 года дали его сыну. Однако около Погорелого Городища выяснилось: местные жители во главе с воеводой Ю. И. Шаховским не желают служить польскому монарху. Когда же король попытался взять город силой, Шаховской через своего посланника передал ему следующее: «Иди под Москву. Если будет столица твоя, то и мы тебе будем служить».

Пришлось Сигизмунду двинуться дальше, сделав своей ставкой Иосифо-Волоколамский монастырь. Отсюда он отправил отряд под началом сына гетмана Жолкевского и князя Д. И. Мезецкого, который раньше входил в Смоленское посольство. Посланцы должны были убедить москвичей принять Владислава на царство.

Об этом стало известно руководителям ополчений, и они выслали войско против польского отряда. Посланцам короля пришлось отступить. Для выяснения ситуации в Москве они захватили в плен русского дворянина Ивана Философа и устроили ему допрос. Дворянин смело ответил, что «столица хлебна и людна. Ее жители поклялись умереть за православную веру и не хотят королевича на царство». Узнав об этом, Д. И. Мезецкий и другие русские дворяне покинули королевскую ставку и бежали в Москву.

Это испугало короля, поскольку он в любой момент мог оказаться в плену у ополченцев. К тому же воеводы Волоколамска вступили в бой с поляками и нанесли им ощутимый удар. Осознав полную бесперспективность своих честолюбивых замыслов, Сигизмунд был вынужден поскорее покинуть пределы Российского государства. По дороге часть его воинов умерли от голода и холода, так как начиналась суровая зима. Правда, многочисленные потери поляков оказались не совсем напрасными — на долгие годы Смоленск с окрестностями отошел к Польскому королевству. Только в середине века его удалось вернуть царю Алексею Михайловичу.

После ухода короля ополченцы смогли отпраздновать новую победу, хотя ситуация в стране продолжала оставаться невероятно тяжелой. На Рязанщине самоуправствовал И. М. Заруцкий на пару с Мариной Мнишек. В Казани дьяк Никанор Шульгин захватил власть и не желал подчиняться московскому временному правительству. В Новгороде господствовали шведы, пытаясь оторвать его от остальной России. В Архангельске появились иностранные наемники во главе с французским капитаном Я. Маржеретом. Возможно, они хотели захватить этот важный порт, но, узнав о победе ополченцев, стали проситься к ним на службу. Трубецкой и Пожарский ответили им отказом, поскольку, с одной стороны, не надеялись на их верность, а с другой — наемникам нечем было платить.

Для того чтобы навести в государстве хотя бы минимальный порядок и избрать нового государя, решено было сформировать временное правительство. Главой его стал Д. Т. Трубецкой, поскольку он был знатнее Пожарского и носил боярский чин, хотя и тушинский. Он поселился в Кремле в боярских палатах Годунова. Соправителем считался Д. М. Пожарский, который своей резиденцией сделал Воздвиженский монастырь на Арбате. Для решения важных дел он ездил к Трубецкому в Кремль.

Вместо Боярской думы был сформирован объединенный Совет всей земли. В его состав вошли видные ополченческие воеводы: В. И. Бутурлин, В. И. Ту-ренин, И. П. Шереметев, боярин В. Т. Долгорукий, М. С. Дмитриев, М. И. Плещеев, Д. М. Черкасский, И. В. Измайлов, А. В. Сицкий, М. М. Бутурлин, Д. Ми-кулин, Ф. К. Плещеев, Н. Ф. Плещеев и несколько дьяков: И. Яфамов, Ф. Юрьев, Д. Головин, И. Зыбин, Л. Новокщенов, Б. Блудов и П. Соковнин. Большинство из этих лиц входили в состав второго ополчения, хотя до этого одни служили Василию Шуйскому, другие — Лжедмитрию II, третьи были сподвижниками П. П. Ляпунова.

На базе ополченческих приказов были созданы новые. Главой Земского двора, ведавшего делами городов, стал московский дворянин И М. Ласкирев. Посольский приказ возглавил П. Третьяков, служивший и Тушинскому вору, и Владиславу, и руководителям ополчений. Во главе Поместного приказа был поставлен дьяк Г. Мартемьянов, который возглавлял одноименный приказ в Ярославле во втором ополчении. Главой Большого прихода, куда должны были собираться доходы с дворцовых земель, стал опытный дьяк Ф. Лихачев.

Перед приказами была поставлена задача взять под свой контроль все государственные земли и собрать средства для выплаты жалованья военным людям и восстановления царского дворца, ведь будущему государю практически негде было жить, нечем питаться и не на что нанимать слуг. Даже на новую одежду, положенную царю, денег в казне не было.

Одновременно Трубецкой и Пожарский занялись организацией Земского собора. С начала ноября 1612 года они стали рассылать грамоты по городам, в которых рассказывали об освобождении Кремля от поляков и о необходимости избрания нового государя.

Грамоты, датированные серединой ноября, содержали просьбу прислать в Москву по пяти представителей от каждого городского сословия. Датой сбора был обозначен Никола зимний, то есть. 6 декабря. С выборными людьми следовало прислать налоги за два года. Особую грамоту отправили в Сольвычегодск промышленникам Строгановым, которые уже оказывали материальную помощь ополченцам. Им предлагалось от себя лично направить посланцев на Земский собор, поскольку их мнение было важно для Пожарского и Трубецкого, надеявшихся вновь получить материальную поддержку.

К началу декабря стало ясно: из большинства городов представители вовремя не приедут. Тогда руководители временного правительства вновь стали рассылать по всей стране грамоты: в Нижний Новгород, Казань, Астрахань, в северные города и в Сибирь. В них они просили отправить в Москву уже по десять человек, а также всех бояр, окольничих, думных дворян и членов царского двора — чашников, стольников, стряпчих, оружничих, рынд и прочих. В числе выборных людей могли быть представители духовенства, купечества, ремесленников и даже черносошных крестьян. Трубецкой и Пожарский хотели, чтобы избираемый Земский собор был многолюдным и представительным. Только в этом случае кандидат на престол мог рассчитывать на поддержку всех слоев населения из разных частей страны. В данном случае они стремились избежать ошибок, допущенных при избрании Бориса Годунова и Василия Шуйского. Ведь, как известно, их кандидатуры устраивали далеко не всех.

В грамотах отмечалось, что представители городов должны быть «разумными и постоятельными», уметь «о государственном деле говорить вольно и бесстрашно, без всякой хитрости». Кроме того, отправлявшим их горожанам следовало дать своим посланцам четкий наказ — за кого именно голосовать.

Интересно отметить, что воеводы отправили грамоты даже в Новгород, захваченный шведами. В них они рассказали об обстоятельствах создания ополчений, о победе над поляками и предлагали новгородским властям быть с ними «в совете и любви», вместе оберегать российские города от польских захватчиков и даже обещали, что в северных городах шведов будут обеспечивать всем необходимым. Правда, по вопросу избрания на московский престол шведского королевича Карла-Филиппа они ничего определенного не писали, поскольку не могли принять никакого решения без обсуждения с жителями всей страны. При этом они приглашали новгородцев на избирательный собор. В ответ в Москву было отправлено посольство во главе с Б. Дубовским.

Поскольку и в декабре в Москву прибыло мало выборщиков, грамоты с просьбой прислать дополнительных представителей на собор отправили еще раз. Датой сбора было определено 6 января. От каждого крупного населенного пункта приглашалось уже по двадцать человек. В конце грамот Пожарский и Трубецкой подчеркивали, что если никто не приедет к указанному сроку, то они сами изберут царя, поскольку без него государство существовать не может — его неминуемо начнут раздирать на части вероломные соседи и внутренние враги — Заруцкий с Мариной Мнишек и вольными казаками.

Вполне вероятно, что в конце декабря — начале января 1613 года большая часть ополченцев склонялась к кандидатуре Д. Т Трубецкого. Он официально считался правителем страны и был достаточно знатен, в отличие от худородного Д. М. Пожарского. Правда, он служил Тушинскому вору, от него получил боярский чин и даже присягал совершенно ничтожной личности — Псковскому вору Сидорке, но другого кандидата, имевшего реальную силу, не было. Поэтому на Земском соборе было решено пожаловать Трубецкому богатую волость Вага и прославить его заслуги. Так когда-то делалось при избрании на престол Бориса Годунова и Василия Шуйского.

В жалованной грамоте о Трубецком писалось следующее: задумал очистить Москву от поляков, пригласил воевод объединиться в ополчение, призвал всех к единению для борьбы за веру и Отечество. Ополченцы, видя «премудрость, разум, дородство, храбрость, правду и ревнительство к святым Божиим церквям и православной вере», избрали его правителем и вместе с ним отправились очищать Москву от интервентов. В данном случае составители грамоты почему-то «запамятовали» о том, что главным организатором первого ополчения был Ляпунов, а в число его руководителей входил и Заруцкий. Из содержания документа следовало, что все заслуги по очищению столицы принадлежали исключительно князю Дмитрию Тимофеевичу, Пожарский же только пришел ему на помощь. Получалось, что Трубецкой один брал Белый город, самостоятельно целый год удерживал польский гарнизон в осаде и потом в одиночку разгромил гетмана Хоткевича. Составители грамоты, видимо, хотели повлиять на умы тех членов избирательного собора, которые были плохо осведомлены о московских событиях. Думается, в январе 1613 года Трубецкой полагал, что имеет все шансы занять вакантный царский престол.

Но к концу месяца ситуация радикально изменилась. В столицу наконец прибыли приглашенные бояре, окольничие, думные люди и члены царского двора. Они, судя по всему, не поддержали кандидатуру тушинского боярина. Слишком много темных пятен было в его биографии. К тому же он не был Рюриковичем, как все русские правители, и не состоял даже в отдаленном родстве с прежней династией. Его права на престол трудно было объяснить и подданным, и европейским монархам, особенно польскому королю Сигизмунду, считавшему себя вместе с сыном законными российскими государями. По утверждению короля, в его роду были женщины из рода Рюриковичей, и это роднило его с прежними царями.

К началу февраля Земский собор стал по-настоящему представительным органом. На нем присутствовало не менее пятисот человек. Из них приблизительно сто были духовными лицами во главе с ростовским митрополитом Кириллом. Участвовали три архиепископа — Суздальский, Рязанский и Галосунский (Архангельский), коломенский епископ, девять архимандритов и игуменов крупнейших московских и близлежащих монастырей, наиболее почитаемые старцы, протопопы кремлевских соборов, а также священники из различных городов, входившие в делегации выборщиков.

Было на соборе много членов Боярской думы: двенадцать бояр и четверо окольничих. Среди них: Ф. И. Шереметев, И. Н. Романов, И. М. Воротынский, В. П. Морозов, В. Т Долгорукий, А. П. Куракин, А. А. Нагой, В. И. Бахтеяров-Ростовский, И. С. Куракин, Д. Т Трубецкой (он был единственным тушинцем, чей чин официально признавался). Позже прибыли Ф. И. Мстиславский и Б. М. Лыков, на время высланные из Москвы. В результате оказалось, что всех оставшихся в живых членов Семибоярщины вновь привлекли к решению важнейших государственных дел.

Были на соборе и окольничие: С. В. Головин, Ф. В. Головин, Д. И. Мезецкий и даже приехавший из сибирской ссылки Н. В. Годунов. Из членов царского двора присутствовали чашники, стольники и стряпчие — всего тринадцать человек. Из приказных людей было восемнадцать дьяков и подьячих, воевод — более двадцати человек.

Остальными выборщиками стали духовные лица и посланцы от различных городов: Владимира, Ростова, Переславля-Залесского, Ярославля, Мурома, Суздаля, Костромы, Калязина, Коломны, Боровска, Погорелого- Городища, Каширы, Рязани, Мценска, Одоева, Торопца, Осташкова, Твери, Вологды, Устюжны, Сольвычегодска, Устюга, Галича, Торжка, Нижнего Новгорода, Арзамаса, Балахны, Уфы и некоторых других. По подсчетам историков, таких городов было около сорока — пятидесяти. Именно их жителям предстояло решать судьбу царского престола, а не одним московским боярам, как практиковалось ранее.

Первые заседания Земского собора проходили весьма бурно из-за постоянных взаимных оскорблений, ссор и споров. Ведь среди делегатов оказались и сторонники царя Василия, и бывшие тушинцы, и «семи-боярщики». Но потом удалось договориться о следующем: не избирать на царский престол иностранных принцев Владислава и Карла-Филиппа «из-за их неправды и крестного преступления», не поддерживать притязаний на корону Марины Мнишек с сыном и выдвигать кандидатуры только представителей московских родов из числа родственников прежних государей. Таковых было несколько: Ф. И. Мстиславский — правнук Ивана III по линии его дочери, Ф. И. Шереметев — брат последней жены царевича Ивана Ивановича Елены, И. Н. Романов — двоюродный брат царя Федора Ивановича, И. Б. Черкасский — сын двоюродной сестры царя Федора Ивановича и родственника второй жены Ивана Грозного Марии Темрюковны, И. Ф. Троекуров — муж еще одной двоюродной сестры царя Федора Ивановича, А. В. Сицкий — сын тетки царя Федора Ивановича. К ним можно было добавить и родственников жен Ивана Грозного: А. А. Нагого, Д. М. Черкасского, Колтовских и Собакиных. Даже у Голицыных в числе предков была дочь великого князя Московского Василия I…

В конце концов после бурных дебатов стали склоняться к мнению, что самой подходящей кандидатурой является Михаил Федорович Романов — двоюродный племянник царя Федора Ивановича. Он был молод, способен иметь детей и, значит, стать основателем династии, обладал приятной внешностью, в детстве много страдал от происков Бориса Годунова (это могло вызвать к нему симпатию простых людей) и не был замешан в авантюрах Смутного времени. Остальные кандидаты всеми этими достоинствами не обладали. Мстиславский не обзавелся детьми, да и сам был стар, И. Н. Романов имел физические недостатки, вызванные церебральным параличом, и тоже был бездетен. Остальные приходились слишком уж отдаленными родственниками прежним правителям.

Когда вопрос о кандидатуре будущего государя был решен, в работе собора сделали перерыв, чтобы узнать мнение населения крупных городов.

Наконец все выборщики вновь собрались в Успенском соборе Кремля и 21 февраля в торжественной обстановке официально провозгласили Михаила Федоровича Романова новым государем и царем всея Руси. При этом говоривший от лица избирателей митрополит Кирилл подчеркнул: «Бог его, государя, на такой великий царский престол избрал мимо всех людей, по Своей неизреченной милости, и всем людям… в сердца вложил едину мысль и утверждение».

После этого по городам стали рассылаться соответствующие грамоты. Население должно было принести присягу новому государю.

Рассмотрим подробнее, кем же был юный народный избранник, которому выпала честь основать новую царскую династию, правившую в России более трехсот лет.

Михаил Романов родился 12 июля 1596 года в семье богатого и знатного боярина Федора Никитича, приходившегося двоюродным братом царю Федору Ивановичу. Матерью его была Ксения Ивановна Шестова из очень разветвленного рода Салтыковых-Морозовых.

Михаил был долгожданным ребенком в семье, поскольку первенцы — братья-близнецы Борис и Никита — умерли вскоре после появления на свет. Потом, в 1593 году, родилась Татьяна. После Михаила в семье было еще два сына — Лев и Иван, но они также скончались в младенчестве: из-за отсутствия квалифицированной медицинской помощи смертность детей в то время даже в боярских семьях была очень велика.

Первые годы жизни Михаила, несомненно, были безоблачными и счастливыми, поскольку его отец занимал высокое место при дворе царя Федора Ивановича. Но уже в ноябре 1600 года на всю семью Романовых обрушились жестокие репрессии: новый царь Борис Годунов заподозрил их в покушении на свою жизнь. Началось следствие, в результате которого родители Михаила были пострижены в монахи, а сам он в четырехлетием возрасте вместе с сестрой и тетками, Марфой и Анастасией, оказался в белозерской тюрьме. Там муж Марфы, князь Б. К. Черкасский, тяжело заболел и вскоре умер. Занедужила и сама Марфа. После этого по приказу царя малолетних «преступников» перевели в село Клин Юрьевского уезда. Там они встретились с матерью и наконец-то стали досыта есть и тепло одеваться, но по-настоящему жизнь Романовых переменилась к лучшему только после воцарения Лжедмитрия. Он вернул из ссылки всех тех, кто пострадал от произвола Годунова, и приблизил их к своему двору. Дядя Михаила, И. Н. Романов, стал боярином, отец — ростовским митрополитом Филаретом. Михаил с матерью и сестрой вновь поселился в уютном доме на Варварке.

Перемены на троне, происшедшие в мае 1606 года, не коснулись семьи Романовых. В. И. Шуйский оставил всех на своих местах. К этому времени Михаил уже подрос и получил должность стольника при царском дворе. Он был одним из немногих продолжателей некогда очень разветвленного рода Захарьиных-Юрьевых. Кроме него оставался еще дядя, Иван Никитич, женатый на Ульяне Федоровне Литвиновой-Мосальской, но и в его семье дети умирали один за другим.

Однако воцарение боярского ставленника В. И. Шуйского не принесло стране мира и покоя. В западных городах вновь стала разворачиваться авантюра Лжедмитрия, уже второго по счету. Сначала Москву осадили полки И. И. Болотникова, потом летом 1608 года подошел Лжедмитрий Пи образовалось двоевластие. В это время сестра Михаила Татьяна вышла замуж за князя И. М. Катырева-Ростовского, состоявшего в родстве с новой царицей, Марией Петровной Буйносовой-Ростовской.

Мать Михаила оказалась приближенной ко двору, но никаких дополнительных благ ей это не принесло, поскольку Москва находилась на осадном положении. Вновь приходилось терпеть лишения от голода и холода. Муж Татьяны разочаровался в старом и скупом на пожалования царе Василии и решил переметнуться к Лжедмитрию II в Тушино. Однако его замысел раскрылся, и князь Катырев оказался в сибирской ссылке.

Отец Михаила, митрополит Филарет, оказался в плену у тушинцев. Те, желая превратить свой табор во вторую столицу, провозгласили его своим патриархом. Неудивительно, что после этого царь Василий стал с некоторым подозрением относиться к Михаилу и его матери.

Правда, уже летом 1610 года Шуйского свергли с престола. Во временное боярское правительство Семибоярщина вошло сразу несколько родственников Михаила: родной дядя Иван Никитич, его двоюродный брат Ф. И. Мстиславский, женатый на А. Н. Романовой Б. М. Лыков, женатый на дочери М. Н. Романовой Ф. И. Шереметев и И. М. Воротынский, прабабка которого представляла род Захарьиных. Все они покровительствовали юному Михаилу и его матери.

Вскоре в столице оказался и Филарет. Его назначили главой Смоленского посольства, отправившегося к королю Сигизмунду III для решения вопроса о воцарении в Москве королевича Владислава.

Несомненно, Михаил и его мать надеялись, что в стране наконец-то установятся мир и покой, но и на этот раз ситуация лишь усугубилась. В столицу был введен польский гарнизон под предлогом защиты ее от Лжедмитрия II. Посольство к Сигизмунду провалилось, поскольку выяснилось, что король сам хочет править Русским государством. Хотя в декабре 1610 года самозванец погиб, поляки отказались выходить из Москвы и принялись наводить в ней свои порядки. Послы во главе с Филаретом были арестованы и отправлены в плен в Польшу.

Михаил с матерью и сестрой оказались «невольными сидельцами» и уже в который раз терпели всевозможные лишения. Здоровье Татьяны оказалось настолько подорванным, что летом 1611 года она умерла. Ей было всего 18 лет. Много невзгод перенесли и Михаил с матерью, пока 24 октября 1612 года-их не выпустили из осажденного Кремля. Ополченцы позволили им уехать в далекое костромское имение Домнино для поправки здоровья. Но и там жить было очень опасно из-за разбойничавших повсюду казаков и поляков, входивших прежде в армию Лжедмитрия II. Только благодаря подвигу Ивана Сусанина будущий царь и его мать не попали в плен к шайке воров и грабителей. Вовремя оповещенные об угрозе, они переехали в костромской Ипатьевский монастырь, окруженный мощными крепостными стенами. Там они и узнали о решении избирательного Земского собора.

Существует версия о том, что мать Михаила Марфа Ивановна заранее узнала от Ф. И. Шереметева о решении собора избрать ее сына на царство. В ответ она написала письмо, в котором выразила свое категорическое несогласие. Она прекрасно помнила, чем закончилось воцарение и Бориса Годунова, и Василия Шуйского, й Лжедмитриев, и очень опасалась, что ее единственного сына постигнет та же участь. К тому же править в совершенно разоренной стране было равносильно самоубийству.

Однако члены Земского собора не посчитались с мнением Марфы Ивановны, поскольку иной, более подходящей и устраивавшей всех кандидатуры попросту не было. Итак, хотя Михаил и был избран государем, свое согласие им стать он никому не давал и его мнение по этому поводу Земскому собору известно не было. Поэтому, чтобы убедить избранника принять возложенную на него честь, члены собора выбрали несколько авторитетных людей и отправили к нему в составе Костромского посольства. Главами его были назначены рязанский архиепископ Феодорит и боярин Ф. И. Шереметев — опытный политик и дипломат. В посольство входили также троицкий келарь Авраамий Палицын, боярин В. И. Бахтеяров-Ростовский, окольничий Ф. В. Головин, архимандриты, протопопы, дворяне и приказные люди. Характерно, что ополченческих воевод в нем не было, поскольку, как позже выяснилось, Марфа Ивановна с большой опаской относилась и к Трубецкому, и к Пожарскому, и к окружавшим их военным людям. Она боялась, что ее юный сын окажется лишь послушной игрушкой в их руках.

В начале марта посольство выехало из Москвы и 13 числа оказалось в пригородах Костромы. Торжественное шествие к Ипатьевскому монастырю было назначено на утро следующего дня.

В парадных одеждах, с иконами и крестами все двинулись по льду реки к резиденции будущего монарха. Заранее оповещенные Михаил и Марфа ждали гостей в воротах монастыря. Их лица были сумрачны и суровы: визит московских посланцев нисколько их не радовал.

Когда Феодорит вручил Михаилу грамоту от собора о его избрании царем, тот со слезами бросил ее на землю и решительно заявил, что отказывается от возложенной на него высокой чести. Марфа Ивановна поддержала сына. Она сказала послам, что Михаил слишком молод, чтобы управлять таким большим государством. К тому же она напомнила о том, что «московские люди по грехам измалодушествовались, прежним московским государям, дав свои души, не прямо служили», изменяли им, предавали и даже доводили до горькой и позорной смерти. Характерными примерами послужили правления Бориса Годунова и его сына, Лжедмитрия и Василия Шуйского. В заключение Марфа Ивановна задала послам вопрос: «Видя такие прежним государям крестопреступление и позоры, и убивства, и поругание, как бы-ти на Московском государстве даже прирожденному государю и уж, конечно, не моему сыну?»

Инокиня напомнила о том, что Российское государство находилось в плачевном состоянии: царские сокровища были вывезены поляками, дворцовые земли розданы в поместья служилым людям и пришли в запустение; сами служилые люди бедны, платить им за службу нечем, покупать вооружение не на что… К тому же отец Михаила находился в польском плену. Если король узнает о воцарении его сына, то может причинить Филарету большой вред. Поэтому, по мнению Марфы, для Михаила стать царем равносильно смерти.

Послы прекрасно понимали, что слова матери будущего государя справедливы, но знали они и о том, что не имеют права возвращаться в Москву с пустыми руками: ведь без царя страна вновь ввергнется в пучину междоусобной борьбы и станет легкой добычей для соседей. Они встали на колени и вновь и вновь со слезами на глазах начали просить Марфу Ивановну благословить сына на царство. При этом Феодорит даже сказал, что Михаил избран не собственным хотением или желанием, как Годунов, Лжедмитрий или Шуйский, а по воле Бога, который внушил всем русским людям единую мысль о том, что только он достоин царского престола. Авраамий Палицын стал протягивать к упорствующим чудотворную икону Феодоровской Божией Матери, пытаясь с ее помощью добиться согласия, но все было напрасно.

Шесть часов подряд московские посланцы плакали, молились и пытались добиться положительного ответа от народного избранника и его матери. Наконец, Ф. И. Шереметев сказал, что если Михаил окончательно откажется от престола, то в Москве наступят скорбь и печаль, неприятели тут же начнут расхищать страну и раздирать ее на части, а православная вера погибнет. За все это, равно как и за кровь невинных жертв новой междоусобицы, Бог взыщет с Марфы и Михаила. Ведь именно они будут повинны в новых бедах и несчастиях русского народа.

Эти слова заставили мудрую Марфу Ивановну глубоко задуматься. Она сознавала правоту Шереметева, предсказывавшего столь трагичное будущее.

Чувствуя, что инокиня уже готова пойти навстречу, ловкий Авраамий Палицын принялся уверять ее в том, что бояре непременно обменяют Филарета на знатных польских пленников, поэтому в ближайшем будущем ее семья воссоединится и у сына появится мудрый наставник. Это окончательно сломило избранников. Мать и сын начали истово молиться у иконы Феодоровской Божией Матери, прося Ее стать заступницей и защитницей. Позже эта икона сделалась родовой для всех царей из дома Романовых.

К концу дня 14 марта 1613 года старица Марфа Ивановна благословила сына на царство. С этого времени Михаил Федорович стал считаться нареченным государем. В монастырском храме Феодорит также благословил его и вручил царский посох. Все это вызвало у присутствовавших радость и ликование. С утверждением на престоле первого Романова медленно, но верно страна начала излечиваться от многолетней Смуты.